Роберто Арльт

Вызов молчащим небесам

После смерти Роберто Арльта в 1942 г. его книги и сам он были почти забыты на два с лишним десятилетия. Но в 60-е гг. интерес к Арльту оживился. Вновь стали выходить отдельными изданиями его произведения; в 1963 г. в Буэнос-Айресе увидело свет трехтомное собрание его прозы, а в 1982 — двухтомник, включающий в себя и его прозу, и драматургию, и очерки. Стали появляться новые критические работы, переиздаваться старые. Наконец, совсем недавно основанное в столице Аргентины «Общество по изучению и пропаганде лунфардо»[1] провозгласило Арльта своим почетным членом и выделило ему почетное кресло. Кресло Роберто Арльта.

Теперь уже ясно, что начало многих значительных явлений современной литературной жизни Аргентины следует искать там, в 20-х гг., в частности в прозе Арльта. Впрочем, этим обуславливается специальный, литературоведческий интерес. Что же касается читателя, то вот что писал в своей книге «Роберто Арльт под пыткой» (1951) аргентинский писатель-коммунист Рауль Ларра: «Книги Арльта вызывают интерес публики потому, что в них чувствуется дыхание жизни, что они созданы не в лаборатории, потому, что Арльт был не литератором, а писателем, который страдал, любил, боролся, жертвовал собой и презрительно смеялся над картонным пафосом тех, кто выдает себя за писателей».

В этом высказывании — отголоски старой полемики. Полюсами литературной жизни Аргентины начала 20-х гг. были, условно говоря, «плебейская» и «аристократическая» группировки — «Боэдо» и «Флорида». Молодые писатели из «Боэдо» (название улицы в одном из рабочих кварталов) настаивали прежде всего на тематическом обновлении литературы, группа «Флорида» делала акцент на формальных новациях. И те и другие старались уловить дух времени; в их творческой полемике сложились традиции, в которых практические достижения были весомее манифестов.

Формально Арльт но принадлежал ни к одной из враждующих сторон, но «дыхание жизни», о котором пишет Рауль Ларра, прямо соотносится с точкой зрения на Арльта у большинства его современников. Под «дыханием жизни» при этом имелись в виду и полемическая злободневность, и автобиографизм. Действительно, все, написанное Арльтом так или иначе окрашено его биографией. И это уже проблема художественная. Автобиографизм характерен для Арльта, будь то прямой, фактографический, или профессионально-цеховой, когда он пишет о себе как о Писателе.

Роберто Годофредо Арльт родился в 1900 г. в Буэнос-Айресе, в семье иммигранта-немца. От второго имени, данного при крещении матерью — Годофредо, — Арльт всю жизнь отмахивался и вел с ним войну. Вычурное имя не устраивало Арльта принципиально. Он хотел быть просто аргентинцем. Впрочем, мать он очень любил, а вот с отцом, человеком прусского образца, отношения у него не сложились, что придало детским воспоминаниям писателя сумрачный колорит постоянного страха перед всемогущей отцовской дланью. Семья Арльтов жила в предместье, и эта микрогеографическая подробность немаловажна: в столице противостояние центра и окраин было особенно чувствительно и символично.

В социальном аспекте 20-е гг. «увенчали» растянувшийся почти на три десятилетия кризис, затронувший все стороны общественной жизни страны. События последней четверти прошлого века во многом определили характер будущих проблем и специфику развития аргентинского общества. Обусловленная экономическими причинами европеизация страны и — как следствие — большой приток иммигрантов (не только из Европы) сказались, в частности, и на культурной жизни Аргентины. Разноязыкое, пестрое иммигрантское сообщество: итальянцы, немцы, евреи, турки — несли с собой свою культурную традицию, свой жизненный уклад. Новоиспеченные аргентинцы старались селиться колониями, кварталами так, что часто одна какая-нибудь улица представляла целый культурно-исторический срез. Впрочем, большинство приехавших оказалось не у дел, да и социальный статус их был весьма неопределенным. Словом, 20-е гг. были годами уныния и разочарований, причем наиболее остро эти настроения ощущались в столице, где оседало подавляющее большинство иммигрантов.

Если в XIX в. литературное внимание в Аргентине было приковано к образу скотовода-гаучо, перегонявшего стада по бескрайней пампе, вообще к жизни Аргентины сельской, то с начала нашего столетия в центре внимания оказывается Аргентина городская, в первую очередь — Буэнос-Айрес. Поэтому, в отличие от прочих латиноамериканских литератур XX в., в аргентинской литературе особенно сильны урбанистические, городские мотивы. Арльт, который будет постоянно обращаться в своих романах, рассказах и очерках к будням столицы и ее обитателей, по праву считается одним из первооткрывателей городской темы, писателем, заговорившим о новой Аргентине всерьез.

А в детстве прибежищем Арльта были книги. Вымысел заражал его настолько, что он импровизировал перед соседями нелепые, но остросюжетные истории. Так в восемь лет он заработал свой первый гонорар. Когда ему было четырнадцать, он опубликовал первый рассказ.

В шестнадцать лет Арльт порывает с отцом и уходит из дома. Сведения о его жизни в последующие десять лет носят сугубо «телеграфный» характер: приказчик из книжной лавки, подмастерье жестянщика, ученик у маляра, у механика, торговый агент, редактор провинциальной газетенки и портовый грузчик. Затем армия, и снова он журналист, снова в провинции. По жизни Арльта гнала не столько нужда, сколько его неуживчивость. Он не умел заискивать и вообще отличался неудобным для общежития свойством — говорить правду в глаза. Но годы эти прошли не зря, и житейский опыт претворился в образы, сюжеты, концепции. Арльт никогда не превращал формальное, техническое совершенствование в самоцель и постоянно подчеркивал это. Позже, в предисловии к роману «Огнеметы», Арльт скажет: «Говорят, что я пишу плохо. Возможно. Как бы там ни было, я с легкостью назову вам массу людей, которые пишут хорошо и которых читают исключительно члены их семей».

Основные вехи творческого пути Арльта — четыре его романа: «Злая игрушка» (1926); дилогия «Семеро сумасшедших» и «Огнеметы» (1927–1930); «Колдовская любовь» (1932). Малая форма представлена в наследии писателя рассказами, публиковавшимися на протяжения 20-х гг. в провинциальной периодике и затем составившими сборник «Горбунок» (1933). Как журналист, Арльт постоянно обращался к очерку, и наконец последние годы жизни он полностью посвятил театру.

Литературная карьера Арльта складывалась удачно. Уже первая его книга была замечена критикой и удостоена в год выхода муниципальной премии по литературе. Арльт работал тогда (правда, по обыкновению недолго) секретарем у Рикардо Гуиральдеса (1880–1927), всеми признанного писателя, автора классического романа «Дон Сегундо Сомбра». Гуиральдес также отозвался о книге Арльта с похвалой, благословив начало литературного пути своего младшего собрата.

В первом романе Арльта особенно отчетливо проступают воспоминания о его собственных детстве и юности. Семья Арльтов жила весьма скромно. Работа у отца была всегда случайной, надеяться на нее особенно не приходилось; стоптанные башмаки и головокружительные мечты об овощах к обеду — все это было Арльту знакомо не понаслышке. Сильвио Астьер, герой романа «Злая игрушка» ходит по тем же улицам, читает (так же упоенно) те же книги и, что самое главное, одержим такой же тягой к изобретательству. Сам Арльт профессиональным изобретателем не был, ему так и не удалось ничего запатентовать. Но он в первую очередь был человеком изобретательным, точнее, человеком изобретающим.

Итак, на вопрос, кто он, этот подросток, герой Арльта, пожалуй, правильнее всего было бы ответить — изобретатель (inventor). Любопытно, что, отнюдь не нарушая жизненного правдоподобия, здесь соединились два традиционных литературных типа, а именно: подростка и изобретателя — правда, имеющие традиции весьма разной давности. Образ подростка издавна принят в мировой литературе как тип «открытого», становящегося сознания. Фигура изобретателя характерна именно для XX в., особенно для первых его десятилетий, когда вера в техническое всемогущество рождала подвижников и вторгалась в быт.

Но изобретательство Сильвио особого рода. В самом деле, вряд ли кто выдал бы патент на автоматический счетчик падающих звезд — одну из первых технических фантазий Сильвио. Изобретения его не применимы практически; это порывы фантазии, как правило, технически не обоснованные, и поэтому он постоянно слышит от самых разных людей советы, вразумляющие его обратиться к вещам простым, практическим. Обиходное это благоразумие сводится к мнению обывательскому, что самое великое изобретение — это карандаш с резинкой, ведь оно в один день превратило своего автора в миллионера. И тут выявляются два типа изобретательства: профессиональное и дилетантское. Деятельность «дилетанта», которой отказано в практическом выходе и общественном признании, может иметь лишь духовно-практическое значение. Сильвио — по природе своей «дилетант», и в этом одна из трагических сторон его ситуации: чувствуя в себе творческую силу, он не может избавиться от подспудного ощущения собственной никчемности.

Впрочем, к своим фантазиям герой относится и с некоторой долей иронии, что стало возможным, поскольку повествование в романе ведется из некоей временной перспективы: перед нами записки умудренного жизнью человека, вспоминающего о треволнениях юности. Мемуарная установка выдержана достаточно строго, но отнюдь не сковывает динамики действия, а ирония не снимает трагического пафоса повествования в целом. Фантазии Сильвио Астьера — это прежде всего прорыв за пределы будничной повседневности. Перед героем два пути ее преодоления. Давид Виньяс, аргентинский прозаик, писавший об Арльте, сформулировал эту альтернативу так: «труд или магия» («trabajo o magia»). «Труд» — это будни, это скопидомство, прозябание, в конечном счете — утрата одухотворенности. Наоборот, «магия», волшебство — будь то торжественное испытание самодельной пушки, поиски клада на соседнем пустыре или импровизация на технические темы — это кратчайший путь в блистающий мир независимости.

Но о чем может грезить четырнадцатилетний мальчишка и откуда черпать материал для своих мечтаний? Сильвио взахлеб читает приключенческие романы и не столько даже читает, сколько живет в них. Переносясь в мир разбойников и индейцев, он одновременно уподобляет этому миру окружающую действительность, хотя такая идентификация и чревата определенными психологическими последствиями: когда Сильвио мысленно примеряет на себя костюм разбойника, к благородству книжного героя примешивается известная доля самолюбования, а покровительство обездоленным вдовам и сиротам несколько отступает перед ощущением собственного могущества. Авантюрный герой вообще двойствен — к такому выводу приходит и сам Сильвио в конце романа, в очередной раз вспоминая своего кумира, Рокамболя: бескорыстное хитроумие легко переходит в расчетливую хитрость.

Первый роман Арльта населен плутами и полон плутней. Мир увиден как подмостки, на которых разыгрываются веселые и невеселые плутовские истории — трагическая мозаика романа, которая и формально соотносится с традицией испанской пикарески XVII в.

Родство с плутовским романом у «Злой игрушки» сколь очевидное, столь же и непростое. По своему социальному происхождению герой Арльта вполне годится на роль пикаро — барочный плут, как правило, происхождения скромного. Отмечая основные черты традиционного образа пикаро, Л. Е. Пинский в предисловии к роману Матео Алемана (1547–1614) «Гусман де Альфараче» пишет, что он «остроумен и нередко образован», что «пикаро пуще всего презирает труд и постоянные обязанности» и, что также важно для нас, он «человек с идеями» (то есть тот же «inventor»). Плут обуреваем «жаждой свободы от оков земных и небесных». По отношению к остальным персонажам пикаро находится, так сказать, в положении сюжетно привилегированном: если, как правило, все прочие персонажи это персонажи-маски, персонажи-иллюстрации, то сам пикаро — характер незавершенный, «открытый», и именно ему дана возможность судить мир.

Соотнесенность с традицией плутовского романа подтверждается и стилистически. Впрочем, фоном, на который проецируются похождения Сильвио, служит не только классическая пикареска, но и та бульварная литература, которой он зачитывается. Авантюрный роман, казалось бы насквозь придуманный, инкрустируется в повседневность, которая, что самое удивительное, на поверку ни в чем не отличается от нелепой книжной экзотики. Читая роман Арльта, мы как бы читаем одновременно две книги или, вернее, одну — с двойным ключом. «Книжное» и «жизненное» то противопоставляются, то совпадают, но в любом случае воспринимаются соотнесенно.

Ввиду дефицита истинно высоких чувств, героического, действительность рядится в книжную патетику, которая далеко не всегда ей к лицу. Возникает путаница, и в результате часто неприглядное и будничное приобретает колорит и значительность, а стертый литературный штамп насыщается жизнью.

Социальная критика в романе, «социологические отступления» — не просто декларации. Арльт улавливает патетически обличительную интонацию плутовского романа и переносит ее на современный материал. С другой стороны, филиппики против социального зла вырастают непосредственно из эмоций, из жизненного опыта героя, и нельзя не согласиться с теми критиками, которые видят одну из основных заслуг Арльта в том, что он подошел к социальным проблемам не извне, а увидел их изнутри.

Язык арльтовской прозы тоже извлекает эффекты из столкновения просторечья и нарочитой книжности. Постоянный контрапункт иронического и серьезного делает героев Арльта, по его собственному определению, «юродствующими трагиками».

При всем своем фактографическом и нарочитом автобиографизме первый роман писателя дает остраненную модель мира. Связь между характерами и поступками персонажей нарушается, и часто одно оказывается неадекватным другому. В этой неадекватности — корень гротескного, барочного, фантастического, и именно ее имеет в виду Рауль Ларра, когда пишет, что «персонажи Арльта всегда в той или иной степени карикатурны». Сильвио, подобно плуту XVII в., находится с миром в отношениях игровых, но у Арльта это игровое начало пронизывает все сюжетное и фабульное построение. Герои Арльта — притворщики. Лицедейство их отчасти вынужденное, но они отнюдь не бесталанные актеры — в этом им опять-таки приходит на помощь традиция.

Классический плутовской роман по сути своей не трагичен. Он может быть окрашен скепсисом, может быть полон ламентаций по поводу несовершенства бытия, сетования на испорченность человеческой натуры, но никогда в фокусе изображения в нем не оказывалась душевная борьба человека. Стержень пикарески — это, как правило, проблема среды, обусловленность поведения внешними обстоятельствами. В поле зрения Арльта прежде всего — внутренняя жизнь героя, объявившего миру войну, но вынужденного бороться с ним его же оружием. Как писал Рауль Ларра: «На самом деле они (герои Арльта. — В.С.) ищут света. Но они ищут его в грязи и оставляют несмываемые пятна на всем, к чему бы ни прикасались».

Большинство арльтовских персонажей социально детерминированы. Сильвио Астьер внешне тоже полностью зависим от своей ситуации, но внутренняя суть конфликта — в его отношении к миру, который он отвергает, но перед которым не может не преклоняться. Жизнь для него и соблазн, и проклятие. Это противоречие — внутренняя параллель другому, о котором уже говорилось, а именно — неверию в себя, конфликту между сознанием собственного величия и собственной ничтожности. Неопределенность — вот худшее зло, борясь с которым герои Арльта и совершают парадоксальные поступки. Почти все они — максималисты и в то же время люди внутренне нестабильные, разъедаемые рефлексией, люди, для которых самое сложное — это именно прямое действие. Они «привыкли существовать в непроходимых дебрях сомнений и колебаний». Поэтому, скажем, Сильвио живет по принципу «чем хуже, тем лучше», аккумулируя ненависть к окружающему, чтобы наперед избавиться от укоров совести, чтобы не дрогнула рука, нанося удар. И естественно, что персонажи арльтовских книг действительно склонны к провокационной радикальности средств. В структуре арльтовского повествования главному герою отведено особое место: все действующие лица существуют лишь преломленными в сознании героя и лишь пока находятся в поле его зрения, пока он помнит о них. Особенно ярко это проявляется у Арльта в начале его литературного пути, в частности в романе «Злая игрушка». Арльт пишет, как бы перечитывая свои старые дневники, отбирая материал, припоминая, и отсюда характернейшая черта — принципиальная разнородность художественного мира.

Похождения Сильвио — это факты и этапы его внутренней жизни. Автора в первую очередь интересует развитие основной идеи, заложенной в характере героя, ее тенденции, варианты ее реализации; поэтому и ситуации, в которых герой оказывается, всегда призваны подвести читателя к уяснению этой идеи (чем отчасти объясняется пристрастно Арльта к детективным сюжетам). Остальные персонажи — это фон, они неизменны на протяжении всего повествования. Сюжетная динамика арльтовского текста — в психологической раскрепощенности, «незамкнутости» характера главного героя. Эти особенности сохраняются и в последующих романах Арльта. Так, Эстанислао Бальдер, протагонист романа «Колдовская любовь», говорит о своей возлюбленной, что она была для него «но реальной женщиной, а воплотившимся сокровенным переживанием».

Отсюда же и особая роль бытописательных фрагментов. Работая журналистом, Арльт завоевал популярность как автор серии очерков «Буэнос-Айрес в офортах», публиковавшейся в 30-е гг. в столичной газете «Эль Мундо». В романах много бытовых зарисовок, но вся эта сочная эмпирика находится под постоянным присмотром внутренней, духовной реальности главного героя.

Мирта Арльт, дочь писателя, много комментировавшая его произведения, участвовавшая в издании собрания его сочинений (1963), писала, что сюжетное развитие арльтовского повествования почти всегда проходит три фазы: реальность хроникальную, видение-вымысел и реальность трагической развязки. (По сути дела ту же триаду выделяет в романе «Огнеметы» и Рауль Ларра: «Жизнь увидена автором в трех аспектах: детективном, психологическом и фантастическом».) Арльт, многие годы посвятивший журналистике, работавший одно время в отделе уголовной хроники, всегда отдавал должное огромной силе документального факта, который часто оказывался фантастичнее любого вымысла. Подобно Достоевскому, он видел в газетной заметке, в незначительных на первый взгляд происшествиях живое воплощение самых глубоких и насущных проблем, материал для высокой трагедии. Многие его вещи (достаточно вспомнить рассказы «Горбунок», «Призрачный наряд», пьесы) построены именно как трактовки почерпнутых из текущей хроники сюжетов.

Отталкиваясь от факта, повествование к факту же и возвращается, но это уже факт обогащенный, переосмысленный. Вторая точка сюжетной траектории — видение, вымысел, фантазии героя, — это связующее арльтовского текста, импульс, который предопределяет последующее развитие действия. Повествование отслаивается от действительности, что дает возможность автору и читателю увидеть ее, эту действительность, в разных ракурсах, перебрать возможные варианты развития, словом, перенестись в ту самую Страну Возможностей, которая открылась герою романа «Колдовская любовь».

Герой Арльта по природе своей мечтатель, фантазер, жизнь открывается ему в видениях, озарениях, которые вторгаются в реальность резко и непреложно. Развитие сюжета поэтому скачкообразно и непредсказуемо, зачастую парадоксально. Наряду с видимым миром существует другой — тот же мир, но преломленный в сознании, мир, где герой получает возможность взглянуть на происходящее извне и где он держит ответ перед беспощадным судией — своей совестью.

Видения оформлены различно, но они всегда стилистически инородны по отношению к контексту; они — стилистический эксперимент, который, разрастаясь, постепенно уводил писателя за пределы жанра романа. Вообще же, если искать у Арльта «свое», самую характерную черту, интонацию, которая помнится, даже когда уже позабылось «чем кончается» и стерлись в памяти имена большинства персонажей, — это и будут резкие стилевые сломы.

Прозреваемая героем символическая действительность смыкается с иллюзорной действительностью города, которая придает видениям откровенно урбанистический колорит.

В заслугу Арльту обычно ставится то, что, открыв городскую тему, он заодно открыл ее универсальность. Действительно, сам по себе город, а точнее Буэнос-Айрес, — одно из главных действующих лиц арльтовской прозы, и это не удивительно для Аргентины, столица которой имеет особый статус в сознании жителей страны. «Что бы там ни говорили, — писал Арльт в одном из очерков, — этот город, с его геометричностью, вошел в нашу плоть и кровь». Буэнос-Айрес, город-космополит, в котором сосредоточено 65 процентов городского населения Аргентины, предстает в его первом романе как Urbs со своими особыми законами, многоликий фантом, уже сам по себе обрекающий своих жителей на псевдосуществование, сама геометричность которого (вспомним Петербург в романе А. Белого) обладает навязчивостью кошмара.

Проблематика романа «Злая игрушка» во многом определила облик последующих произведений писателя. В частности, очень важной для Арльта оказалась тема преступления и раскаяния в том смысле, в каком ввел ее в мировую литературу еще Достоевский. Традиционные для подростка похождения, плутни и эскапады Сильвио Астьера и его приятелей имеют тем не менее своеобразную подоплеку, и если поиски клада на соседнем пустыре не относятся к разряду юридически наказуемых занятий, то ограбления квартир, сдающихся внаем, — уже преступление. Подростками движет, разумеется, не корысть, и сам Сильвио так объясняет, в чем же именно состояла для них неотразимая прелесть разбоя: «Так проходили дни, полные незабываемых впечатлений, когда мы тратили в свое удовольствие нечестно нажитые деньги, имевшие для нас особого рода ценность и даже как будто оживавшие в наших руках… Да, воровские деньги казались нам ценнее и изысканней, представали символом высшего достоинства и словно нашептывали с улыбкой льстивые слова, зовущие к новым плутням».

Но к романтике игры, к чувству превосходства над ближним примешивается еще нечто, уже более серьезное, а именно радостная горячка разрушения, упоение собственным всесилием. Уподобляясь героям комикса, мальчишки как бы становятся над миром и мстят ему, отвечая насилием на насилие. Но что же дальше? Арльт прослеживает развитие темы до ее логического завершения; пройдя стадию «магической свободы», действие приходит к неизбежной развязке: мальчишеский анархизм пасует перед реальной угрозой наказания. Из героических разбойников мальчишки снова становятся мальчишками, магия оказывается несостоятельной.

Четыре главы романа — это четыре краха; четыре неудачные попытки самоутверждения героя. Желание самоутвердиться — скрытый двигатель поступков Сильвио, и тут получается как бы некий порочный круг: цель недостижима именно в силу отторгнутости героя от мира, отторгнутости мучительной, которая в то же время лишь подталкивает героя в его стремлении «завоевать» мир.

Путь Сильвио завершается иудиным грехом. Жертвой предательства оказывается человек на первый взгляд ничтожный — так, воришка, темный субъект, «мусор бытия», некто Хромой, который сторожит телеги на рынке. Но это лишь одна ипостась образа, его социальная визитная карточка. В другом измерении, в том самом «вымысле», он — архетип плута, гениальный актер, с бездумной виртуозностью исполняющий роль бессмертного кумира рыночной публики, И наконец, в трагическом финале, с наручниками на запястьях, он предстает почти святым, евангельским «добрым разбойником», величие которого в том, что он «прост», и недаром Сильвио думает, что, совершив предательство, он «погубит жизнь самого благородного человека на свете».

И тем не менее он решается на этот шаг. Пытаясь разобраться в истинных мотивах предательства Сильвио, Арльт, устами одного из персонажей книги, скажет о «законе жестокости, который вершится в душе каждого». Но по сути своей герои Арльта не злы. Здесь достаточно вспомнить сцену разговора Сильвио с матерью, одну из самых патетических в романе. Герой сознает, что его ожесточение направлено не против матери, чье поведение так же вынужденно, как и его собственное. Зло, разлитое в мире, по Арльту, безначально и бесконечно, это тютчевское «во всем разлитое таинственное Зло». И очищение от него подразумевает преступление моральных догматов, принятых обществом, в котором царит социальная несправедливость. Арльт отнюдь не проповедует этический релятивизм, но очищение дается его героям лишь через страдание, причем перерождение их — не плавный переход и не сложный процесс перевоспитания. Арльт (и в этом снова столь характерный для него максимализм) предлагает хирургическое вмешательство: герой жертвует собою, и не случайно возможность эта дается ему лишь раз в жизни.

Именно борьба с этической индифферентностью составляет основной пафос Арльта-моралиста. «Люди, — писал он в романе „Колдовская любовь“, — должны объявить забастовку, пока бог сам не явится им». «Вы верите в бога?» — спрашивают у Сильвио. «Я верю в то, что бог — это радость жизни», — отвечает он, и эта радость и есть та «загадочная сила», носителями которой являются все люди и природа которой шире, чем природа жестокости и зла.

И все-таки мироощущение Арльта трагично, ибо утрата — это трагедия, а без нее победа над злом для него невозможна. Страдание — единственное, на что он полагается и чем поверяет ценность бытия. Об этом, как бы между прочим, заявляет герой рассказа «Горбунок»: «А вообще-то, вздумай я оценить свои поступки, просеяв их сквозь некое сито, ситом этим стало бы страдание». Восстановление чистоты отношений между людьми, отождествление героев с самими собою, по Арльту, невозможно без жертвы, без сознательного самоунижения, без глубокого раскаяния: «…все остальное было ложью, — вспоминает герой рассказа „Эстер Примавера“, — единственно истинным и достоверным была боль покинутой девушки, боль, которая превратила ее в существо вечное, а я… я был недостоин даже поцеловать землю, по которой она ступала».

Сочетание «высокого стиля» и лексических архаизмов с сугубо современным материалом сделали роман «Злая игрушка» большой литературной новацией своего времени, и не зря так охотно взял на себя роль крестного отца Гуиральдес — признанный мастер стиля.

В последующих романах Арльт прежде всего стремился к углублению социальной перспективы, но теоретизирование по поводу социального переустройства, наиболее последовательно развернутое в романах «Семеро сумасшедших» и «Огнеметы», было одним из самых уязвимых мест писателя: на эклектизм его концепций не раз указывала критика. Важно в этот период другое: заявленная Арльтом уже в «Злой игрушке» тема преступления и раскаяния перерастает теперь в тему компрометации анархического насилия.

Одновременно происходит важное изменение в структуре произведений: первое лицо уступает место третьему, Арльт все чаще ссылается на некоего «летописца» судеб героев — лицо незаинтересованное, стремящееся к объективности. Как следствие, в тексте появляется недосказанность, догадка. В то же время язык романов стилистически нивелируется, уравнивается в правах с повседневным разговором. Это создает эффект как бы «омоложения» прозы; социальные обличения внешне приближаются к реалистической литературе прошлого века, но глубинная барочная гротескность сопутствует Арльту и здесь. На первый план выступает композиционный эксперимент: сфера видения-вымысла расширяется, но это уже не вдохновенное визионерство, а углубленный психологический анализ, часто в форме драматургически диалогизированной.

Появляется и новый герой — «скучающий циничный буржуа», проделавший путь от «добряка до ироничного молчальника» («Колдовская любовь»). Им движет парадоксальное желание разочароваться, испытать горечь поражения и успокоиться в сознании, что переделать мир невозможно. Человек, увиденный в конкретной перспективе социальных хитросплетений, дает Арльту все менее поводов обольщаться. По сравнению с Сильвио из «Злой игрушки» Эстанислао Бальдер — герой, «сдающий позиции». Стиль его поведения — бравада, лицедейство; он ополчается на святыни и авторитеты, но в конечном счете его скепсис обращается против него же самого, разрушая в нем возможность воспринимать мир непредвзято. Трагедия героя — это трагедия одиночества. Бальдер нуждается в людях не от полноты, а от ущербности своего внутреннего мира — лишь постольку, поскольку «другие» могут помочь ему обрести равновесие. Фабула романа вплоть до развязки остается непроясненной: важно не то, что было на самом деле, а то, какое решение примет герой. В этом внутренний конфликт «Колдовской любви» предвосхищает прозу Альбера Камю, а Эстанислао Бальдер — персонажей Х. Кортасара и, в еще большей степени, героев Х. К. Онетти[2].

Читая «Колдовскую любовь», нельзя не почувствовать склонность автора к диалогу, театрализации действия. Авторская речь, этот связующий материал прозы, исчерпывает себя, функционально сводится к ремарке или же служит для создания особого контекста, довлеющего в публицистике. Да, автор по-прежнему летописец, он комментирует (и компонует) историю героя, но он же и публицист, ученый-социолог, обличающий общественные пороки.

Отступая на задний план, автор одновременно делается все более полновластным хозяином в структуре романа. Автобиографизм первых вещей Арльта меняется: Арльт теперь открыто решает свои, личные проблемы как общие, но и ни в коей мере не отождествляет себя со своим героем. В поздних произведениях Арльт беспощадно и последовательно вскрывает самые глубинные побуждения героев, добирается до тайного тайных их душ.

Писательство так никогда и не стало для Арльта основным занятием. Испытывая постоянные материальные затруднения, он вынужден был (хотя и не без пользы для творчества) работать журналистом то в столице, то в провинции. Романы писались в основном по срочным заказам, в большой спешке. (Так, например, роман «Огнеметы» был дописан в рекордные сроки, когда автору приходилось отстукивать на машинке по десять — пятнадцать страниц в день).

После второй мировой войны аргентинский журнализм меняет свое лицо, превращается, по выражению Рауля Ларры, в «шумный, крикливый, жадный до сенсаций журнализм, эксплуатирующий в первую очередь уголовную хронику и популярные виды спорта вроде футбола». Но в довоенные годы газетный и журнальный материал воспринимался серьезно, и поэтому для самого Арльта его очерки-зарисовки столичной жизни были делом ответственным, принципиальным. Помимо того, что очерк — удобная форма социальной типизации, он был нужен Арльту как возможность языкового эксперимента, как творческая лаборатория. В очерках он на практике «прививал» разговорный язык литературному. В них он мифологизирует аргентинскую столицу — Буэнос-Айрес: характеры даны неизменными, «вечными». Перед нами снова единство живого лица и социальной маски, и неизбежная при этом статичность компенсируется языковой игрой. Очерк — именно тот жанр, в котором Арльт открыл для себя язык «как самоценный драматический материал».

Рассказы Арльт писал параллельно с романами, и, являясь периферией его творчества, рассказы эти предвосхищали многое в будущем развитии писателя. Общая тональность сборника «Горбунок» задана уже в посвящении, адресованном жене: «И вот я посвящаю тебе эту книгу, в соавторстве с темными улицами и безмолвными площадями, где бродит земной, печальный и сонный люд… Существа человеческие скорей похожи на увязших в потемках чудовищ, чем на светозарных ангелов из старинных романов». Преемственность характеров в творчестве Арльта очевидна и, пожалуй, наиболее близок к героям рассказов Эстанислао Бальдер из «Колдовской любви». Но, разрабатывая тему «подпольного существования», Арльт в рассказах последовательно отдаляет друг от друга полюсы своего мира: с одной стороны, это возвышенная реальность Страдания, с другой — карикатурный абсурд Быта. Отсюда и такие непохожие вещи, как «Эстер Примавера» — рассказ, пронизанный пафосом страдания, неотвязной мучительной боли, и «В воскресенье после обеда» — гротеск, словно написанный для театра марионеток.

Арльт видит жизнь прежде всего в ее противоречиях, антиномиях. Комплекс неполноценности в мгновение ока оборачивается «комплексом сверхполноценности», «маленький человек» таит в себе «великого диктатора». Несостоявшийся писатель, герой одноименного рассказа, всю жизнь клеймивший пороки буржуазного общества, признается, что «говоря начистоту… оно всегда казалось мне не так уж и дурно устроенным». В этом «мире наоборот» логичны частности — что придает обыденной жизни несокрушимость аксиомы, — но, увиденный извне, в целом он — алогичен. Это противоречие и делает мироустройство для Арльта абсурдным: Арльт приходит к фарсу, к трагикомедии.

Переход к театру, все более увлекавшему Арльта в последние годы жизни, на фоне его творческой эволюции понятен. Театр зачаровывал Арльта, представляясь ему стихией, равновеликой самой жизни. Спектакль был для него таинством, в театре он видел возможность бесконечной импровизации и наиболее прямой путь к аудитории. Пьесы Арльта (большинство которых было поставлено при непосредственном участии автора) появились в период общего застоя театральной жизни в Аргентине и своей необычностью способствовали возрождению интереса к театру, к драматургии. Правда, в пьесах-фарсах Арльта язык «как самоценный драматический материал» не успел реализоваться, он достаточно стерт. Неизвестно, по какому пути пошел бы Арльт дальше, но, может быть (соблазнительное предположение!), ему удалось бы одушевить фарс с помощью той удивительной языковой стихии, которая переполняет его очерки.

Арльт умер в Буэнос-Айресе в июле 1942 г. Последние месяцы он целиком посвятил работе над новым методом вулканизации капрона. Это было его последнее изобретение, которое он так и не успел запатентовать.

В. Симонов

ЗЛАЯ ИГРУШКА

(Роман)

Глава первая

РАЗБОЙНИКИ

четырнадцать лет мир приключенческих романов с его упоительными тяготами открылся мне благодаря старику сапожнику, родом андалусийцу, который чинил башмаки неподалеку от скобяной лавки с бело-зеленым фасадом, в подъезде одного из старых домов по улице Ривадавия, между авенидами Южная Америка и Боливия.

На дверях его закутка красовались радужные обложки тощих книжонок, воспевавших похождения знаменитого пирата Монбара и Уэнонго, из племени могикан. Возвращаясь с занятий, мальчишки останавливались перед дверью, восхищенно разглядывая выцветшие на солнце картинки.

Иногда мы заходили к нему за полпачкой сигарет «Баррилете», и старик нехотя вылезал из своего угла навстречу покупателям.

Он был широкоплеч, с заросшими бородой впалыми щеками и вдобавок слегка хромал, приволакивая до странности похожую на копыто ногу с вывернутой наружу пяткой.

Видя его, я всякий раз вспоминал одно из присловий моей матери: «Бойся отмеченных богом».

Мы часто болтали с ним, и, вороша груду колодок и мотков кожи в поисках полуразвалившегося башмака, он с горькой усмешкой неудачника рассказывал мне поучительные истории о знаменитейших бандитах Испании или принимался расхваливать важного посетителя, которому он чистил ботинки, получая за это двадцать сентаво на чай.

Он был скуп, и при воспоминании о щедром клиенте гнусная улыбка скареда змеилась между его впалых щек, обнажая гнилые зубы.

Хоть он и был презлой старикашка, но ко мне питал симпатию и за какие-нибудь пять сентаво разрешал пользоваться своей жалкой библиотекой, составленной за долгие годы по подписке.

Вручая мне, скажем, жизнеописание Диего Коррьентеса, он говорил, шепелявя:

— Шлавный был паренек… шлавный!.. Пишаный крашавец, и не подштрели его мигелеты… — Хриплый голос старого башмачника прерывался и дрожал: — Пишаный крашавец… Жагляденье… — Вслед за тем он впадал в глубокую раздумчивость: — Виданое ли дело… грабил богатеев и вше отдавал беднякам… в каждой деревне была у него жажноба… одним словом, пишаный крашавец…

Я слушал его, и в провонявшем кожей и клеем закутке мне виделись зеленые лесистые горы. Шумные цыганские таборы в глубоких ущельях… вся неуемная горная вольница представала перед моими глазами.

— Пишаный крашавец, — повторял хромой и, давая выход накопившейся тоске, изо всех сил колошматил по подметке, лежащей на железной пластинке у него на коленях.

Затем он пожимал плечами, словно отгоняя навязчивую мысль, и сплевывал сквозь зубы, быстрыми движениями оттачивая шило на оселке.

Немного погодя добавлял:

— А вот когда доберешься до доньи Инеситы и про харчевню Штарое Копыто… — и, видя, что я ухожу, кричал вслед: — Шмотри, книжка денег штоит… — и, вновь принимаясь за работу, наклонял голову в низко нахлобученной мышастой кепке к ящику и, пошарив в нем клейкой рукой, набивал рот гвоздями, продолжая: тук… тук… тук… — постукивать молотком.

Вышеупомянутые романы я поглощал выпуск за выпуском, и в их числе историю о Хосе Марии, грозе Андалузии, о похождениях дона Хайме Бородатого и прочих рыцарей удачи, изображенных на обложках (более или менее правдоподобно и живописно) следующим образом: верхом на лошади в сногсшибательной сбруе; опушенные бакенбардами розовощекие лица; широкополая кордовская шляпа, из-под которой торчит тореадорская косичка и чудной старинный мушкет, похожий на клаксон, притороченный к луке седла. В сценах, происходивших, как правило, на зеленом склоне холма, они великодушным жестом протягивали кошелек с золотыми вдове, прижимающей к груди младенца.

В такие минуты и я видел себя разбойником: грозой развратных коррехидоров, защитником униженных, покровителем вдов и возлюбленным прекраснейших дев.

Чтобы осуществить первые шаги на этом поприще, мне нужен был соратник, и им стал Энрике Ирсубета.

Это был некий юный повеса, общеизвестный под многозначительной кличкой Фальсификатор.

И вот вам пример того, как складывается репутация и какую немаловажную роль играет личное обаяние в достохвальном искусстве надувать простаков.

Энрике было четырнадцать лет, когда ему удалось обвести вокруг пальца хозяина одной карамельной фабрики, и в этом — несомненное свидетельство того, что боги заранее предопределили будущую судьбу нашего Энрике. Но так как боги — существа по натуре коварные, неудивительно, что сейчас, когда я пишу эти строки, Энрике обосновался в одной из тех гостиниц, которыми государство обеспечивает людей отчаянных и плутоватых.

Дело было так.

Желая улучшить сбыт своего товара, некий фабрикант организовал конкурс с призами для тех, кто представит полную подборку флажков, отпечатанных на обратной стороне конфетной обертки.

Трудность состояла в том, чтобы разыскать флаг Никарагуа, который попадался крайне редко.

Эти нелепые конкурсы, как известно, завораживающе действуют на подростков, и, сплоченные общей целью, они способны дни напролет подводить итоги своих трудов и обсуждать ход кропотливых изысканий.

И тогда Энрике предложил ребятам со своей улицы, сыновьям молочника и мальчишкам из столярки, подделать флаг Никарагуа при условии, что ему его предоставят.

Зная репутацию Ирсубеты, мальчишки колебались, но недолго, тем более что Энрике великодушно предлагал в качестве заложников два тома «Истории Франции» г-на Гизо[3], чтобы устранить любые сомнения в своей честности.

Так и был заключен этот договор — на улице, кончавшейся тупиком, с фонарями, крашенными зеленой краской, с редкими домами и длинными кирпичными заборами. Лазурный окоем льнул к дальним, увитым плющом изгородям, и только однообразное гуденье ленточной пилы да мычанье коров в загоне невесело вторили захолустной тишине.

Как я узнал позже, Энрике, пользуясь тушью и кровью, подделал флаг Никарагуа так умело, что отличить оригинал от копии было невозможно.

Несколько дней спустя Ирсубета щеголял новеньким духовым ружьем, купленным у старьевщика с улицы Реконкисты. В те поры отважный Бонно и непревзойденный Вале наводили ужас на весь Париж.

Я уже успел осилить сорок с чем-то томов, в которых виконт Понсон дю Террайль описывает жизнь приемного сына мамаши Фипар, великолепного Рокамболя[4], и страстно желал сделаться бандитом высокого полета.

И вот летним днем в одной из лавчонок неподалеку от дома я познакомился с Ирсубетой.

По улицам разлилась послеполуденная жара, я сидел на кадушке с травой, увлеченно болтая с Иполито, который, пользуясь привычкой отца соснуть после обеда, мастерил самолеты из бамбука. Иполито хотел стать авиатором, но не раньше, чем сумеет разрешить «проблему спонтанного равновесия». До этого он занимался вечным двигателем и частенько советовался со мной относительно возможного результата своих рассуждений.

Облокотившись на газету в жирных пятнах, между плетенкой с сырами и красной стрелкой весов, Иполито слушал меня внимательнейшим образом:

— Часовой механизм для пропеллера не пойдет. Электромотор с батарейками поставишь в фюзеляже.

— Значит, как и в подводных лодках…

— Каких лодках? Правда, ты можешь пережечь мотор, но скорость выравняется, а батарейки сядут нескоро.

— Слушай, а что, если использовать в двигателе беспроволочный телеграф? Ты должен обязательно этим заняться. Вот будет здорово!

В этот момент на пороге показался Энрике.

— Привет, Иполито! Мама велела спросить — может, ты отпустишь нам вперед полкило сахара?

— Не могу, дружище. Старик сказал, что пока вы не уладите счета…

Энрике слегка нахмурился.

— Странно слышать, Иполито!..

И полито добавил примиряюще:

— Не во мне дело, ты же знаешь… но старик, в общем… — И довольный, что есть повод сменить тему прибавил, указывая на меня: — Послушай, ты знаком с Сильвио? Это тот, с пушкой.

На лице Ирсубеты появилась учтивая улыбка.

— А, это вы! Поздравляю. Ребята из коровника сказали, что она стреляла не хуже крупповской…

Пока он говорил, я хорошенько разглядел его.

Он был высокий, худощавый. Блестящие черные волосы волнами ниспадали на выпуклый веснушчатый лоб. Глаза табачного оттенка слегка косили, а одет он был в коричневый костюм, перешитый на него руками, мало искусными в портняжном деле.

Он стоял, облокотившись о край прилавка, опершись подбородком о ладонь. Казалось, он размышляет.

Об упомянутом приключении с пушкой я расскажу вам не без удовольствия.

Как-то я купил у монтеров железную трубку и несколько фунтов свинца. Из этого хозяйства я соорудил нечто, что, по настроению, называл то кулевриной, то бомбардой. Процесс изготовления заключался в следующем.

В обмазанную изнутри глиной шестигранную форму я вставил трубку и залил свободное пространство свинцом. Разбив форму, я зачистил отливку напильником и с помощью жестяных скоб укрепил на лафете, сколоченном из толстых досок ящика из-под керосина.

Моя кулеврина была прекрасна. Она заряжалась двухдюймовыми снарядами, начиненными порохом в холщовых мешочках.

Ласково поглаживая свое маленькое чудовище, я думал:

— Ты можешь убить; ты можешь разрушить, — и каким упоительным было одно лишь сознание того, что в моих руках — послушная мне смертоносная сила.

Соседские мальчишки восхищенно глазели на кулеврину, и с тех пор мое очевидное интеллектуальное превосходство сделало меня вожаком всех грабительских вылазок в окрестные сады и экспедиций по разысканию кладов на пустырях по ту сторону Мальдонадо, в приходе Сан-Хосе-де-Флорес.

День испытания пушки прославится навсегда. В качестве полигона был выбран огромный конский загон на улице Авельянеды, не доходя до Сан-Эдуардо, весь в зарослях цинний. Окруженный мальчишками, я с притворным энтузиазмом заряжал кулеврину через ствол. Затем, для испытания баллистических достоинств, мы навели ее на цинковый бак, снабжавший водой соседнюю столярную мастерскую.

Затаив дыхание, я поднес спичку к фитилю, темный язычок пламени зарябил на солнце, и вдруг страшный взрыв окутал нас клубами тошнотворного белого дыма. На какое-то мгновение мы оторопели перед свершившимся чудом: перед нами словно неожиданно открылся неведомый материк или мановение волшебной палочки сделало нас властелинами мира.

Вдруг кто-то крикнул:

— Смывайся!

У нас попросту не хватило времени для достойного отступления. Двое сторожей бежали к нам, и, не долго думая, мы принялись улепетывать во весь дух, оставив бомбарду неприятелю.

На прощание Энрике сказал:

— Если вам понадобится для работы специальная литература, у меня дома есть подборка журналов «Вокруг света».

С этого дня и до той, самой страшной, ночи мы были с ним неразлучны, подобно Оресту и Пиладу.

Какой непривычной, экзотической жизнью жила семья Ирсубета!

Да, это были люди! Семьей, состоявшей из трех мужчин и двух женщин, заправляла мать, сеньора с кожей едко жгучего цвета, и бабка, согбенная, глухая и темная, как опаленное дерево.

За исключением одного из сыновей, служившего в полиции, обитатели сумрачной комнаты под лестницей предавались сладкому безделью, деля досуги между чтением Дюма, бодрящим послеобеденным сном и милыми вечерними сплетнями.

Неприятности обрушивались на них в начале месяца. Тогда приходилось уговаривать кредиторов, улещивать «вонючих галисийцев», смирять гнев разного рода бестактных плебеев, вопиявших с порога об уплате за товары, по наивности отпущенные в кредит.

Хозяином комнаты был толстый эльзасец по фамилии Гренуйе.

Семидесятилетний ревматик и неврастеник, он в конце концов привык к некоторой экстравагантности своих жильцов, плативших за квартиру по настроению. Когда-то он пробовал выселить их, но родня Ирсубета состояла по большей части из потомственных судей и прочей публики, принадлежавшей к консерваторам, отчего сами Ирсубета пользовались правом неприкосновенности.

Смирившись, эльзасец выжидал, пока сменится власть, а тем временем махровое бесстыдство зарвавшихся жильцов доходило до того, что они посылали Энрике просить у хозяина бесплатные билеты в казино, где сын последнего работал швейцаром.

Да! А какие смачные комментарии, какие по-христиански сострадательные рассуждения можно было услышать на тайных сходках кумушек, любовно обсуждавших подробности жизни соседей.

Мать преуродливой девицы, перед которой один из юных Ирсубета, в порыве неуемной лихости, обнажил свой срам, рассказывала:

— И я его не схватила, сеньора, только потому, что уж лучше попасть под поезд.

Мать Иполито, полная, постоянно беременная женщина с белым, как луна, лицом, доверительно шептала мяснику:

— Боже вас упаси, дон Сегундо, с ними связываться. Нам они должны — страшно сказать.

— Всему есть предел, всему есть предел, — свирепо рычал здоровяк, и его огромный нож так и порхал вокруг говяжьей туши.

Да! Веселые были люди — семья Ирсубета. А кто не верит, пусть спросит у булочника, который как-то, набравшись храбрости, решил возмутиться пассивностью своих должников.

На его несчастье, когда он скандалил в дверях с одной из дочерей, в доме случайно оказался тот самый полицейский.

Привыкнув улаживать любое дело с помощью рукоприкладства и взбешенный наглостью булочника, вздумавшего требовать то, что ему причитается, он вытолкал его из дома взашей. Поучительный этот случай оказался хорошим уроком, после которого многие кредиторы отказались от своих притязаний. В конечном счете все в жизни семьи Ирсубета оборачивалось буффонадой.

Незамужние девицы, которым было уже под тридцать, упивались Шатобрианом, вздыхали над Ламартином и Шербюлье[5]. Чтения эти питали в них уверенность в принадлежности к некоей интеллектуальной элите, и потому всех остальных смертных они называли не иначе как «хамами».

Хамом был лавочник, напомнивший о долге за фасоль, хамкой — торговка, которой «забыли» уплатить за кружева, хамом — разъяренный мясник, которому, не открывая двери, с невыразимым презрением обещали «рассчитаться в следующем месяце».

Трое бездельничающих молодых людей, заросших и тощих, днем принимали продолжительные солнечные ванны, а по вечерам, прифрантившись, отправлялись пленять сердца местных магдалин.

Старухи, набожные и брюзгливые, ссорились каждую минуту по пустякам или, усевшись с дочерьми в кружок под обветшалым кровом своего жилища, разглядывали прохожих и сплетничали, а так как они происходили от офицера, служившего некогда в наполеоновских войсках, мне не раз случалось, глядя на подретушированные сумраком бескровные лица, слушать рассказы, воскрешавшие мифы Империи, блистательные призраки былого великолепия, а в это время под окнами на пустынной улице фонарщик со своим шестом, на конце которого плясал фиолетовый язычок, зажигал зеленый газовый фонарь.

Так как они не располагали средствами держать служанку и так как никакая служанка не вынесла бы неистовых выходок трех юных фавнов, капризов привередливых барышень и причуд зубастых старых ведьм, Энрике был тем самым вездесущим элементом, необходимым для нормальной работы разболтанного экономического механизма, и он настолько привык выступать в роли просителя, что его наглость в этом смысле была неслыханной и образцовой. К его чести скажу, что скорее можно было вогнать в краску бронзовую статую.

Долгие часы досуга Ирсубета коротал за рисованием, склонность к которому подкреплялась в нем изобретательностью и утонченностью, и это лишний раз доказывает, что многие отпетые бездельники наделены от природы эстетическим чутьем. Предоставленный сам себе, я часто заходил к нему, что было не по вкусу старым дамам, которые меня ни во что не ставили.

Наша дружба с Энрике, бесконечные разговоры о ворах и бандитах развили в нас исключительное влечение к разного рода разбою и неудержимое желание оставить по себе память как о великих преступниках.

Прочитав снабженную красноречивыми фотографиями статью Сойса Рейли о прибытии в Буэнос-Айрес изгнанных из Франции апашей, Энрике рассказывал:

— Президент нанял четырех апашей в телохранители.

Я смеялся:

— Глупости.

— Серьезно, ты бы видел, — и он разводил руки, как Христос на распятии, чтобы дать представление об объеме грудной клетки этих прославленных рецидивистов.

Не помню точно, с помощью каких безрассудных софизмов нам удалось убедить друг друга, что красть — занятие достойное и прекрасное, но с обоюдного согласия было решено организовать клуб разбойников, единственными членами которого были в тот момент мы сами.

Что ж, поживем — увидим… Но для начала, решили мы, будет неплохо попробовать грабить пустые дома. Обычно это происходило так.

После обеда, когда народа на улицах почти нет, мы, одевшись поприличнее, отправлялись на улицу Флорес или Кабальито.

Наш инструмент состоял из маленького разводного ключа, отвертки и нескольких газет — заворачивать добычу. Приметив объявление о том, что сдается дом, мы шли наводить справки. С потупленными взорами, с притворной скромностью на лицах, мы были похожи на служек великого Кака.

Получив ключи, с тем чтобы осмотреть квартиру, мы поспешно отправлялись по указанному адресу.

Я до сих пор помню упоительное чувство, охватывавшее меня, когда распахивались наконец двери. Мы врывались в комнаты, рыскали по этажам, высматривая добычу быстрыми хищными взглядами, прикидывая в уме ценность очередного трофея.

Мы обрывали провода, звонки и выключатели, вывинчивали лампочки и патроны, снимали люстры и абажуры; мы отвинчивали никелированные краны в ваннах и бронзовые — на кухнях и не забирали разве что рамы и двери, чтобы совсем уж не уподобиться носильщикам.

Волнение комком застревало в горле; мы работали в какой-то радостной горячке, с проворством цирковых униформистов, то смеясь, то вздрагивая, неизвестно отчего.

На месте вырванных с мясом люстр свисали обрывки проводов; пыльные полы были усыпаны обвалившейся штукатуркой; на кухне журчащие потоки извергались из водопроводных труб, словом — после нашего недолгого пребывания квартира нуждалась в дорогостоящем ремонте.

Затем мы сдавали ключи и спешили поскорее исчезнуть.

После операции мы всегда встречались у одного лавочника, торговавшего хозяйственными мелочами, вылитого Какасено, с круглым, как луна, лицом, обремененного возрастом, брюшком и рогами, так как было общеизвестно, с каким францисканским долготерпением сносит он измены своей жены.

Но что касалось дел, тут он был стреляный воробей. Придирчиво осмотрев товар, колченогий старикан взвешивал на руке мотки провода, проверял, не перегорели ли лампочки, копался в кранах и наконец, подведя безжалостный итог длительных сложных расчетов, предлагал в десять раз меньше того, что стоило, украденное на самом деле.

Если же мы начинали протестовать, добряк поднимал на нас свои бычьи глаза, круглое лицо озарялось лукавой улыбкой; дружески похлопывая по плечу, он с величайшей обходительностью подталкивал нас к дверям, и не успевали мы и рта раскрыть, как оказывались на улице с зажатыми в руке деньгами.

Но не думайте, что наши подвиги ограничивались пустыми домами. Кто мог сравниться с нами в ловкости рук!

Мы не спускали зорких глаз с чужой собственности. Наши пальцы обладали феноменальным проворством, а взгляд был острым, как у хищной птицы. Без излишней суеты, но со стремительностью кречета, падающего на невинную голубку, набрасывались мы на то, что нам отнюдь не принадлежало.

Случалось нам увидеть в кафе прибор или сахарницу, забытую на столе рассеянным официантом, мы прихватывали и то и другое; будь то кухня или иное укромное место, нам всегда удавалось высмотреть что-нибудь, не лишнее для пользы общего дела.

Мы не гнушались чашками и тарелками, ножами и биллиардными шарами, и я прекрасно помню, как однажды дождливым вечером в одном весьма модном кафе Энрике ловко увел пальто, а на другой день я — трость с позолоченным набалдашником.

Блуждающий взор широко раскрытых глаз примечал добычу, и, стоило ей появиться, мы были тут как тут — улыбающиеся, небрежные, развязные, — с пытливым взглядом и всегда наготове, чтобы не дать маху, как какие-нибудь воры-самоучки.

Повсюду мы работали одинаково чисто, и надо было видеть, как легко обводили мы вокруг пальца скучающих за стойкой приказчиков.

Под тем или иным предлогом — скажем, чтобы уточнить цену, — Энрике заманивал такого молодца к выходящей на улицу витрине, а я, пользуясь отсутствием публики, быстро опустошал прилавок, набивая карманы коробками карандашей, изящными чернильницами, а как-то раз нам даже удалось очистить кассу, где не было сигнального звонка, и оружейную лавку, в которой мы взяли дюжину перочинных ножей с позолоченными лезвиями и перламутровой ручкой.

Если за день нам так ничего и не подвертывалось, мы ходили понурые, сетуя на собственную нерасторопность и утратив веру в будущее.

И только когда представлялась возможность отыграться, наше настроение резко менялось.

Но когда дело процветало, и в наших карманах вместо мелочи заводились полновесные песо, мы поджидали дождливый вечер и брали такси. Какое наслаждение было мчаться под струями дождя по городским улицам! Развалясь на мягком сиденье, мы закуривали и, глядя на спешащих прохожих, представляли, что живем не здесь, а где-нибудь в Париже или в туманном Лондоне. Мы ехали молча, и снисходительная улыбка играла на наших губах.

Потом в дорогой кондитерской мы пили шоколад и наконец, пресытившись, возвращались вечерним поездом полные сил, которые вливались в разнеженное тело вместе с железным грохотом стремительного мира, кричавшего нам: «Вперед! Вперед! Вперед!»

Как-то я предложил Энрике:

— Нам надо организовать Общество неглупых людей.

— Беда в том, что таких, как мы, мало, — резонно заметил тот.

— Ну, для Общества хватит.

Недели две спустя, стараниями Энрике, к нам присоединился некто Лусьо, дурашливый коротышка, бледный как смерть от безудержного онанизма и с такой бесстыжей физиономией, что, глядя на нее, нельзя было не рассмеяться.

Жил он под присмотром своих дряхлых и набожных теток, которые если и присматривали за ним, то явно недостаточно. Основная врожденная склонность этого шалопая состояла в том, чтобы рассказывать общеизвестные вещи с таким видом и такими предосторожностями, будто речь шла о страшных тайнах. При этом он постоянно оглядывался и втягивал голову в плечи, наподобие киноактеров, изображающих бродяг на серых улицах предместий.

— Мало будет проку от этого юродивого, — сказал я Энрике; но такой нужный новоиспеченному сообществу энтузиазм неофита и решимость вкупе с достойной Рокамболя наружностью вселяли в нас определенную надежду.

Как и полагается, мы выбрали для наших собраний специальное место и, по единогласно принятому предложению Лусьо, назвали его «Клуб Полуночных Рыцарей».

Клуб этот помещался в задних комнатах дома Энрике, напротив грязной, обшарпанной уборной и представлял из себя узкий пыльный закуток, с дощатого потолка которого длинной бахромой свисала паутина. По углам были свалены в кучи ободранные, изуродованные марионетки — наследство прогоревшего кукольника, друга семьи Ирсубета, коробки с искалеченными оловянными солдатиками, зловонные узлы грязного белья и ящики, набитые старыми газетами и журналами.

Закуток выходил в темный внутренний дворик со щербатыми кирпичными стенами, на которых в дождливые дни выступали грязные потеки.

— Тихо?

Энрике прикрыл болтавшуюся на петлях маленькую дверь, за выбитыми стеклами которой клубились свинцовые тучи.

— В комнате, болтают.

Мы расположились с максимальным удобством. Лусьо вытащил пачку египетских сигарет, бывших для нас в новинку, и, шикарным жестом чиркнув спичкой о подошву, предложил:

— Почитаем «Дневник заседаний».

Для того, чтобы вышеупомянутый клуб был на уровне, мы завели также «Дневник заседаний», куда вносились предложения членов клуба, и печать, прямоугольную печать, которую смастерил из пробки Энрике, вырезав на ней впечатляющий символ — сердце, пронзенное тремя кинжалами.

Дневник заполнялся по очереди, под каждым протоколом стояли подписи и печать.

В дневнике этом можно было найти много интересного, например:

«Предложение Лусьо. — Чтобы обходиться без отмычек, желательно делать восковые слепки ключей от всех домов.

Предложение Энрике. — Также составлять планы домов, с ключей которых имеются слепки. Планы должны храниться вместе с секретными документами Ордена и содержать все необходимые подробности.

Совместное постановление членов Ордена, — Чертежником и фальсификатором Клуба назначить соратника Энрике.

Предложение Сильвио. — Чтобы передать в тюрьму нитроглицерин, возьмите яйцо, удалите содержимое и с помощью шприца впрысните взрывчатку.

Если кислоты, входящие в состав нитроглицерина, разрушат скорлупу, можно сшить пироксилиновую рубашку. Никто не заподозрит, что безобидная рубашка — взрывоопасна.

Предложение Энрике. — Клуб должен располагать научной библиотекой, чтобы его члены могли грабить и убивать в соответствии с последними достижениями науки и техники. После трех месяцев со дня вступления в Клуб, каждому члену должен выдаваться револьвер системы „браунинг“, резиновые перчатки и 100 граммов хлороформа. Ответственным за химическую часть назначается соратник Сильвио.

Предложение Лусьо. — Все пули должны содержать синильную кислоту; отравляющие свойства проверить, отстрелив собаке хвост. Собака должна издохнуть через 10 минут».

— Эй, Сильвио.

— Есть предложения? — спросил Энрике.

Появилась идея, а именно — организовать филиалы Клуба во всех городах страны.

— Главное, — вмешался я, — нажимать на практику и быть готовым в любую минуту. Зачем заниматься глупостями?

Лусьо подвинул ближе узел с бельем, служивший ему оттоманкой. Я продолжал:

— Главное в воровском деле то, что оно воспитывает хладнокровие, а без него никуда не денешься. И вообще, привычка к опасности делает благоразумным.

Энрике сказал:

— Хватит разглагольствовать, есть интересная мысль. Во дворе у мясника (стена дома, где жили Ирсубета, была смежной с мясной лавкой) один гринго оставляет на ночь машину, а сам снимает комнату на улице Самудьо. Как ты думаешь, Сильвио, а что, если у него вдруг исчезнет магнето и гудок?

— Дело серьезное.

— Никакого риска. Перелезем через забор. Мясника из пушки не разбудишь. Ясно, придется работать в перчатках.

— А собака?

— А при чем здесь собака?

— Я думаю, будет шум.

— Твое мнение, Сильвио?

— Но подумай, за магнето дадут сотню.

— Дело хорошее, но скользкое.

— Решайся, Лусьо.

— А что скажет пресса?.. Ладно, надену старые штаны…

— А ты, Сильвио?

— Смотаюсь, как только уснет старуха.

— Когда встречаемся?

— Слушай, Энрике. Не нравится мне это дело.

— Почему?

— Просто не нравится. На нас подумают. Соседский двор… Собака не залает… можем наследить… Нет, не нравится. Ты знаешь, я никогда не привередничаю, но мне не нравится. Слишком близко, а у слизняков нюх хороший.

— Тогда отменяется.

И мы улыбались, словно нам только что удалось избежать большой опасности.

Так проходили дни, полные незабываемых впечатлений, когда мы тратили в свое удовольствие нечестно нажитые деньги, имевшие для нас особого рода ценность и даже как будто оживавшие в наших руках.

Изображения на банкнотах становились осанистее и ярче, мелочь весело позвякивала в карманах и умоляла пожонглировать ею. Да, воровские деньги казались нам ценнее и изысканней, представали символом высшего достоинства и словно нашептывали с улыбкой льстивые слова, зовущие к новым плутням. Это были не те презренные ненавистные деньги, которые надо зарабатывать тяжким трудом, это были шальные деньги — серебряный диск с тонкими ножками и бородой гнома, — которые входили в нашу жизнь пританцовывая и подмигивая, чей божественный пиршественный запах пьянил, как старое вино.

Озабоченное выражение никогда не посещало наших лиц, и взгляд каждого излучал надменность и отвагу. Надменные мы были оттого, что знали: обнаружатся наши похождения, и придется познакомиться со следователем.

Бывало, усевшись за столиком в кафе, мы рассуждали:

— Что бы ты стал делать в полиции?

— Я, — говорил Энрике, — рассказал бы им о Дарвине и о Ле Дантеке[6]. (Энрике был атеистом.)

— А ты, Сильвио?

— Все отрицать, держаться до последнего.

— А «резинка»?

Мы испуганно переглядывались. Мы смертельно боялись «резинки», которая не оставляет следов на теле, той самой резиновой дубинки, которой в полиции угощают преступников, не спешащих раскаяться.

С плохо скрываемым гневом я отвечал:

— Меня не сцапают. Лучше смерть.

При этом слове на скулах играли желваки, глаза стеклянели, уставившись в пространство, в миражную даль, где нам мерещились сцены резни, и ноздри раздувались, почуяв запах пороха и крови.

— Вот я и говорю: надо отравить пули, — нарушил молчание Лусьо.

— И делать бомбы, — подхватывал я. — Никакой пощады. Взрывать, травить фараонов. Кто зазевается — пулю… Следователям — посылки с взрывчаткой.

Так беседовали мы, сидя за столиком в кафе, мрачно упиваясь своей безнаказанностью, ведь никто кругом не знал, что мы — бандиты, и сладкий ужас сжимал наши сердца, стоило только представить, какими глазами взглянули бы на нас прохожие девушки, если бы узнали, что мы, такие юные, такие хрупкие, — бандиты… Бандиты!..

Около полуночи мы встретились в кафе с Энрике и Лусьо, чтобы окончательно уточнить план новой кражи.

Выбрав угол поукромнее, мы заняли столик у окна.

Мелкий дождь частил по стеклу, и оркестр издавал последние страстные вздохи криминального танго.

— Лусьо, ты точно знаешь, что сторожей нет?

— Абсолютно. Сейчас каникулы, все расползлись.

Мы собирались, ни много ни мало, ограбить школьную библиотеку.

Энрике сидел задумчивый, опершись подбородком о ладонь. Козырек кепки затенял его лицо.

Я нервничал.

Лусьо вертелся, глядя по сторонам с видом человека, довольного жизнью. Чтобы окончательно убедить меня в безопасности предприятия, он сдвинул брови и в десятый раз доверительно прошептал:

— Дорогу я знаю. Что ты переживаешь? Перелезем через решетку, и дело с концом. Сторожа в отдельной комнате на четвертом этаже. Библиотека — на третьем, с другой стороны.

— Разумеется, — сказал Энрике, — здорово было бы прихватить «Энциклопедический словарь».

— Как мы прихватим двадцать восемь томов? Ты с ума сошел… Уж лучше сразу заказать грузовик.

Проехало несколько машин с поднятым верхом; слепящие дуги укрывшихся в листве фонарей отбрасывали на мостовую длинные живые тени. Официант принес кофе. Столики вокруг были по-прежнему пусты, музыканты болтали вполголоса, а из биллиардной долетал стук киев, которым увлеченные игроки приветствовали особенно головокружительный карамболь.

— Сыграем козырного?

— Отстань.

— Опять дождь.

— Тем лучше, — сказал Энрике. — Монпарнас и Тенардье любили такую погоду. Тенардье говорил: «Все дело в Жан Жаке Руссо». Славная феня, да и вообще, жук он был, этот Тенардье.

— Еще капает?

Я снова отвернулся к окну. Дождь падал косо; ветер гулял по бульвару, раскачивая мутную водяную завесу.

Я глядел на зелень, облитую серебряным светом фонарей, и мне представлялась другая, тоже летняя ночь и парки, в которых ликовала шумная чернь и красные ракеты вспыхивали в небе. Безотчетная тоска сжала сердце.

Эту злосчастную последнюю ночь я помню очень хорошо.

Оркестр заиграл мелодию, которая на доске значилась под названием «Kiss-me!»[7].

В дешевой обстановке кафе музыка звучала трагично и словно издалека. Это было похоже на пение бедняков эмигрантов в трюме корабля, озаренного закатным солнцем, тонущим в зеленых океанских хлябях.

Мне запомнилось лицо скрипача, его сократовский череп и блестящая лысина. Он был в темных очках, но усталый взгляд скрытых стеклами глаз угадывался по тому, с каким напряжением склонялся он над нотами.

Лусьо спросил:

— Как у тебя с Элеонорой?

— Порвали. Говорит, что больше не хочет со мной гулять.

— Почему?

— Потому.

Образ Элеоноры, высвеченный томлением скрипок, предстал передо мной с беспощадной яркостью. Голос моей души взывал к нему, безмятежному, милому. Какой болью пронизала меня ее далекая улыбка, и я звал ее неслышными проникновенными словами, упиваясь горечью более сладкой, чем само сладострастие: «Ах, если бы эта музыка могла сказать тебе, как я люблю… растрогать своим плачем… тогда, наверное… но ведь и она любила меня… ведь ты любила меня, Элеонора?»

— Дождь кончился… Пошли.

— Идем.

Энрике бросил на стол какую-то мелочь.

— Револьвер с собой? — спросил он меня.

— Да.

— Не подведет?

— Я вчера стрелял. Пробивает две дюймовых доски.

— Если дело выгорит, покупаю браунинг, — продолжал Ирсубета. — А сегодня прихватил на всякий случай кастет.

— С шипами?

— Ну! Еще с какими.

Навстречу нам через сквер шел полицейский.

— А учитель географии, ребята, просто зверем на меня смотрит! — воскликнул Лусьо достаточно громко для того, чтобы его услышал блюститель порядка.

Мы пересекли площадь и очутились перед стеной школьного сада. Снова стало накрапывать.

Под пышными платанами, окружавшими здание, царила непроглядная темь. Дождь наигрывал в листве свою ни на что не похожую мелодию.

За ощерившейся решеткой высилось сумрачное здание школы.

Мы шли медленно, вглядываясь в темноту; потом я молча вскарабкался по прутьям, оттолкнулся от верха решетки и спрыгнул во двор. Приземлившись, я замер, не вставая с корточек, пристально глядя перед собой и ощущая кончиками пальцев влажный камень плит.

— Никого, — прошептал спрыгнувший вслед за мной Энрике.

— Похоже. А где Лусьо?

С улицы донеслось размеренное цоканье подков; проскакала еще лошадь, и все стихло.

Голова Лусьо показалась над прутьями решетки. Он перекинул ногу через верх и прыгнул, приземлившись с такой легкостью, что каменные плиты не отозвались ни единым звуком.

— Кто проехал?

— Патруль. Я сделал вид, что жду трама.

— Надевайте перчатки.

— Верно, из-за этих фараонов я и забыл.

— Ладно. Куда идти? Здесь темно, как…

— Сюда…

Лусьо взял на себя роль проводника, я вытащил револьвер, и мы направились к галерее второго этажа.

Впереди смутно виднелся ряд колонн.

И вдруг чувство невыразимого превосходства над ближними овладело мной настолько, что, крепко, по-дружески сжав локоть Энрике, я шепнул ему:

— Пойдем скорее, — и, забыв о всякой осторожности, зашагал размашисто, громко стуча каблуками.

Многократное эхо разнесло по двору звук шагов.

Уверенность в абсолютной безнаказанности сообщилась и моим товарищам, и мы все вместе расхохотались так громко, что с улицы на нас трижды тявкнул какой-то бездомный пес.

Надавав пощечин пристыженной опасности, мы бросали ей вызов под ликующие звуки фанфар и лихую дробь барабана; нам хотелось поднять на ноги всех, чтобы все видели, каким величием полнится душа грешника, с улыбкой попирающего закон.

Шагавший впереди Лусьо остановился:

— Предлагаю ограбить послезавтра Национальный банк.

— Ты, Сильвио, вскроешь сейфы своим аппаратом.

— Бонно, наверное, рукоплещет нам в аду, — сказал Энрике.

— Да здравствуют Лакомб и Вале! — воскликнул я.

— Эврика! — закричал Лусьо.

— Что с тобой?

— Придумал… Я же говорил!.. Мне надо поставить памятник… Придумал!.. Ну-ка, догадайтесь!..

Мы окружили его.

— Помните? Помнишь, Энрике, ювелирный магазин рядом с кино «Электра»?.. Серьезно, слушай, я не шучу. Туалет в кино без крыши… я точно помню; оттуда перелезаем на крышу магазина. Берем билеты на вечер и смываемся до конца сеанса. Через замочную скважину вдуваем клизмой хлороформ.

— Верно. Слушай, Лусьо, это будет знаменитое ограбление. И кто подумает, что какие-то мальчишки… Этим надо заняться.

Я закурил, и огонек спички осветил мраморную лестницу.

Мы бросились наверх.

На площадке Лусьо зажег фонарик, высветивший узкий замкнутый прямоугольник, от которого ответвлялся темный коридор. К дверному косяку была прибита эмалированная табличка с надписью: «Библиотека».

Мы подошли ближе. Дверь была старая, и высокие зеленые створки не доходили до пола примерно на дюйм.

С помощью рычага можно было запросто сорвать замок.

— Посмотрим сначала галерею, — сказал Энрике. — Там полно лампочек.

В коридоре мы нашли дверь, которая вела на галерею. Вода, клокоча, низвергалась вниз на каменные ступени, и при ослепительной вспышке молнии мы заметили у высокой, обмазанной битумом стены дощатую будку; дверь ее была приоткрыта.

По временам яркий свет молнии выхватывал из темноты далекий фиолетовый край неба, перечеркнутый неровным горизонтом крыш и колоколен. Черная стена зловеще, по-тюремному высилась на фоне грозовых полотнищ.

Мы залезли в будку. Лусьо зажег фонарик.

По углам были сложены мешки с опилками, половые тряпки, щетки и швабры. В центре стояла вместительная проволочная корзина.

— Ну-ка, что там? — Лусьо приподнял крышку.

— Лампочки.

— Посмотрим?

Мы нетерпеливо склонились под светлым пятном фонаря. Среди опилок выпукло блестело стекло электрических ламп.

— Не перегоревшие?

— Их бы выбросили, — но на всякий случай я внимательно осмотрел спираль. Лампы были абсолютно новые.

Мы грабили молча, жадно, набивая карманы лампочками, а когда и этого показалось мало, наполнили ими небольшой холщовый мешок. Лусьо, чтобы не звенели, пересыпал лампы опилками.

Рубашка на животе у Энрике вздулась огромным пузырем. Все это были лампочки.

— Смотрите, Энрике забеременел.

Шутка пришлась по вкусу, все улыбнулись.

Наконец мы благоразумно удалились. Стеклянные груши тихонько позвякивали.

Когда мы остановились у дверей библиотеки, Энрике предложил:

— Пошли взглянем на книги.

— А чем открыть дверь?

— В будке лом.

— Знаете что? Давайте упакуем лампочки, Лусьо забросит их к себе, ему тут ближе всех.

— А это видел? — пробормотал юный шельмец. — Я один не пойду… Сами ночуйте в клетке.

О, шельмовское обличье! Верхняя пуговица рубашки отлетела, и зеленый галстук болтался на растерзанной груди. Прибавьте к этому кепку козырьком назад поверх бледной грязной мордашки, рубашку с закатанными рукавами, перчатки, и перед вами — законченный портрет этого пройдохи, этого жизнерадостного онаниста, играющего на подмостках судьбы роль налетчика.

Энрике выложил свои лампочки и отправился за ломом.

— Тоже мне, умник, этот Энрике! Решил из меня живца сделать, — проворчал Лусьо.

— Глупости. До тебя отсюда два шага. Обернулся бы за минуту.

— Не хочу.

— Конечно, не хочешь… Всем известно, что ты просто пшик.

— А если фараоны?

— Удрал бы. Ноги у тебя есть?

Отряхиваясь, как вылезший из воды пудель, вошел Энрике.

— Ну что?

— Дай, я попробую.

Я обернул конец лома носовым платком и вставил его в щель, решив, что лучше будет тянуть кверху.

Дверь заскрипела.

— Еще чуть-чуть, — прошептал Энрике.

Я потянул снова, и снова послышался угрожающий скрип.

— Дай мне.

Энрике рванул лом с такой силой, что вместо скрипа на этот раз раздался оглушительный треск.

Все мы замерли, оцепенев.

— Дикарь, — прошипел Лусьо.

В тишине стало слышно наше сдавленное дыхание. Лусьо инстинктивно погасил фонарик; от испуга и темноты мы застыли, боясь пошевелиться, настороженно вытянув перед собой дрожащие руки.

Глаза буравили темноту; слух улавливал любой, самый незначительный шорох. Все до предела обостренные чувства обратились в слух, мы стояли, окаменев, полуоткрыв губы, в напряженном ожидании.

— Что делать? — шепотом спросил Лусьо.

Страх отпустил.

Но внезапному наитию я предложил:

— Слушай, Лусьо, бери револьвер, спускайся и присмотри за входом. А мы поработаем.

— А кто уложит лампочки?

— Ага, теперь лампочки… Иди, не трусь.

Пропащий юнец подбросил револьвер, лихо, по-ковбойски поймал его на лету и исчез в темноте коридора.

Энрике осторожно открыл дверь библиотеки.

Воздух был пропитан запахом старой бумаги; вспугнутый лучом фонарика, пробежал по вощеному полу паук.

Высокие стеллажи, покрытые красным лаком, доходили до потолка; световой конус медленно двигался в темных проходах, высвечивая заставленные книгами полки.

Суровая красота величественных застекленных шкафов дополняла сумрачное впечатление; одна к другой стояли книги в кожаных, матерчатых и бумажных переплетах, то и дело вспыхивая витиеватым золотом тиснения.

Энрике подошел к стеллажу.

В отраженном свете его худое лицо приобрело чеканность барельефа; глаза глядели не мигая, и черные волосы мягкими волнами ниспадали на плечи.

Повернувшись ко мне, он улыбнулся:

— Знаешь, здесь есть хорошие книги.

— Да, ходовые.

— Интересно, сколько прошло?

— С полчаса.

Я присел на край стола, стоявшего неподалеку от двери, в центре комнаты. Энрике последовал моему примеру. Мы оба устали. Сумрачная тишина будоражила, располагала к долгим воспоминаниям.

— Скажи, что у вас случилось с Элеонорой?

— Не знаю. А ты помнишь? Она дарила мне цветы.

— Ну?

— Потом она мне писала письма. Странно. Когда любишь, всегда знаешь, о чем думает другой. Как-то вечером, в воскресенье, она шла по улице, а я… я шел ей навстречу. Мы поравнялись, и она… странно… даже не глядя, протянула мне письмо. Она была в платье цвета чайной розы, и — птицы пели…

— О чем вы говорили?

— Так, ни о чем… Она сказала, что будет ждать… понимаешь? Будет ждать, пока мы вырастем.

— Благоразумно.

— Она такая серьезная, Энрике! Ты бы знал. Я стоял у решетки, тогда, вечером. Она молчала… только смотрела иногда, так… я чуть не плакал… мы оба молчали… да и о чем говорить?

— Такова жизнь, — сказал Энрике. — Ладно, пошли посмотрим книги. А как тебе Лусьо? Иногда он меня просто бесит. Скользкий тип.

— Интересно, где ключи?

— В столе — где ж еще.

Перерыв стол, мы нашли ключи в одном из ящиков.

Ключ со скрежетом повернулся в замке, и мы приступили к отбору.

Мы пролистывали тома, и Энрике, отчасти сведущий в ценах, изрекал: «Стоит столько-то» или: «Ничего не стоит».

— «Золотые горы».

— Это изделие разошлось. Любому продашь за десятку.

— «Эволюция материи» Лебона[8]. Иллюстрированное.

— Оставь для меня, — сказал Энрике.

— Рукете. «Органическая и неорганическая химия».

— Клади к остальным.

— «Исчисление бесконечно малых».

— Это высшая математика. Наверное, дорогая.

— А это?

— Как называется?

— Шарль Бодлер. Биография.

— Ну-ка, покажи.

— Похоже на справочник. Барахло.

Я наугад раскрыл книгу.

— Тут стихи.

— Стихи?

Я прочитал вслух несколько строк:

Я люблю тебя так, как ночной небосвод…

Мой рассудок тебя никогда не поймет,

О, печали сосуд, о, загадка немая!

«Элеонора, — подумал я, — Элеонора».

И в атаку бросаюсь я, жаден и груб,

Как ватага червей на бесчувственный труп[9].

— Потрясающе, слушай. Эту я беру себе.

— Ладно, пока я укладываю книги, займись лампочками.

— А где фонарик?

— Неси его сюда.

Я принес фонарик. Мы работали молча, только огромные тени скользили по полу и потолку, искаженные прятавшейся по углам темнотой. Привычное ощущение опасности не стесняло движений.

Энрике просматривал книги и складывал их на столе. Едва я успел упаковать лампочки, как в коридоре послышались шаги Лусьо.

Лицо его, искаженное ужасом, было покрыто крупными каплями пота.

— Там человек… идет сюда… гаси.

Энрике удивленно взглянул на него и непроизвольно выключил фонарик; я в испуге схватился за лом, брошенный у стола. Ледяной обруч ужаса сжал виски.

Кто-то поднимался по лестнице неверными шагами.

Достигший апогея страх вдруг преобразил меня.

Я уже не был просто мальчишкой, искателем приключений; нервы напряглись, тело, подвластное преступному инстинкту, застыло грозным изваянием, окаменело сведенное судорогой, подобралось в предчувствии опасности.

— Кто это? — выдохнул Энрике.

Лусьо пихнул его локтем.

Шаги приблизились; звук их отдавался в ушах, и дрожи барабанных перепонок вторило гулкое биение крови.

Выпрямившись, я занес лом над головой, готовый обрушить удар, готовый ко всему… и в то же время мои чувства с необычайным проворством и как бы на ощупь определяли физиономию каждого звука, его происхождение, стараясь представить внутреннее состояние того, кто их производил.

С головокружительной быстротой проносились безотчетные мысли: «Все ближе… ничего не заметил… иначе ступал бы не так… шаркает… подозревай он, не стучал бы каблуками… держался бы иначе… вслушивался, вглядывался… шел бы на цыпочках… нет, он спокоен».

Вдруг хриплый голос затянул с пьяным надрывом:

Ах, в день несчастливый я встретил тебя,

голубка, голубка.

Невнятное пение оборвалось так же резко, как началось.

«Он заметил… нет… да… нет… ну», — мне казалось, что сердце разорвется, с такой силой стучала в висках кровь.

Войдя в коридор, незнакомец затянул снова:

Голубка, голубка…

— Энрике, — прошептал я. — Энрике.

Мне никто не ответил.

В коридоре рыгнули; пахнуло перегарной кислятиной.

— Он пьян, — шепнул Энрике. — Зайдет сюда, заткнем глотку.

Пришелец удалялся, с трудом передвигая ноги. На повороте он остановился, долго возился с упрямым замком, пока наконец дверь шумно не захлопнулась за ним.

— Уф, пронесло!

— А ты, Лусьо… что молчишь?

— От радости, дружище, от радости.

— Как ты его заметил?

— Я сидел на лестнице, вот так. И вдруг — слышу шум. Высовываюсь и вижу — кто-то открывает калитку. Бамбино! Берет за живое!

— Смотри, как бы он нас не учуял.

— Я его успокою, — сказал Энрике.

— Что будем делать?

— Что делать? Пойдем, я думаю — хватит.

Мы спускались на цыпочках, улыбаясь. Лусьо нес пакет лампочек. Энрике и я — два тяжелых узла с книгами. Вдруг, непонятно почему, я вспомнил о ярком солнечном свете и тихо рассмеялся.

— Что смеешься? — мрачно спросил Энрике.

— Просто так.

— Как бы не наткнуться на фараонов.

— Нет, тут спокойно.

— Ты это уже говорил.

— Да, вон как льет!

— Черт побери!

— Что случилось, Энрике?

— Я забыл запереть в библиотеке дверь. Дай фонарик.

Я протянул ему фонарь, и Ирсубета побежал наверх.

В ожидании мы присели на мраморные ступени.

Я дрожал от холода. Вода яростно ударялась о камень плит во дворе. Глаза сами собой закрывались, в мозгу разлился свет далеких сумерек, и я увидел умоляющее лицо любимой, стоявшей неподвижно, прислонившись к стволу осокоря. И упрямый внутренний голос твердил во мне: «Я любил тебя, Элеонора! Ах, если бы ты знала, как я любил тебя!»

Неся под мышкой книги, появился Энрике.

— Что это?

— «География» Мальт Брана. Взял для себя.

— Всё в порядке?

— Постарался.

— Не заметят?

— Кто знает.

— Слушай, так ведь этот пьянчуга, наверно, запер калитку…

Предположение Энрике не подтвердилось. Калитка была не заперта, и мы вышли на улицу.

Бурлящие потоки бежали вдоль тротуаров; дождь, утихомирясь, сеялся въедливо и упрямо.

Не обращая внимания на тяжесть груза, мы шли торопливо, подгоняемые благоразумными опасениями.

— Славное дельце.

— Славное.

— Лусьо, а что, если пока оставить все у тебя!

— Не глупи, завтра же всё скинем.

— Сколько лампочек вышло?

— Тридцать.

— Славное дельце, — повторил Лусьо. — А книжки?

— Я прикинул — на семьдесят песо, — сказал Энрике.

— Сколько времени, Лусьо?

— Около трех.

Нет, было еще не так уж и поздно, но усталость, тьма и безлюдье вокруг, горечь в душе и капли, стекающие за шиворот, — все это делало ночь бесконечной, и Энрике сказал упавшим голосом:

— Да, очень поздно.

Вконец измотанные и промерзшие, мы вошли в дом Лусьо.

— Тихо, ребята, — старухи проснутся.

— Где спрячем?

— Погодите.

Осторожно приоткрыв дверь, Лусьо проскользнул внутрь и зажег свет.

— Заходите. Вот мои апартаменты.

Обстановка комнаты состояла из шкафа, белого ночного столика и кровати. Над изголовьем, раскинув изломанные умоляющие руки, висел Черный Иисус, а с карточки на стене коленопреклоненная Лида Борелли[10] возводила к потолку скорбный взгляд.

Без сил мы повалились на кровать.

Под глазами залегли темные круги; лица осунулись. Остекленевший взгляд не мог оторваться от белой поверхности стены, то близкой, то далекой, как в фантастическом бинокле жара.

Лусьо спрятал свертки в шкафу и, задумчиво обхватив колено руками, уселся на край стола.

— А «География»?

И вновь воцарилось молчание, сковав наш подмокший энтузиазм, обескровив лица, выскальзывая из посиневших от холода рук.

Я резко поднялся и, мрачно глядя на белую стену перед собой, сказал:

— Дай револьвер, я пойду.

— Я с тобой, — отозвался Ирсубета, и мы — две молчаливые понурые тени — затерялись в темноте улиц.

Я уже почти разделся, как вдруг раздались три повелительных удара в дверь, три исступленных удара, от которых дыбом встали волосы.

В голове мелькнула безумная мысль:

— Меня выследили… это полиция… полиция, — страх душил меня.

Громогласный удар повторился трижды, еще более смятенный, еще более неистовый, еще более неумолимый.

Я взял револьвер и подошел к двери.

Не успел я отворить, как Энрике буквально упал на меня. Несколько книг рассыпались по полу.

— Закрывай, скорее… за мной гонятся… закрывай, Сильвио, — хрипло пробормотал Ирсубета.

Я потащил его на галерею.

— Что случилось, Сильвио, что случилось? — испуганно крикнула из своей комнаты мать.

— Ничего, успокойся… Энрике подрался, увязалась полиция.

В ночной тишине, которая, казалось, была заодно с рыщущим правосудием, прозвучала трель полицейского свистка и частый стук копыт. И вновь — на этот раз ближе — раздались ужасные свистки.

Серпантином взвивались призывные звуки погони.

Скрипнула соседская дверь, послышались голоса; мы с Энрике в темноте, дрожа, прижались друг к другу. Тревожные свистки доносились отовсюду — бесчисленные, угрожающие; звуки зловещей охоты долетали до нас; цоканье копыт в бешеном галопе, резкий разворот на скользкой мостовой и — возвращение по следу. А преступник был здесь, я прижимал его к себе, дрожащего от страха, и безмерное сострадание к сломленному подростку переполняло меня.

Я потащил его к себе. Зубы у него стучали. Дрожа, он упал в кресло; широко раскрытые, как бы удивленные глаза уставились на розовый абажур.

Снова проскакала лошадь, но так медленно, что, казалось, вот-вот остановится у нашего дома. Но наконец седок пришпорил ее, и редкие трели свистков окончательно стихли.

— Дай воды.

Я протянул ему бутыль с водой. Он пил жадно, громко глотая. Оторвавшись, перевел дыхание.

Не отводя остекленевших глаз от розовой материи, он улыбнулся странной, неуверенной улыбкой человека, очнувшегося от кошмара.

— Спасибо, Сильвио, — сказал он, все так же улыбаясь понемногу оттаивая, уверовав в неожиданное чудо спасения.

— Ну, рассказывай!

— Вот. Я шел но улице. Никого. Сворачиваю на Южную и вижу: у фонаря — полицейский. Я встал, а он кричит: «Что несете?» Я ничего не ответил, бросился, как сумасшедший. Он за мной, но не догнал, из-за плаща… стал отставать, и вдруг еще один, на лошади… и — свисток, тот засвистел в свисток. Я поднажал, и вот…

— Видишь… Все потому, что не оставили книги у Лусьо!.. «Сцапают!» «Сами ночуйте в клетке!» А где книги? Ты их не выронил?

— Там, в коридоре.

Маме пришлось объяснить все так:

— Ничего страшного. Просто Энрике играл с ребятами в биллиард и зацепил сукно кием, случайно. Денег не было — ну, хозяин и расшумелся.

Мы собрались у Энрике.

Рыжее солнце прокралось через разбитую форточку в притон старых марионеток.

Энрике задумчиво сидит в углу; глубокая поперечная морщина залегла на лбу. Лусьо курит, устроившись на ворохе грязного белья, и легкое облачко сигаретного дыма заволакивает его бледное лицо. От соседей, из-за уборной, слышна музыка: кто-то наигрывает на пианино вальс.

Я сижу на полу. Безногий солдатик в красно-зеленой форме глядит на меня из помятого картонного дома. Сестры Энрике сварливо ругаются с кем-то на улице.

— Ну, и?..

Энрике поднимает свою благородную голову и смотрит на Лусьо.

— Так что?

Я смотрю на Энрике.

— А ты как думаешь, Сильвио? — снова спрашивает Лусьо.

— Надо выждать, и так наделали глупостей, можно засыпаться.

— Позавчера просто повезло.

— Да, дело ясное, — и Лусьо в сотый раз с удовольствием перечитывает газетную вырезку:

«Сегодня в три часа ночи постовой Мануэль Карлес (участок Авельянеда — Южная Америка) пытался задержать подозрительного прохожего со свертком в руках. В ответ на требование предъявить документы неизвестный бросился бежать, скрывшись на одном из пустырей. 38-й комиссариат полиции принял соответствующие меры».

— Итак, клуб распускается? — спрашивает Энрике.

— Нет, но прекращает свою деятельность на неопределенное время, — отвечает Лусьо. — Просто недальновидно работать под носом у легавых.

— Конечно, глупо.

— А книги?

— Сколько всего?

— Двадцать семь.

— По девять на каждого… не забыть бы поаккуратней свести печать.

— А лампы?

Лусьо тараторит:

— Слушай, о лампочках лучше и не заикайся. Лучше сразу спустить их в сортир.

— Да, верно. Сейчас, пожалуй, рискованно.

Ирсубета молчит.

— Что-то ты невеселый, Энрике.

Странная улыбка кривит его губы; он пожимает плечами и, порывисто выпрямившись, говорит:

— Значит — в кусты, что ж, не каждому дано. А я и один не отступлюсь.

Пробившись в притон старых марионеток, рыжий луч озаряет осунувшееся лицо подростка.

Глава вторая

ТРУДЫ И ДНИ

озяин запросил за квартиру больше, и нам пришлось переехать, на этот раз в огромный, несуразный, зловещего вида дом на улице Куэнка, в дальней части Флоресты[11].

Я перестал видеться с Лусьо и Энрике, и хмурые сумерки нищеты окутали мою жизнь.

Мне было уже пятнадцать лет, и как-то вечером мама сказала:

— Сильвио, надо бы тебе подыскать работу.

Я читал и, оторвавшись от книги, взглянул на нее почти со злобой, подумав: «Работа, опять эта работа», — но ничего не ответил.

Она стояла у окна. Голубоватый свет сумерек лился на ее седеющие волосы, на исчерченную морщинами, сухую кожу лба; она искоса глядела на меня, и я избегал ее взгляда, недовольного и в то же время сочувственного.

Мое молчание было очевидно враждебным, и она повторила:

— Тебе надо найти работу, понимаешь? Учиться ты не захотел, а содержать тебя я не могу. Ты должен устроиться.

Губы ее шевелились едва заметно, тонкие, словно две щепочки. Она куталась в черную шаль, складками спадавшую с узких покатых плеч.

— Надо искать работу, Сильвио.

— Работу, работу! Какую? Господи… Что вы от меня хотите?.. Чтобы я эту работу выдумал? Вы же знаете, я искал…

Мной овладел гнев: меня злило упрямство матери, я ненавидел окружающий меня безразличный мир, подстерегающую на каждом шагу нищету, но самым мучительным было другое — безотчетная уверенность в собственной никчемности.

Но мать настаивала — так, будто ей не было дано иных слов:

— Какую?.. Надо подумать… Какую?

Машинальным движением она расправила складки портьеры и с трудом выговорила:

— В «Ла Пренсе» всегда требуются…

— Да, требуются: посудомойки, чернорабочие… Вы хотите, чтобы я пошел в посудомойки?

— Нет, но ты должен устроиться. У нас совсем нет денег; только чтобы Лила смогла закончить. И всё. А что мне делать дальше?

Приподняв вышитый край подола, она показала стоптанные туфли:

— Посмотри. А Лила, чтобы не тратиться на книги, каждый день ходит в библиотеку. Что мне делать, милый?

Голос ее был взволнованным. Лоб прорезала глубокая складка, губы дрожали.

— Хорошо, мама. Я устроюсь.

Сердце мое разрывалось. Однообразие жизни голубым, мертвенным светом пронизывало душу, молчаливо, как червь, точило ее.

С улицы доносилась грустная детская песенка:

Часовой на башне.

Часовой на башне.

Он одни не спит.

Едва слышно мама шепнула:

— Как бы я хотела, чтобы ты учился.

— Кому это надо.

— Может быть, когда Лила закончит…

В кротком голосе звучала усталая боль. Она присела рядом со швейной машинкой; под тонкой бровью, в глубокой темноте глазницы влажно блеснул взгляд. Она сидела сгорбившейся тенью, и холодная голубизна струилась по гладко зачесанным волосам.

— Как подумаешь… — пробормотала она.

— Что ты, мама?

— Ничего. — И сразу же: — Хочешь, я поговорю с сеньором Найдат? Ты мог бы выучиться на декоратора. Как по-твоему?

— Все равно.

— Ну… они неплохо зарабатывают…

Мне захотелось вскочить, схватить ее за плечи, трясти, кричать:

— Не говорите о деньгах, мама, пожалуйста!.. Замолчите!..

Мы сидели в каком-то тоскливом оцепенении. Дети на улице пели:

Часовой на башне.

Часовой на башне.

Он один но спит.

Я подумал: «Вот она, жизнь. Когда-нибудь и я вырасту и скажу своему сыну: „Надо работать. Я не могу тебя содержать. Такова жизнь“». Внезапная дрожь охватила меня.

Взглянув на мать, на ее маленькое жалкое тело, я испытал невыносимую боль.

Мне показалось, что я вижу ее где-то — вне времени и пространства, на иссохшей серой равнине, под голубым, отливающим сталью небом. Бичуемая тенями, в страшной тоске брела она по обочинам дорог, неся меня, маленького, на руках, согревая у груди, прижимая мое тельце к своему, измученному и жалкому; она побиралась ради меня, и, пока она кормила меня, жгучие слезы опаляли ее губы; голодная, она отдавала мне последний кусок хлеба и, одолеваемая сном, не спала ночами, оберегая мой сон, склонялась надо мной, защищая меня своим маленьким, одетым в лохмотья телом.

Бедная мама! Как бы мне хотелось обнять ее, и чтобы она положила свою седую голову мне на грудь, попросить прощенья за грубые слова — и вдруг, нарушая затянувшееся молчание, я сказал дрожащим от волнения голосом:

— Да, я пойду работать, мама.

— Хорошо, милый, хорошо… — тихо ответила она, и вновь глубокая печаль заставила нас умолкнуть.

За окном, поверх розовеющей в закатном свете стены пела в небе серебряная тетраграмма проводов.

Книжный магазин дона Гаэтано, вернее лавка по покупке и продаже старых книг, — огромное помещение, до потолка набитое книгами, — находился на улице Лавалье, 800.

Помещение это было еще больше и еще мрачнее, чем внутренность дельфийского храма.

Книги были повсюду: на дощатых столах, на прилавках, сваленные в кучи по углам, на полу, в подвале.

Большая вывеска над входом оповещала прохожих о сокровищах волшебной пещеры; на обозрение были выставлены книги, будоражившие воображение толпы, как-то: «История Женевьевы Брабантской» и «Похождения Мусолино». Напротив под беспрестанный звон колокольчика у входа в кинотеатр копошился человеческий муравейник.

За прилавком, рядом с дверью, сидела жена дона Гаэтано, полная бледная шатенка с восхитительным взглядом — сама зеленоглазая жестокость.

— Можно видеть дона Гаэтано?

Женщина указала мне на весьма корпулентного человека с засученными рукавами, который, стоя в дверях, рассеянно глядел на прохожих. На шее у него был повязан черный галстук; курчавые волосы спадали на изборожденный морщинами лоб и почти закрывали уши. Он был красив, смуглый и крепкий, но игриво глядевшие из-под лохматых бровей большие глаза не внушали доверия.

Дон Гаэтано прочел рекомендательное письмо, передал его жене, а сам принялся внимательно меня разглядывать.

Нахмуренный лоб и настороженно-легкомысленное выражение лица выдавали в нем человека недоверчивого, плутоватого и одновременно слащавого, в чьем оглушительном смехе звучали притворная медоточивая доброта и фальшивая снисходительность.

— Значит, ты уже работал в книжном магазине?

— Да.

— И много там было работы?

— Порядочно.

— Но книг-то там было поменьше, а?

— Что вы, и сравнивать нечего.

Затем он спросил у жены:

— Так что, Мосье уже не выйдет?

— Все они такие, эти прощелыги. Откормятся, подучатся делу и — прощай, — раздраженно ответила та.

Сказав это, она умолкла, опершись подбородком на ладонь; пухлая рука выпирала из короткого рукава зеленой блузки. Жестокий взгляд был устремлен на бурлившую за дверью улицу. Без умолку трезвонил колокольчик, и солнечный луч, заблудившийся между высоких стен, падал на темный фасад дома Дардо Рочи[12].

— Ну, теперь о деньгах. Сколько?..

— Не знаю… Вам виднее.

— Ладно… Договоримся так: полтора песо в день, стол и ночлег; будешь кум королю, но, — и он набычился, — расписания у нас не заведено… основная работа — с восьми вечера и до одиннадцати…

— Как, до одиннадцати вечера?

— Ну, ты еще молод с девочками гулять. Встают у нас в десять.

Вспомнив, что говорил мне о доне Гаэтано автор рекомендательного письма, я не стал возражать:

— Хорошо, только я бы хотел, чтобы мне платили по неделям.

— Что, не веришь?

— Нет, сеньора, просто мы люди не богатые… и… вы должны понять…

Женщина вновь устремила свой вызывающий взгляд на улицу.

— Итак, — продолжал дон Гаэтано, — приходи завтра к десяти. Квартира у нас на улице Эсмеральда, — и, черкнув адрес на клочке бумаги, вручил его мне.

Жена дона Гаэтано оставила мое «до свидания» без ответа. Опершись на ладонь, попирая голым локтем стопку книг, она словно застыла, глядя немигающими глазами на дом Дардо Рочи, и казалась духом-повелителем сумрачной пещеры книг.

На следующее утро в девять я остановился у дома книгопродавца. Я позвонил и, прячась от дождя, вошел в подъезд.

Бородатый старик в намотанном на шею зеленом шарфе и низко нахлобученной фуражке открыл дверь.

— Что вам угодно?

— Я новенький.

— Прошу.

И мы стали подыматься по ведущей на второй этаж грязной лестнице.

Проведя меня в холл, старик сказал: «Обождите», — и исчез.

За окном, через улицу, висела коричневая вывеска какой-то лавки. Капли дождя медленно скатывались с выпуклых лаковых букв. Дым из далекой трубы, зажатой двумя резервуарами, широкой полосой поднимался в прошитое мелкой стежкой дождя небо.

Нервно трезвонили трамваи, и фиолетовые искры плясали на проводах; бог весть откуда доносилось охрипшее кукареканье.

Тоска охватила меня при виде царившего в доме запустения.

Занавесок не было; ставни еще не открывали.

В углу, на пыльном полу, валялась черствая корка; в воздухе плавал кислый клейстерный запах, зловоние отсыревшей грязи.

— Мигель, — донесся из комнат раздраженный женский голос.

— Иду, сеньора.

— Кофе готов?

Потрясая кулаками, старик воздел руки к небу и под дождем поплелся через двор на кухню.

— Мигель.

— Сеньора.

— Где рубашки, которые принесла Эусебия?

— В маленьком бауле, сеньора.

— Дон Мигель, — позвал игривый баритон.

— Да, дон Гаэтано.

— Как жизнь, дон Мигель?

Старик покачал головой, устремив в небеса полный отчаяния взор.

Он был высокий, тощий, с длинным лицом, заросшим трехдневной щетиной, и с дворняжьим взглядом гноящихся глаз.

— Дон Мигель.

— Да, дон Гаэтано.

— Сбегай купи мне пачку «Аванти».

Старик поплелся к двери.

— Мигель.

— Сеньора.

— Купи полкило сахара, колотого, да смотри, чтобы тебя не обвесили.

Дверь открылась, и вышел дон Гаэтано, обеими руками застегивая молнию на брюках, с обломком расчески в густых волосах.

— Который час?

— Не знаю.

Он выглянул на улицу.

— Собачья погода, — пробормотал он и стал причесываться.

Когда появился дон Мигель с сахаром и сигаретами, дон Гаэтано обратился к нему:

— Принеси корзину, кофе будем пить в магазине, — и, надев засаленную фетровую шляпу, передал мне корзину со словами:

— Идем на рынок.

— На рынок?

Казалось, он только этого и ждал:

— Послушай, дружище. Я не люблю повторять. К тому же, когда делаешь покупки сам, по крайней мере знаешь, что ешь.

Опечаленный, я с корзиной в руках поплелся вслед за ним; до неприличия большая, корзина больно била меня по коленям, своим пошлым видом усугубляя и пародируя мое унижение.

— Далеко до рынка?

— Чепуха, приятель; совсем рядом, на Карлос Пеллегрини, — ответил дон Гаэтано и, взглянув на меня, присовокупил с серьезной миной:

— Похоже, ты стесняешься нести корзину. Так знай: для честного человека любой труд почетен.

Какой-то щеголь, которого я задел корзиной, бросил на меня свирепый взгляд; грозный швейцар, уже надевший великолепную ливрею с золотыми петлицами, оглядел меня насмешливо, и в довершение всего какой-то сорванец как бы ненароком поддал корзину ногой; одним словом, корзина, до неприличия большая, свекольного цвета корзина превратила меня во всеобщее посмешище.

«Ирония судьбы! — думал я. — А я-то еще мечтал стать великим разбойником, как Рокамболь, или гениальным поэтом, как Бодлер! Неужели вся жизнь — сплошное унижение?.. Тащиться с корзиной, вот так — мимо роскошных витрин…»

Мы провели почти все утро, бродя по Меркадо дель Плата[13].

Дон Гаэтано был неотразим!

Прежде чем остановить выбор на каком-нибудь кочане, тыкве или пучке салата, он обегал все прилавки, мелочно и яростно торгуясь с зеленщиками на диалекте, мне непонятном.

Да, это был человек! У него были все повадки хитрого крестьянина, который прикидывается увальнем и дурачком и легко отделывается шуткой, как только увидит, что его раскусили.

Вынюхивая и выгадывая, он, как некий полишинель, толкался среди горничных и кухарок, совал повсюду свой нос, давал сомнительные житейские советы; проходя вдоль цинковых прилавков, за которыми торговали рыбой, он взглядом анатомировал мерланов и кефалей, пробовал креветок и, так и не купив ни единой устрицы, переходил к рядам, где стояли торговцы требухой, потом туда, где продавали птицу, и, прежде чем что-нибудь купить, недоверчиво перерывал и обнюхивал весь товар. Если торговцы протестовали, он кричал, что не позволит себя обманывать, что этих воров он насквозь видит и что, хотя он человек простой, зря они считают его дураком.

На деле же он был человеком не простым, а просто грубым, и не дураком, а очень даже себе на уме. Действовал он обычно так. С выводящей из терпения придирчивостью он отбирал, скажем, кочан цветной капусты. Насчет цены он был не в претензии, но тут вдруг обнаруживался другой кочан, по сравнению с которым первый был «мелочь зеленая», и между доном Гаэтано и продавцом начинался спор, в котором оба проявляли отменное упорство в желании напакостить ближнему, обманув его хотя бы на сентаво.

Его непорядочность была поразительна. Не было случая, чтобы он уплатил назначенную цену, — только ту, которую сам называл последней. Стоило мне уложить купленную провизию в корзину, дон Гаэтано отступал на несколько шагов от прилавка, извлекал из жилетного кармана деньги, долго мусолил их и, презрительно, словно в виде одолжения швырнув на прилавок, поспешно удалялся.

Если торговец поднимал крик, он бросал, не поворачиваясь:

— Estate buono[14].

Зуд движения одолевал его; глаза его, казалось, причмокивали, и весь он распалялся при виде любого товара и при мысли о том, что он денег стоит.

У мясников он интересовался, почем сардельки; жадно разглядывал розовую свиную голову, которую поворачивал перед ним невозмутимый пузатый торговец в белом фартуке; чесал за ухом, сладострастно глядя на развешанные на крюках ребра, на башни и колонны сала и, словно разрешив наконец сокровеннейший и самый больной вопрос, шел в другие ряды — ущипнуть тайком сырную голову, пересчитать стебельки спаржи в пучке, запустить руку в кучу артишоков или бобов, полузгать тыквенных семечек, поглядеть на свет яйца и полюбоваться блоками масла — влажного, плотного, желтого и еще пахнущего пахтой.

Около двух мы сели обедать. Дон Мигель со своей тарелкой примостился на ящике из-под керосина, я — на краешке заваленного книгами стола, пухлая жена дона Гаэтано — на кухне, а сам дон Гаэтано — за прилавком.

Мы вышли из лавки в одиннадцать вечера.

Полная жена хозяина и дон Мигель, тащивший корзину, в которой побрякивал старый, видавший виды кофейник, шли по лоснящейся мостовой; за ними вышагивал дон Гаэтано, глубоко засунув руки в карманы, со шляпой на макушке и спадающей на глаза прядью; я плелся позади, думая, каким длинным был мой первый рабочий день.

Когда мы поднялись наверх, дон Гаэтано спросил;

— Матрас у тебя с собой?

— Нет, а разве…

— Тут у нас топчанчик, но без матраса.

— И совсем нечего постелить?

Дон Гаэтано огляделся, открыл дверь в гостиную: там на столе лежало некое подобие скатерти — толстый мохнатый лоскут зеленого цвета.

Донья Мария ушла в спальню; сдернув скатерть, дон Гаэтано бросил ее мне на плечо, сказав мрачно:

— Estate buono.

И, ничего не ответив на мое пожелание «доброй ночи», захлопнул дверь у меня перед носом.

В растерянности, я остался один на один со стариком, который выразил свое негодование, глухо пробормотав богохульное: «Ah, Dío Fetente!»[15]; затем сделал мне знак следовать за ним.

Вечно голодный старец, которого я тут же окрестил Богохулом, ютился в чудном треугольном закутке, лепившемся к крыше; за круглым слуховым оконцем, выходившим на улицу Эсмеральда, голубой дугой светился фонарь. Стекло было выбито, и порывистый ветер колыхал желтый язычок свечи в плоском подсвечнике.

Вплотную к стене стояла походная кровать: брезент, натянутый на сколоченные крест-накрест доски.

Богохул вышел помочиться на террасу; вернувшись он сел на ящик, снял ботинки и фуражку, заботливо укутал шею шарфом и, приготовясь мужественно встретить ночной холод, улегся на свое ложе, благоразумно укутавшись дерюжными мешками, набитыми тряпьем.

Слабое пламя свечи освещало его профиль: длинный красный нос, покатый лоб в глубоких морщинах и голый череп с остатками волос — седыми пучками на висках. Сквозняк, видимо, беспокоил его, и, протянув руку, Богохул взял фуражку, нахлобучил ее на самые глаза, после чего вытащил окурок «Аванти», прикурил, выпустил несколько пышных клубов дыма и, заложив руки за голову, хмуро уставился на меня.

Я принялся изучать свою постель. На своем веку она, должно быть, приютила не одного страдальца — такая это была развалина. Прорвав обивку матраса, фантастическими штопорами торчали пружины; порванная во многих местах сетка была замотана проволокой. Но я отнюдь не собирался проводить ночь в бдении; проверив рукой устойчивость кровати, я, по примеру Богохула, снял ботинки, укутался зеленой скатертью и улегся на неверное ложе с твердым намерением уснуть.

Да, поистине, это была походная кровать Вечного Жида, самая коварная лежанка в мире. Пружины впивались мне в спину и, казалось, вот-вот продырявят кожу; стальная сетка, проваливаясь в одних местах, в других, по неисповедимым законам растяжимости, вздымалась отвесно и при каждом моем движении скрипела и скрежетала, как немазаное колесо. Я никак не мог устроиться: жесткий ворс скатерти тер подбородок, пружины царапались, шея онемела. Наконец я не выдержал.

— Эй, Богохул!

Старик по-черепашьи высунул головку из-под холщового панциря.

— Да, дон Сильвио.

— Почему они не выбросят эту рухлядь?

Выкатив глаза, старец ответил мне глубоким вздохом, призывая господа в свидетели всех людских прегрешений.

— Скажите, Богохул, а другой кровати здесь нет?.. На этой же невозможно уснуть…

— Этот дом, дон Сильвио, — сущий ад… сущий ад… — И, понизив голос, боясь, как бы его не услышали, он продолжал: — Это… эта женщина… эта еда… Ah! Dío Fetente! Ох уж этот дом!

Он погасил свечу; я подумал: «Час от часу не легче».

Дождь стучал по цинковой крыше.

И вдруг я услышал в темноте сдавленные рыдания. Старик плакал, плакал от голода и тоски. Так прошел мой первый рабочий день.

Иногда по ночам нам являются женские лица со сладко жалящим взглядом. Они тают в ночи, и на душе делается пасмурно и одиноко, как наутро после праздника.

Удивительные, ни на кого не похожие… их нет, мы не узнаем и не увидим их больше, но сегодня ночью они были с нами и не отводили глаз… и, почувствовав сладкий укол, мы думаем о любви этих женщин, чьи лица — клеймо, обжегшее плоть. О, пересохшее русло духа, властный скиталец — сладострастие!

Запрокинутая голова, полуоткрытые губы, обморок страсти, не исказивший идеальных черт; руки, торопливо распускающие шнуровку…

Лица… лица девушек, познавших муки безответных желаний; лица, разливающие по жилам дикий огонь; идеальные черты, созвучные судороге страсти. Откуда являетесь вы нам?

Вновь и вновь я вызывал в памяти образ девушки, заронившей в меня днем зернышко любовной горячки.

Не спеша, я изучал ее прелести, словно стыдящиеся самих себя, ее губы, созданные для долгих поцелуев; я видел, как ее податливое тело сочетается с призывной настойчивой плотью, и, утопая в сладкой уступчивости, в упоительном маленьком омуте, не отрывая глаз от ее лица, от тела, слишком юного для боли материнства, я касался своей нищей плоти, пришпоривая ее в погоне за недолгим счастьем.

Войдя в магазин, дон Гаэтано прошел прямо на кухню. Он хмуро взглянул на меня, но ничего не сказал; я склонился над жестянкой с клеем и, прилаживая отвалившийся корешок, подумал: «Собирается гроза».

Как то и полагается, супруги ссорились и довольно часто.

Облокотившись на прилавок, кутаясь в зеленый платок, женщина — бледная, безмолвная — следила за мужем хмурым взглядом.

На кухне дон Мигель мыл посуду. Кончики его шарфа падали в жирную раковину, и только клетчатый сине-красный передник, завязанный сзади веревочкой, отчасти защищал его от брызг.

— Ох уж этот дом!

Остается добавить, что кухня — приют наших досугов — находилась как раз напротив уборной, в отгороженном полками углу пещеры.

На грязной доске, заменявшей стол, лежали вперемешку остатки зелени, кусочки мяса и картошки, из которых дон Мигель готовил скудную полуденную похлебку. Остатки ее, избежавшие наших алчущих глоток, подавались к ужину под видом блюда некоей экзотической кухни. Богохул был властелином и гением этого зловонного склепа; здесь проклинали мы свою судьбу; здесь укрывался иногда дон Гаэтано, предаваясь невеселым размышлениям о превратностях семейной жизни.

Ненависть, зревшая в груди женщины, наконец выплескивалась наружу.

Довольно было пустяковой зацепки, любой чепухи.

Не говоря ни слова, женщина в каком-то сумрачно-яростном оцепенении выходила из-за прилавка и, шаркая шлепанцами, по-прежнему кутаясь в шаль, сжав губы и глядя перед собой невидящими глазами, отправлялась на поиски мужа.

В тот день события развивались так.

Как обычно, дон Гаэтано сделал вид, что не замечает жену, хотя она и стояла в двух шагах. Мне было видно, как он склонился над книгой, притворяясь, что читает.

Белолицая женщина стояла, не двигаясь. Только губы дрожали, как листья на ветру.

Наконец она произнесла до жути невыразительным и в то же время торжественным голосом:

— Где моя красота? Что ты сделал со мною?

Ее волосы всколыхнулись, будто повеял ветер.

Дон Гаэтано вздрогнул.

Отчаяние душило ее, и она бросала ему в лицо одно за другим пропитанные едкой ненавистью слова:

— Я тебя поставила на ноги… А кто была твоя мать? Проститутка!.. Что ты сделал со мной, ты?..

— Замолчи, Мария! — глухо произнес дон Гаэтано.

— Кто тебя кормил, кто тебя одевал?.. Я, дерьмо, я!.. — И она занесла руку, словно готовясь его ударить.

Дон Гаэтано отступил, дрожа всем телом.

С горечью, с рыданием в голосе, пропитанном едкой солью обиды, она продолжала:

— Что ты сделал со мной… скотина? Для родителей я была розочка, загляденье… И зачем только я вышла за тебя… дерьмо?!

Рот ее судорожно кривился, словно смакуя вязкую жуткую ненависть.

Я хотел было разогнать столпившихся в дверях зевак, но она остановила меня повелительным жестом:

— Не надо, Сильвио… Пусть все слышат, кто такой этот человек, продавший совесть, — и, округлив зеленые глаза, бледная как смерть, она продолжала, и казалось, будто лицо ее наплывает из глубины киноэкрана: — Будь я другой, подумай я о себе, я и жила бы по-другому… и глаза бы мои не видели этой сволочи.

Она остановилась перевести дух.

В это время дон Гаэтано обслуживал пожилого господина в макинтоше и больших очках в золоченой оправе на тонком, покрасневшем от холода носу.

Взбешенная равнодушием мужа, привыкшего к подобным сценам и преследовавшего выгоду в ущерб собственному достоинству, женщина возопила:

— Не слушайте его, сеньор! Неужели вы не видите, что это просто ворюга-макаронник?

Старый господин изумленно взглянул на разошедшуюся фурию.

— Он хочет содрать с вас двадцать песо за книгу, которая стоит четыре, — и, видя, что дон Гаэтано даже не оборачивается, крикнула с искаженным от злобы лицом, словно плюнула: — Вор! Вор! Ворюга! — выразив таким образом все свое презрение и ненависть.

— Я зайду в другой раз, — сказал старый господин, поправляя очки, и вышел, не скрывая возмущения.

Тогда донья Мария схватила книгу и с силой метнула ее в дона Гаэтано; за первой последовала вторая и третья.

Дон Гаэтано задохнулся от бешенства. Сорвав воротничок и галстук, он швырнул их в лицо жене, затем, словно его ударили обухом по голове, застыл на месте и вдруг бросился на улицу; глаза его готовы были выскочить из орбит; он остановился посреди тротуара, мотая голой бритой головой, и, раскачиваясь из стороны в сторону как безумный, растопырив руки, замычал яростно и глухо:

— Тварь!.. Тварь!.. Тва-а-арь!..

Довольная донья Мария подошла ко мне:

— Видел? Не стоит он того… подонок! Поверь, мне иногда просто хочется уйти от него, — и она заняла свое обычное место за прилавком, скрестив руки, глядя в пространство отсутствующим хищным взглядом.

И вдруг:

— Сильвио.

— Сеньора?

— Сколько он тебе должен?

— За три дня, считая сегодня.

— Возьми, — и, протягивая мне деньги, она добавила: — Не верь этому пройдохе… Как-то раз он надул страховую компанию; захоти я, он бы сейчас сидел за решеткой.

Я вернулся на кухню.

— Как по-твоему, дон Мигель?..

— Сущий ад, дон Сильвио. Что за жизнь!

Грозя кулаком небу, старик глубоко вздохнул и, склонившись над раковиной, вновь принялся за картошку.

— И к чему весь этот балаган?

— Не знаю… детей у них нет… дело в нем…

— Мигель.

— Да, сеньора.

Резкий голос приказал:

— Не надо готовить, обеда сегодня но будет. А кому не нравится, пусть поищет другую работу.

Это был последний удар. На глаза изголодавшегося старика навернулись слезы.

— Сильвио.

— Сеньора?

— Вот, возьми пятьдесят сентаво. Поешь где-нибудь, — и, завернувшись в зеленую шаль, она снова стала готовым к прыжку зверем. Две слезы медленно скатились к уголкам белых губ.

Растроганный, я пробормотал:

— Сеньора…

Она взглянула на меня и, улыбаясь странной, словно вымученной улыбкой, сказала:

— Иди, вернешься в пять.

Пользуясь возможностью, я решил зайти к господину Висенте Тимотео Соусе, которому рекомендовал меня как-то один знакомый, занимавшийся теософией и прочими оккультными науками.

Я нажал кнопку звонка; сквозь стекла тяжелой железной двери была видна мраморная лестница и красный, заправленный под бронзовые поперечины ковер, на котором лежали влажные солнечные пятна.

Чинный, одетый в черное швейцар открыл мне.

— Что вам угодно?

— Могу я видеть господина Соусу?

— Как прикажете доложить?

— Астьер.

— Ас?..

— Да, да, Астьер. Сильвио Астьер.

— Подождите, я узнаю, — и, смерив меня придирчивым взглядом, он исчез за дверью передней, скрытой желто-белыми портьерами.

Я ждал, взволнованный, обнадеженный, предчувствуя, что такая важная персона, как господин Висенте Тимотео Соуса одним своим словом властен преобразить мою несчастную судьбу.

Снова приоткрылась тяжелая дверь, и величественный привратник сообщил:

— Господин Соуса будет через полчаса.

— Спасибо… извините… до свиданья, — откланялся я, взволнованный и бледный.

Потом я зашел в ближайший кафетерий и спросил чашку кофе.

«Несомненно, — думал я, — если господин Соуса примет меня, значит, он нашел мне обещанное место. Конечно, как мог я подумать плохо о господине Соуса!.. Кто знает, какие у него могут быть дела…»

Ах, господин Тимотео Соуса!

Как-то зимним утром меня привел к нему теософ Деметрио, принявший тогда во мне участие.

Мы сидели в гостиной за резным столиком с гнутыми ножками; господин Соуса, блистая свежевыбритыми щеками, поддерживал разговор; глаза его за стеклами пенсне оживленно блестели. Как сейчас помню, он был в мохнатом дезабилье с перламутровыми пуговицами и манжетами из нутрии; все в нем соответствовало репутации rastaquouère[16], который может позволить себе поболтать на досуге с каким-нибудь бедолагой.

Набрасывая мой приблизительный психологический портрет, он говорил:

— Вьющиеся волосы — бунтарство… плоский затылок — рассудительность… аритмичный пульс — характер романтический…

Обратившись к бесстрастно взиравшему на эту процедуру теософу, господин Соуса сказал:

— Пожалуй, я дам этому чертенку медицинское образование. Ваше мнение, Деметрио?

Теософ отвечал невозмутимо:

— Прекрасно… принести пользу человечеству может всякий, как бы он ни был незначителен социально.

— Хе, хе; вы неисправимый релятивист, — и господин Соуса вновь обратился ко мне:

— Что ж… будьте добры, дружище Астьер, напишите на этом листке что-нибудь.

Я взял любезно предложенную господином Соусой ручку с золотым пером и после минутного колебания вывел: «Смоченная известь кипит».

— Немного анархично, а? Контролируйте свои реакции, дружок… следите за собой; между двадцатью и двадцатью двумя годами вам придется перенести surmenage[17].Я слышал это слово впервые и переспросил:

— А что это значит, surmenage?

Я побледнел от смущения и до сих пор вспоминаю этот момент с чувством неловкости.

— Так, словечко, — ответил он. — Наши эмоции должны повиноваться нам. Деметрио рассказывал мне, что вы сделали массу изобретений.

Сквозь оконные стекла лился яркий солнечный свет, и неожиданно прошлое показалось мне таким ничтожным и жалким, что я замедлил с ответом; наконец, с плохо скрываемой горечью, сказал:

— Да, кое-что… сигнальный снаряд, автоматический счетчик падающих звезд…

— Абстракции… мечты… — прервал он меня, потирая руки. — Я знаю Рикальдони; всю жизнь только и делал, что изобретал, и до сих пор — школьный учитель. Тот, кто хочет заработать деньги, должен изобретать вещи простые, практические.

Я был уничтожен.

Он продолжал:

— Игру в диаболо изобрел… кто бы вы думали? Швейцарский студент; так, от нечего делать, сидя дома в зимние каникулы. Заработал уйму денег — как и тот американец, который придумал карандаш с резинкой.

Он замолчал и, вытащив золотой портсигар с рубиновой короной на крышке, предложил нам набитые светлым табаком сигареты.

Теософ отрицательно покачал головой; я взял сигарету. Господин Соуса продолжал:

— Теперь о другом. Как мне сообщил наш общий друг Деметрио, вам нужна работа.

— Да, сеньор, что-нибудь перспективное; там, где я работаю сейчас…

— Да-да, я знаю: какой-то итальянец… темный субъект. Хорошо, хорошо… я думаю, все уладится. Напишите мне, расскажите поподробнее о вашем характере, без утайки, и, можете не сомневаться, я вам помогу. Мое слово — закон.

Он легко поднялся с кресла.

— Деметрио… рад был вас видеть… заходите на днях, я хочу показать вам новые картины. Мой юный Астьер, жду вашего письма, — и, улыбаясь, добавил: — Смотрите, не обманывайте старика.

Когда мы вышли на улицу, я, не в силах сдержаться, обратился к теософу:

— Какой замечательный человек — господин Соуса… и всё вы… спасибо, спасибо вам…

— Посмотрим, посмотрим…

Подозвав официанта, я спросил, который час.

— Без десяти два, — ответил тот.

«Что же подыскал для меня господин Соуса?»

Два месяца я писал ему чуть не каждый день и не жалел красок, описывая свое бедственное положение; он то молчал, то отвечал короткими посланиями, отпечатанными на машинке, без подписи, и вот наконец удостоил меня аудиенции.

«Да, это, должно быть, место в муниципалитете или даже в правительстве. Господи, вот удивилась бы мама!» — и, вспомнив о ней здесь, в грязном кафе, где на прилавке лежали засиженные мухами миндальные пряники и сдоба, я почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

Я потушил сигарету и, расплатившись, направился к дому Соусы.

Сердце отчаянно билось.

Я позвонил и тут же испуганно отдернул руку, подумав: «Только бы не показаться навязчивым…»

Сколько робости было в этом осторожном звонке. Казалось, что, нажимая кнопку, я говорю:

— Простите, что беспокою вас, господни Соуса… но мне в самом деле нужна работа…

Дверь открылась.

— Господин… — пробормотал я.

— Пройдите.

На цыпочках я поднимался по лестнице вслед за лакеем. На улице было сухо, но я на всякий случай еще раз вытер ноги, чтобы не наследить.

В холле было полутемно.

Слуга ставил цветы в хрустальный кувшин.

Дверь распахнулась, и на пороге появился господин Соуса, одетый для прогулки; глаза, за стеклами пенсне, сверкали.

— Кто вы? — резко спросил он.

Растерянный, я ответил:

— Я… я Астьер…

— Не имею чести вас знать; и не беспокойте меня больше вашими неуместными излияниями. Хуан, проводите.

Повернувшись, он хлопнул дверью.

И с новым грузом печали на душе, палимый солнцем, я поплелся в свое подземелье.

Однажды после очередной стычки, накричавшись до хрипоты, жена дона Гаэтано, видя, что последний не собирается сдавать позиций, решила на этот раз уйти сама.

Она сходила домой, на улицу Эсмеральда, и вернулась с увязанным в простыню тюком. Чтобы досадить мужу, который, стоя в дверях, вызывающе насвистывал какой-то куплет, она позвала на кухню Богохула и меня и, вся бледная от гнева, приказала:

— Вытащи стол, Сильвио.

Глаза ее были в этот момент нестерпимо зелеными, на щеках горели пятна румянца. Не замечая, что подол ее юбки волочится по грязному полу, она укладывала пожитки.

Стараясь не запачкаться, я выдвинул на центр кухни стол — засаленный, на четырех гнилых ножках. На этом алтаре готовил Богохул свои сомнительные кушанья.

— Переверни.

Я понял, что она задумала. Стол должен был превратиться в носилки.

И я не ошибся.

Вооружившись метлой, Богохул смел с перевернутого стола пышную паутину. Покрыв доски тряпкой, хозяйка поставила на них свой тюк, уложенные в кастрюли тарелки, вилки, и ножи, привязала к ножке примус и, запыхавшись, оглядев сложенное добро, сказала:

— Пусть эта скотина обедает где хочет.

Укладывавший последнюю мелочь Богохул напоминал сейчас человекообразную обезьяну в фуражке; я — руки в боки — размышлял, во что станет теперь дон Гаэтано разливать нам похлебку.

— Берись спереди.

Богохул смиренно взялся за край стола; я шел сзади.

— Поосторожнее, — крикнула фурия.

Свалив по дороге стопку книг, мы прошли мимо дона Гаэтано.

— Ну и убирайся, свинья… убирайся! — крикнул он.

Женщина заскрежетала зубами.

— Вор!.. Завтра же будешь у меня за решеткой, — и, распрощавшись таким образом, мы покинули лавку.

Было семь часов вечера, и улица Лавалье предстала перед нами во всем своем разношерстном великолепии. Кафе были переполнены, у входов варьете и кинотеатров толпились элегантные бездельники; в витринах модных ателье расчлененные манекены демонстрировали фильдекосовые чулки и подтяжки; ювелирные и обувные магазины помпезно выставляли напоказ все хитроумные приманки, с помощью которых дельцы разжигают вожделения денежных тузов.

Боясь запачкаться, прохожие расступались перед нами.

Сгорая от стыда, я думал о том, какой у меня, должно быть, сейчас жалкий и глупый вид, и в довершение позора презренная кухонная утварь громогласно бренчала на каждом шагу. Публика останавливалась, разглядывая нас с видимым удовольствием. Чаша моего унижения была переполнена. Я шел, ни на кого не глядя, и, по примеру нашей тучной и свирепой предводительницы, молча терпел все злорадные шуточки, отпускавшиеся в наш адрес.

Несколько извозчиков следовали за нами, предлагая свои услуги, но глухая ко всему донья Мария невозмутимо возглавляла нашу процессию; торчащие кверху ножки стола были ярко освещены огнями витрин. В конце концов преследователи отстали.

Время от времени Богохул оборачивал ко мне свое бородатое лицо, бледневшее над зеленым шарфом. Пот крупными каплями стекал по грязными щекам, и в жалостливом взгляде собачьих глаз светилось отчаяние.

На площади Лавалье мы остановились передохнуть. Мы поставили носилки, и донья Мария, придирчиво проверив, все ли на месте, поправила кастрюли, завязав над ними узлом концы тряпки.

Чистильщики и продавцы газет столпились вокруг. Впрочем, присутствие блюстителя порядка помогло избежать осложнений, и вскоре мы снова пустились в путь. Донья Мария собиралась остановиться у сестры, жившей на углу Кальяо и Виамонте.

Иногда она поворачивала ко мне бледное лицо, и еле заметная улыбка трогала бескровные губы:

— Ты не устал, Сильвио?

Когда она так улыбалась, я забывал о своем унижении; ласковая улыбка смягчала ее черты.

— Ты не устал, Сильвио?

— Нет, сеньора. — И вновь улыбаясь своей странной улыбкой, похожей на улыбку Энрике Ирсубеты в ту ночь, когда он ускользнул от полиции, она воодушевленно шла вперед.

Улицы стали пустынней, мягкий свет фонарей, прячущихся в листве больших платанов, освещал красивые фасады высоких домов с витражами и длинными шторами на окнах.

Мы проходили мимо освещенного балкона.

Двое подростков — мальчик и девочка — разговаривали, стоя в полутьме; вместе с оранжеватым светом из балконных дверей лились звуки рояля.

Сердце мое сжалось от зависти и боли.

И я подумал… я подумал, что никогда не стану как они, что никогда не буду жить в таком красивом доме и никогда не будет у меня такой аристократической невесты.

Сердце мое сжалось от зависти и боли.

— Уже близко, — сказала хозяйка.

Мы все глубоко вздохнули.

Как только мы вошли в «подземелье», дон Гаэтано радостно замахал руками:

— Обедаем в ресторане, мальчики! А, дон Мигель? Потом вернемся сюда. Запирай, запирай, чудак!

Неожиданная детская улыбка преобразила грязное лицо Богохула.

Иногда, по ночам, я думаю о красоте, которой поэты всколыхнули мир, и сердце мое захлебывается болью, как рот — криком.

Я думаю о празднествах на городских площадях и среди дубрав — празднествах, на которых солнца факелов сияли в цветущих садах, и руки мои — пусты.

Во мне нет слов, которыми бы я мог умолять о милосердии.

Душа моя — голая и уродливая, как колено.

Я ищу слов для поэмы и не нахожу их; для поэмы, которая была бы отчаянием во плоти и вопияла тысячей ртов, двумя тысячами губ.

Далекие голоса долетают до меня, я вижу вспышки фейерверков, но я один и я — здесь, и земля моей нищеты держит меня мертвой хваткой.

Чаркас, 1600, третий этаж, квартира номер четыре. По этому адресу я должен был доставить пакет с книгами.

Удивительная и необычная вещь, эти дорогие доходные дома.

Звучные чередования метоп, оттеняющие пышность затейливо-надменной лепки, широкие проемы венецианских окон заставляют какого-нибудь бедолагу размечтаться об изысканных ухищрениях богатой жизни, а полутьма, царящая, подобно полярной ночи, в пустынных холлах, смущает дух человека, влюбленного в небесный простор с его облачными валгаллами.

Атлетического сложения швейцар, облаченный в голубую ливрею, с самодовольным видом читал газету.

Смерив меня с ног до головы взглядом цербера и, удовлетворенный, словно получив наконец несомненное подтверждение, что я не какой-нибудь воришка, он милостиво, на что давала ему право надменная голубая фуражка с золотым шнуром, разрешил мне войти, процедив:

— Лифт налево.

Выйдя из кабины, я очутился в темном коридоре с низким потолком.

Матовая лампа, мерцая, отражалась в блестящей облицовке стен.

Глухая одностворчатая дверь квартиры с круглым бронзовым замком была такая маленькая, что казалась похожей на дверцу огромного сейфа.

Я позвонил, и прислуга в черной юбке с белым передником провела меня в маленькую гостиную, оклеенную голубыми обоями в крупных тускло-золотых цветах.

Сквозь волнистый газ занавесок сочился голубоватый больничный свет. Пианино, безделушки, бронзовые статуэтки, вазы с цветами. Внезапно до меня донесся запах тончайших духов; дверь открылась, и в комнату впорхнула женщина, маленькая, с детским выражением лица и светлыми завитками на висках. Пушистый вишневый халат с глубоким вырезом падал на белые, отороченные золотой тесьмой туфельки.

— Qu’y a-t-il, Fanny?[18]

— Quelques livres pour Monsieur…[19]

— За них уплачено?

— Да.

— C’est bien. Donne le pourboire au garçon[20].

Горничная взяла с подноса какую-то мелочь и протянула ее мне. Я сказал:

— Я не беру чаевых.

Горничная неуклюже отвела руку, но куртизанка разгадала мои чувства и, пропев:

— Très bien, très bien, et tu ne reçois pas, ceci?[21] — смеясь, поцеловала меня в губы, так что я даже не успел помешать ей, вернее ответить ей должным образом, и, вновь рассмеявшись, как нашалившая девчонка, исчезла за дверью.

Богохул уже проснулся и приготовился одеваться, точнее сказать, приготовился надеть ботинки. Сидя на краю топчана, заросший и грязный, он раздраженно озирается. Дотянувшись до фуражки, он по привычке низко нахлобучивает ее, затем устремляет взор на свои ноги в кричаще красных носках и наконец, засунув мизинец в ухо, вертит его там с удивительной быстротой, производя при этом крайне неприятный звук. В конце концов он решается и сует ноги в ботинки; сгорбившись, идет он к двери, возвращается, шарит по полу и, подобрав окурок, сдувает с него пыль, закуривает и выходит.

Я слышу его шаркающие шаги за дверью. Сам я не спешу вставать. Я думаю, нет, скорее, я просто поддаюсь наплыву сладкой тоски, боли, еще более сладостной, чем треволнения влюбленного. Я вспоминаю вчерашние удивительные «чаевые».

Меня переполняют неясные желания, какой-то смутный туман проницает меня, делает меня воздушным, безликим, окрыленным. Внезапное воспоминание об аромате духов, о белизне кожи пронизывает все мое существо, и я знаю, что, очутись я вновь наедине с ней, я лишился бы чувств от любви; и совсем не важно, что я знаю, что она принадлежала многим, и, очутись я там, в гостиной с голубыми стенами, я склонился бы перед ней, положил бы голову к ней на колени и за один упоительный миг обладания, не раздумывая, решился бы на самое позорное и на самое сладостное.

Картины, которые рисует желание, медленно проходят передо мной, и я вижу, как кокотка примеряет свои прекрасные соблазнительные наряды, очаровательные шляпки; представляю ее в спальне, полуобнаженную, и это страшнее и губительнее самой наготы.

Желание медленно овладевает мною, воображение входит в подробности, и я думаю о счастье, которое несет с собой такая любовь, блистательная и пышная; о чувствах, которые ожили бы во мне, если бы каждый день, просыпаясь в богатой спальне, я видел рядом свою возлюбленную, полуобнаженную — как на обложке дурной книги.

И моя плоть, жалкая плоть маленького мужчины, вопиет, взывая к отцу небесному.

— Господи, ведь у меня никогда, никогда не будет возлюбленной — как те, что улыбаются с обложек дурных книг!

Чувство гадливой ненависти вызывали во мне обитатели этой клоаки, изрыгавшие лишь алчность и злобу. Злоба оскаленных лиц оказалась заразной, и случалось, красная пелена тоже застилала мой мозг.

Какая-то страшная усталость сковывала меня. Временами мне казалось, что я могу проспать двое суток кряду. Я чувствовал себя внутренне нечистым, чувствовал, что пороки окружающих изъязвляют мою душу, прогрызают в ней темные ходы. Я засыпал, скрипя зубами от злости, и просыпался молчаливым и мрачным. Отчаянье билось в висках, и каждой пядью своего тела я ощущал в себе рост неведомой силы, не знакомой ни одному из пяти чувств. Часами я пребывал в напряженном, мучительном отупении. Как-то донья Мария, находясь в дурном расположении духа, велела мне вычистить уборную. Я молча повиновался. Думаю, я сознательно умножал в себе темные намерения.

В другой раз дон Гаэтано, смеясь, обнял меня за талию, похлопывая другой рукой по груди, чтобы проверить, не выношу ли я книги. И я не нашел в себе сил возмутиться или хотя бы отделаться шуткой. Так было нужно; да, было нужно, чтобы я, чью жизнь девять месяцев в муках питало собою женское чрево, претерпел все оскорбления, все унижения, все мытарства.

Тогда же я как будто оглох. Надолго утратил я способность воспринимать звуки. Лезвие безмолвия, как бритвой, перерезало связь между мною и миром.

Я не мог думать. Рассудок, как шарик в детской игре закатился в лунку ненависти, разверзавшуюся день ото дня. Так зрела во мне моя ненависть.

Мне дали колокольчик, и — господи боже мой! — как забавно было видеть юнца вроде меня за таким нелепым занятием. Стоя в часы пик в дверях лавки, я должен был звонить в колокольчик, привлекая публику, чтобы уважаемая публика знала, что здесь продаются книги, замечательные книги, и что здесь вполне можно договориться с неким пройдохой или с его толстой бледной супругой о сходной цене за истории о чудесах благородства и красоты. И я звонил в колокольчик.

Взгляды толпы ощупывали меня. Никогда не забыть мне эти женские лица. Эти глумливые улыбки…

Да, усталость сковывала меня… Но разве не сказано: «…будешь добывать хлеб свой в поте лица своего»?

И я мыл полы, тер тряпкой места, где только что ступали туфельки прекрасной незнакомки; и ходил на рынок за покупками все с той же огромной корзиной… Наверное, если бы мне плюнули тогда в лицо, я только спокойно утерся бы ладонью.

Темнота оплетала меня цепкими тенетами. Лица любимые до слез, стерлись в памяти; я вдруг увидел, что между днями пролегла вечность… и слезы во мне иссякли.

И тогда я вспомнил слова, значение которых раньше было для меня смутно:

«Страдай, — говорил я себе, — страдай… страдай…»

Страдай… страдай…

«Страдай…» — шептали мои губы.

Так за эту адову зиму я успел повзрослеть.

Однажды вечером — дело было в июле, — когда дон Гаэтано уже запирал железные ставни, донья Мария вдруг вспомнила, что оставила на кухне тюк взятого из стирки белья.

— Пошли Сильвио. Поможешь, — обратилась она ко мне.

И пока дон Гаэтано гасил свет, мы отправились на кухню.

Помню, как сейчас: тюк с бельем лежал посередине, на стуле. Повернувшись ко мне спиной, донья Мария ухватилась за связанные узлом концы тряпки. И тут я заметил тлеющие в жаровне угли.

«То, что нужно», — молнией мелькнуло в голове, и, не колеблясь я положил раскаленный уголь на стопку бумаг, лежавших на полке.

Дон Гаэтано повернул выключатель, и мы вышли.

Донья Мария взглянула на усыпанное звездами небо:

— Как красиво… видно, похолодает, — сказала она.

Я тоже взглянул вверх.

— Да красиво.

Богохул спал; я, сидя в кровати глядел на круглое пятно света падавшего сквозь окно на противоположную стену.

Сидя в темноте, я улыбался, как свободный человек, свободный раз и навсегда; улыбался при мысли о том, каким взрослым и мужественным был мой поступок.

Я думал, вернее я мысленно нежился.

Итак, настал час кокоток.

Какое-то задушевное тепло, как глоток вина, породнило меня со всей бодрствующей частью человечества.

Итак, настал час свиданий… час поэтов… нет, это просто смешно… и все-таки, все-таки… я у твоих ног.

Жизнь, как ты прекрасна, Жизнь… ты этого не знаешь?.. Я просто паренек… да, работаю у дона Гаэтано… и все-таки я влюблен во все прекрасное на Земле… я хотел бы быть великим и красивым… носить блестящий мундир… и быть молчаливым и важным… Жизнь, как ты прекрасна. Жизнь… ты прекрасна… Боже мой!

Улыбка не сходила с моего лица. Проводя пальцами по щекам, я чувствовал, что улыбаюсь, и это было мне приятно. Пронзительные гудки автомобилей доносились с улицы Эсмеральда — трубные звуки, фанфары наслаждений.

Я склонил голову на плечо и закрыл глаза.

Кто напишет портрет мальчика из книжной лавки, который улыбается во сне, потому что ему снится, что он поджег заведение своего вора-хозяина?

Постепенно хмельная дымка рассеялась, и мною овладела беспричинная серьезность, серьезная солидность из тех, которые принято выказывать на людях. И, право же, мне самому хотелось смеяться над этой неуместной покровительственной серьезностью. Но серьезность лицемерна и любит разыгрывать комедии вроде «суда совести» даже на самых жалких подмостках. Итак…

— Обвиняемый… Вы — подлец… вы — поджигатель. Угрызения совести будут мучить вас всю жизнь. Вы предстанете перед следствием, перед судом, перед самим Сатаной… прошу быть серьезнее, обвиняемый… не то мигом угодите за решетку…

Но голос совести звучал неубедительно. «Серьезность» бренчала весело, как пустая консервная банка. Нет, я не мог отнестись серьезно к этой мистификации. Я был теперь человеком свободным, а какое отношение имеет свобода к обществу? Я был свободным, я мог сделать все, что мне вздумается… покончить с собой, например… нет, это нелепость… я… я должен был совершить что-нибудь действительно серьезное, серьезное и прекрасное: преклониться перед жизнью. И я снова повторял про себя: «Да, ты прекрасна. Жизнь… ты знаешь об этом? Теперь я буду поклоняться всему прекрасному на Земле: деревьям, домам, небу… всему, что есть — ты… и потом, скажи мне: разве я не умница? Знаешь ли ты еще кого-нибудь, как я?»

И тут я уснул.

Первым наутро вошел в магазин дон Гаэтано. Все оставалось на своих местах. Запах сырости и ржавчины плавал в воздухе, солнечный зайчик спал на кожаном переплете.

Я прошел на кухню. Влажный потухший уголь лежал в лужице воды, которую разбрызгал, моя посуду, Богохул.

Это был мой последний день «в подземелье».

Глава третья

ЗЛАЯ ИГРУШКА

ымыв посуду, заперев дверь и открыв ставни, я лег на кровать, укрывшись одеялом — было холодно.

Красноватые косые лучи заката падали на кирпич изгороди.

Мама шила в соседней комнате, сестра готовилась к занятиям. Решив почитать, я оглядел книги, лежавшие на стуле у изголовья. Это были: «Мать-девственница» Луиса де Валя, «Электротехника» Байи и «Антихрист» Ницше. «Мать-девственница», которую дала мне на время соседка-гладильщица, была в четырех томах, по тысяче восемьсот страниц в каждом.

Устроившись поудобнее, я бросил неприязненный взгляд на «Мать-девственницу». Нет, сегодня я был явно не в настроении продираться сквозь эти дебри и, решительно вытащив из стопки «Электротехнику», принялся изучать теорию вращающегося магнитного поля.

Я читал медленно, смакуя каждое слово. Углубляясь в сложное объяснение феномена многофазных токов, я думал: «Уметь находить красоту во всем — вот признак универсального интеллекта».

И имена Ферранти[22] и Сименса — Хальске[23] музыкой звучали в моих ушах.

«Когда-нибудь, — думал я, — выступая на каком-нибудь техническом конгрессе, я начну свою речь так: „Господа!.. Электромагнитные токи солнца могут быть использованы и сконденсированы“. Черт побери, все наоборот: сначала сконденсированы, затем использованы. А как можно сконденсировать электромагнитные токи солнца?»

По газетам я знал, что Тесла[24], этот маг электротехники, уже выдвинул идею аккумулятора солнечных лучей.

За этими размышлениями я не заметил, как наступили сумерки, и вдруг услышал за стеной голос сеньоры Ребекки Найдат, приятельницы матери:

— Добрый вечер! Как поживаете, фрау Дродман? Как поживает моя деточка?

Оторвавшись от книги, я прислушался.

В маленьком теле сеньоры Найдат обитала такая же маленькая и жалкая душа. Передвигалась она с неуклюжестью тюленя, но взор у нее был орлиный… Я ненавидел ее за несколько гадостей, которые она мне сделала.

— А Сильвио дома? Мне надо с ним поговорить.

В мгновение ока она очутилась в моей комнате.

— Добрый вечер! Как поживаете, фрау? Что новенького?

— Ты знаешь механику?

— Конечно… Разве мама не показывала вам письмо от Рикальдони?

Действительно, Рикальдони как-то прислал мне письмо, в котором приветствовал кое-какие мои досужие и нелепые фантазии на технические темы.

— Да, видела. Посмотри, — проговорила сеньора Ребекка, подсовывая мне газету и тыча грязным ногтем в какую-то заметку. — Муж сказал, чтобы я тебе показала. Прочитай.

Она подбоченилась, выставила грудь. С черной шляпки свисали поникшие перья. Своими темными глазами она не без иронии вглядывалась в выражение моего лица, время от времени почесывая крючковатый нос.

Заметка гласила:

«Требуются ученики-авиамеханики. Обращаться в Военно-авиационное училище, Паломар-де-Касерос».

— Да, да, сядешь на электричку до Ла-Патерналь, спросишь у кондуктора, где сойти, сойдешь в Ла-Патерналь, сядешь на восемьдесят восьмой и будешь там.

— Да, Сильвио, лучше поезжай сейчас, — сказала мама, обнадеженно улыбаясь. — Надень синий галстук. Я зашила и погладила.

Одним прыжком я очутился в своей комнате и, одеваясь, слышал, как еврейка жалостливым голосом рассказывала об очередной семейной сцене.

— Вы не представляете, фрау Дродман! Он пришел пьяный, совсем пьяный. Максимито поехал в Кильмес насчет работы. Я выхожу с кухни, а он тычет кулак мне в лицо и говорит: «Подавай еду, живо… А где твои чертов сын, почему он не вышел на работу?» Разве это жизнь, фрау, разве это жизнь?.. Я быстренько иду на кухню, включаю газ, а сама думаю, что будет, если сейчас вернется Максимито, и вся дрожу. Боже мой, фрау! Я быстренько несу ему печенку с яичницей на сливочном масле. Он же не ест на растительном. И тут — вы бы видели фрау — он делает вот такие глаза, морщит нос и говорит: «Убери эту тухлятину». А яички были свеженькие. Разве это жизнь, фрау, разве это жизнь?.. И яички, и масло — все летит на кровать. Я бегу к дверям, а он встает и начинает колотить тарелки. Разве это жизнь? И даже — помните, фрау, — ту красивую супницу, он не пожалел даже красивую супницу. Мне стало страшно, а он — бум, бум! — вот так, стал бить себя в грудь… Это же просто ужас, фрау, что он кричал: «Свинья, я хочу умыть свои руки твоей кровью!»

И сеньора Найдат глубоко вздыхала.

Втайне я подсмеивался над злоключениями еврейки. Завязывая галстук, я не мог сдержать улыбку, представляя себе ее мужа — здоровяка, седовласого поляка с носом какаду, жаждущего крови доньи Ребекки.

Синьор Иоссия Найдат был евреем не менее благородным и великодушным, чем какой-нибудь гетман времен Собесского. Это был удивительный человек. Он исступленно ненавидел евреев, и, для выражения своего своеобразного антисемитизма, пользовался сказочно-непристойной лексикой. Естественно, он ненавидел их всех поголовно.

Приятели-негоцианты частенько обманывали его, но он не хотел верить в это, и, к отчаянию сеньоры Ребекки, дом был постоянно полон толстых немцев-иммигрантов и прочих жалкого вида авантюристов, которые, восседая за столом, поглощали бесконечные сардельки с капустой и громогласно смеялись, поводя мутными голубыми глазами.

Старый еврей оказывал им покровительство и в конце концов пристраивал куда-нибудь, пользуясь своими связями маляра и франкмасона. Некоторые надували его; так, например, один пройдоха постоянно таскал со стройки доски и краску.

Когда сеньор Найдат узнал, что его протеже сторож отплатил ему таким образом за содеянное добро, он призвал в свидетели небеса, прося поразить неблагодарного. Он был похож на самого разгневанного Тора… Но этим все и закончилось.

Его жена была алчной и скупой.

Как-то раз, когда сестра была еще совсем маленькой, мы зашли к ним в гости. Залюбовавшись черешней, клонившей отягощенные спелыми ягодами ветви, сестра робко попросила сорвать ягодку.

— Деточка, — наставительно произнесла госпожа Ребекка, — хочешь ягодку, попроси маму — она тебе купит на рынке.

— Еще чаю, сеньора Найдат?

Еврейка продолжала жалобиться:

— А потом он кричал, фрау, и все соседи слышали: «Жидовская дочка жида-мясника, где же твой сынок, которого ты покрываешь?» Как будто он сам не еврей, а Максимито не сын его.

Что правда, то правда — госпожа Найдат и великовозрастный оболтус Максимито понимали друг друга с полуслова и совместными усилиями под разными предлогами вымогали у франкмасона деньги на разные глупости; сеньор Найдат знал об этом сообщничестве, и одно только упоминание о нем выводило его из себя.

Максимито, корень стольких раздоров, был двадцативосьмилетним шалопаем, больше всего стыдившимся своей профессии маляра и своего еврейского происхождения.

Чтобы скрыть, что он просто-напросто рабочий, Максимито одевался солидно, носил очки и перед тем, как лечь спать, втирал в руки глицерин.

Помню некоторые из его замечательных проделок.

Как-то раз он тайно получил деньги, которые задолжал отцу хозяин некой гостиницы. В те поры ему было двадцать лет и, чувствуя в себе пробуждение музыкального гения, он купил на эти деньги прекрасную позолоченную арфу. По совету матери, Максимито сказал, что выиграл деньги в лотерею; сеньор Найдат смолчал, бросив на арфу недобрый косой взгляд, приведший заговорщиков в трепет, словно Адама и Еву перед грозным ликом Иеговы.

Прошло несколько дней. Максимито пощипывал арфу, старая еврейка млела. Что ж, дело обычное. Сеньора. Ребекка превозносила перед приятельницами способности Максимито; те, полюбовавшись арфой, стоявшей в углу столовой, соглашались.

Однако, несмотря на свое великодушие и благородство, сеньор Иоссия проявлял себя иногда человеком здравомыслящим и вскоре дознался, в какую же именно лотерею выиграл арфу его везучий сынок.

Надо сказать, что сеньор Найдат, человек огромной физической силы, оказался на этот раз на высоте и, следуя рекомендациям царя Давида, проявил себя не словом, но делом.

Была суббота, но сеньору Иоссии было ровным счетом наплевать на законы Моисеевы: угостив для начала двумя хорошими пинками жену, он взял Максимито за шиворот, повытряс из него пыль и вышвырнул на улицу, после чего распахнул окно гостиной и обрушил арфу на головы соседей, дружно наслаждавшихся спектаклем.

Такие вещи скрашивают жизнь, и поэтому соседи говорили обычно о старике:

— Замечательный человек — наш сеньор Найдат.

Закончив туалет, я вышел попрощаться.

— До свидания, фрау; привет мужу и Максимито.

— Ты не забыл поблагодарить? — вмешалась мама.

— Я уже поблагодарил.

Еврейка оторвала алчущий взгляд от хлеба с маслом и томно пожала мне руку. Она явно желала про себя неудачи всем моим начинаниям.

Было уже темно, когда я приехал в Паломар.

На мой вопрос о том, где находится училище, куривший под зеленым фонарем на перроне старик, не вдаваясь в излишние подробности, махнул рукой куда-то во тьму.

Я понял, что большего от него не добиться, но, не желая вводить его во искушение, поблагодарил и, зная ровно столько же, сколько знал до этого, двинулся в путь.

Не выдержав, старик крикнул:

— Эй, сынок, выручи десятью сентаво.

Поначалу я решил было не поощрять его, но тут же мелькнула мысль, что, если бог все-таки есть, он может помочь мне, как я помогаю старику, и, скрепя сердце, я подошел и сунул ему какую-то мелочь.

На сей раз оборванец оказался более словоохотливым. Указывая трясущейся рукой в темноту, он проговорил.

— Смотри, сынок… пойдешь все пряменько, пряменько, и налево и будет ихний офицерский клуб.

Я шел довольно долго.

Ветер шуршал сухой листвой эвкалиптов; свистел и завывал в кронах высоких лип и телеграфных проводах.

Держась за проволочную изгородь, прыгая через лужи, я наконец увидел по левую руку здание, которое старик окрестил «клубом».

Я остановился в нерешительности. Позвонить? За перилами галереи, у двери, не было видно часового.

Я поднялся по трем ступенькам и отважно — так мне тогда показалось — вошел в узкий коридор, стены, пол и потолок которого были деревянными, как и все здание, и очутился перед дверью: за ней была узкая комната со столом посредине.

Вокруг стола, уставленного разноцветными бутылками, расположилась скучающая компания из трех офицеров: один лежал на кушетке, другой сидел, облокотившись, у стола, третий, задрав ноги, качался на стуле.

— Что вы хотели?

— Я по объявлению, сеньор.

— Набор закончен.

Не теряя самообладания, с ледяным спокойствием проигравшегося игрока, я сказал:

— Черт побери, какая досада! Для человека интересующегося и почти изобретателя это было бы то, что нужно.

— А у вас есть изобретения? Ну заходите, садитесь, — сказал капитан, вставая.

Я невозмутимо отвечал:

— Есть: автоматический счетчик падающих звезд и машинка, печатающая под диктовку. Сам Рикальдони писал мне по этому поводу.

Офицеры заметно оживились, и я вдруг понял, что мне удалось их заинтриговать.

— Посмотрим, посмотрим, присаживайтесь, — предложил мне один из лейтенантов, внимательно меня разглядывая. — Расскажите-ка нам о ваших знаменитых изобретениях. Как, кстати, они назывались?

— Автоматический счетчик падающих звезд, господин офицер.

Я оперся о край стола, глядя испытующим — так мне тогда казалось — взглядом на грубые, обветренные лица людей, привыкших, чтобы им повиновались, отнюдь не смущаясь их ироничным любопытством. В ту минуту я вспомнил о героях любимых книг, и образ Рокамболя, самого Рокамболя, дьявольски улыбающегося из-под лакового козырька, промелькнул передо мной, призывая меня держаться трезво и мужественно.

Окончательно успокоившись, более чем когда-либо уверенный в себе, я заговорил:

— Господа офицеры, вам, конечно, известно, что, под действием света, селен становится проводником; в темноте он ведет себя как изолятор. Счетчик представляет из себя капсулу с селеном, подсоединенную к электромагниту. Свет звезды, сфокусированный вогнутой линзой, воздействуя на селеновую поверхность, превратит селен в проводник, что каждый раз будет регистрироваться самописцем.

— Так, допустим. А пишущая машинка?

— Теоретическое обоснование таково: в телефоне звук преобразуется в электромагнитные колебания. Измерив тангенс-буссолью интенсивность каждого звука, мы можем рассчитать в вольт-амперах соответствующую магнитную клавиатуру.

Лейтенант нахмурился:

— Идея неплоха, но вы не учитываете того, что не всякий магнит сможет уловить такие незначительные колебания, не говоря уже о разнице в тембре голоса и остаточном магнетизме; но основное препятствие, пожалуй, в том, что распределение токов в соответствующих магнитах происходит самопроизвольно. Скажите, письмо Рикальдони у вас с собой?

Лейтенант склонился над письмом; затем, передавая его товарищу, обратился ко мне:

— Ну вот, видите. У Рикальдони те же возражения. А в принципе идея небезынтересная. Я знаком с Рикальдони; он у нас преподавал. Очень знающий человек.

— Да, такой полный, низенький.

— Хотите вермута? — улыбнулся капитан.

— Спасибо, сеньор. Я не пью.

— А что вы знаете из механики?

— Так, разное. Динамика… кинематика… Двигатели паровые, внутреннего сгорания и дизельные. Кроме того, я занимался химией, в частности взрывчатыми веществами — очень интересная вещь.

— Согласен. И что же вам известно о взрывчатых веществах?

— Пожалуйста, спрашивайте.

Это начинало походить на экзамен, и, напустив на себя учености, я отвечал:

— Капитан Кандилл в своем «Словаре взрывчатых веществ» пишет, что фульминаты — это металлические соли гипотетической кислоты — фульмината водорода. Фульминаты бывают простые и сложные.

— Так-так, например?

— К сложным относится медный фульминат — зеленые кристаллы, получаемые при выпаривании простого ртутного фульмината.

— Основательные знания. Сколько вам лет?

— Шестнадцать, сеньор.

— Шестнадцать лет?

— Подумать только, капитан! У этого юноши большое будущее. Может быть, переговорить с капитаном Маркесом, как вам кажется? Будет жаль, если он не поступит.

— Безусловно, — сказал, подходя ко мне, офицер инженерных войск.

— Но, черт побери, где вы всему этому научились?

— Где мог, сеньор. Скажем: я иду по улице и вижу в витрине какой-то незнакомый мне аппарат. Я смотрю на него и думаю: вот это, наверное, действует так-то и так-то а эта деталь нужна для того-то. И, разобравшись про себя, что к чему я захожу в магазин и спрашиваю и, поверьте, почти никогда не ошибаюсь. К тому же у меня неплохая библиотека и, кроме механики, я занимаюсь еще и литературой.

— Еще и литературой? — вмешался капитан.

— Да, сеньор, у меня собрана вся классика: Бодлер, Достоевский, Бароха[25].

— А, это тот анархист?

— Нет, господин капитан. Я не анархист. Но мне нравится читать, заниматься чем-нибудь.

— А как смотрит на все это ваш отец?

— Мой отец погиб, когда я был ребенком.

Наступило внезапное молчание. Офицеры дружно посмотрели на меня, затем переглянулись.

Было слышно, как завывает на улице ветер; я сдвинул брови, ожидая ответа.

Капитан встал, и я последовал его примеру.

— Поздравляю; приходите завтра. Сегодня я попытаюсь увидеться с капитаном Маркесом; вы этого заслуживаете. Это именно то, что нужно аргентинской армии — любознательная молодежь.

— Спасибо, сеньор.

— Если сможете, заходите завтра; буду рад. Спросите капитана Босси.

Я попрощался — торжественный, важный от переполнявшей меня радости.

Теперь я мчался сквозь темноту, перепрыгивая через изгороди, дрожа, как ликующая струна.

Сейчас я, как никогда, был уверен в своем великом предназначении. Из меня мог бы выйти второй Эдисон, генерал со славой Наполеона, поэт, равный Бодлеру, демон, Рокамболь.

Я был на седьмом небе от счастья. Людские похвалы заставили меня пережить удивительные часы, когда сердце, казалось, вот-вот разорвется под напором ликующей крови, и во сне жители моей ликующей страны влекли по земным дорогам мой образ — образ бога юности.

Из двухсот поступавших было отобрано около тридцати человек.

Утро было пасмурное. Уходила вдаль суровая равнина. Серо-зеленое однообразие таило безымянную угрозу.

Мимо запертых ангаров сержант провел нас в казарму, откуда мы вышли уже переодетые в комбинезоны.

Начался мелкий дождь, но капрал повел нас на гимнастику, под которую был отведен конский загон за столовой.

Упражнения были несложные. Прилежно исполняя команды, я чувствовал, как безразличие равнины овладевает мною. Я двигался, как загипнотизированный; в душе пробуждалась боль.

«Если бы она увидела меня сейчас», — думал я.

Словно тень по залитой лунным светом стене, промелькнула она, и я вновь увидел в далеких сумерках умоляющее лицо девочки, прислонившейся к осокорю.

— Эй, не спать! — крикнул капрал.

Пришло время обеда, и, шлепая по грязи, мы столпились у зловонных котлов. Дымили сырые дрова. Сгрудившись, мы протягивали повару жестяные миски.

Зачерпнув из одного котла, повар тыкал похожей на трезубец вилкой в другой и мы с жадностью набрасывались на еду.

За едой я вспомнил о доне Гаэтано и его жене. Это было совсем недавно, но мне казалось, что между невеселым безмолвным вчера и неопределенным сегодня пролегли века.

«Все изменилось, но кто теперь я? Я — подросток в мешковатом комбинезоне?» — подумалось мне.

Прислонившись к стене казармы, поставив миску на колени, я глядел на прерывистые струи дождя, не в силах отвести глаз от горизонта — местами вздыбленного, местами гладкого, как стальной брус, и такого беспокойного, такого мятежного, что при взгляде на него дрожь пробирала до самых костей.

Часть учеников, собравшись в кружок, смеялась, остальные мыли ноги в поилке.

«Да, такова жизнь, — сказал я себе. — Всегда сожалеть о том, что прошло».

Лениво журчала вода. Да, такова жизнь. Я поставил миску рядом и углубился в тревожные размышления.

Смогу ли я когда-нибудь изменить свое жалкое положение, перестать быть мальчиком на побегушках, сделаться в один прекрасный день важным господином?

Мимо прошел лейтенант, я вскочил, отдал честь… И снова, забившись в угол, остался наедине со своей болью.

И не стану ли я одним из этих людей — в заштопанной рубашке с грязным воротничком, в порыжелом костюме и в огромных стоптанных ботинках, прячущих намозоленные ноги, намозоленные за долгие часы скитаний от двери к двери — в поисках работы?

Душа моя трепетала. Что, что мог я сделать, чтобы выйти победителем, чтобы раздобыть денег, много денег? Конечно, вряд ли я найду на улице бумажник с десятью миллионами. Тогда что же? И так и не выяснив про себя, смогу ли я убить (при условии, разумеется, что у меня нашелся бы богатый родственник, которого я мог бы убить и потом раскаяться), я понял, что никогда не смирюсь с нищенским существованием, которое беспрекословно влачит большая часть человечества.

Внезапно, с необычайной отчетливостью осознав, что страстное желание выделиться, отличиться уже никогда не покинет меня, я подумал: «Дело не в одежде и не в деньгах, — и, превозмогая стыд, признался: — Нет, больше всего я хочу, чтобы мной восхищались, восхваляли меня. В самом деле, какая разница, кем я буду? Пропащим бедолагой? Пусть!.. Но жизнь посредственности… Быть забытым после смерти — вот что ужасно. Ах, если бы из моих изобретений что-нибудь вышло! И все-таки когда-нибудь я умру; и по-прежнему будут мчаться поезда, и люди пойдут вечером в театр, а я, я буду мертв… мертв навсегда».

По рукам пробежали мурашки. Я смотрел на небо, по которому плыли облачные армады, и мысль о вечном небытии ужасала мою плоть. Я торопливо встал, поднял миску и направился к поилке.

Ах, если бы я мог выдумать что-нибудь, чтобы никогда не умирать, хоть бы мне и исполнилось пятьсот лет!

Меня подозвал капрал, проводивший строевую подготовку.

— Слушаюсь.

Пока шли занятия, я попросил сержанта узнать, не сможет ли капитан Маркес уделить мне немного времени: я хотел посоветоваться с ним насчет своей новой выдумки — окопного миномета, который должен был стрелять снарядами большей убойной силы, чем шрапнель.

Посвященный в тайну моего призвания, капитан Маркес обычно соглашался выслушать меня и, пока я рисовал на доске, наблюдал за мною из-за очков взглядом, в котором светилось любопытство, ирония и снисходительность.

Я бросил миску в мешок для грязной посуды и поспешно зашагал к зданию «клуба».

Капитан Маркес был у себя. У стены стояла походная койка, этажерка с журналами и учебниками по военному делу; чуть поодаль висела доска с ящичком для мела.

— Посмотрим, посмотрим на вашу пушку. Изобразите, пожалуйста, — сказал капитан.

Я взял мел и сделал чертеж.

— Итак, — начал я, — вам известно, мой капитан, что основной недостаток крупнокалиберных орудий — вес и габариты.

— Да, и…

— Я предлагаю следующее решение: снаряд должен иметь отверстие в центре и помещаться не внутри ствола, а надеваться на железный брус, как кольцо на палец; взрыв запального заряда происходит в специальной камере. Преимущество моей системы состоит в том, что, при огромном увеличении калибра и мощности заряда, вес орудия остается неизменным.

— Так, так… Понятно… Но вы должны помнить следующее: внутренний и внешний диаметр, а также длина ствола рассчитываются в соответствии с калибром снаряда, его весом и типом пороха. Другими словами, снаряд, по мере сгорания пороха и под воздействием газов, перемещается в стволе таким образом, что в конечной точке он получает максимальный заряд энергии.

У вас все получается наоборот. Порох воспламеняется, снаряд скользит по стержню, а газы, вместо того чтобы толкать его вперед, уходят в атмосферу, то есть если обычно взрыв длится секунду, у вас он продолжается десятую или даже тысячную долю секунды. То есть — все наоборот: с возрастанием диаметра, уменьшается однородность и увеличивается сопротивление, если, конечно, вы не откроете новых законов баллистики — ну, а это проще простого.

— Вам еще надо учиться, — сказал он наконец. — И учиться много, если вы хотите чем-то стать.

«Учиться, но как, если мне приходится в первую очередь зарабатывать на жизнь?» — подумал я.

Капитан продолжал:

— Серьезно займитесь математикой; вам не хватает основ, дисциплины мысли; обратитесь сначала к вещам простым, практическим — тогда вам обеспечен успех.

— Вы думаете, капитан?

— Да, Астьер. У вас, несомненно, есть способности, но надо учиться; не полагайтесь только на талант, талант — это только начало.

И я вышел, как всегда взволнованный, благодарный этому человеку — обычно такому серьезному и печальному, — который, вопреки дисциплине, проявлял милосердие, ободряя меня.

Шел четвертый день моего пребывания в военной школе авиамехаников. Выло два часа дня.

Я пил мате, болтая с рыжеволосым Вальтером, сыном немца-иммигранта, который с воодушевлением рассказывал о небольшом ранчо своего папаши, неподалеку от Асуля.

Уплетая булку, рыжий вещал:

— Каждую зиму мы режем трех кабанчиков для себя. Остальное — на продажу. И вот вечером, когда похолоднее, отрезаю себе булки, сажусь в машину — у нас «форд» — и еду…

— Дродман, — окликнул меня сержант.

Стоя у дверей казармы, он глядел на меня серьезно, почти строго.

— Слушаюсь.

— Переоденьтесь и сдайте форму, вы исключены.

Я пристально посмотрел на него.

— Исключен?

— Да, исключены.

— Исключен, сержант? — меня трясло.

Офицер смотрел на меня с жалостью. Это был вежливый, скромный провинциал, на днях сдавший экзамены на пилота.

— Но я не совершил никакого проступка, сержант, вы же знаете.

— Конечно, знаю… Но что я могу поделать… Это приказ капитана Маркеса.

— Капитана Маркеса? Но это же нелепость… Капитан Маркес не мог отдать такой приказ… Может быть, это ошибка?

— Никакой ошибки: Сильвио Дродман Астьер… По-моему, здесь нет другого Дродмана Астьера, а? Так что вы — это вы, ничего не попишешь.

— Но это же несправедливо, сержант.

Офицер нахмурился и доверительно понизил голос:

— Что я могу поделать? Конечно, некрасиво получилось… может быть… нет, я не знаю… мне кажется, что у капитана есть свой человек… я слышал, не знаю, правда ли это… и, пока вы еще не подписали контракт, они могут сделать все, что захотят. Если бы контракт был заключен, тогда другое дело, а так — молчи и терпи.

Я сказал умоляюще:

— А вы ничего не можете сделать, сержант?

— Что я могу, приятель? Что я могу сделать? Я тоже человек маленький.

Ему было явно жаль меня.

Я поблагодарил его, чуть не плача.

— Это приказ капитана Маркеса.

— Могу я его видеть?

— Его нет на месте.

— А капитана Босси?

— Капитана Босси тоже нет.

В лучах зимнего солнца стволы эвкалиптов тускло отливали красным.

Я шел на станцию.

Вдруг на одной из дорожек я увидел директора школы.

Это был коренастый, по-крестьянски краснощекий крепыш. Ветер раздувал плащ у него за спиной: листая блокнот, он что-то объяснял стоявшим вокруг него офицерам.

Наверное, он уже обо всем знал, потому что, оторвавшись от записей и отыскав меня глазами, прокричал натужно:

— Эй! Я говорил с капитаном Маркесом. Вам лучше поступить в техническое училище. Нам здесь умники не нужны, нам нужен рабочий скот.

Я шел по улицам города; слова подполковника звучали у меня в ушах.

Что будет, когда узнает мама?!

И мне слышался ее усталый голос: «Сильвио… ты нас совсем не жалеешь… не хочешь работать… ничего не хочешь. Посмотри на мои туфли, и у Лилы — все платья штопаны-перештопаны. О чем ты думаешь?»

Щеки мои пылали; я весь покрылся испариной; мне казалось, что лицо мое окаменело от боли искажено болью, глубинной, вопящей болью.

Я шел без цели, наугад. По временам мной овладевала ярость, заставлявшая трепетать каждый нерв, и тогда мне хотелось кричать, драться с этим глухим ко всему городом… но вдруг будто что-то надрывалось внутри и вот уже все вокруг издевательски тыкало мне в глаза моей полной никчемностью.

Что со мной будет?

В эти мгновения тело тяжелым влажным драпом висло на худеньких плечах души.

Приди я сейчас домой, мама, наверное даже ничего не скажет. Вздохнет горестно, вытащит из желтого сундука матрас, постелит чистое белье и ничего не скажет. Лила посмотрит на меня с упреком: «Что ты наделал, Сильвио»? И тоже промолчит.

Что со мной будет?

Ах, чтобы понять эту скотскую нищую жизнь, надо есть на обед печенку, которую хозяйки берут для кошек, надо ложиться засветло, экономя керосин в лампе!

И я снова вспомнил мамино лицо, которое старые обиды покрыли сетью мягких морщин; сестру от которой я ни разу не слышал ни единой жалобы которая чахла, склонясь над учебниками и сердце мое сжалось. Мне хотелось останавливать прохожих хватать за рукав, только чтобы сказать им: «Меня выгнали из училища, просто так ни за что ни про что понимаете? Я думал что смогу работать… чинить моторы, проектировать самолеты… и меня выгнали… ни за что ни про что».

Лила… ах, вы же не знакомы… Лила — это моя сестра, я думал, мы сможем пойти как-нибудь в кино; и на обед вместо печенки у нас будет суп с зеленью, а в воскресенье я повезу ее гулять в Палермо. А теперь…

Где же справедливость, скажите мне, где справедливость?..

Я уже не маленький. Мне шестнадцать лет, почему же меня выгнали? Я хотел работать, как все, а теперь… Что скажет мама? Что скажет Лила? Ах, если бы вы ее знали! Она очень серьезная: в училище у нее самые хорошие отметки. Если бы я работал, мы могли бы лучше есть. А теперь… Что мне делать теперь?.

Было уже темно, когда, идя по улице Лавалье, неподалеку от Дворца правосудия, я увидел вывеску: «Меблированные комнаты. Дешево».

В подъезде, тускло освещенном электрической лампочкой, я отыскал дощатую будку кассы и взял комнату на ночь. Хозяин, толстый, одетый, несмотря на холод, в рубашку с короткими рукавами провел меня во двор, заставленный растениями в зеленых кадках, и, указывая на меня коридорному, крикнул:

— Феликс, в двадцать четвертый.

Я взглянул вверх. Двор-куб уходил в небо пятью этажами занавешенных окон. Кое-где горел свет, в остальных комнатах было темно; откуда-то доносилась громкая женская болтовня приглушенный смех и звяканье кастрюль.

Мы поднимались по винтовой лестнице. Коридорный, рябой малый в голубом переднике, шел впереди, волоча за собой метелку из облезлых перьев.

Свет в коридоре был такой же тусклый. Слуга отпер дверь щелкнул выключателем.

— Разбудите меня завтра в пять, обязательно.

— Хорошо, спокойной ночи.

Вконец измученный переживаниями дня, я повалился на кровать.

В комнате их было две: железные, застланные голубыми покрывалами с белой бахромой; в углу — эмалированный умывальник и столик под красное дерево. В зеркале платяного шкафа отражалась входная дверь.

В воздухе стоял резкий запах дешевых духов.

Я отвернулся к стене. На белой поверхности кто-то написал карандашом неприличное слово.

«Завтра уеду в Европу…» — подумал я и, спрятав голову под подушку, изнеможенный, заснул. Сон был очень крепким, и в темной глубине его мне открылась такая картина.

На асфальтовой равнине, под кирпично-красным небом блестели масляные пятна с унылым фиолетовым отливом. Над самой головой повис осколок чистейшей лазури. В беспорядке высились повсюду бетонные кубы.

Одни были маленькие, как игральные кости, другие — высокие, огромные, как небоскребы. Вдруг из-за горизонта протянулась к небу до жути худая рука. Желтые, как костяная ручка метелки, пальцы с квадратными ногтями были плотно сжаты.

Я отпрянул в испуге, но жуткая худая рука потянулась ко мне, и я, весь сжавшись, побежал, натыкаясь на бетонные кубы, прячась за ними; я выглядывал из-за бетонных углов, но рука, тощая, неживая, как ручка метелки, по-прежнему, раскрыв ладонь, висела надо мной в небе.

Ясная полоса на горизонте сузилась, оставив просвет — тонкий, как лезвие бритвы.

Из-за горизонта показалась половина лица.

Выпуклый лоб, мохнатая нависшая бровь и половина челюсти. Морщинистое веко приоткрылось, и на меня взглянул глаз, глаз сумасшедшего. В безбрежной роговице плавал дико горящий зрачок. Глаз печально подмигнул…

— Проснитесь, эй, проснитесь…

Я резко вскочил.

— Вы уснули в одежде, сеньор.

Исподлобья я взглянул на своего собеседника.

— Да, в самом деле.

Пришелец отступил на несколько шагов.

— Раз уж нам придется провести ночь под одной крышей, я решился вас побеспокоить. Вам неприятно?

— Нет, почему? — я протер глаза и, спустив ноги на пол, внимательно взглянул на молодого человека.

Поля черного котелка затеняли его лоб и глаза. Вкрадчивый взгляд бегающих глаз был бархатистым и, казалось, притрагивался, поглаживал. От угла губ спускался к подбородку шрам; ярко-красные припухлые губы улыбались на бледном лице. Узкое пальто облегало его щуплую фигурку.

— Который час?

Он поспешно вытащил золотые часы.

— Без четверти одиннадцать.

Мысли у меня в голове все еще путались. Понуро разглядывал я свои нечищеные ботинки: в одном месте расползлись нитки, и в дырке был виден носок.

Повесив котелок, подросток усталым жестом бросил кожаные перчатки на стул. Я искоса взглянул на него, но, заметив, что он тоже смотрит на меня, отвел глаза.

Одет он был с иголочки: туго накрахмаленный воротничок, лаковые ботинки и кремовые гетры — все выдавало в нем человека со средствами.

И однако, сам не знаю почему, я подумал: «У него, наверное, грязные ноги».

Лукаво улыбаясь, он повернулся ко мне, и прядь волос рассыпалась по щеке. Бросив на меня тяжелый взгляд, он произнес певуче:

— Вы, кажется, устали?

— Да, немного.

Он снял пальто, блеснувшее шелковой подкладкой. Смешанный, парфюмерно-потный запах исходил от его черного костюма, и, неожиданно для самого себя, едва соображая, что говорю, я спросил:

— Вы что, давно не меняли белье?

Пришелец изумленно взглянул на меня, но тут же нашелся:

— Вам плохо оттого, что я так резко разбудил вас?

— Нет, почему мне должно быть плохо?

— Это я к примеру, юноша. Некоторым от этого бывает плохо. У меня в интернате был приятель, с которым, если его резко будили, случался припадок эпилепсии.

— Чрезмерная чувствительность.

— Чувствительность женщины — хотели вы сказать, юноша?

— Значит, ваш приятель страдал гиперестезией? Все-таки откройте, пожалуйста, дверь; я просто задыхаюсь. Пусть хоть немного проветрится. Здесь скверно пахнет.

Подросток слегка нахмурился… Он направился к двери, но не успел дойти до нее, как из кармана пиджака выпала пачка тонких бумажных карточек.

Он поспешно нагнулся, чтобы подобрать их. Я подошел ближе и увидел: это были фотографии, изображавшие различные способы любви.

Лицо незнакомца стало пунцовым.

— Не знаю, как они ко мне попали, это — приятеля… — пробормотал он.

Я молчал.

Стоя рядом, я глядел на одну из жутко-завораживающих фотографий. Подросток говорил что-то; я не слышал его. Завороженно смотрел я на жуткую пару: женское тело, отдающееся звероподобному субъекту в морской фуражке и закатанной черной футболке.

Я повернулся к подростку.

Он был бледен, зрачки хищно расширились, на черных ресницах, дрожа, блестела слеза. Он взял мою руку в свою.

— Не гони меня.

— Но вы… ты…

Он увлек меня за собой, усадил на кровать, а сам опустился на пол у моих ног.

— Да, вот такой я беспутный.

Рука его лежала на моем колене.

— Беспутный.

Теперь в его голосе звучала затаенная горечь.

— Да, вот такой… беспутный, — робко жаловался дрожащий голос. Взяв мою руку, он приложил ее ладонью к горлу и крепко прижал подбородком.

— Ах, если бы я родился женщиной! Почему так устроена эта жизнь? — шептал он.

Кровь бешено стучала у меня в висках.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сильвио.

— Скажи, Сильвио, я тебе не противен, ты не презираешь меня?.. но нет… у тебя не такое лицо… сколько тебе лет?

— Шестнадцать… почему ты дрожишь? — хрипло произнес я.

— Ну… если хочешь… давай…

И вдруг я увидел, да, я увидел… На перекошенном лице кривились в улыбке губы… глаза улыбались безумно… и вдруг, под соскользнувшей одеждой, я увидел узкую полоску тела между грязным краем рубашки и длинными женскими чулками.

Медленно, освещенное бледным светом луны, проплыло передо мной умоляющее лицо девочки, прильнувшей к черным прутьям ограды. «Если бы ты знала…» — подумал я, и холодом повеяло на меня от этой мысли.

На всю жизнь запомнится мне эта минута.

Я отступил и, сумрачно взглянув на подростка, сказал медленно, раздельно:

— Убирайся.

— Что?

— Убирайся, — повторил я тихо.

— Но…

— Убирайся, гадина… Что ты сделал с собой?.. со своей жизнью?..

— Ну… не будь таким…

— Гадина… Что ты сделал со своей жизнью? — но все высокие слова из сокровищницы души, которые я мог бы сказать ему, сейчас ускользали, в ужасе отпрянув от открывшейся язвы.

Он отошел, скалясь в улыбке, лег, зарывшись, в свою постель, и пока я, по-прежнему одетый, устраивался у себя, заложив руки за голову, стал напевать:

Мама, мама,

Я хочу жениться.

Я искоса взглянул на него и, сам удивляясь своему спокойствию, сказал:

— Если ты не заткнешься, я тебя ударю.

— Что?

— Я тебя ударю.

Он отвернулся к стене. Мучительное, незримое тяжелым сгустком повисло в воздухе. Я с ужасом чувствовал, что приковываю к себе его пугающе-пристальное внимание. Из-под одеяла был виден только треугольник черных волос на затылке и невинный белый полукруг воротничка.

Он лежал, не двигаясь, но его навязчивые пристальные мысли формовались во мне, словно слепок моих собственных чувств, и я, одурманенный, тонул в этой топкой загустевающей муке. Краешком глаза я наблюдал за ним.

Вдруг одеяло всколыхнулось, сползло, обнажив его плечи, молочно-белые, и доходящее до ключиц батистовое кружево…

В коридоре раздался женский крик, мольба о помощи:

— Нет… нет… не надо… — с глухим стуком тело ударилось о стену, и этот звук вывел меня из оцепенения первого испуга; после минутного колебания я вскочил, рывком распахнул дверь в коридор, но успел увидеть только, как дверь напротив захлопнулась.

Я остановился, прислонившись к косяку. В соседней комнате было тихо. Оставив дверь открытой, я погасил свет и лег…

Я чувствовал себя теперь уверенным и сильным, Закурив, я обратился к соседу:

— Слушай, кто научил тебя этим гнусностям?

— Не хочу с тобой разговаривать… ты нехороший…

Я рассмеялся, потом сказал серьезно:

— Нет, в самом деле, ты редкий экземпляр. Редкий! А что думают твои родители? А этот дом? Ты все время ходишь сюда?

— Ты нехороший.

— А ты ангел?

— Нет, но у меня все так сложилось… ведь раньше я таким не был; понимаешь, не был…

— Но кто же тебя таким сделал?

— Мой учитель; мне нанимали — отец человек богатый. Он должен был подготовить меня в седьмой класс. С виду он был человек солидный. У него была борода, такая — клинышком, светлая, и очки. И глаза у него были голубые-голубые. Я тебе все это рассказываю потому, что…

— Ну и?..

— Я раньше не был таким… это он во всем виноват… Когда он уходил, я шел за ним, к нему домой. Мне было тогда четырнадцать лет. Квартира у него была на улице Хункаль. Талант! Представляешь, библиотека у него была вот как вся эта комната. Демон! Но как он меня любил! Слуга проводил меня прямо в спальню. Представляешь, он покупал мне шелковое кружевное белье. Я одевался женщиной.

— Как его звали?

— Зачем тебе знать?.. Он вел по двум предметам в колледже, а потом повесился…

— Повесился?..

— Да, в уборной, в каком-то кафе… ха, ха… а ты и уши развесил!.. Все это враки… Но красиво придумано, верно?

— Слушай, отстань от меня, — сказал я резко. — Я хочу спать.

— Ну, не будь таким нехорошим, ну же… какой ты капризный… и не думай — я тебе рассказал все как было… правда… учителя звали Просперо…

— И с тех пор ты так этим и занимаешься?

— А что я могу поделать?

— Как что? Сходи к врачу… к какому-нибудь специалисту по нервным болезням. И почему ты такой грязный?

— Теперь это модно, многим нравится, когда белье грязное.

— Ты просто выродок.

— Да, ты прав… я чокнутый… но что ты хочешь? Представь, я сижу дома, вечером, и вдруг, представляешь, на меня находит… как будто ветерок, я чувствую запах меблирашек… вижу свет в окнах и — не могу удержаться… меня словно тянет на этот запах, и я иду… а потом договариваюсь с хозяевами.

— С хозяевами?

— Ну да, естественно, не будешь же искать сама: обычно каждая из нас договаривается в двух-трех домах, и, если подвернется подходящий мальчик, нас вызывают по телефону.

Он долго молчал, потом заговорил, теперь уже серьезно и внятно. Казалось, он разговаривает сам с собой, со своим горем:

— Почему я не родился женщиной?.. Тогда никто не называл бы меня выродком… да, выродком… тогда я была бы хозяйкой в своем доме, вышла бы замуж за хорошего человека и заботилась о нем… любила бы его… а так — ходишь по рукам, как последняя шлюха, и эти скандалы… эти обиралы в панамах и лаковых ботинках — а сами так и следят, даже чулки воруют. Ах! Найти кого-нибудь, кто любил бы меня всю жизнь, до гроба.

— Но вы сошли с ума! Неужели вы думаете, что это возможно?

— А, что ты понимаешь! У меня есть дружок, он уже три года живет со служащим залогового банка… и какая у них любовь…

— Но это же скотство…

— Что ты понимаешь!.. Я отдал бы все, что у меня есть, чтобы быть женщиной… простой бабенкой… и я рожала бы ему детей и стирала его белье, лишь бы он меня любил… и приносил бы в семью деньги…

Я слушал его с изумлением.

Кем было это несчастное существо, произносившее такие ужасные, такие неслыханные слова, существо, просившее только чуточку любви?..

Я встал, чтобы приласкать его.

— Не прикасайся, — выкрикнул он. — Не прикасайся. Сердце разрывается. Уходи.

Я снова лег и лежал, боясь пошевелиться, боясь, что малейший шум убьет его.

Медленно текло время, и я, сбитый с толку, смертельно усталый, лежал, улавливая в тишине молчаливое биение боли.

Его слова все еще звучали во мне… я видел в темноте его детское лицо, искаженное гримасой отчаяния, его пересохшие, как в жару, губы, кричавшие: «И я рожала бы ему детей и стирала его белье, лишь бы он любил меня и приносил в семью деньги».

«Рожала бы детей». Какой нежной музыкой звучали эти слова в его устах!

Рожала бы детей.

Тогда его жалкая плоть преобразилась бы, но «она», она шла бы сквозь толпу, гордо подняв голову, ни на кого не глядя, видя лишь лицо человека, чьей покорной рабой она была.

Горькая доля человеческая! Сколько печальных слов кроется еще в тайниках души?

Меня разбудил оглушительный звук хлопнувшей двери. Я торопливо зажег свет: подросток исчез, кровать его была аккуратно застлана.

На ночном столике лежали две бумажки по пять песо. Я жадно схватил деньги. В зеркале отразилось мое бледное лицо, красные глаза с лопнувшими сосудами, прилипшая ко лбу прядь.

Из коридора донесся тихий, умоляющий женский голос:

— Скорее, ради бога, скорее… если они узнают…

Где-то настойчиво звонили.

Я распахнул окно. Холодный влажный воздух обдал меня. Было еще темно, но внизу двое коридорных суетились у освещенных дверей.

Когда я вышел на улицу, нервное напряжение ослабло. Я зашел в кафетерий и взял чашку кофе. Все столики были заняты продавцами газет и извозчиками. Часы, висевшие над идиллической картинкой из сельской жизни, пробили пять.

И вдруг я подумал, что ведь у всех этих людей есть дом и семья, мне вспомнилось лицо сестры, и, вновь повергнутый в отчаяние, я вышел.

Вновь все горестные переживания воскресли в душе, все, о чем у меня не было ни малейшего желания вспоминать, и, в бешенстве скрипя зубами, я шагал по темным тротуарам мимо богатых магазинов, дремавших за металлическими ставнями.

За этими дверьми жило богатство; хозяева мирно посапывали в роскошных спальнях, а я как бездомный пес, брел наугад по темным улицам.

Задыхаясь от злой обиды, я вытащил сигарету и, прикурив, бросил горящую спичку в кучу одушевленного тряпья, пристроившуюся под навесом галереи; язычок пламени пробежал по лохмотьям, и, пока я улепетывал во все лопатки, нищий, восстав, словно туманный, бесформенный призрак, долго грозил мне огромным кулаком.

В одном из магазинов купли-продажи на Пасео-де-Хулио я купил револьвер, зарядил его пятью пулями и сел в трамвай, идущий в порт.

Твердо вознамерившись уехать в Европу, я карабкался по веревочным сходням трансатлантических судов, предлагая свои услуги на время путешествия, соглашаясь на любую работу. Я пробирался по узким коридорам, заходил в доверху набитые кладью каюты с висящими по стенам секстантами, обращался к людям в морской форме, которые, резко повернувшись и так и не вникнув в мои просьбы, сердито отгоняли меня.

Над поручнями небо сливалось на горизонте с морем; вдали белели едва различимые паруса.

Я шел, как во сне, оглушенный беспрестанной суетой, лязгом и скрежетом кранов, свистками и криками грузчиков.

Мне казалось, что я нахожусь так далеко от дома, что, передумай я сейчас, мне было бы уже не найти дороги обратно.

Портовые лоцманы, стоило с ними заговорить, смеялись надо мной; из дымящегося камбуза вдруг выглядывало такое звероподобное лицо, что, в страхе, я уходил, так и не дождавшись ответа; пробираясь по краю причала, я не в силах был оторвать глаз от волн в масляных фиолетовых разводах, которые, урча, лизали гранит. Усталость одолевала меня. Огромные скошенные трубы кораблей, лязгающие цепи, выкрики команд, одиночество стройных мачт буквально разрывали мое внимание, и не успевал я отвлечься, заметив чье-то лицо в иллюминаторе, как над моей головой, заставляя меня пригнуться, проплывал стальной брус, и, оказавшись на этом шумном жизненном перекрестке, в центре сложного сплетения голосов, свистков, стуков, я почувствовал себя таким ничтожным, что любая надежда соломинкой выскальзывала из рук.

Стальная дрожь сотрясала воздух.

Тенистые ущелья между высокими стенами пакгаузов вдруг обрывались, и на меня потоками лучей обрушивалось жестокое всевидящее светило; кто-то на бегу задевал меня плечом; разноцветные вымпелы развевались на ветру; внизу, между черным причалом и красными бортами судов, стучали без умолку молотки шпаклевщиков, и все это великое скопление мощи и богатства, грузов и товаров, скот, подвешенный на талях, бьющий копытами в воздухе, — все это растравляло боль в душе.

Бесполезно; я должен убить себя.

Таков был неизбежный вывод.

Я давно уже смутно предчувствовал этот исход.

Еще раньше театральность траура и катафалк самоубийцы распаляли мою фантазию.

Я завидовал покойникам, и при виде прекрасных женщин, рыдая склонявшихся над гробом, мое мужское естество болезненно восставало.

В такие минуты мне хотелось оказаться на пышном ложе мертвеца, чтобы цветы усыпали меня и мягкое сияние свеч играло на лице; мне хотелось чувствовать на веках и на лбу слезы, пролитые девами в черном.

Мысль эта была не новой, но впервые она явилась мне с такой непреложностью.

«Мне не нужно умирать… но я должен убить себя», — и, не успел я подумать так, абсурдная гениальность этой идеи парализовала мою волю.

Мне не нужно умирать, нет… я не могу умереть… но я должен убить себя.

Откуда она взялась, это алогичная уверенность, направлявшая впоследствии все мои поступки?

Отрешившись от побочного, второстепенного, я весь был одним бьющимся сердцем ясным оком, созерцавшим безмятежную гладь души.

Мне не надо умирать, но я должен убить себя.

Я приблизился к цинковому навесу. Несколько рабочих разгружали неподалеку вагон, и вся земля была устлана желтым ковром кукурузных зерен.

Здесь. Я вытащил из кармана револьвер, но внезапно, словно заглянув в будущее, подумал: не в висок, иначе я изуродую лицо, — в сердце.

Движения мои были уверенны и спокойны.

«Где же оно, сердце?» — подумал я.

Глухие удары в груди были мне ответом.

Я осмотрел револьвер. В барабане было пять пуль. Затем я приставил ствол к пиджаку слева.

Легкое головокружение и слабость в коленях заставили меня опереться о стену.

Взгляд остановился на желтой россыпи зерен, и, медленно нажимая на спусковой крючок, я подумал:

«Мне не надо умирать» — щелкнул боек… Но в этот неуловимо короткий миг, до того как боек ударил по капсюлю, я почувствовал, что сознание мое низвергается во тьму.

И я упал.

Я очнулся в своей комнате, на кровати. По белой стене скользили кружевные тени занавесок.

Рядом сидела мама.

Она склонилась ко мне. Ее ресницы были влажны, и ее худое лицо казалось высеченным в изборожденном мукой мраморе.

— Зачем ты это сделал? — спросила она дрожащим голосом. — Ах, почему ты не рассказал мне все? Зачем ты это сделал, Сильвио?

Я взглянул на нее. Лицо мое исказилось от жалости и стыда.

— Почему ты просто не пришел?.. Я бы ничего тебе не сказала. Видно, это судьба, Сильвио. Что бы было со мной, если бы револьвер выстрелил? Ты лежал бы здесь сейчас… Ах, Сильвио, Сильвио! — крупная слеза тяжело скатилась по щеке.

Ночная тьма окутала меня, и, уткнувшись в ее сложенные на коленях руки, я, словно сквозь дымку, увидел людей в полицейской форме, стоявших вокруг меня и возбужденно размахивавших руками.

Глава четвертая

ИУДА ИСКАРИОТ

онти был человеком деятельным и благородным, вспыльчивым, как записной дуэлянт, поджарым, как идальго. Его острый проницательный взгляд был под стать улыбке, иронически кривившей тонкие губы под черными шелковистыми усами. Стоило ему поддаться гневу — скулы вспыхивали румянцем, и скошенный подбородок дрожал.

Вся его торговля: контора и склад бумаги — размещалась в трех комнатах, которые он снимал у скорняка-еврея, отделенных от зловонной лавки коридором, где вечно резвились рыжие сопливые хозяйские чада.

Первая комната была чем-то средним между рабочим кабинетом и выставкой образчиков. Окна ее выходили на улицу Ривадавия, и с тротуара прохожим открывались аккуратно разложенные вдоль светлых деревянных стен пачки бумаги цвета сомон, а также зеленой, голубой и красной, рулоны глянцевой бумаги, плотной, в прожилках, дести бумаги шелковой и так называемой масляной, наклейки и, шершавая на ощупь, бумага с водяными знаками.

На голубой стене висело изображение Неаполитанского залива: лазурная гладь моря и темный берег, усеянный белыми кубиками домов.

Здесь, в минуты душевного подъема, Монти пел ясным звучным голосом.

Я любил слушать его. Он пел с большим чувством, и вы понимали, что перед ним предстают сейчас полузабытые картины жизни на родине.

При вступлении моем в должность маклер-курьера, Монти, вручая мне образчики бумаги и список цен, сказал:

— Итак, за работу. С каждого проданного килограмма — три сентаво комиссионных.

Суровое начало!

Первое время все мои каждодневные шестичасовые вылазки заканчивались ничем. Это было просто невероятно. Исходив двести с лишком километров, я не продал и килограмма бумаги. Отчаявшись, я заходил во все овощные лавки подряд, бегал по рынкам, ожидал аудиенции у мясников и аптекарей — все напрасно.

Иные, как могли вежливо, посылали меня к черту, другие просили зайти через неделю, третьи говорили: «У меня уже есть свой курьер»; находились такие, что попросту не принимали меня; кому-то мой товар казался чересчур дорогим, кому-то — простецким, а некоторым, впрочем немногим, — чересчур изысканным.

К полудню, замороченный, усталый и разочарованный, я возвращался в контору и молча валился на пачки бумаги, сложенные в углу.

Мой напарник Марио, шестнадцатилетний шалопай, длинный, как жердь, рукастый и ногастый, подсмеивался над моими бесплодными стараниями.

Изрядный плут был этот Марио! Эдакий телеграфный столб с маленькой головкой, заросшей настоящим лесом немыслимо курчавых волос, он носился по городу семимильными шагами, зажав под мышкой красный кожаный портфель. Вернувшись в контору, он швырял портфель в угол и снимал свой котелок, до того засаленный, что им можно было бы смазать грузовик. Ему чертовски везло с клиентами, и он был всегда весел.

Листая потрепанный блокнот, он зачитывал вслух длинный список заказов и при этом хохотал, разевая пасть юного кашалота так, что становилась видна его красная глотка и два ряда выдающихся вперед зубов.

Притворяясь, что умирает от смеха, он хватался руками за живот.

Монти, стоя за бюро, наблюдал за нами, иронически улыбаясь. Проведя ладонью по высокому лбу и потерев глаза, словно отгоняя усталость, он наконец изрекал:

— Выше голову, бамбино. Вы хотите стать изобретателем, а сами не можете продать даже килограмма бумаги. — И продолжал наставительно: — Главное — настойчивость. Такова коммерция: пока тебя не будут знать в лицо, с тобой не будут иметь дела. Иногда кажется, что дело улажено. Неважно. Надо снова зайти завтра, и послезавтра, и так, пока клиенту не останется ничего иного, как сдаться и — купить. Но главное — деликатность всегда и везде. — И меняя тему, он добавлял: — Приходите сегодня вечером на чашку кофе. Поболтаем.

Как-то вечером я зашел в аптеку на улице Рохас. Изучив образчики, аптекарь, желчный, с рябым лицом, сказал мне, и слова его прозвучали, как ангельский глас:

— Пришлите мне пять килограммов шелковой бумаги, двадцать килограммов специальной гладкой и по пять тысяч этикеток: «Борная кислота», «Кальцинированная магнезия», «Винный камень», «Кампешевое мыло» — итого двадцать тысяч. И, пожалуйста, все к утру понедельника.

Вне себя от радости, я записал заказ и, раскланявшись с ангелоподобным аптекарем, отправился дальше. Это была моя первая удачная сделка. Я заработал пятнадцать песо комиссионных.

Следующим был рынок Кабальито, этот рынок, всегда напоминавший мне рынки из романов Каролины Имбернисьо[26]. Тучный мясник с коровьими глазами, к которому я уже не раз безуспешно обращался, крикнул, занося тесак над свиной тушей:

— Эй, приятель, мне надо двести килограммов специальной по тридцать одному, но только уговор — по тридцать одному и прямо завтра утречком, пораньше.

Я заработал четыре песо, даже сбавив цену на один сентаво против тарифа.

Невероятное, беспредельное, вакхическое ликование теснило мою грудь, дух мой витал в небесных сферах… охватившее меня радостное опьянение было сродни возвышенным порывам героев Д’Аннунцио, над которыми мой хозяин обычно подсмеивался, и я подумал: «Монти, ты дурак».

Вдруг кто-то тронул меня за локоть; я резко обернулся и увидел перед собой Лусьо, того самого знаменитого Лусьо, бывшего члена «Клуба Полуночных Рыцарей».

Мы горячо приветствовали друг друга. После тех драматических событий я не виделся с ним, и вот он стоял передо мной, улыбаясь, и, по привычке, вертя головой во все стороны. Я отмстил про себя, что он хорошо одет, на руках блестели кольца «под золото», а галстук был заколот бледным топазом.

Он вырос; теперь это был высокий крепкий юнец, одетый, как денди. Облик перевоспитавшегося прохвоста довершала широкополая фетровая шляпа, небрежно сдвинутая на бровь. Не выпуская изо рта янтарного мундштука, он, как человек благовоспитанный и свойский, тут же пригласил меня выпить по кружке в ближайшей пивной.

Наконец мы расположились, и Лусьо, залпом выпив свое пиво, сказал басом:

— Ну, где работаешь?

— А ты?.. Ты, я вижу, теперь франт, фигура.

Он усмехнулся.

— Да, подыскал себе местечко…

— Значит, все в порядке… дела идут на лад… а я, видишь, не такой везучий… торгую бумагой…

— А, бумагой! В какой-нибудь конторе?

— Да, есть некто Монти, живет во Флорес[27].

— Сколько получаешь?

— Не то чтобы много — на хлеб.

— Значит, взялся за ум?

— Да, конечно.

— Я тоже работаю.

— М-м!

— Да, работаю. Угадай где.

— Нет, не знаю.

— Агентом сыскного бюро.

— Ты… в сыскном? Ты!

— Да, а что?

— Нет, просто. Значит, ты работаешь агентом сыскного бюро?

— А что в этом странного?

— Нет, ничего… я помню, тебе всегда нравилось… с детства…

— Шутник… но, послушай, Сильвио, надо же браться за ум; такова жизнь, struggle for life[28], как говорил Дарвин…

— Да ты теперь эрудит! И с чем это едят?

— Я знаю, что говорю, дружище, это — из лексикона анархистов; одним словом, ты взялся за ум, устроился, и все нормально.

— Анормально, как говорил тот баск; я торгую бумагой.

— То есть ты взялся за ум.

— Да, наверное.

— Ну вот и прекрасно; человек, еще кружку… я хотел сказать — две, прости, дружище.

— Ну, и как работается в сыскном бюро?

— Не спрашивай, Сильвио; это служебная тайна. Кстати, вернемся к заблудшим овцам; ты помнишь Энрике?

— Ирсубету?

— Да.

— Про него я слышал только, что, после того как мы расстались, помнишь?..

— Еще бы не помнить!

— После того как мы расстались, я слышал, что Гренуйе их все-таки выселил, и они переехали в Вилья-дель-Парке; но с Энрике я больше не виделся.

— Понятно; Энрике устроился работать в автоагентство в Асуле. А где он сейчас, знаешь?

— В Асуле, что за вопрос?

— Нет, он не в Асуле; он в тюрьме.

— В тюрьме?

— В тюрьме; это так же верно, как то, что я здесь…

— Что же он натворил?

Да, собственно, ничего: struggle for life… борьба за существование, я подхватил это словечко от одного галисийца-булочника, который на досуге изготовлял взрывчатку. А чем ты занимаешься на досуге? Ну, не сердись; просто тебя всегда так интересовал динамит…

Меня наконец разозлили его коварные вопросы, и я взглянул на него в упор:

— Хочешь меня посадить?

— Что ты, дружище. Ты что, шуток не понимаешь?

— Мне просто кажется, что ты что-то вынюхиваешь.

— Чудак… смешной человек; ведь ты же взялся за ум…

— Ладно, что ты говорил про Энрике?

— Сейчас расскажу у нас это наделало столько шуму. Подвиг!..

Одним словом, не помню точно, что это было за агентство: Шевроле или Бьюик, — но Энрике там доверяли… ну, а этот своего не упустит. В общем, не знаю как, но он стащил чек — чистый, и тут же подделал его на пять тысяч девятьсот пятьдесят три песо. Вот такие дела!

Утром он собирается за деньгами, но тут шеф дает ему две тысячи сто — положить в тот же банк. Этот сумасшедший прячет сумму в карман, берет в агентстве машину, спокойненько едет в банк, предъявляет чек, и вот тут-то самое удивительное! — ему этот чек оплатили.

— Оплатили?!

— Это невероятно; но какая работа! Что ж, он был человек одаренный. Помнишь, как он подделал флаг Никарагуа?

— Да, он с детства… ну, ну, дальше.

— Итак, чек оплатили… но нервишки-то у него пошаливали: не успевает он отъехать два квартала, как на перекрестке, у рынка, налетает на беговые дрожки… ему просто повезло — сломало руку, а придись хлыст чуть пониже проткнуло бы насквозь. Он потерял сознание. Отвезли его в больницу, но, по чистой случайности, шеф тут же прослышал об инциденте и мигом прискакал в больницу. И вот он просит у врача пиджак Энрике, проверить, на месте ли деньги или хотя бы квитанция… Теперь представь, какие у него были глаза: вместо квитанции — восемь тысяч пятьдесят три песо. Энрике уже пришел в себя; его спрашивают, откуда у него такие деньги; он растерялся; они поехали в банк — ну, а там сразу все и раскрылось.

— Грандиозно.

— Невероятно. Я сам каждый день читал хронику в «Гражданине» — есть тут такая газетенка.

— И он сейчас в тюрьме?

— «Прохлаждается», его словечко… Интересно, сколько ему дали? Конечно, у него то преимущество, что он несовершеннолетний, ну и родня со связями.

— Интересно. Я думаю, у нашего Энрике — большое будущее.

— Даже завидно. Не зря его прозвали Фальсификатор.

Мы замолчали. Я вспомнил Энрике. Показалось, что мы опять вместе, в притоне старых марионеток. И рыжий луч солнца озаряет осунувшееся надменное лицо.

— Struggle for life, — подытожил Лусьо, — кто не берется за ум — погибает… такова жизнь… Но мне пора — служба… если соберешься, вот адрес и он протянул мне визитную карточку.

Мы шумно распрощались, и, бредя в одиночестве по ярко освещенным улицам, я как будто все еще слышал его басок:

— Struggle for life, дружище… кто не берется за ум — погибает… такова жизнь!

Теперь я держался с достоинством опытного маклера и, внутренне уверенный, что мои мытарства не бесплодны (ведь я уже продал), в короткое время сколотил средней руки клиентуру, состоявшую из скотоводов, аптекарей, с которыми я толковал о пикриновой кислоте и прочей белиберде, книготорговцев и двух-трех лавочников, публики наименее прибыльной и наиболее пронырливой.

Чтобы не терять время попусту, я разделил приходы Кабальито, Флорес, Велес-Сарсфилд и Вилья-Креспо на зоны, которые регулярно обходил в течение недели.

Вставал я с первыми лучами солнца и поспешно отправлялся по намеченным адресам. От тех дней в моей памяти осталась такая картина: огромный сияющий небосвод, раскинувшийся над выбеленными домишками, над красностенными фабриками, и вдали — зеленые фонтаны кипарисов среди белых надгробий и склепов.

Эти приземистые улочки окраин, убогие и грязные, затопленные солнцем, с мусорными бачками у дверей, где беременные женщины, тощие и растрепанные, стоя на пороге, кричали на ребенка или собаку, улочки, над которыми раскинулся ясный и прозрачный купол неба, запечатлелись в моей памяти свежо и возвышенно.

Восхищенный, я упивался глубокой безмятежностью, растворенной в лазури.

Мой дух горел в пламени надежд и фантазий, во мне пробуждалось вдохновение, такое счастливое и такое наивное, что я не мог выразить его никакими словами.

И чем грязнее и вульгарнее были земные пейзажи, тем больше зачаровывала меня лазурь небосвода. Я помню…

О, эти мясные лавки предместий!

Луч солнца выхватывал из темноты черно-красные туши, развешанные на крюках и веревках над цинком прилавка. Пол был посыпан опилками, в воздухе плавал густой запах мяса, черные мухи копошились, облепив куски желтого жира, бесстрастный мясник перепиливал кости, рубил отбивные, а там… там, снаружи было утро и небо, тихое и царственное, из голубой глубины которого изливались на землю потоки весенней нежности.

Ничто так не занимало меня в пути, как само пространство, лазурный фарфор окоема, глубина зенита, это волшебное, тихое море, в котором я различал зачарованные острова и порты, мраморные города, опоясанные зеленью лесов и витиевато оплетенные снастями мачты кораблей, скользящих под напевы сирен к хмельным городам радости.

Охваченный сладкой дрожью, я чувствовал себя сильным и беспощадным.

Шум ночного празднества долетал до меня; в небе вспыхивали и рассыпались зеленые искры фейерверков, смеялись пузатые языческие божки, кувыркались обезьяны и, под смех богинь, мелодично стонала жаба.

Вслушиваясь в праздничную разноголосицу, вглядываясь в смутные видения, я мерил километры, не замечая этого.

Я заходил на рынки, общался со скотоводами, торговался и спорил с недовольными клиентами. Выгребая из-под прилавка горсть бумажных полосок, скорее похожих на серпантин, они возмущались:

— И что, вы думаете, можно завернуть в эти обрезки?

— Помилуйте, — возражал я. — Это ведь лист бумаги, а не простыня. И потом — в семье не без урода.

Но эти красноречивые доводы не оказывали на торгашей должного действия; призывая в свидетели своих коллег, они клялись, что больше не купят у меня ни килограмма.

Тогда, притворяясь возмущенным, я говорил им несколько отнюдь не возвышенных слов и, развязно зайдя за прилавок, вытаскивал из бумажной кипы несколько листов, из которых, при желании, можно было сшить приличный саван любой корове.

— А это?.. Почему вы мне не показываете это? Вы думаете, я сам отбираю бумагу? Пожалуйста, делайте специальный заказ.

Такие вот дискуссии приходилось мне вести с индивидами, торгующими мясом, а также с гражданами, посвятившими свою жизнь торговле рыбой — народом грубым, пронырливым и скандальным.

Весенними утрами я любил шляться по центру с его суетой, беготней трамваев, полотняными навесами магазинов. Мне нравилось разглядывать тенистое нутро универсальных магазинов, молочные магазины с их сельской свежестью и огромными блоками масла на подносах, радужные витрины, за которыми продавщицы ходили вдоль прилавков с разложенными на них воздушными тканями; смешанный запах бензина и краски, исходящий от скобяных лавок, воспринимался моими чувствами как тончайший аромат, благоухание некоего вселенского праздника, чьим летописцем суждено стать мне.

В эти ликующие утра я чувствовал себя могущественным, всеведущим божеством.

Когда, устав, я заходил в кафе выпить стакан лимонада, царящий там полумрак или какая-нибудь деталь обстановки вдруг переносили меня в сказочную Альгамбру, я видел андалузских цыган, скалистые подножия гор и серебряную ленту ручья в глубине ущелья. Женский голос пел под гитару, и в памяти моей всплывали слова старого сапожника:

— Хоше, пишаный был крашавец.

Благодарная сострадательная любовь к жизни, к книгам, ко всему миру задевала во мне голубую струну души.

Я был уже не я, но бог, который был во мне, бог лесистых гор, неба и воспоминаний.

Выполнив дневную норму, я возвращался назад, в контору, и, так как усталость делала обратный путь вдвое длиннее, я старался развлечь себя разными нелепыми фантазиями, например, представляя, что мне вдруг достались в наследство семьдесят миллионов или что-нибудь еще в этом роде. Но все эти химеры мигом блекли, стоило мне войти в контору и увидеть разгневанного и возмущенного Монти.

— Мясник с улицы Ремедиос вернул заказ.

— Но почему?

— Ума не приложу!.. Сказал, что его не устраивает.

— Разрази его гром, эту деревенщину.

Никакими словами не выразить горькое чувство, которое вызывала грязная кипа бумаги — воплощенное крушение надежд, — сваленная посреди темного двора, заново увязанная, обтрепанная, вся в жирных и кровавых пятнах, оставленных грубыми руками мясника.

Такого рода возвраты повторялись слишком уж часто.

Чтобы предупредить возможные осложнения, я обычно говорил клиенту:

— Эта бумага делается из отходов. Если хотите, вы можете заказать специальную; это обойдется на восемь сентаво дороже, но вы выиграете в качестве.

— Неважно, приятель, — отвечал мясник. — Присылай.

Но, получив бумагу, он начинал торговаться, прося скидки, либо требовал заменить рваные листы, которых набиралось килограмма на два, на три, что было уже невыгодно; либо вообще отказывался платить…

Случались и презабавнейшие казусы, над которыми мы с Монти предпочитали смеяться, чтобы не заплакать от злости.

Так, некий колбасник просил, чтобы бумагу доставляли ему на дом в определенный день и час, что было невозможно; другой возвращал товар, проклиная на все лады извозчика, если тот вручал ему квитанцию, не соблюдая должного этикета, что, на худой конец, можно было рассматривать как причуду; третий оплачивал заказ только неделю спустя после того, как начинал использовать бумагу.

Я уж не говорю о проклятом племени мясников-турков.

Если я, скажем, спрашивал об Аль Мотамиде, торгаш делал вид, что не понимает, и пожимал плечами, отрезая кусок легкого соседскому коту.

Чтобы всучить им что-нибудь, надо было потратить целое утро, и все ради того, чтобы потом послать на край света, на какую-нибудь богом забытую улицу жалкие двадцать пять килограммов бумаги, выручка от которой составляла семьдесят пять сентаво.

Извозчик, молчаливый и чумазый, возвращаясь под вечер на своей усталой кляче, как правило, привозил заказы обратно.

— Этот, — мрачно говорил он, сбрасывая тюк на землю, — потому, что хозяин был на бойне, а жена сказала, что знать ничего не знает. По этому адресу — обувная фабрика. А про такую улицу никто никогда и не слыхивал.

Мы изощрялись в богохульствах, призывая все громы и молнии на голову этого сброда, не желавшего соблюдать никаких формальных обязательств.

Бывало и так, что мы с Марио нападали на одного и того же клиента, но, когда ему отправляли товар, он отказывался, ссылаясь на то, что договаривался с неким третьим, который просил меньше. Некоторые нагло утверждали, что вообще ничего не заказывали, и, как правило, даже придумывали объяснения.

Рассчитывая заработать за неделю семьдесят песо, я в конечном счете получал двадцать пять или тридцать.

Жалкие людишки, эти торговцы в розницу и аптекари. Чего стоит одна их подозрительность, их придирчивые, пристрастные расспросы!

Прежде чем заказать какую-нибудь ничтожную тысячу наклеек для магнезии или борной кислоты, они заставляли вас приходить к ним каждый день, таскать им образцы бумаги и шрифта и наконец говорили:

— Ладно, посмотрим; зайдите на той неделе.

Не раз я думал о том, что неплохо было бы составить генеалогическое и психологическое описание мелкого торговца, человека за прилавком, в козырьке, из-под которого устремлен на вас холодный, отливающий сталью взгляд.

Ах, почему недостаточно просто показать товар покупателю!

Нет, чтобы продать, нужно обладать вкрадчивым хитроумием Меркурия, заботливо подбирать слова и понятия, льстить осмотрительно, уметь поболтать о том, до чего на самом деле тебе нет никакого дела, вдохновляться пустяком, сокрушенно вздыхать, нанося конкуренту смертельный удар, живо интересоваться тем, что тебя ничуть не интересует, быть многоликим, гибким и любезным, учтиво благодаря за любую услугу, не теряться и не подавать виду, услышав оскорбление в свой адрес, — словом, терпеть, смиренно терпеть непогоду, мрачные и угрюмые лица, грубые или раздраженные ответы, терпеть, чтобы выгадать хоть несколько сентаво, потому что «такова жизнь».

И будь мы хотя бы одиноки в своем рвении… но ведь надо учесть, что до нас, произносящих ученые речи о преимуществах сделки именно с нами, здесь уже успели побывать многие, предлагая тот же самый товар на самых выгодных для клиента условиях.

Как и почему один человек оказывает другому предпочтение перед всеми остальными, чтобы облагодетельствовать его на благо себе?

Если вдуматься в это, не покажется преувеличением, что между продавцом и покупателем устанавливаются материальные и духовные связи, бессознательная или показная общность взглядов на экономические, политические, религиозные и даже социальные проблемы и что простая торговая операция, будь то покупка швейных иголок, помимо чисто утилитарного момента, не менее сложна и таит не меньше трудностей, чем бином Ньютона.

Но если бы дело было только в этом!

Помимо прочего, ты должен научиться владеть собой, чтобы вытерпеть все причуды чванливых буржуа.

Торговцы — это преимущественно люди подлые и нечестные, люди из низов, обогатившиеся за счет бесконечного жертвования всем и вся, безнаказанного воровства и адюльтеров, тайных или общественно признанных.

Привычка ко лжи настолько укоренилась в душах этих подонков, ворочающих большими и малыми капиталами, возвеличенных и облагороженных своими деньгами, что они как бы уподобились военным, то есть привыкли пренебрежительно тыкать нижестоящих и вообще всех чужаков, которых нужда заставляет обратиться к ним за помощью.

И как больно ранят самовластные замашки этих разбогатевших шулеров, неумолимых и недоступных за дверьми кабинетов, где они, склонившись над гроссбухами, подсчитывают свои прибыли; какая кровожадная гримаса кривит эти хари, когда вы слышите:

— Отдохни, а то уже вспотел, приятель; мы покупаем у людей солидных.

И, однако, ты делаешь вид, что все в порядке, улыбаешься и раскланиваешься… «такова жизнь».

Иногда, управившись с делами и если это было по пути, я заходил поболтать со своим приятелем, сторожившим повозки на базаре во Флорес.

Сама по себе ярмарка ничем особым не отличалась.

Она возникала, как из-под земли, прямо посреди улицы, над которой щедро расплескалось солнце.

Воздух был пропитан пряным запахом овощей, и навесы бросали тень на оцинкованные прилавки, тянущиеся вдоль мостовой по тротуару.

Я как сейчас вижу ее перед собой.

Ярмарка располагалась двумя рядами.

В одном торговали мясом, яйцами, сырами, в другом — овощами и зеленью. Ярмарка тянулась разноцветная, кричаще-барочная; за прилавками рядом со своими корзинами стояли бородатые торговцы.

В самом начале помещались рыбаки; охряные корзины были с верхом полны красных креветок, лазурных кефалей, шоколадного цвета устриц, свинцово-бледных моллюсков и цинково блестящих мерланов.

Собаки рыскали вдоль рядов, урча хватали требуху; какой-нибудь торговец в белом переднике, с закатанными по локоть рукавами, вытаскивал волосатой ручищей за хвост рыбу и по просьбе покупательницы вспарывал ей брюхо, запускал туда руку и, выдрав внутренности, одним коротким ударом разрубал надвое.

Чуть подальше торговки требухой соскабливают с внутренностей желтоватый жир или развешивают по крюкам огромные кровоточащие куски печенки.

Десять голосов твердят, как один:

— Свежая кефаль, свежая кефаль, сеньора.

А дальше:

— Сюда… сюда, посмотри, какой товар.

Посыпанные красноватыми опилками куски льда медленно тают поверх ящиков с рыбой.

Зайдя, я тут же спрашивал:

— Где Хромой?

Руки в боки, пузатые продавцы в грязных передниках гнусаво кричали:

— Хромой, эй, Хромой, — и, так как он был человек уважаемый, они сопровождали свои выкрики громогласным смехом, но Хромой, завидев меня издалека, шел не спеша, слегка прихрамывая, упиваясь собственной популярностью. Столкнувшись по дороге со знакомой служанкой, он отдавал честь кончиком кнута.

Неожиданно он останавливался и заговаривал с кем-нибудь, обнажая кривые зубы в извечной плутовской улыбке; так же неожиданно он поворачивался и шел дальше, подмигивая на ходу подручным мясников, которые в ответ изображали пальцами нечто малопристойное.

— Хромой… эй, Хромой, сюда.

Проходимец поворачивал свою угловатую физиономию в ту сторону, откуда слышался крик, и, прося обождать минутку, направлялся туда, локтями расталкивая сгрудившихся у прилавков женщин; алчные брюзгливые старухи, скупые желчные молодайки, отроковицы, худосочные и жеманные, — все они глядели подозрительно, с плохо скрываемым раздражением на его треугольное, опаленное солнцем и наглостью лицо.

Он был из тех игривых субъектов, которые любят, как бы невзначай, дотронуться в толпе до женского зада.

— Хромой… эй, Хромой.

Да, он пользовался популярностью. Помимо прочего, подобно всем историческим личностям, он любил заводить подружек, общаться с кумушками — словом, вариться в атмосфере тех фамильярных и грубоватых отношений, которые моментально устанавливаются между каким-нибудь торгашом и жирной сводней.

Стоило ему приняться за одну из своих полупристойных историй, как его красная физиономия начинала блестеть, словно навощенная, а торговки требухой, зеленщики и прочие, обступив его, упивались грязью, которой щедро окроплял их неистощимый на выдумки плут.

— Хромой… эй, Хромой, — и пышущие здоровьем мясники, кряжистые сыновья неаполитанцев, все это грязное бородатое сообщество, которое зарабатывает на жизнь, приторговывая то тем, то этим, весь этот сброд, тощий и толстый, беспутный и хитрый, торговцы рыбой и фруктами, мясники и молочницы, вся эта жадная до денег сволочь млела, глядя на плутовскую физиономию Хромого, наглую физиономию Хромого, а сам Хромой, недосягаемый, как олимпиец, бесстыжий, с прилипшей к губам милонгой, воплощенный дух ярмарочной вольницы, шел вразвалочку, переступая через кочерыжки, капустные листья и апельсиновые корки, и мурлыкал под нос похабную песенку;

Сладко лапой волосатой…

Эта был пройдоха, достойный всяческого уважения. Благородному делу — присматривать за телегами — он посвятил себя с тех нор, как сломал ногу, упав с лошади. Одевался он всегда одинаково: зеленые ворсистые брюки и пиджачок, похожий на куртку матадора.

Шея его была повязана красным платком. На голове сидела засаленная широкополая шляпа, а вместо ботинок он носил фиалковые матерчатые туфли с вышитыми розовыми узорами.

С извечным кнутом в руках, он, ковыляя, обходил из конца в конец свое хозяйство, давал уроки хороших манер лошадям, которые, свирепея от скуки, кусались и лягали друг друга.

Помимо своей основной профессии, он занимался разного рода темными делами и, будучи альфонсом по призванию, не мог отказаться от привычек игрока. Словом, по сути своей это был очаровательный, обходительнейший плут, который мог проникнуться к вам неожиданной симпатией, а через минуту — продать.

Он рассказывал, что готовился стать жокеем и что его товарищи исключительно из зависти испугали лошадь в тот несчастливый день, но, я думаю, что, самое большее, он был когда-то конюхом.

Что правда, то правда, он знал столько достоинств и пороков лошадей и мог назвать столько имен, сколько ни одна монахиня — святых из мартиролога. Его память была готским альманахом[29] лошадиной аристократии. Когда он исчислял минуты и секунды, казалось, что перед вами — астроном, когда он рассказывал о себе и о потере, которую страна понесла в его лице, вам хотелось плакать.

Бедолага!

Завидев меня, он тут же отходил от прилавка, где оживленно болтал со своими «курочками», и, взяв под руку, говорил в виде предисловия:

— Дай-ка сигаретку, слушай… — и, пройдя вдоль выстроившихся рядом повозок, мы забирались в какую поприличнее и располагались для долгой беседы. — Слушай, — говорил он, — я тут прикинул Соломона, турка. Смотрю, у него под передком — баранья нога. «Шкет, говорю, — Шкет был одним из протеже Хромого, — живо в нору». Приходит старуха: надо помочь, перевезти барахло. Дело клевое, а я как раз — на мели… Деньги вперед, говорю, ну и прихватил тут на время одну клячу.

— Какие скачки, ты бы видел! Вернулся я под завязку, в девять; кляча в пене — страх. Обмакнул ее по-быстрому, но хозяин, чучело, что-то пронюхал — шастал тут весь день. Ничего, на другой раз я уже углядел клячонку. — И, видя, что я улыбаюсь, добавлял: — Хочешь жить, умей вертеться: за лачугу — десять зелененьких, в воскресенье играл двойную на Ее Величество, Баска и Возлюбленную… так Ее Величество мне подложила…

В этот момент, заметив двух огольцов, с притворным безразличием вертевшихся у телег, он возопил:

— Сучьи дети! А ну давай отсюда! — и, размахивая хлыстом, бросился наводить порядок. Проверив упряжь, он вернулся, ворча: — Если пропадет уздечка, хозяин меня в один момент без потомства оставит.

В дождливые дни по утрам я привык заходить на ярмарку.

Укрывшись под верхом какой-нибудь повозки, Хромой сооружал из ящиков и мешков роскошные, царственные кресла. Я находил его по облакам дыма, выплывавшим из-под навеса. Чтобы развлечься, Хромой перехватывал кнут наподобие гитары, закатывал глаза и, яростно затягиваясь, пел, то угрожающе раскатываясь, то постанывая в любовной истоме:

Знаю я фатеру, дорогая,

где вдвоем нам был бы просто рай;

но вдвоем нет ходу нам,

нет ходу, дорогая,

что ж — без вора в рае погуляй.

Сдвинув шляпу набок, попыхивая сигарой, в расстегнутой на груди рубашке, из-под которой виднелась загорелая грудь, Хромой походил на разбойника и сам часто говорил мне:

— Не скажи, Блондинчик, вид у меня бойцовый.

Если же он не пел, то, окутавшись клубами дыма, вполголоса рассказывал истории из жизни предместий, воспоминания мальчишки из Кабальито.

Это были рассказы о стычках и грабежах среди бела дня, и имена Огурчика, Англичанина и братьев Аревало упоминались в них через слово.

— Как не помнить! — меланхолично начинал Хромой. — Я тогда был еще пацаном. А они паслись на углу Мендес-де-Андес и Белья-Виста, у лавки галисийца. Галисиец был голубой. Жена крутила, и обе дочки — шкуры. Как не помнить. Они там загорали с утра до вечера и всех подкалывали. Скажем, идет кто-нибудь в соломенной шляпе. Один кричит: «Боров — сивая лапа», — а другой вроде отвечает: «И из соломы шляпа!» Мазы! С такими не заводись. Как сейчас помню. Я привел перековать клячу к французу, напротив. И надо же было случиться какому-то турку. Гляжу: шляпа турка этого самого летит на середину улицы, он — за пушку, но Англичанин его укоротил. Аревало прихватил корзину, а Огурчик — остальное. Когда прискакали фараоны, там уже никого, кроме шляпы и турка этого самого. Турок плакал, как маленький, и нос у него был по другому курсу. Но самый хват был Аревало. Сам — тощий, черный, кривой. Кот. Споткнулся на капрале. Его еще раньше должны были взять, а прихватили краем как-то ночью с хеврой в кабаке, в Сан-Эдуардо. Обыскали — чисто. Капрал его защелкнул и — в участок. И вот перед самой Боготой — темь! — Аревало достает финку (она у него под рубашкой была, в папиросной бумаге), приткнул этого капрала, а сам смылся. Думал отсидеться у сестры, но через день накрыли. А потом отбили все легкие резинкой, покашлял-покашлял да и преставился. Такие вот истории рассказывал мне Хромой: однообразные, путаные и кровавые. Если к тому времени ярмарка еще не закрывалась, он предлагал:

— Ну что, Блондинчик, надо подкормиться?

— Надо.

С мешком через плечо, Хромой шел по рядам, и торговцы сами подзывали его:

— Эй, Хромой. — И он набирал: где сало, где яйца; зеленщики давали ему картошки или лука, молочницы масла, торговки требухой отрезали печенки, и Хромой, жизнерадостный и оптимистичный, в шляпе набекрень с хлыстом за спиной и с мешком в руках, гордо, царственно проходил сквозь толпу торгашей, и даже самые скупые, самые скаредные не осмеливались отказать ему в этой контрибуции, зная, что он может потом отомстить им тысячью способов.

— Пошли, я угощаю, — говорил он наконец.

— Дома ждут.

— Пойдем, не ломайся: бифштекс с кровью и жареная картошка. Потом есть неплохое винишко, «Сан Хуан». Я прикупил пару бутылок; нельзя, чтоб деньги залеживались — могут заплесневеть.

Я хорошо знал, зачем Хромой зазывает меня к себе. Он хотел посоветоваться со мной насчет своих новых изобретений: да, Хромой, несмотря на всю свою легкомысленную бродяжную жизнь, в глубине души считал себя изобретателем; Хромой, который, по его собственным словам, «вырос под копытами», в часы досуга придумывал и мастерил всевозможные приспособления, для того чтобы облегчить кошелек ближнего. Помню, я как-то рассказывал ему о чудесах гальванопластики, и это произвело на Хромого такое впечатление, что он потом несколько дней не отставал от меня, убеждая основать на паях фальшивомонетный завод. Когда я спросил, где он собирается достать деньги, он ответил:

— Я знаю одного человека с деньгами. Хочешь познакомлю? Договоримся. Ну что?..

— Ладно, пошли.

Хромой огляделся и повелительно крикнул:

— Шкет!

Шкет, увлеченно дравшийся с какими-то тремя сорванцами, тут же подбежал к нам. Ему не было и десяти лет; ростом он был метр с кепкой, но годы беспризорной нищей жизни оставили на его ромбовидном, скуластом, как у монгола, лице неизгладимый след.

С приплюснутым носом, губастый, он был обладателем фантастической шевелюры: густой вьющейся шерсти, которая кольцами и завитками спадала на уши. Наряд этого чумазого туземца состоял из коротких, до лодыжек, штанов и черной блузы наподобие тех, что носят молочники-баски.

— Хватай, — приказал Хромой.

Мальчишка закинул мешок за спину и удалился быстрыми шагами.

Он был слугой, поваром, поверенным и ассистентом Хромого. Тот подобрал его, как подбирают щенка, кормил и одевал, и Шкет был всем существом предан своему хозяину.

— Слушай, — рассказывал мне Хромой, — у одной бабенки выпало из кошелька пять песо. Шкет наступил, а потом поднял. Приходим домой, денег — даже на спички… А попробуй одолжись… И тут это чудо достает пять зелененьких.

— Недурно.

— Пальца в рот не клади. И знаешь, еще что выдумал?

— Ну?

— Нет, представь!.. Как-то вечером, я вижу, собрался. «Куда?» — спрашиваю. «В церковь». Я колюсь: «В церковь?!» «Ей богу», — и рассказывает, что как-то увидел: из ящика для милостыни торчит уголок песо, не пролез. Ну, Шкет его булавкой и поддел. А потом смастерил крючок и повадился рыбачить. Представляешь?..

Хромой смеется, и если я не верю, что Шкет сам придумал крючок, то знаю наверняка, что рыбачить приходится ему самому: но я не подаю виду и хлопаю Хромого по плечу:

— Эх, Хромой, Хромой!..

И Хромой смеется, скаля зубы.

Иногда по ночам. Кто смилостивится, кто смилостивится над нами?

Кто на этой земле смилостивится над нами? Несчастные, у нас нет Бога, пред которым пасть ниц, и жизнь наша — в слезах.

Перед кем преклонюсь, кому расскажу о шипах и терниях моего пути, о той боли, которой обжег меня пылающий полдень?

Мать-земля отринула нас, и вот мы — сухие, горькие и немощные.

Почему мы не знаем нашего Бога?

О, если бы он явился, в сумерках, и тихо коснулся бы наших висков!

О чем еще просить? И мы пустились бы в путь со светом. Его улыбки в глазах и с дрожащими на ресницах слезами.

Однажды в четверг, в два часа дня, сестра сказала, что меня спрашивает какой-то незнакомец.

Я вышел и, к своему удивлению, увидел Хромого, одетого на сей раз вполне прилично: вместо красного платка на шее был скромный полотняный воротничок, а на ногах вместо цветастых тапочек — новые, с иголочки, полуботинки.

— Привет! Какими судьбами?

— Ты свободен, Блондинчик?

— Да, а что?

— Выйдем, дело есть.

— Сейчас, погоди минутку, — я быстро оделся, взял шляпу, и мы вышли. Надо добавить, что я тогда уже кое-что заподозрил и, хоть и не мог точно назвать цель этого визита, решил быть начеку.

Взглянув на Хромого, я понял по выражению лица, что он хочет сообщить мне что-то важное: он исподтишка наблюдал за мной, но, подавив любопытство, я спросил только:

— Ну?..

— Давненько не заходил, — сказал он.

— Да… дела… Ну, а ты?

Хромой посмотрел на меня. Мы шли по теневой стороне улицы, и он принялся разглагольствовать о том, что не хватает денег, что на прошлой неделе у него украли две уздечки; наконец он остановился и, взяв меня за руку, сказал резко:

— Слушай, Блондинчик, можно на тебя положиться?

— Так ты меня сюда притащил, чтобы это спросить?

— Скажи, да или нет?

— Послушай, Хромой, ты мне доверяешь?

— Да, конечно… но скажи, можно с тобой говорить серьезно?

— Разумеется.

— Ладно, давай зайдем сюда, выпьем, — и, зайдя в лавку, Хромой спросил бутылку пива; мы сели за столик в дальнем темном углу, выпили, и, переведя дух, как человек, снимающий камень с души, Хромой сказал:

— Я хочу с тобой посоветоваться, Блондинчик. Ты у нас человек ученый. Но прошу тебя, дружище… Одним словом, советую…

— Минутку, Хромой, — прервал я его. — Не знаю, что ты хочешь мне сказать, но предупреждаю: я умею хранить секреты. Не любопытничаю, и сам не болтаю.

Хромой положил шляпу на край стола. Он еще колебался, и эта внутренняя борьба выражалась на его ястребином лице едва заметной игрой мышц на скулах. Глаза грозно горели; наконец, посмотрев на меня в упор, он произнес:

— Шикарное дело, Блондинчик. Самое малое — десять кусков.

Я взглянул на него с холодностью, которая обычна, когда мы узнаем о чем-нибудь, что может обернуться для нас невероятной удачей, и, чтобы рассеять его подозрения, сказал:

— Не знаю, о чем ты, но это мало.

Челюсти Хромого медленно разжались:

— По-тво-е-му э-то ма-ло?.. Десять кусков, Блондинчик… самое малое — десять кусков.

— Но нас двое, — не сдавался я.

— Трое.

— Тем хуже.

— Третья — моя баба, — и внезапно, не говоря ни слова, он вытащил ключ, маленький плоский ключик и положил его на стол. Я не шевельнулся.

Я напряженно вглядывался в его лицо; он улыбался широкой безумной улыбкой от распиравшего его ликования и то краснел, то бледнел; выпив залпом два стакана пива, он вытер губы ладонью и сказал голосом, который трудно было узнать:

— Красивая жизнь!

— Да, жизнь прекрасна, Хромой. Прекрасна. Представь себе огромные ноля, города там, за морем. От женщин не будет отбоя; мы будем разъезжать везде, как важные птицы.

— Умеешь танцевать, Блондинчик?

— Нет, не умею.

— Говорят, что там, кто умеет танцевать танго, может жениться на миллионерше… короче, я еду, Блондинчик, я еду.

— К делу.

Он строго посмотрел на меня, но не выдержал, и радостная добродушная улыбка озарила его ястребиное лицо.

— Знал бы ты, как мне пришлось попотеть, Блондинчик. Видишь ключ? Это от сейфа. — Он сунул руку в карман и вытащил другой, длинный. — А этот от комнаты. Я его подработал в одну ночь, Блондинчик. На-пиль-ни-ком. Потел, как негр.

— Она принесла?

— Да. Первый у меня был готов месяц назад, а второй — позавчера. А ты — как провалился.

— И что теперь?

— Поможешь? Работаем напополам. Десять кусков, Блондинчик. Вчера он сам положил в сейф.

— Откуда ты знаешь?

— Он ездил в банк. Привез кучу бумаг. Она сама видела — все красненькие.

— И ты мне дашь половину?

— Поровну. Ну что?

Я резко выпрямился, притворяясь взволнованным.

— Поздравляю, Хромой. Шикарно задумано.

— Верно, Блондинчик?

— Достойно мастера. Никаких отмычек. Все чисто.

— Правда?

— Все чисто, дружище. Женщину потом спрячем.

— Не надо, у меня уже есть комнатуха с погребом; первое время затихарится, а потом, в мужском платье, увезу ее на Север.

— Ну что, пошли?

— Пойдем…

Пышные кроны платанов скрывали нас от солнца. Хромой задумался, сигарета дымилась во рту.

— Кто хозяин дома? — спросил я.

— Какой-то инженер.

— А-а, инженер.

— Да… ну что, лады, Блондинчик?

— Отчего бы и нет… конечно, дружище… надоело все… и эта бумага. Каждый день одно и то же: надрываешься, а зачем? Скажи, Хромой, какой в этом смысл? Работа, еда, еда, работа. Кругом одни подачки: праздник — подачка, радость, удовольствие подачки. Каждый день. Обрыдло, Хромой.

— Верно, Блондинчик все правда… Значит, да?

— Да.

— Значит, этой ночью.

— Так скоро?

— Да, его по вечерам нет дома. Ездит в клуб.

— Женатый?

— Нет, один живет.

— Отсюда далеко?

— Нет, не доходя до Наски. На улице Богота Хочешь, пошли посмотрим.

— Дом большой?

— Нет, один этаж. Стоит в саду. Двери на галерею, вдоль галереи клумба.

— А она?

— Она горничная.

— А кто готовит?

— Есть кухарка.

— Да, видно, человек с деньгами.

— Ты бы видел дом. А мебель!

— Во сколько выйдем?

— В одиннадцать.

— Она будет одна?

— Да, кухарка сразу уходит.

— Это точно?

— Точно. Она оставит дверь открытой, входим и прямиком — в кабинет, развязываем узелок, делим, и она уходит со мной.

— А фараоны?

— Фараоны… фараоны берут с листа. А я у всех на виду. Работать будем в перчатках.

— Один совет, Хромой.

— Хоть два.

— Ладно, слушай. Во-первых, нам нельзя там сегодня появляться. Соседи узнают, могут заложить. Потом зачем, если ты знаешь дом? Второе: во сколько выходит инженер?

— Полдесятого, десять, по можно проследить.

— Открыть сейф — минут десять.

— И того меньше — проверено.

— Молодец… Значит, в одиннадцать будет как раз.

— Да.

— А где встретимся?

— Все равно.

— Нет, надо все предусмотреть. Я буду в «Орхидее» в половине одиннадцатого. Ты заходишь, но делаешь вид, что меня не замечаешь. Садишься, в одиннадцать мы выходим, я иду за тобой, ты входишь в дом, потом я, а потом кто куда.

— Так нас не заподозрят. Неплохо придумано… Револьвер есть?

— Нет.

Неожиданно в его руке блеснуло дуло револьвера, и не успел я помешать, как он сунул его мне в карман.

— У меня свой.

— Зачем?

— Никогда не знаешь, что будет.

— А ты смог бы убить?

— Ха!.. Спрашиваешь!

— М-м!

Какая-то компания прошла мимо, и мы замолчали. Лазурь лучилась радостью, которая робко просачивалась в печальные сумерки моей грешной души. Я вспомнил, что хотел уточнить еще кое-что:

— А как она узнает, что сегодня?

— Позвоню по телефону.

— А инженера днем не бывает?

— Нет; хочешь, я позвоню сейчас?

— Откуда?

— Из этой аптеки.

Хромой зашел, купил пачку аспирина и скоро вышел. Он уже успел позвонить. Мне показалось, что он темнит, и я спросил:

— Ты на меня рассчитывал, да?

— Да, Блондинчик.

— Почему?

— Да уж так.

— Ладно, все в порядке.

— Порядок.

— Перчатки у тебя есть?

— Есть.

— Я возьму чулки, это все равно.

Мы замолчали.

Весь день мы прошатались по городу, с головой уйдя каждый в свои мысли.

Помню, мы зашли в какой-то кегельбан.

Там мы опять пили, но жизнь и без того ускользала и кружилась перед нами, как в глазах пьяного.

Образы, давно уже дремавшие в моей душе, пробуждались, клубясь, подобно облакам; блеск солнца резал глаза; какая-то сонливость сковала мои чувства, и время от времени я вдруг начинал говорить без умолку и без смысла.

Хромой слушал меня невнимательно.

Вдруг некая смутная мысль ледяной разветвленной струйкой скользнула в раскаленные недра души и коснулась сердца: «А если — предать?»

Испугавшись, что Хромой может догадаться о моих мыслях, я бросил на него быстрый взгляд: он сидел в тени под деревом и, полузакрыв глаза, сонно глядел на рассыпанные по желобу шары.

Это мрачноватое место было словно специально создано для темных мыслей.

Широкая улица Наска терялась вдали. Какой-то винный погребок, зеленый, дощатый, лепился к стене высотного здания; повсюду тянулись посыпанные песком дорожки.

Вокруг стояли железные столы. «А если я предам его?» — подумал я снова.

Уронив голову на грудь, Хромой спал. Шляпа съехала на лоб.

Солнечный зайчик скользил по брюкам, закапанным маслом.

Острое, жгучее презрение обожгло меня; я схватил его за руку и крикнул:

— Хромой!

— А… а… что?

— Хромой, пошли.

— Куда?

— Домой. Я должен собраться. Сегодня ночью делаем работу, а завтра — прощай.

— Верно, идем.

Когда я остался один, меня охватил страх. Моя внутренняя жизнь словно лишилась своих покровов. Позор гнал ее, нагую, перед людьми, и каждый мог ткнуть в меня пальцем. Я перестал принадлежать себе — навсегда.

Если я сделаю это, я погублю жизнь самого благородного человека на свете.

Если я сделаю это, я сам свершу над собой приговор.

И я буду одинок, навеки, как Иуда Искариот.

Я покараю сам себя, и всю жизнь будет жива во мне эта боль.

Каждый день будет оживать она во мне!.. И я увидел, как длинной тенью протянулась в душе тоскливая боль, постыдная даже для меня.

Тогда напрасно попытаюсь я смешаться с толпой. Воспоминание, зловонное, как гнилой зуб, отравит для меня все благоухание земли. Но, рассматривая бесчестие со стороны, на расстоянии, моя извращенная натура находила в нем нечто привлекательное.

Почему бы и нет?.. Тогда я стану обладателем тайны, пряной и отвратительной, которая поведет меня вглубь, к самым истокам моей темной души. И когда, оторвавшись от дел, я буду с грустью думать о Хромом, я спрошу себя: «Почему ты сделал эту подлость?» — и не смогу ответить, и в поисках ответа откроются передо мной удивительные горизонты духа.

И потом, дело может оказаться выгодным.

Действительно — я не мог не признаться себе в этом, — я не что иное, как полубезумец с замашками плута; но и Рокамболь был не лучше: он убивал… я хотя бы не убиваю. Из-за нескольких франков он лжесвидетельствовал против Папа Николо и отправил его на гильотину. Старуху Фипар, которая любила его, как мать, он задушил… и убил капитана Уильямса, которому был обязан своим миллионным состоянием и титулом маркиза. Легче сказать, кого он не предал.

И вдруг с удивительной ясностью мне припомнился один из отрывков:

«На мгновение Рокамболь позабыл о своих физических страданиях. Узник, на чьей спине бич тюремщика оставил багровые рубцы, почувствовал себя словно зачарованным: перед ним за один головокружительно-пьянящий миг промелькнули Париж, Елисейские поля, Бульвар Итальянцев — весь тот ослепительный, горящий огнями, шумный мир, с которым он был разлучен».

А я?.. Стану ли я таким?.. Удастся ли мне прожить жизнь яркую, как жизнь Рокамболя? И слова, с которыми я обратился к Хромому, вновь прозвучали в моих ушах, но голос был незнакомым: «Да, жизнь прекрасна, Хромой. Прекрасна. Представь себе огромные поля, города там, за морем. От женщин не будет отбою; мы будем разъезжать повсюду, как важные птицы».

И, медленно буравя мой слух, раздался другой голос: «Подлец… ты подлец…»

Губы мои скривились. Я вспомнил жившего рядом с нашим домом идиота, который беспрестанно гнусавил: «Я не виноват».

«Подлец… ты подлец…»

«Я не виноват».

Да, подлец… подлец…

Все равно… я буду прекрасен, как Иуда. Всю жизнь будет жива во мне эта боль… эта боль… Тоскливая боль откроет мне необъятные горизонты духа… ладно, шутки в сторону! Разве я не имею права?.. Может быть, именно я?.. Я буду прекрасен, как Иуда Искариот… и всю жизнь будет жива во мне эта боль… ах, жизнь прекрасна, Хромой!.. прекрасна… а я… я хочу тебя утопить, уничтожить… хочу подгадить тебе… да, тебе… тебе, «козырю»… тебе, «жуку»… тогда я стану прекрасным, как Иуда Искариот… и будет жива во мне эта боль… эта боль… Вошь!

Золото заката растеклось по краю неба; словно перья огромного веера, распускались сумрачные серебристые облака, подернутые стремительной оранжевой дымкой.

Над самой головой в прорехе облачной завесы я увидел слабо мерцавшую звезду. Она казалась дрожащей каплей воды на голубом фарфоре.

Я разыскивал дом, о котором говорил Хромой.

Густая листва акаций и бирючины бросала тень на тротуар.

Улица была тихая, романтическая, буржуазная, с крашеными изгородями, фонтанчиками, дремлющими в кустах, с гипсовыми облупившимися статуями. В сумеречной тишине слышались звуки рояля, и душа моя соскользнула в эти певучие тенета, как росинка со стебля. Ветер вдруг дохнул таким сильным ароматом невидимых роз, что голова у меня закружилась. И тут я увидел бронзовую табличку: «Арсенио Витри. Инженер».

Это была единственная на всей улице табличка, где значилась такая профессия.

Наподобие других домов, цветущий сад, подступая вплотную к галерее, тянулся вдоль нее и обрывался у мозаичной дорожки, которая вела к застекленной двери; затем кусты треугольником огибали стену соседнего дома. По стеклянному козырьку над балконом струилась вода.

Я остановился и нажал кнопку звонка.

Створка приоткрылась, и в освещенном проеме я увидел мулатку с густыми сросшимися бровями и бегающим взглядом, которая довольно невежливо спросила, что мне нужно.

Я поинтересовался, дома ли инженер, она сказала, что узнает, и вскоре вернулась, чтобы спросить, кто я и по какому поводу. Я терпеливо отвечал, что зовут меня Фернан Гонсалес[30], по профессии — художник.

Мулатка снова исчезла, затем, видимо успокоившись, провела меня в дом. Мы прошли мимо нескольких дверей со спущенными жалюзи; неожиданно отворилась дверь в кабинет, и я увидел за письменным столом слева от лампы под зеленым абажуром склоненный профиль седовласого человека; он поднял голову, я поздоровался, он знаком попросил меня войти и сказал:

— Подождите минутку, сеньор.

Я оглядел его. Несмотря на седину, он был еще человек отнюдь не старый.

Выражение его лица было усталым и печальным. Глубокие морщины на лбу, глубоко посаженные глаза, треугольные тени и слегка опущенные уголки губ — все гармонировало с общим обликом этого человека, подперевшего ладонью щеку и склонившегося над бумагами.

Стены комнаты были увешаны чертежами и планами богатых построек; оглядывая обширную библиотеку, я задержался на книге под названием «Водное законодательство», но в этот момент раздался голос сеньора Витри:

— Чем могу быть полезен, сеньор?

Понизив голос, я ответил:

— Простите, сеньор, но прежде я хотел бы знать: мы одни?

— Да, полагаю.

— Простите, мой вопрос может показаться нескромным, но — вы женаты?

— Нет.

Взгляд его стал серьезным; худощавое лицо посуровело, и суровость эта приобретала все более грозовой оттенок.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла — черные глаза пристально изучали меня; взгляд их на мгновение задержался на галстуке, затем, неподвижный, впился в меня, словно выглядывая в глубине зрачков какую-то тайну.

Я понял, что надо говорить без обиняков.

— Сеньор Витри, я пришел сказать, что сегодня ночью вас собираются ограбить.

Я хотел застать его врасплох, удивить, но просчитался.

— Ах, так!.. А откуда вам это известно?

— Вор сам предложил мне участвовать в ограблении. Кроме того, я знаю, что вы взяли в банке большую сумму денег и сейчас она хранится у вас в сейфе.

— Верно…

— У вора есть ключ от сейфа и от комнаты, где он стоит.

— Значит, вы видели ключ? — спросил он, доставая из кармана связку ключей и указывая мне на один, с крупными бороздками.

— Этот?

— Нет, другой, — и я вытащил из связки ключ — точную копию того, который показывал мне Хромой.

— Кто воры?

— Зачинщик по кличке Хромой, работает сторожем, сообщница — ваша служанка. Она брала у вас ключи ночью, а Хромой сделал дубликаты.

— А каким образом вы замешаны в этом деле?

— Я… меня на это торжество пригласили просто как знакомого. Хромой зашел ко мне и предложил свою компанию.

— Когда вы с ним виделись?

— Сегодня, около двенадцати.

— А до этого вы были посвящены в его планы?

— Нет. Я познакомился с Хромым, когда продавал бумагу на базаре.

— Значит, вы его друг… о таких вещах рассказывают только друзьям.

Я покраснел.

— Друг… нет, но он всегда интересовал меня как психолога.

— И все?

— Да, а что?

— Вы сказали… так, стало быть, в котором часу вы должны были прийти?

— Мы собирались проследить, когда вы уйдете в клуб, а потом служанка должна была нас впустить.

— Хорошо задумано. По какому адресу живет этот Хромой?

— Кондарко, 1375.

— Превосходно, все будет в порядке. А ваш адрес?

— Каракас, 824.

— Хорошо, приходите сегодня в десять. К этому времени все будет улажено. Вас зовут Фернан Гонсалес?

— Нет, я назвался так на всякий случай; Хромой мог сказать служанке, что я тоже буду с ним. Меня зовут Сильвио Астьер.

Инженер позвонил, оглянулся; вошла мулатка.

Лицо Арсенио Витри сохраняло невозмутимый вид.

— Габриэла, — сказал он, указывая на рулон ватмана, — этот сеньор придет завтра утром вот за этими чертежами; передайте ему, если меня не будет.

Он встал, холодно пожал мне руку и вышел вслед за служанкой.

Хромого взяли в половине десятого. Жил он в дешевом доме, в деревянной мансарде. От Шкета агенты узнали, что Хромой «пришел, перерыл барахло и ушел». Так как они не знали, куда он обычно ходит, то первым делом заявились к хозяйке, показали свои значки, и та повела их по крутой лестнице наверх, в комнату Хромого. На первый взгляд в ней не было ничего подозрительного. Однако — и это самое необъяснимое и нелепое — на самом виду висели на гвозде два ключа: от сейфа и от кабинета. В керосинном ящике, под тряпками, был обнаружен револьвер, а на самом дне — газетные вырезки об ограблении, не раскрытом полицией.

Поскольку речь в них шла об одном и том же деле, агенты справедливо предположили, что Хромой не совсем не причастен к этой истории, и тут же предусмотрительно задержали Шкета, отправив его в участок.

В одном из ящиков стоявшего в мансарде стола были обнаружены также тиски часовщика и набор надфилей. Некоторые из них хранили следы недавнего употребления.

После того, как все вещественные улики были изъяты, снова позвали хозяйку.

Это была скупая и наглая старушонка в черном платке, концы которого она завязывала под подбородком. Пряди седых волос падали на лоб, а когда она говорила, нижняя челюсть ее ходила, как на шарнирах. Ее показания не прибавили ничего к тому, что уже было известно о Хромом. Она знала его три месяца. Платил он исправно, работал по утрам.

Когда ее спросили о знакомых преступника, она отвечала невразумительно, хотя, впрочем, вспомнила, что «прошлым воскресеньем, часа в три, приходила какая-то дамочка-брюнетка, а ушла в шесть, вместе с Антонио».

Ввиду того, что версия о ее возможном соучастии не подтвердилась, старухе приказали вести себя тихо, на что она сразу согласилась, боясь неприятностей; после этого оба агента вернулись в мансарду, где и остались, поджидая Хромого, так как инженер выразил желание, чтобы Хромой был задержан не в его доме, что было бы смягчающим обстоятельством. Возможно, он имел в виду также мое участие в замысле Хромого.

Ищейки не верили, что Хромой вернется, полагая, что он сейчас пьет в каком-нибудь ресторанчике, набираясь храбрости, но — ошиблись.

Несколько дней назад Хромой выиграл приличную сумму на бегах. Расставшись со мной, он вернулся в мансарду, а потом отправился в бордель, который обычно посещал. Незадолго до закрытия он купил в галантерейном магазине чемодан.

Затем он направился домой, совершенно не подозревая о том, что его ожидает. Он поднимался по лестнице, напевая танго, мелодии которого вторил прерывистый стук задевавшего за ступени чемодана.

Он открыл дверь и поставил чемодан на пол.

Потом сунул руку в карман, за спичками, и в это мгновение страшный удар в грудь отбросил его назад; второй полицейский схватил его за руку.

Не приходится сомневаться, что Хромой сразу понял, что происходит, и, сделав отчаянное усилие, вырвался.

Агенты бросились следом, налетели на чемодан, и один из них кубарем скатился по лестнице; при этом револьвер выпал у него из кармана и выстрелил.

Выстрел переполошил жильцов, которые по ошибке решили, что стрелял Хромой, еще не успев выбежать на улицу.

И тут случилась ужасная вещь.

Старухин сын, мясник, узнав от матери, что происходит, схватил свою трость и бросился за Хромым.

Через тридцать шагов он догнал его. Хромой бежал, беспомощно волоча больную ногу; со всего размаху трость опустилась ему на плечо, он обернулся, и второй удар пришелся в голову.

Оглушенный, он еще пытался защищаться одной рукой, но подоспевший агент ударил его ногой в живот, и одновременно третий удар тростью свалил его на землю.

— Мамочки! — вскрикнул от страшной боли Хромой, когда ему надевали наручники, но тут же новый удар заставил его умолкнуть; столпившиеся в дверях жильцы видели, как его волокли по темной улице полицейские, яростно крутя руки.

Когда я пришел к Витри, Габриэлы уже не было.

Ее задержали почти сразу после моего ухода.

Специально вызванный следователь провел в присутствии инженера беглый допрос. Поначалу мулатка все отрицала, но когда ей сказали, что Хромой якобы уже задержан, она разрыдалась.

Присутствовавшие никогда не забудут этой сцены.

Женщина затравленно озиралась, и горящие на темном лице глаза были похожи на глаза готового к прыжку зверя.

Ее била крупная дрожь; но когда ей снова повторили, что Хромой задержан и ее поведение только повредит ему, она тихо заплакала, плач ее был таким по-детски трогательным, что у всех невольно сжалось сердце… вдруг она подняла руки к прическе, выдернула шпильку, и пышные волосы рассыпались по спине; потом протягивая руки, глядя как безумная, она проговорила:

— Да, да… поедем… поедем к Антонио.

Полицейская карета увезла ее в комиссариат.

Арсенио Витри ждал меня в кабинете. Он был бледен и, стараясь не глядеть на меня, сказал:

— Садитесь.

И вдруг спросил резко, в упор:

— Сколько я вам должен?

— Что?..

— Да, да… сколько? Ведь с вами можно расплатиться только деньгами.

Я понял всю меру его презрения.

Побледнев, я встал:

— Конечно, только деньгами. Оставьте их себе, я их не просил. Прощайте.

— Нет, подождите, сядьте… скажите, почему вы это сделали?

— Почему?

— Да, почему вы предали своего товарища? И без веской причины… Неужели вам не стыдно вести себя так недостойно, и — в ваши-то годы?

Покраснев до корней волос, я ответил:

— Конечно… В жизни есть минуты, когда нас неудержимо тянет на подлость, тянет вываляться в грязи, совершить бесчестный поступок… погубить навсегда чью нибудь жизнь, словом… и, сделав это, мы обретаем покой.

Витри избегал глядеть мне в глаза. Взгляд его был прикован к узлу моего галстука; лицо посуровело, и суровость эта приобретала все более страшный оттенок.

Я продолжал:

— Вы оскорбили меня, но мне все равно.

— Я мог бы помочь вам, — пробормотал он.

— Вы могли бы заплатить мне, но теперь… этого не надо, потому что, несмотря на всю мою подлость, я спокоен и я — я выше вас, — крикнул я. — Кто вы такой?.. А мне, мне до сих пор не верится что я предал Хромого.

— Но что с вами? — тихо спросил он.

Я почувствовал безмерную усталость и, откинувшись на спинку кресла, сказал:

— Что? Бог знает. Пройдет тысяча лет, но я все равно никогда не забуду глаза Хромого; воспоминание о нем будет преследовать меня всю жизнь, будет живо во мне как память об утраченном сыне. Он мог бы вернуться, чтобы плюнуть мне в лицо, но и тогда я ничего ему не скажу.

Печаль тенью от облака скользнула надо мной. И много позже буду я вспоминать ту минуту.

— Да, это так, — тихо пробормотал инженер, и, резко выпрямившись во весь рост, не сводя горящих глаз с моего галстука, он прошептал как бы в забытьи: — Вы сказали это. И это так. Звериный закон жестокости вершится в душе каждого. Это так. Это так. Звериный закон вершится в душе. Это так; но кто сказал вам, что это закон? Кто научил вас этому?

— Это как некий мир, низвергнувшийся на нас, ответил я.

— Но неужели вы наперед знали, что когда-нибудь уподобитесь Иуде?

— Нет, но теперь я спокоен. Я пройду по жизни, как мертвец. Вся жизнь теперь видится мне огромной желтой пустыней.

И вас это не заботит?

— Ну и что? Жизнь так велика. Минуту назад мне показалось, что то, что я сделал, было предопределено десять тысяч лет назад; потом мир как будто раскололся на две половины, и краски его стали чище, и люди уже не были такими обделенными.

Детская улыбка озарила лицо Витри.

— Вам кажется? — спросил он.

Да, когда-нибудь это случится… и люди будут идти по улицам, спрашивая друг друга: «Неужели? Неужели это правда?»

Скажите… скажите мне: вы никогда не болели?

Я понял, о чем он спрашивает, и улыбнулся:

— Нет… я знаю, вы думаете… но послушайте… я не сумасшедший. Правда в том… да, в том, что я знаю: жизнь всегда будет прекрасна для меня. Не знаю, почувствуют ли люди силу жизни так, как чувствую ее я, но я чувствую в себе радость, огромную, безотчетную радость жизни.

Словно в некоем озарении, и ясно видел теперь мотивы всех своих поступков.

— Я не извращенец, не сумасшедший, просто меня ужасно интересует этот бьющий во мне источник…

— Продолжайте, продолжайте…

— Все кажется мне удивительным. Иногда я чувствую себя как бы новорожденным, и все для меня — ново, необычно, прекрасно. В такие минуты я готов обнимать прохожих, готов останавливать их и спрашивать: «Но почему у вас такие печальные лица? Ведь жизнь прекрасна, прекрасна… вам не кажется?»

— Да…

— И, думая об этом, я радуюсь; мне кажется, что повсюду распускаются цветы… и хочется упасть на колени и возблагодарить бога за то, что мы появились на свет.

— А вы верите в бога?

— Я верю, что бог это радость жизни. Если бы вы знали! Иногда мне кажется, что душа моя — больше чем церковь во Флорес… и мне хочется смеяться и хлопать прохожих по плечу…

— Продолжайте…

— Вам не надоело?

—Нет, продолжайте.

— Но дело в том, что такие вещи нельзя говорить вслух. Иначе тебя примут за сумасшедшего. И я спрашиваю: что мне сделать с этой жизнью, которую я чувствую в себе? И мне хочется поделиться ею… дарить ее людям… и говорить им: «Веселее! Будьте веселее!.. играйте в пиратов… стройте мраморные города… смейтесь… устраивайте фейерверки».

Арсенио Витри встал и сказал, улыбаясь:

— Все это замечательно, но надо работать. Чем могу быть полезен?

Я на мгновение задумался, потом сказал:

— Знаете, я хотел бы уехать на Юг… в Неукен, туда, где снега и тучи… и высокие горы… я хотел бы увидеть горы…

— Превосходно; я выхлопочу вам место в Комодоро; а теперь ступайте, мне надо за работу. Я скоро напишу вам… Ах, и не расставайтесь с вашей радостью, она действительно прекрасна.

И он крепко пожал мне руку. Я встал, споткнулся о стул и — вышел…

Перевод В. Симонова

КОЛДОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

(Роман)

Твое бледное лицо легко загоралось румянцем от вина или от удовольствия. Если же при чтении этих строк его опалит стыдом, как жаром раскаленной печи, тем лучше для тебя. Нет порока страшнее, чем душевная пустота. Только то истинно, что понято до конца.

Оскар Уайльд

«Тюремная исповедь (Do profundis)»[31]

Бальдер идет навстречу судьбе

ерекинутый через левую руку плащ, сверкающие ботинки, безупречно отглаженный костюм, узел галстука (деталь, совсем для него обычно неважная) геометрически строго по центру — все говорило о том, что Эстанислао Бальдер шел выполнять важную миссию. Миссия была, как видно, не из самых приятных, судя по тому, как он время от времени настороженно поглядывал по сторонам, неспешно шагая по широченной улице, мощенной диабазом, вдоль которой тянулись телеграфные столбы и ряды окон с соломенными шторами.

«Еще не поздно улизнуть», — подумалось ему вдруг, но он все так же нерешительно продолжал свой путь.

Бальдер был почти у цели, когда на него пахнуло гнилью от стоячей воды в канале Тигре, и вот он уже стоит перед домом с чугунной решеткой и садиком, в который выходит окно гостиной, прикрытое деревянными жалюзи с цепью. Над чахлым садом раскрыла свой кривой веер зеленая пальма; Бальдер остановился у калитки и пошарил по ней взглядом в надежде обнаружить звонок. Но обнаружил лишь два конца позеленевшего медного провода. «В этом доме живут безалаберные люди» подумал он и хлопнул в ладоши.

Его ждали. Тотчас же появилась молодая женщина — густо нарумяненные щеки и необычайно дерзкий взгляд — и, семеня короткими ногами, пошла навстречу гостю по мозаичным плиткам патио, меж вазонов с папоротниками и геранями. Подойдя к калитке, она протянула ему руку сквозь решетку, а другой отодвинула засов.

— Входите… — сказала она. — И не забудьте, что я вам советовала держаться спокойно.

— Не беспокойтесь, Зулема.

И Бальдер саркастически улыбнулся. Однако, вглядевшись, можно было заметить, что глаза его не улыбаются. С явным интересом рассматривал он все вокруг. Внезапно осознав, что в данных обстоятельствах улыбка его вряд ли уместна, он постарался согнать ее, но против воли на лице осталось что-то вроде злой усмешки. Он был рад, что молодая женщина шла впереди и теперь возилась с дверной ручкой, настолько разболтанной, что она никак не могла оттянуть язычок замка. Снова гость подумал: «Так и есть, в этом доме живут безалаберные люди. Звонка у входа нет, замки неисправны…»

Молодая женщина, склонясь над дверной ручкой, повторила:

— Держитесь спокойно, не нервничайте, будьте покладистым. У доньи Сусаны ужасный характер, но она добрая.

Дверь наконец открылась, и наш молодой человек вошел в гостиную, которая показалась ему бедно обставленной и мрачной.

Среди отсыревших с незапамятных времен стен гнездился сумрак. Когда глаза молодого человека привыкли к полутьме комнаты, освещенной лишь светом, падавшим из полуоткрытой двери, он различил пианино без инкрустации, напоминавшее какой-то странный катафалк. Над ним на стене виден был портрет, изображавший в три четверти внушительную голову седоусого старика в военном мундире, а сбоку, чуть пониже, — фотография барышни в строгом платье и с лицом обезьянки.

На другой стене, обитой скверными обоями, он обнаружил оловянное блюдо. Меблировку комнаты составляли три кресла с поблекшей позолотой и диван.

«Обстановка — как у людей небогатых, но с претензиями», — подумал Бальдер, кладя плащ и шляпу на диван. Тут он понял, что взгляд его снова стал насмешливым, и поспешил принять серьезный, задумчивый вид — вдруг за ним подсматривают? Повернув голову, опять увидел портрет подполковника и сказал себе: «Должно быть, энергичный был человек».

Кто-то завозился за дверью в соседнюю комнату, выскочила задвижка, с грохотом упав на пол, дверь резко распахнулась, и вошла дама лет пятидесяти, закутанная в фиолетовую шаль. Видимо, она была взволнована: лицо у нее раскраснелось, однако держалась она спокойно; седые волосы, коротко подстриженные сзади, гармонировали с решимостью и энергией, сверкавшими в ее глазах. Старческое увядание уже слегка коснулось нижней губы и немного выдвинутого подбородка, и это впечатление усиливалось двумя длинными морщинами, спускавшимися от висков к уголкам губ и ниже, к подбородку. Ее жесткий взгляд тотчас отыскал глаза Бальдера, но тот, прежде чем хозяйка дома успела сказать хоть слово, воскликнул:

— Вот так штука! Тут у вас все запоры сломаны!

Дама остановилась в двух шагах от молодого человека с видом оскорбленной примадонны, и Зулема, вошедшая вслед за ней, представила их друг другу:

— Инженер Бальдер, сеньора Сусана Лоайса.

Увидев, что хозяйка дома ограничилась поклоном, Бальдер спрятал руки в карманы и подумал: «Началась комедия».

Госпожа Лоайса устрашающе вопросила:

— Чему я обязана честью видеть вас, кабальеро?

Бальдер прежде всего подумал, что он не кабальеро и вовсе не претендует быть им. А еще его так и подмывало сообщить собеседнице, что слово «кабальеро» пробуждает в его памяти образ чистильщика ботинок, зазывающего прохожих с порога своей грязной будки; наконец он тряхнул головой, как бы преодолевая робость и готовясь встретить неумолимую судьбу лицом к лицу:

— Вам известно, сеньора, что я пришел просить вас разрешить мне поддерживать знакомство с вашей дочерью Ирене.

Сеньора даже вся вскинулась и прижала руки к груди:

— Но это ужасно! Просто ужасно! Как я могу разрешить моей дочери поддерживать знакомство с женатым человеком? Ведь вы женаты. Мне известно, что вы женаты.

Бальдер ответил простодушно:

— Сеньора… Согласитесь, что знакомство с женатым человеком — не самое страшное, что может случиться с молодой девушкой, — и перевел взгляд на свою приятельницу Зулему, как бы говоря: «Ну, вы довольны тем, как спокойно я держусь, по вашему совету?»

— Но это ужасно… ужасно…

Бальдер невозмутимо продолжал:

— Не вижу тут ничего ужасного. Впрочем, может, это и ужасно, но лишь до тех пор, пока не привыкнешь к этой мысли, а потом она такой ужасной и не кажется. Не говоря о том, что женатый человек может развестись. Разве не так?

Голос его звучал сладко и до невозможности вкрадчиво.

— Чтобы дочь подполковника Лоайсы вышла замуж за разведенного? Никогда… никогда… Мне легче видеть ее в гробу, — решительно и твердо заявила хозяйка дома, еще больше раскрасневшаяся.

И опять Бальдеру захотелось взять да и объяснить ей, что он пришел сюда не вести переговоры о своей вторичной женитьбе, а просить разрешения продолжать самое простое, невинное знакомство и что она подменяет один вопрос другим. В этот момент особа, которую госпожа Лоайса предпочитала «увидеть в гробу», но не замужем за разведенным, тихо вошла в комнату и, став у пианино, послала Бальдеру нежную улыбку.

Девушке было восемнадцать лет. В полутьме ее широкое лицо, резко очерченное тенями, походило на трагическую маску. Бальдер посмотрел на округлость ее бледных щек, которые он столько раз целовал, и почувствовал, как его насмешливость испаряется под горячими лучами карих, с зеленым оттенком глаз, придававших лицу ее сосредоточенное, кошачье выражение. Платье в коричневый горошек плотно обтягивало вполне развившуюся грудь, и донья Сусана, обернувшись к дочери, воскликнула:

— Вот она — негодница, которая обманывает свою мать!

На лбу у девушки пролегли три морщинки, словно три струны контрабаса, а ее мать взывала теперь к подруге дочери:

— Ах, Зулема… Зулема… Был бы жив подполковник Лоайса, он сумел бы навести порядок в этом доме! — И повторила: — Лучше мне увидеть ее в гробу, чем замужем за разведенным. Кстати… вы начали хлопотать о разводе?

— Нет еще, но собираюсь скоро начать, — и Бальдер умолк, восхищенно глядя на девушку, которая, облокотившись на крышку пианино, устремила на него проникновенный взгляд, взгляд женщины, знающей, каких радостей ждет от нее мужчина и чем он должен за них расплачиваться.

Как видно, хозяйка дома только и ждала от гостя этих слов, чтобы иметь повод вскричать:

— Нет, нет, нет! Моя дочь не выйдет замуж за разведенного. Это же курам на смех!

— Почему, сеньора? — спросила Зулема, которая присела на краешек дивана. — Не вы ли горячо одобряли сеньору Хуарес, когда она развелась?

— Это совсем другое дело, — ответила вдова подполковника. — Муж Лии Хуарес — грубый мужлан… Она правильно сделала, что выставила его. К тому же, мне-то беспокоиться нечего… Если Ирене не послушается меня, свое слово скажет военный министр.

Бальдер вытаращил глаза:

— А при чем тут военный министр?..

— Как это при чем? Он опекун девочки…

— Опекун?

— Конечно. Разве вам не известно, что военный министр — опекун всех несовершеннолетних сирот, детей офицеров?

Бальдер закусил губу, чтобы не расхохотаться, и подумал: «Если бы военный министр стал разбираться в бабьих плутнях, ни на что другое у него не осталось бы времени».

— Вопреки вашим словам, — заметил он с некоторой иронией, — я все-таки думаю, что, если бы вы не имели намерения разрешить мне продолжать знакомство с Ирене, вы не согласились бы меня принять. Какой смысл тогда имела бы наша встреча?

— Кабальеро, я приняла вас, чтобы просить вас забыть об этой обманщице, которая скрывает такие вещи от своей матери, а ваш любовный пыл обратить на законную жену.

— Я расстался с женой. К тому же, вы, очевидно, понимаете, что любовь я могу испытывать лишь к той особе, которая ее во мне пробуждает. Ваша дочь и я… — как бы это вам сказать — связаны самой судьбой, и с этим ничего не поделаешь. Вы, скорей всего, нас не понимаете… Но это не может существенно повлиять на наши отношения: разрешите вы или нет, я останусь с Ирене.

После такого заявления хозяйке дома оставалось лишь указать гостю на дверь или же прикрыть свое отступление ничего не значащими словами. Вдова подполковника избрала второй путь:

— Нет-нет, я никогда не разрешу моей дочери выйти замуж за разведенного.

Все молчали.

Бальдер подумал: «У старухи характер скрытный и крутой. Она не из щепетильных. Ведь кроме всего прочего, я же пришел сюда не о женитьбе говорить, а просить разрешения поддерживать знакомство с Ирене, это совсем не одно и то же». И он снова с любопытством принялся разглядывать лицо собеседницы: при скудном освещении впалые щеки, изрезанные глубокими морщинами, делали его похожим на глиняный барельеф.

— Но ваша позиция абсурдна, сеньора, — сказал он, лишь бы нарушить молчание.

А сам в это время думал: «Почтенная сеньора явно противоречит себе. Заявляет, что ей лучше увидеть дочь в гробу, чем замужем за мной, и в то же время ей до смерти хочется узнать, начал я хлопотать о разводе или нет. Даю голову на отсечение — эта почтенная вдова способна любого, кто ухаживает за ее дочерью, стащить за шиворот в отдел регистрации браков!»

Однако в присутствии Ирене вся его развязность и вся насмешливость словно испарились. Она стояла в полутьме, скрестив руки, и один вид ее возвращал Бальдера к мгновениям того странного блаженства, когда само наслаждение по странному противоречию превращалось в голубоватую атмосферу снежной страны, где все перспективы равно вероятны и одинаково блистательны. Зато старуха пробуждала в нем неоправданное раздражение.

Сеньора Лоайса продолжала:

— Какой бы ни была моя точка зрения, дочь обязана мне повиноваться.

— Вам придется заковать Ирене в цепи.

— Пусть эта девчонка попробует что-нибудь выкинуть. Пусть только посмеет. Она тогда узнает. Я заточу ее в монастырскую школу «Добрый Пастырь». И буду держать ее там до совершеннолетия. Я завтра же препоручу ее военному министру.

Искренне опечаленный, Бальдер сопротивлялся:

— Очень жаль, сеньора, если так. Ирене и я прекрасно бы поладили. Я очень люблю Ирене. Я ее люблю и вел себя с нею по-отечески. Очень жаль, что так все вышло.

— Что ж, в этом случае вы лишь исполнили долг благородного человека, — отрезала вдова.

Бальдер умолк. С его желаниями тут не считаются. Пусть он циник, но кто сказал, что циник не может влюбиться? Вот он и влюблен в Ирене. И он с грустью повторил:

— Я вел себя с ней по-отечески, как если бы она была моя родная дочь.

Ирене вперила в него внимательный взгляд и, видимо вспомнив его отнюдь не отеческие ласки, саркастически улыбнулась, как бы говоря ему. «А ты, милый, оказывается, бессовестный комедиант».

Бальдер продолжал:

— Когда мужчина моего возраста любит девушку, как отец (он сам не разбирал, где в нем кончается шут и начинается трагик), нельзя играть ни его, ни ее судьбой. Ирене и я отлично друг друга понимаем. Вы умудрены жизненным опытом и должны войти в наше положение. Его волнение помогало ему. — Нам судьбою назначено быть вместе. Мы любим друг друга. Сколько на свете мужчин, которые расторгли первый брак, чтобы потом жениться на женщине, которую любили по-настоящему! Разве преступление — любить? Нет. К тому же моя семейная жизнь не удалась. Я не люблю свою жену. Сейчас живу отдельно от нее. Мы с Ирене познакомились совершенно необычно, и наши отношения должны быть необычными. Что из того, что я женат? Какое это имеет значение? Да никакого. Сколько супружеских пар разводится ежегодно в каждой стране? Этого еще никто не подсчитал… Но цифра огромная. По-моему, в Соединенных Штатах, по статистике, пять процентов. Двое любят друг друга, и этим все сказано. Мы можем построить счастливый семейный очаг. Если вы воспротивитесь, сеньора, на вас ляжет ответственность за все, что случится. Вот именно… ответственность. Перед богом и людьми.

По мере того как Бальдер говорил, в нем росла и росла странная потребность насмехаться над собой и над теми, кто его слушал. Когда он произнес: «перед богом и людьми», его внутренний голос прошептал ему: «Бессовестный, ты же не на подмостках». Бальдер, не слушая его, продолжал:

— Что у вас за жизнь, сеньора! Будьте же благоразумны. Ирене любит меня. Я постоянно думаю о ней. О, если б вы знали, как мы познакомились! И вот теперь я говорю вам о моей любви и мне кажется, что вы меня понимаете, что вы осознаете все благородство моих чувств и вы их одобряете… да-да, сеньора… вы их одобряете и лишь из самолюбия, из предрассудка говорите мне «нет», тогда как ваше сердце говорит мне: «Да… да… будьте счастливы с женщиной, которую так горячо любите. Будьте счастливы, сын мой!»

Произнося эту речь, Бальдер думал: «Чем глупее я им покажусь, тем лучше».

К тому же вдова подполковника, возможно, замечала, что в ее собеседнике сменяют друг друга искренний человек и комедиант, потому что она покачала головой и, нервно теребя фиолетовую бахрому шали, сказала:

— Все, что вы говорите, — очень мило, только вам нужно сначала стать свободным человеком. То, что вы предлагаете, — неприемлемо. Вы хотите жить с женой и ходить в женихах. Нет, нет и нет.

— А если я разведусь?

— Это другое дело. Не знаю. Надо будет подумать. Впрочем, нет. Нет. Моя дочь не может выйти замуж за разведенного. Пересудов не оберешься. Да я вовсе и не тороплюсь выдать моих дочерей замуж. Им хорошо в родном доме, рядом с матерью. А вы продолжаете жить с вашей женой?

— Нет, я уже говорил вам, что расстался с ней. Мы друг друга не понимаем. И, что самое страшное, никогда не поймем.

— Почему же не разойтись раз и навсегда? Бог ты мой! Я с моим характером и десяти минут но прожила бы с человеком, который мне не по душе.

— Да, лучше всего развестись. Я собираюсь в скором времени возбудить дело о разводе.

Разговор становился вялым. Не таким ярким стало сияние дня в патио. Бальдер почувствовал прохладу, он по-прежнему оставался на ногах. Дважды отказался сесть. Ему казалось, что, двигаясь, он лучше владеет собой. Ирене молчала. Скрестив руки и прислонившись к пианино, смотрела на Бальдера долгим кошачьим взглядом. Другая молодая женщина, стоявшая рядом, пошепталась с ней и вдруг сказала:

— Может, Ирене сыграла бы нам что-нибудь?

— Нет, нет, не надо играть, — возразила хозяйка. — Уже поздно.

— Так как же, сеньора… ваше последнее слово…

— Нет, решительно и бесповоротно — нет. Пока вы не свободны, о продолжении знакомства с Ирене не может быть и речи. К тому же она еще очень молода… ей надо учиться…

— А разве, встречаясь со мной, она не может учиться?

— Пусть сначала закончит курс. А там посмотрим.

Молодая женщина разразилась восклицаниями в стиле дешевой кинодрамы:

— Каким счастливым будет тот день, когда они поженятся! Я уже вижу, как Ирене в подвенечном платье входит с ним об руку в церковь.

Бальдер усмехнулся про себя: «Да она просто дура. Ей и невдомек, что она предлагает совершить святотатство. Церковь не признает развода, смотри каноны пятый, шестой и восьмой Тридентского собора». А вслух сказал:

— Церковь не признает развода, сеньора. Единственное разделение супругов, допускаемое каноническим правом, — quatthorum et abitationes, то есть разделение комнат внутри дома…

Ирене впилась кошачьим взглядом в зрачки Бальдера, будто бы хотела сказать: «Этому бессовестному мало того, что он просит моей руки, будучи женат, он еще возмущается даже мыслью о церковном браке. Ничего, он у нас еще попляшет».

— Это все поповские штучки, — решительно заявила молодая женщина.

— Моя дочь выйдет не за того, кого им будет угодно одобрить, а за того, кого я для нее выберу сама.

— Священники проповедуют одно, а сами делают совсем другое.

— Мне-то вы о них не рассказывайте, я знавала всяких капелланов в полку, им только и не хватало, что… Покойный муж рассказывал мне об этом…

Разговор принимал семейный характер. Вдова все настаивала, чтобы Бальдер сел. А Эстанислао как будто впитывал в себя сумрак, опускавшийся на патио. Он достиг опасной высоты. И понимал, что надо уйти, не получив определенного ответа. Они недалекие люди. Его, скорей всего, приняли за дурака. Он частенько производил именно такое впечатление на тех, кому не под силу было уяснить себе его недоверчивую натуру. И он взялся за плащ:

— Сеньора, позвольте мне удалиться. Очень рад был с вами познакомиться. Я горжусь тем, что у женщины, которую я люблю, такая безупречная мать. Сомнения ваши мне понятны, и меня они не обескураживают. Когда вы узнаете меня по-настоящему, вы меня полюбите, и тогда я буду счастлив назвать вас мамой. Сеньора, с нынешнего дня я буду вашим покорнейшим слугой. Ваше слово для меня теперь закон.

Вдова протянула ему руку, взволнованно пробормотав: «К вашим услугам, кабальеро», и Бальдер покинул гостиную. Его провожала Ирене, а Зулема осталась, и девушка, беря его под руку, говорила:

— Ну вот, видишь? Мама очень добрая. Я боялась, что она с тобой обойдется круто, но ты произвел на нее хорошее впечатление. Я все понимаю, дорогой. Потерпи немного. Мы будем счастливы, очень счастливы. Вот увидишь.

От нее словно исходил жар, воспламенявший его.

Окончательно побежденный, Бальдер пробормотал:

— Не знаю, чего я достиг. Единственное… единственная моя правда в том, что я тебя люблю…

— О да, я знаю… я знаю…

На галерее их догнала Зулема:

— Эстанислао… скажите мне спасибо. Я ее уговорила. Она разрешила вам переписываться.

Бальдер склонил голову в знак благодарности, а сам в это время думал: «Не пройдет и трех месяцев, как я буду ночевать в этом доме. Я не ошибся: для них я — простая душа».

— О чем ты думаешь, дорогой?..

— Мы завтра увидимся?..

Вмешалась Зулема:

— Ну конечно… приходите вечером ужинать.

— Хорошо… Значит, увидимся в три.

Ему трудно было расстаться с Ирене, выпустить ее руки из своих. Зулема отвернулась, и Бальдер почувствовал, как его поцелуй тает на горячих губах Ирене, словно капля воды на раскаленном утюге. И сказал себе: «Теперь сомнений нет. Я ступил на долгий и сумрачный путь».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Предыстория необыкновенного события

ак-то летним днем 1927 года некий молодой человек нервно прохаживался по перрону вокзала Ретиро вдоль стены, отгораживающей платформу номер один от городской улицы.

Он был погружен в свои мысли и чем-то взволнован. Внезапно остановился и с удивлением обвел взглядом стены, переходившие вверху в решетчатые стальные своды. Дневной свет тускнел в стеклах, пожелтевших от паровозного дыма, словно от никотина.

Неизвестно откуда, доносились резкие, неприятные звуки. Где-то беспрестанно чмокал насос. Глухие удары сбрасываемых на перрон тюков чередовались с сухим лязганьем буферов, а небо над хитросплетением стальных балок принимало горчичный оттенок.

Молодой человек продолжал нервно расхаживать взад-вперед. Когда впоследствии он попытался уяснить себе, что же привело его сюда, он ничего не мог вспомнить. С ним случилось что-то крайне досадное, но в чем было дело — начисто вылетело у него из головы после того происшествия, о котором сейчас пойдет речь.

Вид у молодого человека был довольно неприглядный. Изрядно помятый серый костюм сидел на нем кое-как. Впечатление неухоженности усиливалось еще оттого, что носки его ботинок задрались кверху, а волосы на висках и на затылке не были подправлены — верный знак того, что молодой человек бреется сам. К тому же он немного сутулился, и этот недостаток еще более подчеркивал то невыгодное впечатление, которое создавал весь облик молодого человека.

Он ходил взад-вперед, словно пытаясь разрядить нервное напряжение, от которого лицо его казалось даже энергичным. По временам он, как будто забывая о своей задаче, с любопытством наблюдал за окружавшим его здесь непрерывным движением.

Ушел поезд, сразу же за вокзалом завернув за дом с красной черепичной крышей. Молодой человек проводил его взглядом, как бы желая удостовериться, туда ли он идет, куда нужно.

Семафоры вдали казались ему застывшими орудиями пыток.

Молодой человек словно и не слыхал шума и грохота, возникавших снова и снова. Он смотрел, как приходили и уходили электропоезда, но неподвижность его взгляда указывала на то, что мысленным взором он исследует глубины своего собственного «я».

И вот, подняв глаза, он вдруг увидел, что на него пристально смотрит какая-то девушка. Школьница. Белая шляпа с широкими полями оттеняла бледный лоб и вьющиеся локоны, падавшие по обе стороны ее довольно широкого лица, а глаза у нее были карие с зелеными искорками, что придавало им необычное — «кошачье», как определил потом Бальдер, — выражение.

Эстанислао смерил ее взглядом, пожал плечами и пошел дальше. Но, когда он повернул обратно, девушка по-прежнему стояла неподвижно, придерживая у колен папку для нот, висевшую на ремне через плечо, и разглядывала его совершенно невозмутимо.

Бальдер подумал, наморщив лоб: «Странная девица!»

Теперь он ходил взад-вперед, охваченный чувством, похожим на тревогу. Старался не смотреть в ту сторону, где стояла девушка, но все равно чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Рассердившись, Бальдер вдруг остановился в двух-трех метрах от нее и принялся разглядывать ее в упор, ожидая, что она опустит глаза. Но девушка взгляда не отвела, и Бальдеру в конце концов надоело это занятие — он повернулся на каблуках и пошел прочь. Должно быть, как раз в тот момент он и забыл, почему оказался на платформе номер один вокзала Ретиро.

Школьница своей позы не изменила. Прислонившись к стене, спокойным взглядом следила за нервными метаниями Бальдера. Эстанислао опешил. Любая женщина тотчас отводит глаза, когда на нее уставится молодой человек, если только в эту минуту в ней не происходит какого-либо психического процесса, не поддающегося объяснению. Даже внезапно возникшее влечение контролируется сдерживающими центрами и не объясняет подобного отсутствия стыдливости — загадочного эмоционального состояния, понятного лишь тому, кто сам его испытывает.

Бальдер еще больше забеспокоился. Не знал, что и подумать. Во взгляде девушки была неподвижность, характерная для сомнамбул. Она смотрела на него так, будто он ее загипнотизировал. Ни малейшего признака смущения или робости, естественных для женщины в присутствии мужчины, который ей нравится.

Эстанислао продолжал шагать, чтобы скрыть свое смятение.

За пределами застекленного свода платформа, залитая солнцем, горела, как медная полоса. Звякнул колокол, проревела сирена, и у платформы под лязганье сцеплений и скрежет тормозов остановился электропоезд. Из дверей плотным потоком потекли люди. Мягко шаркали по асфальту подошвы, в руках мелькали свертки и цветы. Гранитолевые сумки под кожу били по ногам, между взрослыми пробирались мальчишки в альпаргатах. Вдруг раздался звук, похожий на удар бича, и позади электрички взлетел белый султан пара, сразу заполнивший пространство под сводом. Потом послышалось фырканье, все чаще и чаще — по другому пути шел паровоз.

Бальдер оглянулся. Девушки на прежнем месте не было. Он с беспокойством повернулся к поезду и сейчас же увидел ее: из темного квадрата вагонного окна она смотрела на него своим долгим непроницаемым взглядом.

Как бы против воли он вошел в вагон. Школьница сидела одна в небольшом, крайнем купе. Жалюзи, поднятые до половины, обитые кожей сиденья, одно против другого, и царивший в вагоне полумрак создавали впечатление, что он очутился в каюте трансатлантического лайнера.

Ирене спокойно повернула голову. Какая-то сила сверкающей волной взметнула Бальдера в заоблачную высь. Встревоженный, он сел против нее, но взгляд девушки так быстро испепелил его волю, что он забыл обо всех приличиях, нагнулся к юной попутчице и, взяв ее за подбородок, воскликнул:

— Какое чудесное приключение, дитя мое!

К счастью, других пассажиров рядом с ними не было, и она, вместо того чтобы уклониться от его ласки, улыбнулась ему. Ее доверчивость казалась безграничной.

Бальдер сел с ней рядом, взял ее за руку и, глядя ей в глаза с бесконечной нежностью, спросил:

— Далеко едете?

— В Тигре.

— О, я провожу вас… конечно же, провожу, — и, не в силах сдержаться, оправдывая себя «чистотой намерений», принялся ласкать ее локоны, падавшие на плечи.

Вдруг заскрипели вагонные тележки, усилилась дрожь моторов, качнулись на сиденьях пассажиры, в окно ворвался свежий воздух, и в купе посветлело — поезд вышел из-под сводов вокзала в солнечное сиянье.

Стремительный перестук колес умножал эйфорию и упоение Бальдера.

Мелькали мосты, семафоры, грохотали на стрелках колеса, несколько мгновений от поезда не отставал паровоз на соседнем пути, раздалась вширь желтая полоса насыпи у пакгаузов, тотчас исчезнувших за вереницами серых товарных вагонов. Мимо понеслись красные или залитые гудроном двухскатные крыши. Зеленый край насыпи описывал дугу рядом с рельсами, поднимаясь все выше и выше. Ветер врывался в окно, мелькнул путепровод, и за бугристым берегом открылась медно-красная гладь реки. Вдали белели треугольные паруса. Внезапно медная лента прервалась зеленой полосой — проехали аллею, проходившую перпендикулярно к реке.

У Бальдера было такое ощущение, будто он преступил границы реального мира. Теперь он двигался в ином пространстве, где возможен и разумен любой поступок. Здесь разрешается подойти к незнакомой девушке и взять ее за подбородок — что может быть нелепее! — и она не сочтет это неуважительным, а у тебя самого не возникнет при этом никаких сластолюбивых помыслов.

Они разговаривали, но слова их тонули в апокалипсическом грохоте решетчатых железных мостов, через которые проносился поезд. Зеленые купы высоких деревьев отражались в зрачках Ирене. Казалось, поезд стремительно скользит на невиданной высоте. Внизу, в просветах между деревьями, они различали коричневые квадраты теннисных кортов, на повороте показалась и тут же исчезла кавалькада, а река вдали казалась полоской меди, гофрированной по прихоти ветра.

— О, если бы жизнь всегда была такой, всегда такой! — воскликнул Бальдер, сжимая руки девушки. — Сколько вам лет, дитя мое?

— Шестнадцать.

Оба замолчали, озадаченные собственным счастьем.

Мчавшийся поезд заражал их своей стремительностью и мощью, и слова им были не нужны. Стайка птиц поднялась с насыпи и полетела рядом, над самой землей; поливали из шланга баскетбольную площадку; вилась проселочная дорога меж зеленых деревьев с кривыми черными стволами. Ирене и Бальдер улыбались. Откуда-то неожиданно вынырнула улица предместья, и мощенную камнем дорогу закрыли серые глыбы брандмауэров, проносившиеся в двух метрах от окон поезда. Открывались дворы, провисшие под тяжестью белья веревки, служанки с голыми руками, мывшие окна.

Впоследствии он скажет:

— Я сидел рядом с Ирене, ощущая удивительный покой, будто знал ее еще в той, другой жизни.

Эстанислао не помнил, о чем они говорили во время поездки, которая продолжалась полчаса. Впрочем, ему было неважно, что именно они говорили. Подлинное его счастье заключалось в самом присутствии этого удивительного существа, пробуждавшего в нем ощущение красоты, которое оживило его иссушенную душу. Ирене пребывала все в том же восторженном самозабвении и глядела на него так бесхитростно и наивно, что его пробирала дрожь, и он лишь повторял:

— О, сестричка, моя, сестричка!

Поезд остановился; глянув в окно, они увидели улицу и два ряда кривых деревьев. Торговка фруктами сидела возле своих корзин, уткнув нос в раскрытую газету; улицу перешла дама в розовом платье; в кафе на углу несколько мужчин под тентом, за желтыми металлическими столиками, пили пиво.

Свисток. Поезд тронулся и пошел, рывками наращивая скорость, косые улицы исчезли, сменившись безлюдьем глухих задних стен. Уходил в небо красный газогенератор, опоясанный балюстрадой; здесь была рабочая окраина пригородного поселка — небольшие домики вокруг высоких труб с металлическими лестницами. Поезд быстро бежал по рельсам, и проносившиеся мимо картины сменяли друг друга, как страницы быстро листаемой книги. Мелькали задние дворы с пышными смоковницами, за проволочным ограждением ватага ребятишек бежала к костру, горький дым его стлался далеко по земле.

За кожевенным заводом, под навесом которого виднелись рамы и натянутые на них кожи, протекал грязный ручей Медрано. Булыжные мостовые сменились асфальтированными дорогами, затем появились полоски свободной земли; резко расширилось, заполонив равнину, зеленое поле. В синеве неба у горизонта торчали три высоченные колокольни с пирамидальными просветами наверху.

Бальдер замер рядом с девушкой, впитывая в себя пейзаж. Все его существо тонуло в неведомом блаженстве. С другой женщиной, возможно, он вел бы себя иначе, но эта шестнадцатилетняя девочка, так простодушно и неотрывно глядевшая ему в глаза, вместо того чтобы пробуждать в нем чувственность, усыпляла ее, погружая в такое сладкое забытье, которое он не променял бы ни на какие порывы страсти. В Ирене он видел не женщину, а свою воплощенную тайную мечту. Девушка представлялась ему неземным созданием, и этого фантастического предположения было достаточно, чтобы душу его переполнили высокие чувства и благородные порывы.

Он сам удивился, насколько ясным представилось ему его состояние, и сказал:

— О, если б ты знала… Тебя не смущает, что я говорю с тобой на «ты»?.. Мне это кажется таким естественным!..

Она с улыбкой опустила ресницы в знак того, что разрешает говорить с собой на «ты».

— Сколько раз я мечтал о подобной встрече! Да, сестричка, именно о такой… Ну да, конечно… не смейся… я понимал, прекрасно понимал, что мечта эта глупая, неосуществимая, по крайней мере здесь, в Буэнос-Айресе. А судьба взяла и осуществила мою мечту, причем именно так, как я втайне желал… Знаешь, что я тебе скажу? Ты не будешь надо мной смеяться?.. Нет? Так вот, я верю, что существуют демоны, которые при определенных обстоятельствах помогают человеку…

— Вы — студент…

— Нет… я инженер… Но разве для нас это не все равно?.. Я давно уже думаю, что существуют демоны, не такие, какими их представляют себе в народе — с рогами и пахнущие серой, — а вроде невидимых сил, понимаешь? Они вдруг обращают внимание на какого-нибудь человека и говорят себе: «Какой он симпатичный, надо ему помочь…» И помогают.

Ирене слушала его с улыбкой.

Он умолк и страстно поцеловал ей руку; девушка не противилась. Потом глянул в небо. В эти минуты ему казалось, будто перед ним открыты двери рая. Человек нередко верит, что ему подвластна бесконечность.

Нежное создание продолжало сидеть в углу, облокотившись на столик, убаюканное собственным очарованием, которое Бальдер впитывал всем своим существом.

Он немного отстранился от девушки и стал удивленно ее разглядывать, будто увидел в первый раз:

— Но как ты хороша! Как хороша! — воскликнул он и, взяв ее локон, поднес к губам.

На его небосклоне засияла новая заря, и он был так счастлив, что уже не замечал ни движения поезда, ни мелькания пейзажей. Не в силах сдержать восторга, он снова воскликнул:

— О, если бы жизнь была для всех такой же!.. Правда?.. Прости, может, тебе неприятно?.. И скажи: я не утомил тебя моими речами?

— Нет, мне очень нравится, как вы говорите… Говорите… У вас так красиво выходит…

— Клянусь, мне кажется совершенно естественным, что я говорю тебе «ты», ласкаю твои волосы. Именно так. Рядом с тобой мне хочется быть чистым и доверчивым, как зверек. Если бы ты сейчас позвала меня в дальний путь, я пошел бы за тобой, не спросив, куда мы идем и на что будем жить.

Бальдер не лгал. Рядом с этой девушкой законы эгоизма теряли для него силу. Опьяненный переполнявшим его счастьем, он перелетал через все препятствия, стремясь к беспредельным далям.

— О, если бы жизнь для всех была такой… такой… такой…

Время от времени он отрывал взор от девушки, закрывал глаза и упивался блаженством, которое заливало его, как свет с полей, проникавший в купе. Он уже понял, что полюбил ее навсегда, полюбил именно за это сказочное тихое блаженство, которое источал ее чистый взгляд, пробивавшийся сквозь полусомкнутые ресницы, как в ненастные дни сквозь тучи пробивается солнце.

— Ты не земная женщина… нет… Ты — маленькая волшебница, которая оказала мне милость, явившись в зримом образе школьницы с нотными тетрадками, оказала милость мне одному и на один только день…

И в порыве чувств он схватил и крепко сжал ее руку, будто заключил с ней договор, пункты которого не было надобности оглашать.

— Вам нравится этот пейзаж?

— Да… и вон там тоже очень красиво…

За аккуратными, ухоженными садами потянулись черепичные крыши; красная река на горизонте вставала стеной, и на ее фоне, словно горная цепь, четко вырисовывались вершины эвкалиптов, по мере приближения к ним они вырастали и обретали объемность; снова пошли плантации сахарного тростника, стебли перекрещивались, будто остовы палаток; несколько минут плантации все ширились, потом сошли на нет, перейдя в ряд расчищенных полос, заканчивавшийся изгородью из проволочной сетки, за которой стоял дом с обмазанными гудроном стенами.

Бальдер вдруг взял девушку за руку повыше локтя, потом отпустил и, почти не глядя на нее, пробормотал:

— Возможно, ты мне не веришь… я лучше буду на «вы»… возможно вы мне не верите… но я ждал такой встречи еще в той, другой жизни. Конечно, может, другой жизни и нет, но если ее нет, то почему у меня возникают такие странные мысли? Вам они не кажутся странными? Ну вот… теперь мне снова хочется говорить вам «ты». Скажи, тебе не кажется странным, когда человек, изучавший высшую математику, ждет, надеется, даже верит, что в один прекрасный день на улице, в поезде или еще где-нибудь встретится с женщиной, они посмотрят друг на друга и воскликнут: «О, любовь моя!»? Откуда это, Ирене? Можешь ты сказать мне, милая девочка, откуда взялась у меня такая вера?

Вопрос возник из почти болезненного ощущения переполнявшего Бальдера блаженства.

Он продолжал:

— Я знаю, что, обращаясь к тебе на «ты», нарушаю общепринятые правила поведения. Существуют определенные условности, приличия, а я только и делаю, что нарушаю их. Почему? Наверное, из потребности выразить тебе мое внутреннее ликование… Ведь перед тобой мне хочется выглядеть маленьким счастливым зверьком… вот именно, Ирене: маленьким зверьком, который счастлив оттого, что нашел свое божество.

И, взяв ее руки, он принялся целовать их. Теплота ее кожи жгла его, как пламя горна.

Она посмотрела на него растроганно, затем перевела взгляд на пейзаж за окном, своим безмятежным покоем гармонировавший с идеалом легкой, благодатной жизни, который, быть может, рисовался каждому из них.

Среди зарослей ивняка бежал берег реки — две параллельные полоски: серебристая и медная, та, что ближе к воде.

Мелькали дворы, галереи, побеленные известью. Красные станционные здания эхом умножали металлический грохот поезда, проносившегося без остановки мимо. Порывом ветра ударял встречный поезд, и на несколько мгновений перестук их колес переходил в бурную какофонию, и в купе становилось сумрачно.

Бальдер глядел на девушку с бесконечной благодарностью. Осторожно лаская ее волосы, словно боясь сломать что-то хрупкое, он любовался нежной, шелковистой кожей ее лица и бездонной глубиной глаз, которые временами казались серыми, а на самом деле в них лучами расходились карие и зеленые полосы.

Ирене спокойно и доверчиво принимала знаки его восхищения. Она глядела на него, и ее улыбка все сильней подавляла его чувственность, которая исчезла в темном и мучительном водовороте, отдаваясь болью, словно глубокая рана.

Девушка, возможно, не осознавала стремительных превращений в эгоистической натуре своего спутника, но чувствовала, что «ничего дурного» с его стороны можно не опасаться.

Женская самозащита заключается в угадывании зла, которое может причинить мужчина. Чем острее предчувствие зла, тем упорнее подсознательное сопротивление женщины, тем больше ее недоверие к мужскому вниманию.

Ирене знала, что Бальдер не навлечет на нее беды, потому и была так доверчива. Чувства ее не были насторожены, потому она и не сопротивлялась.

Отметим попутно любопытное явление: если в девушке стыдливость молчала, то и у Бальдера чувственность была настолько подавлена, что он, можно сказать, вовсе позабыл о ней. Она никак не защищалась от его ласк, и в нем эти ласки не вызывали вожделения. Бальдер снова не смог сдержать восторга:

— Поверьте… я сейчас счастливее дикаря, которому подарили кремневое ружье!

Он стал смотреть в окно, чтобы утишить волнение. Чувствовал, что она за ним наблюдает, но продолжал смотреть на мельницы, которые мелькали все чаще. Лопасти из оцинкованной жести крутились под ветром. Электричка остановилась. Несколько пассажиров сбежали с платформы по лестнице с деревянными ступенями. Раздался свисток, и они снова поехали.

Навстречу выплыл примыкающий к станционным постройкам, обшарпанный трехэтажный дом с балконами, за ним потянулись кокетливые виллы. Парусиновые тенты у стены, выходящей в патио, или над стеклами входной двери создавали представление о тенистой прохладе комнат. Один за другим уносились назад тихие поселки. На дороге землекопы, согнувшись, крошили лопатами голубую глину. Вдали показалась стеклянная крыша оранжереи, под которой растения отливали всеми оттенками зеленого цвета. Двухцветные виллы: то красный низ с желтым верхом, то бельэтаж цвета бордо на белом цоколе. Перед магазином стояло несколько запыленных лакированных автомобилей, трое мужчин в пижамных куртках о чем-то беседовали возле витрины с надписью золотыми буквами.

— В каком классе вы по музыке?..

— В пятом…

— О! Значит, вы пай-девочка… простите, в пятом?.. Так вы почти учительница музыки… Но скажите, я вам нравлюсь?

— Да, вы…

— В самом деле?..

— Да, таких, как вы, я никогда еще не встречала…

— Вы к тому же еще и добры! Послушайте… Если я взял на себя смелость приласкать вас, то лишь потому, что встретил в вас то, что принадлежит мне по праву после стольких лет ожидания и тревоги. О, если б вы знали, как я жил! Для меня чудовищным было бы не приласкать тебя, не целовать твои руки, твои милые локоны. Я смотрю на тебя как на вновь обретенное сокровище. Если бы Адам после изгнания из рая, смог бы туда однажды вернуться, я уверен, он ласкал бы деревья, которые так любил и которых был лишен, с такой же нежностью, с какой я глажу теперь твои руки. И если тебе кажется сейчас, что я умею хорошо говорить, ты этому не верь. Я так никогда не говорю. Скорей всего, мне помогает волнение, вообще-то я человек молчаливый, но вот рядом с тобой мне хочется говорить… говорить… Нет таких слов, которые были бы достаточно прекрасны, когда я говорю о тебе.

— Вам многие девушки нравились?..

— Да… я знал многих женщин… вы не первая… Но, понимаете… даже в лучших из них я открывал такие черты… не могу сказать, какие именно, но только все мои чувства тут же увядали. Знаете, мне стыдно говорить вам такие вещи… Те женщины, как бы это сказать, лишь пробуждали во мне чувственность. Вы — другое дело. Мне кажется, что я знаю вас давным-давно.

И в самом деле, Ирене настолько гармонично вошла в созвучие его мыслей, что, возможно, как раз поэтому не пробуждала в нем никаких низменных желаний. Он плавал в горячем свете ее глаз, как губка в волнах тропического моря. Ее спокойная нежность пропитывала его мужское «я», и он плыл по воле волн. Наверное, именно так мать укачивает на руках ребенка. И он пробовал объясниться:

— Понимаете, почему я целовал вам руки? Потому что это символ подчинения, покорности. Я ласкал ваши волосы в знак обожания и страха, страха сломать что-то очень хрупкое, а то, что я взял вас за подбородок, означает отеческую радость, ибо только отец, душа которого чиста от дурных мыслей, может вот так ласково и нежно взять за подбородок свою дочь.

Он упивался дурманом собственных слов. Глаза его сверкали. В ясной дали солнечного дня, за горизонтом, смещавшимся навстречу поезду, он не мог отыскать слов, которые выразили бы его преданность, всю глубину его самоотречения. Ему хотелось, как верному псу, растянуться у ног девушки. Или просить, чтобы она разрешила ему поклоняться ей, уткнувшись лицом в ее колени. Она пробуждала в нем странные порывы, удивительные при той доле цинизма, которая жила в его душе. Как могла сочетаться эта вдруг пробудившаяся наивность с его опытом мужчины, который не первый год женат? Но в эти минуты Бальдер начисто забыл о своей жене. Он был один на свете, он отрекся от всех, он мчался в неведомое и с удивлением замечал, что бегущий навстречу пейзаж усиливает это настроение. Снова потянулись кварталы бедноты. Из окна вагона они видели живую стену подстриженных кустов бирючины, окаймлявших пути с обеих сторон. Подальше вздымались сосны и эвкалипты. На повороте желтое солнечное пятно упало на белый шелк платья Ирене, и Бальдер подумал: «А ведь она женщина… у нее все, как и у других женщин».

Эта мысль показалась ему нелепой, и одновременно на него нахлынули противоречивые чувства. Он сомневался сейчас в своем счастье, не верил в свое право на такое счастье.

Поезд остановился в Виктории. Как летит время! Небесно-голубые и белые рекламные плакаты по всему фасаду вокзала. Двое мужчин, прислонившись спиной к железным шторам магазина, смотрят на выгон для лошадей. Уходит вдаль косая улочка, и в самом ее начале висит красно-синяя афиша какого-то фильма.

Две старухи прошли по тротуару, прикрываясь черным зонтиком; зашипел сжатый воздух в тормозных колодках, и снова потянулись глухие задние стены домов, садики, жарящиеся на солнце, и узкая тенистая улица, мощенная брусчаткой, которая поднималась к горизонту, и казалось, будто ведет она в город, расположенный очень высоко над уровнем моря.

Они подъезжали к Сан-Фернандо.

Ирене сказала:

— В четверг я снова приеду. Ждите меня на том же месте, где мы встретились сегодня. А сейчас уходите: может увидеть кто-нибудь из знакомых.

Бальдер прошептал что-то ей на ухо. Она мгновение поколебалась, потом сказала:

— Хорошо, буду ждать вас завтра, в восемь вечера. Я выйду к калитке.

Она подала ему руку. Бальдер поднялся. Постояв в нерешительности несколько мгновений, перешел в другой вагон и, когда уселся, увидел в окне две красные башни-водокачки над ломаной линией балюстрад и крыш.

Старые кирпичные стены чередовались с небольшими выгонами. По временам какая-нибудь высокая оцинкованная крыша закрывала перспективу немощеных улочек, изрытых колесами телег; эти улочки уходили в поля и терялись среди торчащих стеблей сахарного тростника. Обмахивались хвостами привязанные к столбу лошади. Вагон наклонился влево, потом выпрямился, и Бальдер увидел барки, на юте у них белела парусина.

Он вышел на платформу. Дрожали ноги. Ирене, слегка опустив одно плечо, шла впереди, и в ее походке сквозило какое-то ленивое сладострастие.

К Бальдеру направился извозчик, но он сделал знак, что не поедет. На глаза ему попалась деревянная вывеска, выкрашенная в ярко-синий цвет. Ирене шла метрах в двадцати перед ним. На тротуар падали резные тени акаций, лавочники с засученными рукавами стояли в дверях своих лавок и глядели на Ирене и Бальдера. С некоторыми Ирене здоровалась.

«Она давно живет в этом городке», — подумал Бальдер.

Новые впечатления быстро сменяли друг друга. С интересом заглядывал он внутрь магазинов, прохладный полумрак которых так и манил зайти. Коротко подстриженные продавцы разворачивали штуки материи перед дамами в шляпах, сидевшими у прилавка. Опять ему показалось, что он где-то далеко-далеко, в каком-то городе, расположенном очень высоко над уровнем моря.

Ирене обернулась, чтобы взглянуть на него, он поблагодарил ее улыбкой, а двое усатых мужчин унылого вида, о чем-то беседовавшие возле конторы, замолчали и принялись бесцеремонно его разглядывать. Бальдер примечал всякие мелочи, отличавшие этот провинциальный городок от столицы.

Вот приземистое здание лавки, весь фасад увешан белыми пыльниками, серыми брюками и розовыми блузками. Из табачной лавки доносятся сердитые голоса спорящих. Ирене свернула на улицу Монтес-де-Ока, бросив через плечо мимолетный взгляд и убедившись, что Бальдер идет за ней.

Улочка, мощенная брусчаткой, тянулась среди довольна высоких глинобитных стен и каменных домов, на окнах которых жалюзи были опущены до конца. Из некоторых только что политых патио доносился смешанный запах мокрого кирпича и цветущей душицы, где-то вдали звучала по радио баюкающая музыка, сквозь которую время от времени прорывалось пение петуха.

Ирене свернула в северную часть городка.

Широкая улица, мощенная диабазом, вздымалась к небу; по бокам ее стояли высокие телеграфные столбы, выкрашенные в серый цвет; ближе к домам тротуары были выложены мозаичной плиткой, а дальше — до гранитного поребрика — тянулся газон. Ирене повернула голову и, слегка помахав поднятой рукой, вошла в калитку дома с садиком, отгороженным чугунной решеткой, возле которого стоял другой дом — с балконами на улицу.

Бальдер минуту постоял на углу в полной нерешительности. Какие-то ребятишки, сидевшие на пороге одной из лавок, наблюдали за ним. Он медленно двинулся дальше, и сердцем его овладел безмерный покой тихого городка.

Видно было, что он идет по оживленной торговой улице.

Портные сидели, скрестив ноги по-турецки, за порогом своих мастерских и шили что-то черное; портал с аркой и решетчатой железной дверью вел в патио, выложенной красной плиткой, — не то гостиница, не то торговый дом; откуда-то доносился запах свежеиспеченного хлеба.

Босая девчонка, черномазая и толстая, пробежала, оглушительно свистнув; фасады невысоких домов были выкрашены в розовый, кремовый или голубой цвет, а все деревянные двери, подгнившие от непогоды, были покрыты красным или коричневым лаком. Порыв ветра принес запах тухлой воды, и Бальдер высморкался.

Под окнами магазина на углу были небольшие балкончики, изъеденные ржавчиной, из-под поднятых соломенных штор виднелись полированные полки и мелкая черепица крыши, поддерживаемой толстыми сосновыми балками.

На газоне, занимавшем часть тротуара, стояло несколько пустых бочек, на них были навалены пустые коробки. Ветер шевелил листья на деревьях и уголки рекламных объявлений, отклеившиеся от облупленных стен. Электрический фонарь в фарфоровом плафоне, на котором черными буквами было написано: «Механическая мастерская», качался перед дверью с небольшой боковой витриной. Бальдер, почувствовав, что страшно устал, завернул за угол и вошел в первое попавшееся кафе.

Заведение размещалось в просторном зале, пол был выложен черно-белой плиткой, а деревянный потолок выкрашен в свинцовый цвет. Стены были отделаны желтыми в красную крапинку панелями с фиолетовыми ромбами посередине. Черный цоколь и белый фриз прерывались зарешеченным окном, за которым виднелась крыша курятника.

Бальдер подумал: «Сейчас она, должно быть, пьет кофе с молоком».

Необычная истома разлилась по его телу. Он расплатился. К станции подошел поезд. Бальдер бегом бросился через улицу; поезд уже тронулся, но он успел вскочить на подножку последней площадки. Плюхнулся на место у окна и закрыл глаза.

Его счастье, зыбкое, как туманный пейзаж, располагало к глубокому сну. И он уснул.

Огонь гаснет

альдер вернулся в Тигре на следующий день. Проходя мимо дома с чугунной решеткой, в тени подъезда увидел даму в черном, которая смотрела в сторону — видимо, кого-то ждала. Хоть он и не замедлил шага, но успел все же заметить контраст между седыми волосами и дерзким взглядом живых черных глаз.

Это впечатление почти сразу же исчезло из его памяти. Но впоследствии он о нем вспомнил.

Разочарованный тем, что не встретил Ирене, он решил не привлекать внимания соседей и уехал в Буэнос-Айрес.

Предположил, что увлечение девушки было скоротечным и на другой день прошло; Ирене, как видно, одумалась, а то и просто побоялась продолжать вчерашнее приключение. Себя он упрекнул в излишнем простодушии, однако в четверг, отправляясь на вокзал Ретиро, снова разволновался и уже не вспоминал о своих мрачных предположениях. С трепещущим сердцем поднялся он на платформу номер один, и остекленный стальной купол показался ему ангаром дирижабля.

У стены, на отшибе, прогуливался чистильщик ботинок со своей метелочкой из перьев, двое или трое рабочих в замасленных комбинезонах возились с гидравлическими амортизаторами тупика, похожими на никелированные артиллерийские орудия; продавец сладостей ковырял в носу, стоя у своего лотка.

Бальдер нетерпеливо посмотрел вдаль. За семафорами через полотно шли какие-то люди. Сердце его бешено колотилось. Пришлось несколько раз сказать себе: «Не беспокойся, сейчас она будет здесь». Он стал у края платформы. Рельсы — серебристые полоски с изъеденными краями — тянулись недалеко: путь им преграждала стоявшая наискосок вереница товарных вагонов. Бальдера охватывала медленно подступавшая к горлу дрожь. Было два часа дня, но под сводом, пожелтевшим от паровозного дыма, казалось, будто уже четыре. Тогда он решил, что больше ее не увидит, но тут же отказался от этой мысли и подумал, что Ирене, скорей всего, сидит у окна поезда и уже проехала Бельграно. Тут показался красноватый головной вагон с покатой крышей. Послышался глухой шум. Это прибыл поезд из Тигре. Некоторые пассажиры стояли на подножках и, как только поезд остановился, бросились бежать к выходу. В такой толчее никого не отыщешь. Черные платья сменялись розовыми, зеленые воротнички — белыми в красный горошек, лица мелькали, как в кино. За посыльным, который нес на голове корзину, шла Ирене. Папка с нотами била ее по коленкам, прикрытым белым шелковым платьем.

Он подошел и пожал ей руку. Прошла всего минута, но ему она показалась вечностью, он все еще не верил, что наконец на него снова устремлен ее долгий взгляд. Она взяла его под руку, и он пошел с ней рядом, слегка наклонив голову; они вышли на площадь перед вокзалом напротив красной Английской башни. Ирене воскликнула:

— Мой трамвай!

Пробежав по мостовой, они впрыгнули в трамвай на ходу, и Бальдер, садясь с ней рядом, воскликнул:

— Я думал, вы не придете.

— Ну что вы! Я каждый четверг приезжаю в Буэнос-Айрес, — и она улыбнулась: как это он мог подумать такую несуразицу!

Бальдер продолжал:

— На другой день я побывал в Тигре, но вас не увидел… Кто эта дама, что стояла в дверях вашего дома?

— Это мама… Она ждала меня. Получилось так, что мне нужно было дать урок музыки одной замужней женщине, моей подруге, и я задержалась.

Эстанислао удивленно посмотрел на нее — что это за дружба у шестнадцатилетней девчонки с «одной замужней женщиной»! — однако значения этому не придал. Заметил только:

— Значит, вы уже зарабатываете уроками?..

— Нет… у меня несколько учеников… но денег я не беру… Они приходят ко мне, потому что у меня есть пианино.

Такое великодушие представилось ему лишь легким штрихом, характеризующим высокие качества ее души.

— Вы очень добры, — сказал он и задумчиво посмотрел на нее.

Трамвай карабкался вверх. Назад уплывала серебристо-зеленая роща. По узкой поперечной улице шел автобус, а за поворотом открылась площадь с пышными газонами; на скамейках, залитых солнцем, болтали служанки. Сразу за площадью потянулись витрины магазинчиков.

Свежий ветерок завивал локоны Ирене вокруг шеи. Солнце жгло стены домов, отделанных под гранит, кое-где виднелись черные мраморные дощечки с выгравированными золотом названиями дорогих пансионов.

Он говорил с ней тихим голосом. Она, чтобы лучше слышать, обращала к нему лицо и кивала головой; когда Бальдер посмотрел в окно, он увидел слуг в черных брюках и белых куртках у подъездов четырехэтажных домов. Спросил, далеко ли ехать. Она ответила, что до Кангальо, 1500, и Бальдера подхватила исходившая от нее теплая волна, а от взгляда ее лучистых золотисто-зеленых глаз у него прервалось дыхание.

Трамвай, мотаясь на стрелках, повернул на Ареналес и поехал по Талькауано. У тротуаров впритык стояли легковые автомобили.

У дверей роскошных магазинов — прислоненные к стене велосипеды. Внутри гаражей — шоферы, одетые наподобие грумов. Трамвай шел мимо рынка, по обе стороны улицы тянулись темно-зеленые ряды арок, чугунные решетки. Пахло прелыми овощами, над лошадьми зеленщиц вились мухи, и Бальдер, не зная, о чем говорить, спросил Ирене о ее семье.

— Папа умер…

— О! — воскликнул он, пытаясь изобразить сочувствие, но на самом деле это известие его почему-то обрадовало.

— Да, он был подполковником. Уже четыре года как умер.

— Есть братья или сестры?..

— Да, два брата и сестра.

— Вы с ними ладите?..

— Да…

— У вас был жених?..

— Да…

— О, был жених!..

— Да, но с ним все кончено… Лучше б о нем забыть совсем, да вот не забывается.

Он сказал наобум еще несколько фраз, которые, но его мнению, выражали житейскую мудрость, а на самом деле являли собой избитые истины, общие места; добавил еще, что «клин клином вышибают», а когда поднял голову, увидел над деревьями, обрамлявшими площадь, грязно-серое здание театра «Колон». Солнце било в его фасад россыпью лучей, а рядом, под сенью Дворца Правосудия, на высоких ступеньках меж тяжелых, в карфагенском стиле колонн, о чем-то беседовали, собираясь в группы, безупречно одетые мужчины с тростью в одной руке и записной книжкой — в другой.

Улица сузилась, трамвай шел у самого тротуара, до витрин можно было дотянуться рукой; на углах дожидались трамвая пассажиры.

Ирене как будто не испытывала никакого смущения — Бальдер даже готов был поклясться, что где-то в глубине устремленных на него глаз затаилась лукавая усмешка. Та волшебная атмосфера, которой оба они дышали в день первой встречи, улетучилась. Бальдер с грустью заметил, что Ирене кажется ему какой-то чужой, и утешил себя горькой мыслью — он вроде оловянного солдатика, рвущегося в огонь, который его расплавит.

Мелькали тенты над витринами фруктовых лавок и книжных магазинов. Когда трамвай останавливался, можно было видеть, что делается внутри торговых залов: вот мужчина, грудь и голова которого окутаны паром, поднимающимся от машины для отпаривания шляп; вот деревенский парень глядит, разинув рот, на безвкусную металлическую люстру, а толстая продавщица расписывает ему ее достоинства.

Трамвай стало бросать из стороны в сторону сильнее: выехали на улицу, где ремонтировали мостовую.

— Нам выходить, — сказала Ирене, и они сошли.

Бальдер не знал, брать ее под руку или нет.

— Посмотрите, какая птичка, — сказал он, указывая на белого щегла в высокой клетке.

Балконы второго и третьего этажей тянулись почти сплошной линией. На некоторых стояли цветочные горшки с кустами или вьющимися растениями. Кое-где балконные двери были открыты и виднелись то угол стола, то корзина с рукодельем, то красный манекен с надетыми на него предметами одежды.

— Здесь недалеко, — сказала Ирене. — На Ривадавиа. Я опаздываю.

Сказала она это спокойно, в ее голосе даже звучала радость: наконец-то добрались!

Она была как будто разочарована. Ее высокая мечта, должно быть, обернулась ничем, и Бальдер держался осторожно, надеясь, что девушка простит его за то опьянение, которое овладело ими обоими в день их первой встречи. Чего доброго, в душе ее уже возникло сопротивление злу, которое он может причинить ей. Механизм самозащиты у нее, вне всякого сомнения, функционирует нормально.

Бальдер прибавил шагу. Навстречу им попадались другие пары, и всякий раз те и другие разглядывали встречных, пытаясь определить, насколько они счастливы друг с другом. Из мастерской жестянщика доносились глухие удары, к запаху свежей сдобы примешивался запах соляной кислоты.

Дома стали темней и выше, потом показалась асфальтированная эспланада, залитая солнцем. Ирене сказала: «До встречи!» и, не доходя с десяток метров до Ривадавиа, 1500, вошла в дом с высоким порталом и скульптурным украшением в виде ленты из белого стекла с надписью. Эстанислао пошел дальше, а она поднялась по мраморной лестнице и, не оборачиваясь, нажала на ручку двери. Бальдер вернулся. На пороге книжной лавки дремал серый кот. Бальдер постоял в нерешительности, потом зашел в ближайшее кафе и сел за столик, чтобы скоротать время ожидания. Он чувствовал себя взвинченным, эта девушка одним своим присутствием действовала на него, как зелье из опиума, и он попросил у официанта бумаги и чернил, чтобы «закрепить завоевание». Стал сочинять любовное письмо, с тем чтобы вручить его девушке, как только она выйдет.

Немного подумав, заполнил две страницы выспренними лживыми фразами, «чтобы пробудить воображение девушки и ее мещанские мечты маминой дочки». Написал даже, что представляет себе их обоих «уже старенькими в окружении детей». Что может быть отвратительнее и нелепее! Не говоря уже о том, что Бальдер был женат, он не любил детей и не питал склонности к домашнему очагу. Считал, что у него более высокое назначение, но здесь он действовал как игрок, и это было вполне в его характере; он трудился над письмом, чтобы оно было как можно глупее и нелепее, то есть соответствовало бы уровню умственного развития Ирене.

Выйдя из консерватории, девушка изумилась и обрадовалась, когда он вручил ей письмо. Он ей написал? Как это мило! Стоило ли так беспокоиться? Она прочтет его в поезде, если можно, пусть он сегодня ее не провожает. Вполне вероятно, на вокзале ее ждет мама, она «поехала в город за покупками». И в самом деле, Ирене проявляла беспокойство всякий раз, как замечала вдали пожилую женщину, напоминавшую ее мать.

Они распрощались, не доходя немного до вокзала, и Бальдер, вернувшись домой, отыскал среди бумаг несколько писем, которые вернула ему одна из его бывших невест, списал два из них слово в слово и при третьей встрече вручил Ирене. Первоначальное опьянение возвышенной любовью сменилось леностью чувств.

Правда, Ирене, со своей стороны, ничего не предпринимала, чтобы предотвратить взаимное охлаждение. Она слушала Бальдера со скучающим видом, чуть ли не досадуя на то, что приходится выслушивать вздор, который несет этот лохматый, язвительно улыбающийся молодой человек в видавших виды ботинках.

Очевидно, поведение Бальдера вполне можно квалифицировать как циничную попытку разочарованного ловеласа совратить наивную девушку. Когда летописец этой истории попросил Бальдера объяснить ему свое поведение, тот ответил:

— Я переписал письмо, потому что Ирене была мне нужна и мне было не обойтись без любовной галиматьи, а сочинять не хотелось. Когда я думал об Ирене, меня всегда охватывала ужасная лень, какое-то необъяснимое разочарование. Я хотел быть рядом с ней, и подальше от нее, она мне и нравилась, и не нравилась. В глубине души я догадывался, хоть и очень смутно, что надо бы от нее отойти, по сделать это не хватало характера.

Лень… разочарование… Какое еще чувство, если не страх, могут прикрывать эти слова? Конечно, страх, страх вступить в решительную борьбу за свое счастье.

Что же управляет этой игрой страха и осторожности: разум или душа?

Если мы скажем — разум, исключив душу (и понимая душу как инстинкт, противостоящий всем законам вульгарной логики), проблема усложнится настолько, что нам придется придумывать кучу противоречивых гипотез, чтобы обосновать развязку нашей необыкновенной истории.

Стало быть, инстинкт? Душа?

Долг летописца — излагать факты, а не выдвигать гипотезы.

Бальдер и Ирене встретились еще два или три раза. За это время у Эстанислао сложилось впечатление, что Ирене крайне молчалива и упряма — она неустанно и основательно продолжала изучать его. Никогда не возражала ни на какие его разглагольствования.

И вдруг девушка не появилась у консерватории. Эстанислао с беспокойством ждал ее неделю за неделей. В те дни, когда она должна была приезжать на занятия, он поджидал ее в кафе, расположенном на той же улице. Этот маршрут Бальдеру нравился.

Он выходил из метро на станции «Конгресо» и шел по тротуару улицы Ривадавиа в направлении Монтевидео.

Узкий и грязный тротуар, затененный тентами лавок, торгующих шоколадом, перегораживали ряды столиков со стеклянной столешницей, за которыми располагались компании шоферов. От недавно выстроенных зданий шел резкий запах скипидара. Оранжевые тенты закрывали высокие окна учреждений, от вулканизационных мастерских тянуло паленой резиной, на площади Конгресо, между вазонами на фигурных подставках, скамьи чернели от праздной публики.

Бальдер шел не спеша.

Среди приземистых зданий тут и там карабкались в небо дома в одиннадцать и шестнадцать этажей, увенчанные многоугольными башенками с громоотводами. Бальдер устраивался за столиком на тротуаре метрах в тридцати от консерватории. Тротуар был усыпан сухими листьями. Разговоры завсегдатаев кафе доносились до него как неясное журчанье, из которого время от времени выделялись членораздельные звуки. Одна половина улицы оставалась в тени, другая была залита солнцем. Над зелеными веерами деревьев возвышались красные фонарные столбы с треугольником фарфоровых светильников — колокольчиков. На отведенных участках мостовой парковались автомашины всех цветов и оттенков, и Бальдер всякий раз вытягивал шею, когда какая-нибудь девушка входила в консерваторию или в расположенный рядом книжный магазин.

Он изучил обычаи жителей этого квартала. Вот торговец сигаретами с профилем Цезаря стоит со своим коричневым лотком у зеленой стены какой-то лавки. Он настолько ленив, что покупателям приходится самим брать сигареты с лотка. А вот чистильщик ботинок устроился возле кафе — этот похож в профиль на орангутанга.

Кое-кто засыпает за столиком. Бальдер наслаждался, воображая, что он на парижских бульварах, ему нравилось созерцать прямые линии белых фасадов современных зданий, скупо украшенных черными железными балкончиками.

Жители квартала, в рубашках или белых куртках, вели разговоры у дверей магазинов. По временам какой-нибудь автомобиль с душераздирающим визгом резко тормозил у перекрестка; вот из мебельного магазина двое рабочих вынесли зеркальный шкаф, держа его горизонтально; время шло, а Ирене все не появлялась.

В нем росло разочарование, и лицо его вытягивалось; официант в черном с перекинутой через руку грязной салфеткой приближался, считая на ладони монеты, и обращался к нему таким тоном, который казался Бальдеру оскорбительным:

— Вы меня звали, сеньор?

Он расплачивался и уходил в расстроенных чувствах. Больше он никогда ее не увидит, самая красивая мечта его жизни погибла безвозвратно.

Эстанислао считал себя глубоко несчастным. Потом радовался мысли, что теперешнее бесполезное ожидание все-таки лучше, чем пустота, в которой он влачил свои дни до знакомства с Ирене, и тогда, ссутулившись и засунув руки в карманы, он сворачивал в какую-нибудь боковую улочку и брел по тротуару куда глаза глядят.

Благоразумнее всего было бы сесть вечером на поезд и отправиться в Тигре. Но нет, он ожидал ее здесь, подсознательно чувствуя, что она сюда не придет, будто хотел оправдаться перед каким-то невидимым свидетелем: «Я приезжал и ждал ее, но она не пришла».

И вот настал день, когда он не приехал ждать ее, сказав себе, как потом вспомнил: «И лучше, что так кончилось, потому что эта девушка усложнила бы мне жизнь».

Эти слова отчеканились в его сознании. Всякий раз как ему вспоминалась Ирене, достаточно было повторить эту сентенцию, чтобы тут же утешиться. Меж тем время шло и шло — по всем календарям в мире.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Серая жизнь

аже будучи горячим сторонником материалистической концепции бытия, порой нельзя не подивиться обилию противоречий, порождаемых в человеческой психике серой монотонностью городской жизни. Порой мысль человека достигает такой изощренности, что начинаешь сомневаться: а не существует ли помимо материи неуловимый дух, возвещающий нашим чувствам о предстоящих событиях?

Бальдер после встречи с Ирене пережил три душевных состояния: непомерное, божественное опьянение, внезапное охлаждение любовного пыла и, наконец, отречение от всего, спасительная сентенция: «И лучше, что так кончилось, потому что эта девушка усложнила бы мне жизнь».

Если просеять эти душевные состояния сквозь сито материалистической логики, они означают просто-напросто несостоятельность и слабость духа.

Как могла усложнить жизнь Бальдеру девушка, к которой во время трех последних встреч он был настолько равнодушен, что в письмах прибегал к плагиату, нагромождая одну нелепость на другую?

Но если она была ему безразлична, зачем он избегал ее?

Бальдер весьма доверительно делился со мной подробностями своей жизненной драмы. Его признания отражают довольно странные и неприглядные стороны его личности, но, раз уж я решил беспристрастно размотать перед читателем весь клубок разрывавших его душу противоречий, я не стану делать попытки обелить своего героя. Безудержность человеческих страстей для нас всегда захватывающее зрелище, если мы можем составить о ней ясное представление по собственным высказываниям героя.

Через четыре месяца после событий, описанных в первой главе, наступили дни Карнавала. Бальдер ждал его с особым интересом — он был уверен, что Ирене обязательно выйдет посмотреть на карнавальное шествие в Тигре.

Он воображал себе, каким счастьем будет их встреча. Он идет по улице под гирляндами разноцветных лампочек, разрывая ленты серпантина. И вдруг останавливается как вкопанный. В золотистом свете иллюминации на него смотрят ее широко открытые глаза.

Наступил Карнавал. Бальдер устроился на тротуаре за столиком кафе. Сонным взглядом смотрел на процессию каторжников с засученными рукавами и обнаженной волосатой грудью, которые шли гуськом и не упускали случая ущипнуть за толстый зад какую-нибудь расфуфыренную служанку. Перед глазами мелькали перевитые красными и синими лентами колеса повозок. Под гирляндами красных и зеленых лампочек суетилась праздничная толпа, над которой взлетали, разворачиваясь, ленты серпантина, и Бальдер представлял себе, как Ирене наблюдает за шествием в Тигре, облокотившись на барьер импровизированной ложи. Она, должно быть, наряжена Голландочкой, Испанкой или Райской Птицей. Так он провел первый вечер.

Недовольный собой, он поклялся, что завтра обязательно поедет в Тигре. Это обещание, как и многие другие его поступки, служило единственной цели — успокоить его собственную совесть.

Наступил второй день Карнавала. Вечером Бальдер с состраданием глядел то на каменщика, то на прачку с полусонным ребенком на руках, которого принесли «посмотреть на шествие». В некоторых ложах женихи с букетами цветов и невесты, склонившись над зеленым барьером, разговаривали друг с другом, позабыв о праздничной суете. Лопался шар, и разноцветный дождь конфетти, кружась в свете фонарей, падал на влюбленных, возвращая их к действительности. Бальдер думал, что и он прекрасно мог бы сидеть у барьера в какой-нибудь ложе там, в Тигре, а Ирене склонялась бы к нему из второго ряда.

В одиннадцать часов он сказал себе, что глупо ехать полчаса на поезде лишь для того, чтобы прибыть в Тигре к концу праздничного шествия. Впрочем, не стоит огорчаться, в его распоряжении еще два дня.

«Ну конечно, непременно поеду». И он еще раз поклялся себе самому, что «нынешний Карнавал не пропустит».

Но и в тот вечер он не поехал. Решил, что поедет «завтра», но наступило завтра, а он сидел под шатром из красного шелка и золотистого перкаля и вяло улыбался горничным и коломбинам, которые ехали на повозке, увешанной рекламными плакатами.

Некоторые из них бросали ему помятые цветы, побывавшие не в одних руках; Бальдер вместе со всеми с удовольствием глазел на традиционную фигуру зверя, одетого в дерюгу, в маске в виде носатой медвежьей головы, которого вел на цепи вожатый, пробираясь сквозь толпу.

Бальдера оглушали бубенцы на лошадях, везущих тележки зеленщиков, пронзительный визг школьниц, которые теснились в открытой машине, хрустальный перезвон колокольчиков на частных экипажах; в воздухе переплетались красные, зеленые и желтые бумажные ленты, цветным снегопадом кружились конфетти.

Проходили часы. Улицы окутывало сияющее марево; на усталых лицах растекались белила и румяна; лошади конной полиции, мотая головами, прокладывали себе путь среди повозок, словно раздвигая крупами толпу. Но вот темноту, пронизанную бесчисленными стрелами света, всколыхнул порыв свежего ветра, и повозки, выехав на простор площади, покатились быстрей.

И в этот вечер он не поехал в Тигре.

Бальдером овладело прежнее разочарование. Непобедимая лень, которую, впрочем, могла бы победить какая-нибудь кухарка в костюме одалиски, сковывала его, как только он думал о поездке в Тигре.

Нам это напоминает слова одного испанского солдата времен завоевания Америки: «И перед тем как идти в бой, ощущал я в сердце моем великую грусть и печаль».

Бальдер и думать не думал о том, насколько странно его поведение. Он принимал «грусть и печаль» своего сердца бездумно, будто они были естественным состоянием его мужской натуры, испорченной дешевыми удовольствиями и легкими, но безрадостными победами. Круг его размышлений был крайне ограничен. Это были даже не размышления, а инстинктивные колебания: пойти — не пойти.

Эту странность в состоянии своего духа он осознал гораздо позже. Много событий произошло, прежде чем Бальдер с изумлением убедился, хотя и не до конца, в неестественности своего поведения в ту пору.

Однако эта лень отступала, когда он перемигивался с гулящими девицами и потом шел с ними.

Он помнил, что в запасе у него еще два вечера и тешил себя картинами предстоящей встречи, но, когда наступало время отправиться в Тигре, не мог оторваться от своего места за столиком кафе. С грустью думал о том, что Ирене, возможно, флиртует с кем-нибудь в ложе. Разочарование оглушало его, как укол морфия, и, когда погасли огни последней карнавальной ночи, он, чтобы успокоить собственную совесть, сказал себе, сворачивая в пустынную улочку: «Что ж, поеду на будущий год».

Трудно поверить, но это обещание успокоило его точно так же, как четыре месяца назад избавило от чувства вины ожидание девушки там, где она уже не появлялась.

Из дневника Бальдера

еж тем Бальдер жаждал кипучей деятельности, героической жизни. Был хмур и необщителен как раз из-за того, что жизнь его не соответствовала грандиозности его мечтаний. В то время его душевный разлад достиг такой степени, что впоследствии он записал в своем дневнике:

«После того как я познакомился с Ирене, мое душевное состояние можно охарактеризовать как не вполне нормальное. На труд инженера не влияет затормаживание тех умственных способностей, которые не имеют совершенно никакого отношения к физике и математике.

Но в моем поведении появились странности.

Внешне я мог какое-то время держаться как нормальный человек. Но когда мне становилось не под силу продолжать эту игру в серьезность, собеседнику сразу бросалась в глаза странность моего поведения, ну, например, отсутствие здравых критериев в суждениях и какая-то обидная насмешливость. И по выражению моего лица нельзя было понять, что этому причиной: ехидство или глупость. К тому же у собеседника складывалось впечатление, что мозг мой разделен на изолированные участки, которые функционируют сами по себе. И каждый такой кусочек моего сознания обнаруживал странность, которую можно было счесть признаком душевного расстройства.

С другой стороны, мой полуидиотизм выражался в явном отсутствии гармонии между рассудком и волей.

В плане физиологическом я был полусонным ленивцем, не способным ни на какое активное действие. Я откладывал на завтра все, в том числе и осуществление мечты, о которой скажу позже.

Зато рассудок мой по временам отличался необыкновенной, почти невероятной ясностью.

То, что другим казалось неразрешимой загадкой, тайной, для меня было ясно, как день. Некоторых людей я видел насквозь, так что они спешили избавиться от моего общества. Для них я оказывался неудобным собеседником.

Разве для того мы заботливо прячем свое внутреннее уродство, чтобы кто-то с насмешливой улыбкой тыкал в него пальцем?

И тем не менее я вел себя как полуидиот и был таковым, подобно тому как сумасшедший, прекрасно играющий в шахматы, все-таки остается душевнобольным.

Тут можно сказать, что нарушения психики подобны шаровой молнии, которая испепеляет кота, оплавляет металлическую отделку на мебели и затем исчезает в мышиной норе.

Этот мой полуидиотизм (который я отчасти сознавал, ибо не мог не заметить, что он затуманивает мое восприятие жизни) настолько обострил мою чувствительность, что я стал сторониться людей. Общение с ближними стало для меня невыносимым. Каждый из них представлялся мне врагом, готовым воспользоваться моим состоянием, чтобы надуть меня или вовлечь бог знает в какие рискованные предприятия.

Когда в силу своих служебных обязанностей я должен был общаться с различными людьми, я вынужден был ломать комедию, разыгрывая серьезного человека, а когда они замечали, что я не совсем в себе, они спешили избавиться от моих услуг, прибегая к разного рода хитростям и уловкам, которым я ничего не мог противопоставить.

Из-за этого дела мои пришли в упадок, и я потерял часть состояния жены. Она не знала, чему приписать мою постоянную несостоятельность в борьбе за жизнь.

Тогда я поступил в частное конструкторское бюро и стал за скромное вознаграждение выполнять обязанности чертежника.

Это позволило мне еще больше замкнуться в себе. Когда мне нужно было обратиться к незнакомому человеку, я испытывал небольшое нервное потрясение, которое и сам замечал по дрожанию век и подергиванию надбровных мышц — признакам, которые обычно ускользают от внимания тех, кто не искушен в явлениях внутренней жизни.

Товарищей по работе я терпеть не мог, и если не испытывал к ним ненависти, то, во всяком случае, относился к ним иронически и презрительно.

Анализируя свои чувства, я понял, что завидую той легкости, с которой они ориентируются в лабиринте страстей и низменных интересов, из которого я не видел выхода. Они ни в чем не походили на меня. Жили в свое удовольствие, совершали отвратительные поступки, то ли по недомыслию, то ли из подлости, и ничто в них не восставало против низости совершенных ими деяний. Да к тому же, смутно осознавая ущербность той жизни, которую влачили, они пытались укрыться за ужасающим лицемерием или напускным легкомыслием.

Вместе с ощущением одиночества росла во мне и печаль, ведь я не был способен приноровиться к жизни окружающих. Я завидовал их бесчувственности, грубости, хитрости — всем низменным качествам, позволявшим им обнажать себя друг перед другом без всякого стыда, без малейшей попытки прикрыть свою подлость. Надо отдать им должное, всю грязь они выставляли напоказ с обезоруживающим простодушием.

Понятно, что в таком окружении я признал себя полуидиотом.

Не раз я пытался найти средство избавиться от невидимой плаценты, которая окутывала мой мозг.

Я знал (обратите внимание, насколько сильна была моя интуиция), знал, что настанет время, и судьба пошлет мне удобный случай, поставит в такие условия, когда я смогу раз и навсегда избавиться от моего полуидиотизма, и случай этот будет необыкновенным, удивительным.

По правде говоря, я никогда не представлял себе и не пытался представить, что это будет за „удивительный случай“. Вроде как поразит меня молнией, я погружусь в забытье, а проснусь совсем другим человеком.

И так я был уверен, что этот случай произойдет, что мне хотелось даже задержать его приход. Как бы там ни было, я думал, что хорошо бы его задержать.

Подсознательное ожидание чуда превратило меня в простофилю, который разевает рот, завидев любого незнакомца, и принимает его за посланца Провидения, несущего ему весть о чуде.

Теперь вы видите, что я признаю себя полуидиотом небезосновательно и не из ложной скромности.

Я намеренно воспользовался научным термином, который в обиходе, где точность не нужна, превратился, неизвестно почему, в бранное слово.

И получилось так, что, когда я действовал не как идиот, на меня смотрели с возмущением и изумлением, будто я совершил подлог, за который надо привлечь меня к ответственности или по крайней мере настоятельно потребовать объяснений».

Ущербная воля

аким образом, Бальдер то и дело бросался из одной крайности в другую.

Постоянное внутреннее беспокойство влекло его к женщинам, но он оставлял их, едва познав. Женщины разочаровывали его своей духовной пустотой. Воображаемый дворец оказывался лачугой.

Сближаясь с каждой из них, он поспешно решал: «Это она!» Но очень скоро понимал, что ошибся. Она оказывалась такой же, как и прочие, и Бальдер уходил от нее оскорбленный, словно его предали.

Его донимала постоянная неудовлетворенность, своего рода тихая ярость, которая вдруг выливалась в необъяснимой грубой выходке.

«День за днем я ждал чего-то нового. Встречался со многими женщинами, даже сходился на какое-то время с проститутками», но он быстро пресыщался и оставлял этих несчастных, досадуя и бледнея от злости, будто женщины были виноваты в том, что он терзается адскими муками, от которых не видит избавления.

Когда появилась Ирене, сердце его встрепенулось. Он подумал, что узнал ее. Это была «она», но когда девушка исчезла, он, как и следовало ожидать, вновь погрузился в монотонность серой жизни.

Целыми месяцами образ школьницы не тревожил дремлющих чувств Бальдера, но вдруг какой-нибудь случай напоминал о ней, и он снова видел ее перед собой во всей лучезарности первой встречи, когда она устремила на него долгий взгляд.

Он с наслаждением рисовал картину их новой нечаянной встречи. Они будут говорить без конца, он расскажет ей всю эпопею своего бесплодного существования. Ирене простит ему его фантазии, поймет, что он действительно человек, который никогда не лжет. Эстанислао признается ей, что не сожалеет о лжи в своих письмах к ней, потому что лгал он во славу переполнявшей его любви.

Разумеется, никто не лжет без какой бы то ни было цели, но Бальдер на самом деле не лгал даже ради собственной выгоды.

Единственной женщиной, которую он обманывал относительно своего семейного положения, была Ирене. И не то чтобы обманывал — это была скорее потеря памяти, такая же глубокая и чем-то оправданная, как забвение причины, по которой он в тот день пришел в расстроенных чувствах на вокзал Ретиро.

Хотя Бальдер имел обыкновение анализировать все, что с ним происходит, в случае с Ирене какое-то странное, неосознанное сопротивление не позволило ему задаться вопросом, что же мешает его сближению с ней. Он вел себя так, словно ему надлежало не доискиваться причин.

Это ограничение его воли было замечено им самим. Он понимал, что ведет себя странно при том интересе, который он испытывал к девушке. Но его сознание было не в силах сосредоточиться на причинах этой странности, и он вел себя как капризный ребенок. Отказывался объяснить самому себе то, что удивило бы всех, если бы об этом стало известно.

Мы так подробно останавливаемся на лени Бальдера, потому что летописца этой истории восхищает сила того непостижимого явления, которое, по его мнению, можно назвать «предчувствием». Но не будем опережать события.

Если быть беспристрастным, то поведение Эстанислао было таким же нелепым, как поведение человека, который жаждет богатства, но отказывается от него, как только оно оказывается в пределах досягаемости.

Подобные дефекты воли и способности логически мыслить порой всего лишь результат защитных функций подсознания, которому ведома недоступная восприятию Истина. Тем не менее, наше первое побуждение — считать такого человека душевнобольным или, если мы уж очень снисходительны, психически неуравновешенным.

По канонам клинической психологии иначе его охарактеризовать нельзя.

Автор этих строк постарается показать, что клиническая психология не права.

В человеке, вернее, в его душе, а может, и в глубине его глаз имеются органы чувств с такой проникающей способностью, что по сравнению с ними обычная логика и лабораторная психология представляют собой нечто примитивное и грубое, как, скажем, игра начинающего шахматиста в сравнении с тем, что творят на шахматной доске Алёхин или Тартаковер.

Бальдер жил без вдохновенья и упорно отказывался от нравственного взлета, который мог испытать, сблизившись с такой далекой от него девушкой, как Ирене. Непонятно отчего, ему казалось, что Ирене, если он осмелится пойти на сближение, уступит ему и тем самым перевернет его жизнь. В бездеятельности, наполненной лишь ожиданием, им овладела навязчивая идея: «В моей жизни должно произойти что-то необыкновенное».

Он как будто опасался последствий необыкновенного события, о котором мечтал, и не только ничего не делал, чтобы приблизить его, но всеми силами старался избежать.

Целыми неделями он только и делал, что твердил себе с утра до вечера: «Да, в моей жизни должно произойти что-то необыкновенное».

Но Бальдер не пытался ускорить наступление необыкновенного события. Покинув контору, уединялся за столиком кафе, размышляя о том, что однажды…

Подобные ленивые размышления вызывают только смех. Однако Бальдер, как все никчемные люди, был чрезвычайно доволен собой. Тем, кто из любопытства терпел его разглагольствования, он излагал свои грандиозные планы, которые грозился осуществить:

— В нашей стране нет ни одного архитектора…

О, они еще увидят, что будет, когда он возьмется за дело! Проект его заключался в постройке системы небоскребов в форме буквы Н, в поперечной линии которой пройдут рельсы надземной железной дороги. Инженеры, ведающие строительством Буэнос-Айреса, — безмозглые кретины. Он согласен с Райтом[32].

Каменные стены высотных зданий надо заменить легкими конструкциями из меди, алюминия и стекла. И тогда, вместо того чтобы рассчитывать стальные опоры на пять тысяч тонн, тяжеловесные и допотопные, он усовершенствует точечные небоскребы, легкие, одухотворенные, которые не чета безликим творениям нынешних столичных архитекторов.

Товарищи по работе смеялись. А как он решит проблему отражения солнечных лучей? На это Бальдер отвечал, что, согласно новейшим исследованиям по оптике, стекла будут цветными, и здания пирамидальной формы будут отливать всеми цветами радуги, — тут хохот настолько усиливался, что Бальдер в негодовании уходил прочь. Они навсегда останутся рутинерами, пригодными лишь для того, чтобы бродить с теодолитом да измерять поля, где они сами так и будут пастись в общем стаде. Лишенные воображения, отупевшие от сухих математических выкладок, эти люди думают единственно о том, чтобы зашибить деньгу или заполучить должность, на которой требуется бюрократическая сноровка, а не техническая выдумка.

И он хватался за свою навязчивую идею: «В моей жизни должно произойти что-то необыкновенное».

Поскольку к этой идее он обращался много раз в день, она превратилась в косвенное оправдание его бездеятельности.

Что же подразумевал Бальдер под необыкновенным событием? Перестать быть тем, чем он был. Для разносчика газет стало бы необыкновенным событием, если бы он, швырнув газеты на мостовую, отправился в луна-парк, поднялся на ринг и на глазах у тридцати тысяч зрителей апперкотом нокаутировал Виктора Перальту в первом раунде. Для Бальдера необычное заключалось в том, чтобы однажды проснуться от какого-то внешнего толчка и ощутить себя обладателем воли, которая позволила бы ему без колебаний осуществить свои мечты о героической жизни. Поразить своих ближних. Стать обладателем железной воли.

Желание лентяя, которое ни в чем не уступает бредовой мечте разносчика газет победить нокаутом Виктора Перальту в первом раунде.

Берусь утверждать, что ради исполнения своего желания Бальдер продал бы душу дьяволу.

Как это ни странно, он был не первым и не последним представителем нынешнего поколения скептиков, пожелавшим вступить в союз с Нечистым.

Возможно, нет такого интеллигентного человека, который в определенный период своей жизни не пожелал бы встретить дьявола наяву и заключить с ним договор.

И уж разумеется, подобные мысли хорошо знакомы тем, кто, подобно Бальдеру, ежечасно твердит себе, — что в их жизни должно произойти «нечто необыкновенное».

Все эти люди, надо думать, в решительный момент, если бы дьявол на самом деле предстал перед ними, в ужасе отступили бы. Те, кто посмелей, возможно, предложили бы ему двусмысленное соглашение ad referendum[33] с явным намерением надуть дьявола, когда настанет час расплаты. К этой последней категории несчастных игроков принадлежал и Бальдер.

Справедливости ради надо заметить, что Бальдер представлял себе дьявола не в духе наивной католической концепции. Нет. Для него дьявол был суммой неких темных сил, олицетворением которых являлась фигура финансиста, хладнокровного злодея с широким бледным лицом, атлетический бюст которого, облаченный в смокинг, рисуется в металлической оконной раме на фоне налезающих друг на друга небоскребов.

Именно его могущество, ум и воля передавались другой договаривающейся стороне, и Бальдер ни на минуту не усомнился в существовании этого воплощения оккультных сил. Трудно было лишь открыть секрет (а такой, безусловно, существовал), как войти с ним в контакт. Если дьявола нет, человек способен его выдумать.

А иной раз он говорил себе, что Эта Сила скорей всего сокрыта в глубинах самого человека, который усердно, но тщетно ищет ее вне своего «я».

Если это так, то каким способом извлечь ее, эту силу, из внутреннего лабиринта, заставить действовать и пожинать плоды тех чудес, которые она сотворит?

Эстанислао тщательно обдумывал свои нелепые гипотезы. Да, секрет существует. Те, кто им владеет, с самодовольной улыбкой отрицают потусторонний мир, а иные качают головой, намекая, что за «секрет» приходится платить слишком дорогой ценой, и Бальдер, устав от рассуждений, возвращался к ничегонеделанию, утешаясь фразой: «Так или иначе, но что-то необыкновенное должно произойти в моей жизни».

Время шло. Если не считать служебных обязанностей, Бальдер пребывал в безделье, обусловленном ущербностью его чувств.

Он говорил себе, что «способности у него есть», и они порой проявлялись в каких-то делах, но апатия его была сильней волн к действию.

Однообразно тянулись серые дни, а Бальдер все наблюдал завистливым взглядом из-под припухших век, как те, кто сильней, идут вперед.

Ему очень хотелось показать себя, поразить всех, но одного желания в минуту бесплодного подъема духа для этого мало. Как только утихал первый порыв, возносивший его за облака, он спешил укрыться в туманной дымке, где любое его движение оказывалось неуверенным, как у людей с нарушенной координацией движений.

Бальдер привык углубляться в собственные мысли. Работа чертежника в конструкторском бюро его не удовлетворяла. Не для таких прозаических дел он был рожден. Его назначение — создавать бессмертные творения, монументальные здания, гигантские обелиски, внутри которых бегут электропоезда. Он преобразует город в волшебную картину строений из твердых металлов и цветного стекла. Пока что он накапливает расчеты и идеи, его мечтания тем смелее, чем меньше у него сил для претворения их в жизнь.

Между тем несостоятельность его жизненных идеалов получала и свое физическое отражение в его облике.

Лицо его лоснилось от жира. Сутулость усилилась, торс искривился, зад отвис, грудь впала, мышцы рук стали вялыми, движения — неуклюжими.

Ему еще не исполнилось и двадцати семи, а на лбу резко обозначились морщины. При ходьбе он шаркал ногами. Сзади он казался горбуном, а спереди, что он идет по ухабам, — так он вихлялся. Волосы закрывали ему уши, одевался он кое-как, вечно ходил небритый и с трауром под ногтями.

И, кроме того, у него отросло брюшко.

Он превратился в жалкого анемичного завсегдатая кафе, человека конченого, дни которого утекают меж пожелтевших от никотина пальцев, — «О, если б я мог заключить договор с дьяволом!»

И, надо сказать, он бы такой договор подписал.

Временами казалось, что этот человек, побуждаемый отчаянием, дошел до вершины глупости.

Спасал его дух, та самая глухая ярость, которой во что бы то ни стало нужно было чудо. В глубинах лабиринта его плоти душа Бальдера неизменно требовала чуда. Он полагал, что адские силы намного милосерднее сил небесных, поэтому и взывал к ним с верой, близкой к безумию.

Много раз, перед тем как отойти ко сну, сидел он на постели, меланхолично разглядывая мозоли на ногах, и призывал потусторонние силы спасти его от смерти.

«О, Демон, ты, что был могучим и спорил с Богом, неужели ты будешь таким жестокосердным и не сжалишься надо мной? Ну почему ты не являешься мне? Я без колебаний подпишу договор с тобой. Правда, многие хотят сделать то же самое, это понятно, но ты же знаешь — я лучше их. Совершенно необходимо, чтобы ты меня спас, превратил в героя, об условиях мы, в конце концов, договоримся. Ты только явись…»

Никакой потусторонний голос не отвечал на призыв Бальдера, но он, вопреки материалистической логике, согласно которой никакая темная сила не поможет нам в нашей земной нужде, продолжал возлагать на нее все свои надежды.

Его спасет кто-то или же какой-то случай, событие. Но как? Этого он сказать не мог. Однажды, между вечерней и утренней зарей таинственная рука бросит ему спасательный круг. Отчаянно загребая воду, он выплывет из мутного моря, где барахтается вместе с себе подобными, и достигнет нового, сияющего материка, и там сбросит свою физическую оболочку, покоробленную и изношенную, как змея сбрасывает кожу, и явится миру ловким и прекрасным, сильнее самого бога-творца.

Он уснул с легкой улыбкой на губах. Сквозь сомкнутые веки различал вдали фигуру молодой девушки. Далее, за завесой тьмы, контуры небоскребов и обелисков, он шел через железнодорожные пути, в ушах у него нарастал ужасающий грохот, и ему стоило немалых усилий удержаться, не соскочить с постели и не заорать в тиши спальни, разбудив жену, которая спит в постели рядом:

«Я бог, который тайно бродит по земле!»

Прошло несколько месяцев.

Время от времени он заводил романы.

Обманывал себя легкими победами, которые оставляли его равнодушным. И женщины не дарили ему радости, и сам он не проявлял особого желания им понравиться.

Он ложился с ними в постель с той же легкостью, с какой шел в кафе поболтать с приятелями, которых не уважал, но не мог отказаться от общения с ними в силу привычки.

Он терпел монотонность жизни с самоотречением трупа.

Порой Бальдер пытался найти что-то привлекательное в своих партнершах, потом их душевная пустота его расхолаживала и, отказавшись от подобных попыток, он держался развязно и бесстыдно, как человек, которому наплевать, что о нем будут говорить.

Он даже испытывал злорадство, обманывая и бросая своих подруг, с которыми встречался в отдельных кабинетах ресторанов. Ведь они страдали тем же легкомыслием, что и он, вступая в связь, которую они с удивительным простодушием называли «любовной».

С женой он скучал. Он вполне допускал, что скучал бы и с любой другой женщиной, будь он связан с ней узами вынужденного сожительства.

Рассуждая о своей жене, он находил ее похожей на жен своих друзей. Все они обладали одинаковыми качествами. Все были сварливы, суетны, тщеславны, абсолютно добродетельны и страшно гордились этой своей добродетелью. Временами ему казалось, что эта гордость у них пропорциональна подавляемому желанию послать добродетель ко всем чертям. Но самое примечательное заключалось в том, что, если какая-нибудь из них для разнообразия и сошла бы со стези добродетели, такой поступок нисколько не прибавил бы ей очарования. Они были рождены для того, чтобы надевать на сон грядущий ночную рубашку до пят и креститься. А гордились они моралью, вылепленной по строгим канонам лицемерного буржуазного общества специально для его жалких рабынь.

«Этих женщин революция должна уничтожить, отдать во власть пьяным насильникам», — думал иногда Бальдер.

Жена его, как и сотни других безвестных жен, была отличной хозяйкой, но он-то был не из тех, кто умиляется при виде натертого до блеска пола или абажура, скопированного с картинки из журнала «Ты и твой семейный очаг».

Она прекрасно вышивала, великолепно стряпала, бренчала на фортепиано, но эти качества не могли поколебать иронического и безразличного отношения к ней Бальдера.

Ну какая может быть связь между натертым полом или идеально приготовленными фрикадельками и счастьем?

Жены его друзей были более или менее похожи на его жену, но это не препятствовало тому, чтобы время от времени кто-нибудь из этих друзей говорил Бальдеру:

— Ты знаешь, я все больше влюбляюсь в свою милую.

Эстанислао глядел на таких с некоторой завистью. Вот, например, Гунтер. Этот приходил на свидание за четверть часа до любовницы и украшал ложе гиацинтами. Бальдер с ехидством спрашивал его:

— Ты своей жене тоже кладешь на подушку гиацинты?

А Гонсало Сасердоте? Тот, когда говорил о «ней», захлебывался от восторга, а потом надолго умолкал от наплыва чувств. И все они в подходящей обстановке не стеснялись описывать интимные подробности, которые порядочный человек обязан хранить в строжайшей тайне.

Бальдер с ужасом спрашивал себя: «Что за жизнь ведут эти люди? Лицемеры они или развратники? А может, тот мир, которым они похваляются, действительно существует?»

Они не были ни теми, ни другими. Понаблюдав за ними повнимательней не один месяц, Бальдер пришел к заключению, что поступки их вполне логичны и объясняются очень просто.

Они не могут жить без иллюзий.

Все они женились молодыми, и прежние иллюзии скоро угасли. Почти все обладали моральными устоями, не позволявшими оставить жену и соединиться с любимой женщиной. Вернее, так думал Бальдер сначала. Потом обнаружил, что дело тут вовсе не в моральных устоях. Просто они знали, что, если покинут жену и уйдут к любовнице, через некоторое время та наскучит им так же, как наскучила жена.

В некоторых случаях Эстанислао улавливал признаки будущей житейской драмы. И, продолжая размышлять над этим, пришел к неутешительному выводу, что ни одна из жен не виновата в том, что муж охладел к ней и семейный очаг превратился в пустыню. Нет, они не виноваты. Они, по существу, так же несчастны, как и их мужья. Живут, наглухо замкнувшись в своем внутреннем мирке, куда муж очень редко получает доступ.

Этих честных женщин (остававшихся таковыми на самом деле) мучили любопытство, страсть к приключениям, жажда любви. Но в критический момент редкая из них сошла бы с правильного пути.

Их сознание сформировалось в обществе, где их нравственно калечили со школьного возраста, поэтому они, подобно муравьям или пчелам, способным на самопожертвование, подчинялись требованиям общественной морали. Они принадлежали к поколению тысяча девятисотого года.

Чтобы как-то возместить отсутствие духовной жизни (о церкви они после замужества забывают), женщины ходят в кино. Читают мало, в основном дешевые романы, зато живо интересуются делами кинозвезд, их скандальными историями и скандальными историями их любовников — для этих неискушенных и жаждущих душ мир разврата рисуется сказочным. В этот мир мужей не пускают, как не пускали женихов в мир девичьей болтовни.

Жены живут в такой же серой монотонности, как и мужья. Разница только в том, что у женщин нет никаких прав.

Порабощенные моральными принципами, вбитыми им в голову буржуазным воспитанием, они обо всём только мечтают, а взять ничего не могут — духа не хватает. Единственное, что им остается, — распутство с законным мужем, и они им занимаются довольно неуклюже, из-за того что у них мало опыта.

Бальдер размышлял о проблемах, доступных его наблюдению, пытаясь на фоне других понять себя.

Он чудовище? Развратник?

Ни одну из своих любовниц он не любил, хотя некоторые из них были очень красивы… Вспоминая о них, пожимал плечами. Не потому, что испытывал гордость пресыщенного завоевателя, а потому, что понимал всю никчемность наслаждения, полученного без любви.

Почти все девицы (его подруги) принадлежали к кругу мелкой буржуазии. Это были дочери служащих или торговцев. У них были братья и женихи, тоже служащие или торговцы. Жили они обычно в домах, почти не отличавшихся фасадом от домов средней буржуазии. Не ходили ни в магазины, ни в лавки, ни на рынок. Для девиц их круга это неприлично. Одевались хорошо. Привратник вполне мог принять девицу из мелкобуржуазной семьи за аристократку, подобно тому как и дома их мало отличались друг от друга по фасаду.

Целью этих девиц было замужество. Их братья и женихи видели свою цель в том, чтобы обманывать женщин, а потом выгодно жениться. Стало быть, брак являлся целью как самцов, так и самок. При таком образе мышления мысль о браке по любви являлась аномалией. Женщины иногда принимали за любовную страсть не слишком сильную влюбленность, отнюдь не мешавшую им владеть собой в любых обстоятельствах и трезво оценивать экономические выгоды замужества. У мужчин было иначе. Они женились, когда «деваться было некуда».

Девиц, которые теряли невинность до брака, их подруги, вступившие в брак девственницами, считали «погибшими». Если этим погибшим удавалось выйти замуж, общество снова принимало их в свое лоно. Честным женщинам очень интересно слушать их воспоминания. Законное любопытство.

Когда какая-нибудь из подобных девиц (а они составляют девяносто процентов женского населения столицы) знакомилась с Бальдером, она либо тут же его отвергала, либо дарила его дружбой. Бальдер был не такой, как остальные мужчины. С ним можно было говорить обо всем, что тревожило их душу, и глаза его при этом не загорались вожделением.

Бальдер смотрел на них иронически-снисходительно, его изумляли и страшили их ухищрения, их притворная страсть, которую им приходилось выказывать перед каким-то болваном, способность терпеть бесконечную скуку — и все только для того, чтобы освободиться от родительской опеки с помощью отдела регистрации браков.

Некоторые из этих несчастных в двадцать семь лет еще продолжали игру с мужчинами, дразня их чувственность и свою, но не доводя дело до конца, а те, что помоложе, задавали Бальдеру вопросы, которые страшно его забавляли:

— А как это все делается в доме терпимости?

— А эти женщины счастливы, ведя такую жизнь?

— А мужчины с ними счастливы? Они там знают какие-нибудь тонкости в любовных делах?

— А когда наши братья возвращаются под утро, это значит, они были там?

— А что делают эти женщины, чтобы у них не было детей?

Некоторые из девиц сетовали, что не родились мужчинами и не могут пуститься во все тяжкие. Бальдер, пожимая плечами, сурово отвечал, что «мужчины в еще более трудном положении», и разговор на этом прерывался, девушки умолкали, задумчиво глядя перед собой. Озабоченные лица и серьезные глаза некоторых из них смягчали сердце Бальдера, и тогда, чтобы разрядить внутреннее напряжение этих мятущихся душ, он легонько щелкал их по носу и насмешливо спрашивал:

— Почему бы тебе не спросить об этом своего жениха?

Девицы хватались за голову и, с ужасом глядя на него, шептали: спрашивать о таких вещах у жениха? Да он с ума сошел! Тот сразу подумает бог знает что, сочтет ее дурочкой или постарается извлечь для себя выгоду из ее неопытности.

Нет, нет и нет. Психика женихов и так очень хрупка. Обращение с ними требует особой осторожности, искусных приемов, своего рода режиссуры. Если обнаружить свое любопытство перед будущим мужем, он по глупости сочтет его продиктованным дурными склонностями.

— О чем же вы тогда разговариваете? — спрашивал озадаченный Бальдер.

Те, с досадой махнув рукой, мол: «Видите, в какие условия мы поставлены?», — отвечали:

— А о чем прикажете с ними говорить? О всяких глупостях.

Под глупостями они подразумевали пережевывание набившей оскомину любовной темы, молчание, когда нечего сказать, банальные фразы. «О да, дорогая! О нет, милый!»

Их женихи, как в свое время и Бальдер, считали, что с любимой женщиной надо говорить только о любви, уподобляясь тем сыновьям лавочников, которые, потолкавшись среди студентов университета, считают своим долгом в присутствии литератора говорить только о литературе.

Бальдер минут десять изумленно молчал, вспоминал разговоры, которые сам вел со своей будущей женой, и признавал, что они были ничуть не умней тех, которым он поражался теперь. Лицо его принимало озабоченное выражение.

— О чем задумались, Бальдер?

— О чем же мне думать? Мне кажется, что все мы лицемеры.

— А как можно жить иначе?

Бальдер не сдавался:

— Можно и по-другому. Мы просто трусливые комедианты.

— Но что делать?..

— Что делать?.. Что делать?.. Беда в том, что вокруг себя мы видим одну ложь, ничего кроме лжи, и к ней так привыкаешь, что любая истина, даже самая невинная и доступная, кажется тебе оскорблением добрых традиций.

В другой раз он спрашивал себя: «До какой же степени все притворяются, что не ведают истины, лишь бы иметь возможность жить как настоящие фарисеи? Сколько можно разыгрывать комедию?»

И наконец пришел к печальному выводу: семейный очаг — это фикция. Одно только название. На самом деле семейный очаг — это просто хлев, в котором самец, почтительно именуемый супругом, предается самым грязным порокам, а самка, его почтенная супруга, этого даже не замечает. Может, пороков и нет? И что это за очаг, где три человеческих существа — отец, мать и сын — живут каждый сам по себе (если не считать физической близости), ибо их разделяет разный уровень опыта.

Опыт отца отличен от опыта матери. Об опыте сына и говорить нечего, он с их опытом не сравним. Отец, мать и сын вращаются в кругу различных жизненных интересов, их объединяет только привязанность друг к другу. Зачастую их удерживают друг возле друга долг, незнание мира и страх перед ним, сходство темпераментов, психическое подобие. Ясно, что желания молодой плоти, с одной стороны, и моральные запреты, налагаемые теми, кто свое отжил, — с другой, создают в житейском море невидимые уединенные островки. Под ритуалом ежедневного общения, общения в словах и поступках, скрываются стены и границы, вроде тех, что существуют между людьми, говорящими на разных языках.

Это не только затрудняет понимание между отцами и детьми, но разъединяет и супругов. В интимной жизни их сближают лишь одинаково низменные побуждения, не затрагивающие их души. А точкой соприкосновения их интеллектов оказывается глупость.

Если Бальдер слышал, что какие-то супруги «живут очень хорошо», он думал про себя: «Видно, в спальне всяким свинством занимаются!»

Он открыл некоторые занятные черточки в людях, возможно такие же древние, как род человеческий, и потому его наблюдения не имели никакой ценности.

Чем грубее, примитивнее, эгоистичнее желания мужчины и женщины, тем легче им поладить друг с другом.

Лакею и горничной или молочнику и кухарке не так трудно построить социально респектабельный очаг, как девице, напичканной моралью чванливой буржуазной семьи, и горемыке, который воспитан на идеалах чиновничьего сословия.

Лакей и молочник выработали в себе два-три конкретных жизненных принципа, примерно тем же обходятся в жизни горничная и кухарка. Зато отпрыски нашей неотесанной буржуазии живут в разброде. Не знают, чего хотят и куда идут. С горничной и поваром такого не бывает. Те хотят накопить денег, а если появятся дети, то чтоб не горбатились на черной работе, а обирали среднее сословие, запасшись университетским дипломом.

Рассматриваемый этап аргентинской цивилизации, заключенный между тысяча девятисотым и тысяча девятьсот тридцатым годами, имеет любопытные приметы. Дочери трактирщиков изучают футуристическую литературу на философско-филологическом факультете, стыдятся скряжничества родителей, но по утрам отчитывают служанку, если в счете из магазина обнаружат расхождение в несколько сентаво. Таким образом, можно удостоверить появление новой демократии (внешне блистательной), которая полностью унаследовала прижимистость землепашцев или домашней прислуги и которая в первом и втором поколении порождает тип тридцатилетнего мужчины: ненасытного, грубого, завистливого и жаждущего наслаждений, которым, по его мнению, предаются богачи.

Постоянно думая об этом, Бальдер приходил в замешательство. Запущен страшный механизм, бесконечная зубчатая передача. Мужчины и женщины строят очаги, основанные на постоянной лжи. Одновременно с этим они проявляют такое рвение, стремясь возвыситься без труда, что стороннему наблюдателю кажется, будто перед ним кадры американского фильма, рассчитанного специально на примитивный вкус жителей аграрной страны.

В кинофильмах нарочитая наивность содержания сдабривалась изрядной долей секса, достаточной для нездорового возбуждения зрителей обоего пола; в этих фильмах единственной целью жизни, вершиной счастья объявлялись американский автомобиль, американский теннисный корт, американский радиоприемник, американская мебель и стандартная американская вилла с американским же холодильником. Так что любая машинистка, вместо того чтобы вступить в профсоюз и бороться за свои интересы, мечтала о том, как бы поискуснее, не брезгуя никакими средствами, околпачить какого-нибудь зажиточного идиота, который мог бы катать ее на малолитражке. Женщины-служащие, не думая о своих гражданских правах, при случае продавали себя, а затем поражали своих начальников роскошью туалетов, не соответствующей их скудному жалованью.

Не умней были и молодые люди.

Они одевались и подстригали усы, скрупулезно копируя двух-трех наиболее известных героев экрана, возможно педерастов, которым чуть не все девчонки африканского и южноамериканского континентов слали пылкие признания.

В один прекрасный день девица, тисканная в темноте кинозала бесчисленными женихами, «заключала союз» с каким-нибудь недоумком. Тот, в свою очередь, до свадьбы обманывал и тискал девиц, подобных той, с которой теперь вступал в брак.

Те самые demi vierges[34], которых тискали во всех кинотеатрах города, превращались в заправских уважаемых дам, а их недоумки — в таких же заправских важных сеньоров, которые принимались рассуждать о «святости домашнего очага и необходимости защищать добрые традиции от разлагающего влияния коммунизма».

Чета поселялась в небольшом доме или в отделанной заново квартире из тех, что реклама в газетах именует «идеальными для молодоженов». Через девять месяцев супруга производит на свет комок розовой плоти, и об этом «событии» упоминает светская хроника местной газетенки; еще через месяц проходимец в сутане, тряся толстой мордой, которую можно принять и за другую часть тела, щуря свиные глазки, крестит ребенка, и на этом детородные функции самки, как правило, прекращаются, их сменяют почти ежеквартальные аборты.

По субботам поблекшая чета (блеклыми становятся даже платья, купленные в рассрочку) забивается в кинотеатр, а по воскресеньям выезжает в какой-нибудь из пригородов погулять на свежем воздухе. Всю неделю муж по восемь часов в день просиживает в своем учреждении, и в каждое новолуние спрашивает жену с дрожью в голосе и испариной на лбу:

— Ну как, у тебя все в порядке?

Эти существа, ведущие жалкую, серенькую жизнь, постоянно барахтаются в болоте беспросветной убогости. По странному противоречию, наши «крахмальные воротнички» — истые патриоты, они обожают армию и бряцание сабли, одобряют богатство и хитрость хозяев, которые их эксплуатируют, гордятся могуществом акционерных обществ, которые вместо рождественского подарка присылают им отпечатанное под копирку послание: далекое правление, находящееся в Лондоне, Нью-Йорке или Амстердаме, «благодарит персонал за безупречное, добросовестное сотрудничество».

Таким образом, общество, школа, военная служба, работа в учреждении, газеты и кино, политика и женщины сформировали типичного представителя среднего сословия: бабника, негодяя, охотника за небольшим состоянием (он знает, что большое для него недосягаемо), рыскающего в поисках добычи, подобно легавому псу; раз в неделю он занимается спортом и, записавшись в какой-нибудь консервативный кружок, возглавляемый отставным генералом, брызжет слюной, понося коммунистов и Советскую Россию.

Психология этих примитивных и себялюбивых людей со временем чем-то освежалась. Одни раньше, другие позже создавали себе убежище, островок — заводили любовницу, фотографию которой поначалу показывали с похабной ухмылкой своим товарищам. И это были, пожалуй, еще самые передовые из них. А в большинстве своем они были завсегдатаями какого-нибудь борделя, где, облюбовав одну из проституток, искусство которой восхваляли перед товарищами, в конце концов и сами начинали принимать профессиональные приемы своей партнерши за проявления любовной страсти.

Время от времени такие отношения кончались кровавой драмой, которую газеты трепали подряд три дня. На четвертый какое-нибудь новое преступление давало свежий материал, заменяя предыдущее, обсосанное до косточек.

Бальдер бродил по городу, наблюдая и размышляя над всеми этими приметами жизни. Агрессивность самцов уравновешивается лицемерной сдержанностью самок, но иногда все, словно в панике во время кораблекрушения, начинают искать спасения, прибегая к самой глупой и неуклюжей лжи.

Бальдеру случалось разговаривать со знакомыми, которых он давно не видал. Они уже успели жениться. Надо полагать, по любви, но теперь их любовь к женам стала весьма относительным понятием. Счастливы они не были. Из их высказываний это можно было уяснить себе достаточно определенно. Эстанислао приходил в ужас перед лицом незримой катастрофы, обломками которой он считал этих несчастных. Они уже ничего не искали в окружающем мире. (Их собственный мир потерпел крах ночью на супружеском ложе и днем — за конторкой в учреждении, где они служили). Теперь они лишь пожимали плечами, слыша те слова, которые в юности уносили их за облака. От всего их честолюбия осталось лишь желание сравняться с каким-нибудь преуспевающим авантюристом. Поймать миг удачи, разбогатеть и «жить припеваючи». Они уважают и ненавидят своих начальников, восхищаются ловкими аферистами и вымогателями, процветающими в столице. Они злые, разочарованные, насмешливые и наглые. В счастье не верят. Надежда наверняка преобразила бы их душу, но, чтобы возыметь надежду, нужен настрой, не имеющий ничего общего с полной капитуляцией перед собственным крахом. Кроме того, надежда невозможна без внутренней духовной силы, а ее у них нет.

Бальдер иногда тоже признавал себя побежденным. Великое уныние охватывало его и погружало в апатию на несколько дней, потом он оживлялся, говорил себе, что рано или поздно встретит женщину, которая вдохнет в него новую надежду и энергию, и тешился этой мыслью день за днем.

Он не спешил, не гонялся за мечтой. В этом нетрудно убедиться, проследив, как развивалась его любовь. Бальдер не торопился, как и его товарищи. Они жили себе и жили, раз уж случаю было угодно, чтобы они существовали на планете Земля. Лениво брали то, что оказывалось под рукой, если для этого не требовалось больших усилий.

Словом, Бальдер был, что называется, «женатый человек». Лентяй, унылый скептик…

Шли дни, он становился все молчаливее. Прошло много месяцев, и как-то он спохватился, что скоро Карнавал, вспомнил свою прошлогоднюю инертность, поклялся страшной клятвой, что на этот раз обязательно поедет в Тигре, провел в нетерпеливом ожидании два месяца… Наступил Карнавал… Он устроился за столиком кафе и с безразличием глядел на шествие, и снова прошел первый, второй, четвертый, пятый день Карнавала, а он так и не собрался в Тигре. Он не знал, что разочарование и лень оберегают его, задерживая наступление решающего события.

С грустью думал он о том, что его воля испарилась, исчезла навсегда. Ирене продолжала жить в его воображении. Лишенная земной оболочки, она вызывала в его груди неострое и сладкое замирание сердца, которое можно сравнить со слабым запахом увядшего цветка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Необыкновенное событие свершается

ловно два города один на другом: вверху — пики небоскребов, внизу — ломаный горизонт каменных четырехугольников.

Бальдер сидит без пиджака в кресле-вертушке и глядит в распахнутое окно, окаймленное металлической рамой, на уходящие вдаль крыши.

Его совсем не интересует этот вид, но он продолжает его созерцать. На уровне одной из почерневших крыш видит контрфорсы решетчатого железнодорожного моста. Кирпичная кладка тянется вверх — за серым фасадом вырастает желтый, исчерченный черными прорезями окон, дома громоздятся крутыми ступенями на фоне зелени садов, а над шиферными крышами восьмиэтажных зданий, как скалы над плоскогорьем, вздымаются темно-желтые моноблоки небоскребов.

За террасами плоскогорья фиолетовые облака расползаются, оставляя за собой золотистый след. Небесная голубизна густеет от краев купола к центру его и над головой уже напоминает глубокую синеву ледяной воды.

Бальдер отводит усталый взгляд от окна и смотрит на прямоугольник стены своей конторы, нижняя часть которой выкрашена под цвет морской волны; от нее идут три переборки под красное дерево, словно спаянные из толстой слюды.

Он закрывает окно. Металлическая решетка рамы делит небо на неровные голубые квадраты, и волнистая гладь стекол создает у Бальдера впечатление, что он на дне аквариума.

Может, это и есть его место в жизни.

Он чиркает спичкой по стене и закуривает сигарету. Вдыхая дым, смотрит отсутствующим взглядом на черный телефонный аппарат и лежащую поперек него трубку. Зевает, открывает тетрадь, с карандашными эскизами канализационной системы.

Цифры, стрелки, пролеты, квадратные и кубические корни… Бальдер открывает рот и смотрит на сплетающуюся затейливую струйку дыма, которая поднимается от тлеющей сигареты. Пожимает плечами; с неба, забранного оконным переплетом в неровные голубые квадраты, в душу его льется уныние пустой бесконечности.

Облако с одного боку напоминает очертаниями верблюда, и, хотя Бальдер себе в этом не признается, его одолевает смертельная скука.

Дребезжит телефон. Бальдер лениво протягивает руку, пододвигает к себе аппарат и снимает трубку.

— Слушаю… Да, это я… Вы меня знаете?.. Неужели?..

— Моя знакомая? А кто вы?.. — Ее инициалы… Скажите хотя бы ее инициалы… — Как? И этого нельзя?.. Ну, не знаю, я был знаком со многими… — Не могу догадаться… Одну минуточку… сейчас скажу.

Бальдер не вешает трубку. Молча держит ее у рта. Лихорадочно думает. У него такое чувство, словно он должен поставить все свое состояние на единственную оставшуюся карту: лоб его наморщен. Наконец он заявляет:

— Послушайте, я не могу продолжать разговор с особой, которая не желает назвать себя. Могу вам сказать только вот что: меня интересует одна-единственная женщина… Это девушка, которая два года назад жила в Тигре… О-о!.. Так вы — подруга? Ее подруга?.. Простите мою грубость… И вы говорите со мной по ее поручению? Просто чудо!.. А как вы нашли меня?.. — А-а, да-да!.. Статья о небоскребах, которая вышла два месяца тому назад. И вы взяли на себя труд позвонить мне? А почему не она сама?.. Я ее никогда не забываю. Значит, и вы живете в Тигре? Да, конечно… поездом два пятнадцать. Да… Вы будете меня ждать?.. Да, спасибо… До завтра… Большое спасибо! До завтра…

Неестественно медленным движением кладет трубку. В аквариум врывается водоворот ощущений. Почему он так глупо оборвал разговор?

Теперь он вспомнил кучу вещей, о которых надо было спросить. Ах, как глупо вышло! Хотя нет, так лучше, ему надо побыть одному, собраться с мыслями, насладиться свалившимся с неба счастьем. Как хорошо, что рядом с ним в этот момент никого нет, потому что звук человеческого голоса был бы для него невыносим.

Какие-нибудь три минуты назад он зевал от скуки, а теперь от удара молнии у ног его разверзся новый мир. Но эта молния, усмехнулся он про себя, эта молния несравнимо чудесней, чем та, которая уходит в землю у самых ног оцепеневшего от страха путника. Так значит… Да возможно ли это?.. А ведь есть люди, которые не верят в чудеса. О, да!.. Конечно… Это невозможно… Не может нормальный человек выйти на улицу и объявить прохожим: «Вы должны верить в чудо…» Или лучше так: «Вам необходимо верить в чудо!..» Нет, это невозможно. Однако правительству не мешало бы создать учреждение, служащие которого вели бы такую пропаганду. И Бальдер тихонько смеялся, потирая руки.

Таким образом, нужно было, чтобы прошло два года, чтобы его приятель-журналист написал по его просьбе заметку о небоскребах будущего, чтобы ее опубликовали в газете, чтобы эта газета попала в магазин в Тигре, чтобы продавец завернул в нее полкило хлеба и чтобы этот хлеб попал в дом Ирене, а та, разворачивая его, натолкнулась бы на его имя, не раз упомянутое в трех столбцах над рисунком, изображающим небоскреб будущего.

Бальдер опустил голову. Как груб он был с ее подругой! Выходит, есть на свете судьба?

Разве то, что произошло, не чудо? Бальдер почувствовал, как в жилы его льется горячий солнечный свет. Значит, если бы служанка семейства Лоайса не купила хлеб в том магазине, а продавец не завернул бы его в газету, в которой была его статья, и он… Какая все-таки бесконечная и чудесная игра случая вся наша жизнь!

Разве не прав он был, ожидая наступления чудесного события?

Всего одна минута, телефонный звонок — и вся картина его жизни изменилась… Он уже взбирается на трамплин, расположенный на головокружительной высоте. Быть может, ему предстоит сделать смертельный прыжок.

Два пустых года породили одну решающую минуту. А что это значит? Это значит, что жизнь подобна кинофильму: из девяноста тысяч метров отснятой пленки идут в дело не более трех тысяч!..

Бальдер крутит головой в отчаянии, оттого что не может постичь тайную суть бытия.

Если бы в тот вечер в дом Ирене не попал этот хлеб, неужели она не нашла бы другого способа разыскать его? И все-таки она его ждала там. А он ждал ее здесь. И все же… Но тогда — что такое жизнь? Существует ли шестое чувство? Почему он не встретился с Ирене, например, на улице? Еще проще: почему он не поехал в Тигре? Так ли необходимо было нагромождение случайностей, чтобы им встретиться? Нет, конечно. Но тогда… Не его ли полуидиотизм всему виной? В известном смысле, он уподобился человеку, который покупает мотор в сто лошадиных сил для швейной машинки. Или же?..

Думать не хотелось. Он немного посидел, рассеянно глядя перед собой, и вдруг хитро улыбнулся. Что-то в нем затаилось. Написал три строчки, оставил записку на столе и надел шляпу. Спустился в лифте, вышел на улицу, потом зашел в кафе, не зная, что делать дальше. Он столкнулся с действительностью, словно наскочил грудью на туго натянутую проволоку.

Под матовыми плафонами два унтер-офицера играли на биллиарде. Стук шаров смешивался с голосами мойщиков посуды, которые о чем-то спорили за стойкой. Бальдер устроился в глубине зала, у деревянной переборки, и силуэты посетителей на фоне окон, выходивших на улицу, казались ему фигурами китайского театра теней.

Вне всякого сомнения, он стоит на пороге новой жизни. Его сигналы SOS услышаны. Радость его тут же затуманилась грустью, подобно тому как белый накал железа, вынутого из горна, сменяется красным. Его прежняя жизнь вдруг показалась ему вполне приемлемой. Как хорошо дожидаться необыкновенного события, когда ничто не нарушает этого спасительного ожидания! Ведь другие люди живут так всю жизнь. Из-за портьеры, отделявшей от общего зала столики «для семей», Бальдер видел спину дамы в голубом платье и ее белую руку над подносом с чашками. Какая спокойная жизнь у других!

За стойкой среди шести светильников-колокольчиков сверкали никелем детали отделки; бледный, анемичный юноша выбивал чеки на кассовом аппарате, и черты его лица были такими же невыразительными, как у большинства завсегдатаев этого заведения. И все-таки сигналы SOS, подаваемые Бальдером, были услышаны, и теперь вести игру надо осторожно. Сам не зная почему, он предчувствовал, что предстоит тайное сражение.

Либо он возродится, либо умрет окончательно. Это было даже не предчувствие, это была уверенность, легкой волной поднимавшаяся откуда-то из глубины его существа, пока он смотрел рассеянным взглядом на большое полукруглое зеркало за стойкой, засиженное мухами; на консоли под ним были выставлены пузатые бутылки, терракотовые кувшины, черные графинчики с золотистой этикеткой, стерильно чистые бокалы. Все цвета радуги.

Позже Эстанислао вспоминал, что мысль избежать тайного сражения ни на минуту не приходила ему в голову. Он обязан был отодвинуть черный полог, скрывавший от него тернистый путь к другой жизни, чьи неясные очертания манили его. Душевное состояние Бальдера было примерно таким же, как у воина из исторического описания: «И перед тем как идти в бой, ощущал я в сердце моем великую грусть и печаль».

К нему подошел чистильщик ботинок, но Бальдер отказался от его услуг, и тот, как-то весь скривясь на сторону, медленно пошел прочь.

А его жена? Ведь на нее обрушатся все беды, какие можно ожидать от новой встречи с этой внушающей ему страх девушкой. Он почувствовал приступ жалости к своим близким. Но что он может поделать? Неотвратимая судьба направляет его на путь, открытый для него телефонным звонком. Да, именно так. К этому взывает монотонность его существования. Отступить он не может. Слишком поздно. Столько лет он ждал необыкновенного события, и теперь, когда дьявол явился ему, он не пустится наутек. Да-да, будь это хоть сам дьявол со своим договором. И, насмешливо улыбаясь, он стал читать названия коктейлей, написанные белыми буквами на черной доске: «Метрополь», «Девичий цвет», «Железная дорога».

Какие смешные названия! Однако «Железная дорога» и «Девичий цвет» как-то связаны друг с другом. Существует ли такая вещь, как девичий цвет? Человеческая комедия доходит до нелепости. Но какое странное совпадение! Почему названия коктейлей перекликаются с его судьбой? Нет, все бесполезно. Он не отступит.

Шли минуты, и душа его все больше вскипала безумной решимостью.

«Девичий цвет». Перед глазами его сменяли друг друга унтер-офицеры, игравшие на биллиарде, мойщики посуды, китайские тени на фоне окон, а там, за окном, регулировщик в синем мундире поднимал руку, из-за угла выехал зеленый грузовик, зашипел пар в кофеварке «Экспресс», и удары сердца в груди Бальдера сделались такими гулкими, что ему казалось, будто внутри у него раздаются громкие удары таинственного дровосека. Два года он откладывал эту встречу, а теперь до нее осталось не так уж много минут. Часы… Сколько часов в году?.. А в двух?.. А теперь осталось всего двадцать четыре часа. Не этой ли минуты ждал он всю жизнь? Прожил двадцать семь лет, чтобы дождаться трех часов пополудни этого дня, когда его сердце так гулко стучит, словно у него в груди кто-то колет дрова.

Он испугался, как бы не упасть в обморок — такую слабость ощущал он во всем теле, он словно висел на головокружительной высоте, а бездна под ним отливала чернотой, как кожа отвратительного чудища.

Сделав усилие, овладел собой. Надо держать себя в руках. Вспомнил героев романов, которыми восхищался в юности, их поведение пред лицом «необыкновенного события» их жизни. А как поведет себя он сам?

Посмотрел на улицу и, снова обратив взгляд внутрь кафе, ничего не увидел, ослепленный светом; силы его словно сдерживались близостью встречи с Ирене. Значит, уйти от судьбы невозможно? Он не сомневался, что их первая встреча была началом необыкновенного события. Иначе как объяснить три такие странные вещи?

Во-первых, эйфорию, которую он испытал рядом с Ирене в день их первой встречи.

Во-вторых, его необъяснимое подсознательное нежелание увидеть ее снова.

В-третьих, игру случая, благодаря которой девушка все-таки его разыскала.

И есть ли какая-нибудь логика в том, что девушка вспомнила о нем через два года?

Человека, рассуждающего таким образом, вряд ли можно убедить, что все это — лишь банальное приключение. Некоторым жизнь была б не в радость, если бы они утратили веру в то, что их судьбу направляет «потусторонняя сила». К числу таких тщеславных людей принадлежал и Бальдер, но не наше дело — осуждать непоследовательность его натуры.

Накануне новой встречи с Ирене он был уверен, что от его поведения при этой встрече целиком будет зависеть, свершится необыкновенное событие или нет. Он чувствовал себя почти как студент перед экзаменом по предмету, которого он не знает. Виной тому — три упомянутых выше обстоятельства.

Устремив взор на полукруглое зеркало, засиженное мухами, он рассуждал:

— Придется, конечно, пойти на какие-то уступки. Только дурак может предположить, что его приглашают возобновить знакомство ради его прекрасных глаз. И я буду дураком, но в меру. Во всяком случае, надо запереть на семь замков всякую иронию, иначе… Что и говорить… Насмешник всегда вызывает недоверие. Значит, играть комедию? Может, изобразить человека, придавленного судьбой? А вдруг эта роль покажется несовместимой с расчетом бесконечно малых величин… Но разве я не придавлен судьбой на самом деле? Стало быть, всего-навсего подчеркнуть то, что во мне есть? Искусно подчеркнуть… И что это мне в голову лезут всякие глупости? Как только увижу Ирене, я обо всем этом забуду (как мы увидим дальше, он не забыл). Дело в том, что через столько-то часов кончится моя прежняя жизнь. И одному дьяволу ведомо, что меня ждет.

Неопределенность грядущего события пожирала его, как огонь пожирает воск свечи.

Он расплатился и вышел на улицу.

На другой день он снова пришел на платформу номер один вокзала Ретиро, под купол, напоминавший ангар дирижабля. Послышался удар колокола. Он побежал, чтобы не опоздать на поезд, и плюхнулся на сиденье с той же стороны вагона, с какой ехал в первый раз с Ирене… Прошло целых два года!.. Зачем? Ведь теперь он снова едет к ней. И он твердил себе об этом, потому что срок этот казался ему несуразным — два года…

Облака с изрезанными краями, похожие на зубчатые колеса, сверкали над безлюдьем мраморной цепи гор, грохот поезда удваивал его гордость и его счастье, ветер ударял в лоб резкими порывами — необыкновенное событие начало осуществляться.

Разве не чудесно, что девушка вспомнила о нем через два года? Он смотрел из окна: те же здания стояли на тех же местах, но все-таки прошло два года.

Он ощущал радость путешественника, который возвращается из дальнего и трудного путешествия. Он узнавал каждый поворот: вон там, когда они были вдвоем, ехала кавалькада. Из трубы над двухскатной крышей виллы шел дымок… Вон те же теннисные корты… А ведь прошло два года…

Он испытывал грусть и радость. Представлял себе, как нетерпеливо ждет его Ирене на вокзале в Тигре… Ирене… Ирене… Какое странное, жесткое имя… Но именно она ждет его, а не другая. Грохот поезда усиливался эхом в поперечных улицах. А что это за подруга?.. Наверное, высокая блондинка… Он потерял нить рассуждений и бездумно, не считая минут, отдался во власть стремительного движения, которое влекло его сквозь пространство навстречу неизбежной судьбе.

Ирене была уже недалеко, поезд останавливался на всех станциях, бежавший навстречу пейзаж казался ему неправдоподобным, будто все это происходило во сне. Он смотрел на тот или другой предмет, но пока он успевал осознать, что он видит, проходило какое-то время, и в этот промежуток времени у него возникало ощущение, что перед ним фотография, смазанная покачнувшимся фотоаппаратом.

Несколько мужчин в закатанных до колен брюках что-то делали на поросшем высокой травой мысе, уходившем далеко в реку. Усталость словно вдавливала его в сиденье, и, хотя окна вагона были открыты и лопасти вентиляторов вращались, он задыхался от жары. Возможно, его подогревало нетерпение.

Он ехал к Ирене со скоростью пятьдесят километров в час и все никак не мог доехать. Таинственный дровосек все колол и колол дрова у него в груди. Бальдер старался дышать размеренней и глубже.

Поезд остановился. Эстанислао уставился невидящим взглядом на побеленные известью деревянные перила платформы. Ему не терпелось скорей увидеть ее, но крыльев у него не было, и он, смирившись, откинулся на спинку сиденья. Эти минуты по физической протяженности были всего лишь минутами, а не годами, но пока они текли, он тратил себя с головокружительной быстротой, ему казалось, что сила выходит из него, стекая с кончиков пальцев. Через вагон пробежала тень эвкалипта, небесный свод словно кружился вокруг невидимой оси, и в этой круговерти невозможно было определить, где какая страна света.

Он висел между небом и землей.

Положил ноги на обитое кожей противоположное сиденье и закрыл глаза. Перестук колес на стыках тотчас отдавался во всем его теле. Он мчался навстречу неизвестности со скоростью пятьдесят километров в час. Спинка сиденья подрагивала под его затылком. Когда он открыл глаза, поезд прибыл в Беккар. Сквозь редкие верхушки сосен, окружавших станцию, небо казалось хрупкой голубой полоской стекла, и ветви качались плавно, осторожно, словно опасаясь разбить эту прозрачную голубизну; и Бальдер вспомнил, как в детстве он восторгался таким же темно-зеленым деревом.

Он не хотел, чтобы вмешательство рассудка нарушило его обморочное состояние. Поезд будто одним махом очутился в Виктории — Бальдеру показалось, что не прошло и минуты после отправления его из Беккара. Поезд проходит перегоны с математической точностью, следующая станция — Сан-Фернандо… А потом… По гаревой дорожке вдоль проволочной изгороди шли рабочие, и в воздухе носился противный запах необожженных кирпичей; поезд замедлил ход, Бальдер качнулся вперед от толчка. Они стояли в Сан-Фернандо. У него не было времени опомниться… Два года ждал… А теперь в двух шагах… Поезд снова тронулся, следующая станция — Тигре. Таинственный дровосек застучал в груди, Бальдер машинально поправил галстук. За окном поплыли смоковницы со съежившимися листьями, остались позади розовые стены, колеса громыхали на стыках, неумолимо отстукивая пройденный путь, потом поезд почти остановился. Бальдер высунулся в окно — дорога делала поворот среди зеленых пастбищ. Впереди виднелся красный мост.

Поезд остановился, и он соскочил с подножки. На платформе никого не было. Бальдер смущенно огляделся, быстро направился к вокзалу и под перекрестием коричневых балок, на которых торчали фарфоровые изоляторы, увидел белую табличку с синими буквами: «Зал ожидания для дам». В ноздри ударил запах мазута. Бальдер вошел. У беленой известью стены на краешке зеленой скамьи сидели две женщины. Они кого-то ждали, и одна из них метнула в его сторону лукавый взгляд искоса. Это была Ирене. Смотря против света, она не разглядела Бальдера, не узнала, и ее беглый взгляд тотчас вызвал у него представление о тайном грехе. Сквозь мутную пелену собственного волнения Эстанислао быстро окинул взглядом ее подругу: «Беспардонная, энергичная, способная на все» и, сняв шляпу, подошел к ним. В мозгу промелькнула еще одна предостерегающая мысль: «Не забыть о своей роли», и он постарался изобразить крайнюю робость и смущение.

— Вы!.. Вы!.. — воскликнул он, обращаясь к Ирене, и та вздрогнула, узнав его наконец:

— Это вы, Бальдер?..

Он тяжело дышал, словно после быстрого бега. Еще раз повторил, будто не мог справиться с глубоким вол пением:

— Вы!.. Вы!.. — и на самом деле чуть не зарыдал, но, поскольку внешне это желание никак не проявлялось, он в замешательстве крутил головой, словно никак не мог поверить в такое чудо. Не будем осуждать его за эту игру. Он сдавал экзамен, желая, чтобы «необыкновенное событие в его жизни состоялось».

— Садитесь, — сказала подруга.

Бальдер повиновался с нарочитой неуклюжестью. Вместо того чтобы заговорить, сидел, держа шляпу на коленях и пожирал восторженным взглядом девушку с кошачьими — как он потом определил — глазами. Ирене тоже была немного взволнована. Бальдер повторил:

— Вы!.. Сколько я думал о вас! Вы не можете себе представить.

Он продолжал мотать головой, как будто все еще не уверовал в такое чудо: он рядом с ней.

Самым странным было то, что он играл комедию со всей искренностью, и это помогало ему владеть собой, он наслаждался одновременно и своим притворным, утрированным восторгом, и самым настоящим глубоким волнением.

Его поведение заставило подругу Ирене немного позже заметить: «Человек скромный и добрый, влюбленный по уши».

Поскольку дольше нельзя было оставаться в таком полуобморочном состоянии, Ирене представила ему свою подругу:

— Эстанислао, вы помните тот вечер, когда я назначила вам свидание, а прийти не смогла? Перед вами та дама, которой я тогда давала урок музыки.

Оба не отрывали глаз друг от друга.

— Да, меня скоро, наверное, примут хористкой в театр «Колон».

Разговор завязался и начал перескакивать с одной темы на другую: музыка, театр, архитектура, любовь. Бальдер говорил бездумно, слова вылетали легко, иногда без особой связи друг с другом, и звучали странно, а чувства его пребывали как будто в разреженной атмосфере галлюцинации. Скрытое желание поскорей ощутить духовную близость заставляло обоих порой говорить глупости. Дама то многозначительно прикрывала глаза, давая понять, что она несчастлива, то лукавой улыбкой зачеркивала прошлое, обращаясь к будущему, и, поскольку она при этом жестикулировала, ее черное шелковое платье шелестело, а напудренная шея напрягалась в такт с модуляциями ее голоса.

Ирене, напротив, молчала, устремив взгляд каре-зеленых лучистых глаз на Бальдера, и участвовала в разговоре, лишь изредка кивая головой в розовой соломенной шляпке, оттенявшей ее бледное лицо, спокойное и внимательное. Она держала руку на запястье подруги и время от времени беспокойно оглядывалась.

Пришел поезд на Буэнос-Айрес, и они сели в вагон. Ирене молчала. Бальдер чувствовал, что она упорно продолжает его разглядывать.

Вдруг он воскликнул:

— О, расскажите мне про газету…

Зулема ответила:

— Вы не поверите, сколько мы о вас говорили…

Ирене взяла подругу за руку, как бы призывая к сдержанности, но та продолжала:

— Вы представить себе не можете. Глупенькая! Почему бы не рассказать? Так вот, когда мы подружились, Ирене как-то рассказала мне, что познакомилась в Буэнос-Айресе с неким инженером… Вы ведь инженер, не так ли?

— Да.

— Она только о вас и думала. Мы перечитали ваши письма.

— Ах да… те письма…

Ирене пояснила:

— У меня не было вашего адреса, а в консерватории изменили расписание… Я ездила утром…

— Она как-то вспомнила, будто вы упоминали, что живете в Бельграно. Случайно как раз в Бельграно живет одна моя подруга, которая брала у меня на время две-три партитуры… Вот мы и отправились за ними, хотя они мне были и не нужны, и в нескольких магазинах спросили, не знают ли они инженера Бальдера… Но никто ничего не мог о вас сообщить.

Эстанислао был безгранично восхищен таким интересом, проявленным к нему в неведомом для него прошлом, в то самое время, когда его интерес к Ирене был подавлен необъяснимой ленью под девизом «Поеду завтра».

Одновременно он почувствовал себя униженным, недостойным ее. Почему он не поехал в Тигре? Почему допустил, чтобы Ирене оказалась более последовательной в своих желаниях? Ее действия показывали, что в ней нет трусости, которая могла бы стать опасной для него в будущем. В то время как Ирене думала о нем, разыскивала его, он медлил с ответом на ее призыв. Не зная, что сказать в свое оправдание, воскликнул:

— Поразительно!.. В самом деле, как все это поразительно!

— Мы искали в телефонной книге… Нашли несколько Бальдеров, но среди них ни одного инженера.

— Я уже потеряла всякую надежду увидеть вас.

— Я тоже.

— И вот представьте себе мое удивление, когда в один прекрасный день Ирене приходит ко мне и говорит, что можно узнать ваш адрес, справившись в редакции газеты…

— О, расскажите об этом, Ирене, это просто чудо.

— Получилось так, что к ужину в доме не оказалось хлеба. Мама послала служанку в булочную. Та принесла хлеб, я его разворачиваю и… Представьте себе мое изумление, когда я увидела ваше имя, напечатанное жирным шрифтом…

— Мне устроили этот репортаж…

— Я побледнела, газета была двухмесячной давности…

— А, значит, вы не читали статью, когда она вышла…

— Нет… Газета была за март, а сейчас май…

— Поразительно…

Вмешалась Зулема:

— На другой день бедняжка вне себя от волнения пришла ко мне с этой статьей. Я подумала и решила, что она права — в редакции должны знать ваш адрес…

— Конечно… конечно…

— Я обращалась туда три раза. Первый раз мне сказали, что не знают, потом мне ответил кто-то другой и сказал, чтобы мы позвонили на следующий день и наконец… Как видите, мы встретились…

Они умолкли, заново переживая эти события, потом беседа возобновилась, еще более оживленная.

Бальдер, позабыв о своей роли и словно опьянев от восторга, болтал без умолку. Теперь его в какие-то минуты можно было принять за человека циничного, немного ветреного, и Ирене тотчас составила о нем именно такое мнение. Но Бальдер заметил, что хористка наблюдает за ним и что за ее легкомысленной болтовней прячется нечто твердое, своего рода бездумная жестокость, способность сказать разнежившемуся собеседнику: «А мне-то какое дело?»

Желая показать себя Бальдеру значительной личностью, она логические рассуждения перемежала сентиментальными глупостями: что он думает о Родольфо Валентино? Она уверена, что он жив и путешествует инкогнито по Южной Америке, ей даже показалось, что однажды она встретила его фланирующим по улицам Тигре.

Она, несомненно, была со странностями и явно не получила достаточного воспитания. Пока Зулема молола вздор, Бальдер невольно спрашивал себя: «Как это мать Ирене позволяет дочери дружить с такой пустышкой?»

Он был несправедлив в своей оценке. Зулема, плененная его мнимым простодушием, изливалась перед ним, принимая его за художника, то есть человека, свободного от буржуазных предрассудков. Она «верила в одухотворенную любовь». Бальдер тоже верил в одухотворенную любовь, но ему казалось смешным, что замужняя женщина обращает в наивные глупости такие чувства, которые свойственны лишь душам болезненным, терзаемым внутренними противоречиями. Зулема в порыве словоохотливости восклицала: «О искусство, о красота!», но для Бальдера, очень серьезно относившегося к искусству и красоте, слова ее были пустым звуком. К тому же она немного фальшивила. Играла комедию, чтобы пустить пыль в глаза человеку, который любит ее подругу. Бальдер, привыкший безошибочно оценивать людей с первого взгляда, смотрел на Зулему как на куклу, в которой для него секретов нет. А всякий настоящий игрок, каким бы коварным он ни был, из самолюбия всегда предпочитает иметь дело с достойным соперником. Нет смысла изучать бесконечно малые величины, чтобы уметь ответить на вопрос, сколько будет дважды два.

Его занимала одна только Ирене. Она молчала. Упрямо продолжала смотреть на Бальдера, и ее зеленоватые глаза по временам вспыхивали насмешливым огнем, будто про себя она думала: «Ничего, говорите себе… говорите… Я вижу глубже, чем вы думаете».

Ее взгляд беспокоил, преследовал Бальдера. Он видел, что она не отводит от него взгляда, и язык у него развязывался еще больше. Но в то же время он размышлял: «Эта девчонка, кажется, себе на уме. Надо будет поговорить с ней наедине. Где она только раскопала такую подругу? Порой мне кажется, что она смеется надо мной. Слушает, но ее мало что интересует из того, о чем мы говорим. Почему она молчит?»

— Нам нужно сойти в Бельграно, у нас там дела, — сказала Зулема.

— Нам нужно навестить одно семейство, — добавила Ирене.

— Когда же мы увидимся? — спросил Бальдер.

Женщины переглянулись, и Зулема ответила:

— Если не возражаете, в четверг у консерватории, на углу улиц Либертад и Тукуман. Часа в четыре, в пять минут пятого.

Поезд замедлил ход. Они попрощались. И все. Бальдер видел, как они вышли на мостовую, обходя желтые металлические столики, стоявшие на тротуаре у пивной.

Когда поезд тронулся, они обернулись и помахали ему, а Бальдер, когда они исчезли за деревьями, откинулся на сиденье, заглянул в лицо пассажирке, которая шла по проходу с букетом роз в руках, и сказал себе:

«И это — все?»

Но в ту ночь он не спал.

Наудачу

альдер поднимает голову и на фоне серебристого неба видит волюты — щеки смеющиеся греческих масок, которые через каждые двадцать метров украшают балюстраду Национальной Консерватории.

Ниже, на фризах — группы амуров на буйном римском пиру. Стрелы из их луков пронзают цементные сердца; с высоты многоугольной фаски, уходя на запад и на север, опускаются две грязно-серые стены здания, заключающего в себе сто тридцать тысяч кубических метров невидимой субстанции искусства, которое представляют театр «Колон» и Национальная Консерватория. Бальдер испытывает непонятную нежность к этому огромному зданию, украшенному балконами, капителями, ионическими колоннами и округлыми косяками. От волнения у него темнеет в глазах. Где-то там внутри должна быть Ирене, в каком-нибудь мрачном классе, на уроке пения у престарелого профессора. Пока Бальдер ждет Ирене, он разглядывает людей, беседующих у дубовой входной двери, под окнами с фигурной решеткой. На площадке лестницы с мраморными ступенями расхаживают швейцары в синих ливреях. Панели из яшмы в коринфском обрамлении кажутся желтыми рекламными щитами на фоне грязно-серых стен. В окнах второго этажа — матовые стекла, как в больнице. В просветах между колоннами — запыленные барельефы, изображающие лиру и лавровый венок. Бальдер смотрит на запад. Залитая солнцем улица Тукуман с круглыми вырезами в асфальте под зелеными купами деревьев упирается в каменный постамент и мраморную колонну, на которой стоит бронзовая фигура генерала. Электрические провода тянутся в вышине, как основа паутины, оставшейся несотканной. Бальдер снова смотрит на дверь консерватории, но Ирене все не идет.

На балюстраде греческие маски, темнеющие на серебристом фоне неба, беззвучно хохочут, открыв рты. Звонит трамвай, и Бальдер, терпение которого истощилось, заходит в кафе напротив.

В зале с деревянными стенами, украшенными зеркалами, многочисленные посетители играли в кости и беседовали о театральном сезоне; низкий белый потолок умножал шум и гам этого сборища второстепенных певцов, хористов, преподавателей музыки, машинистов сцены и танцовщиков.

Двое детей в белых пыльниках переезжают улицу на трехколесном велосипеде прямо перед тремя остановившимися автомобилями, полицейский в синей форме смотрит на детей, соображая, нарушают они правила или нет; дети поднимаются на тротуар, полицейский делает знак рукой, и за столиками кафе возобновляется адский шум.

Некоторые участники разговора стоят на тротуаре, облокотившись на подоконник, и беседуют с теми, кто внутри. Бальдер смотрит на часы — пять. Ирене обещала выйти в четыре. Он начинает беспокоиться, таинственный дровосек колет дрова в груди. Оглянувшись, подзывает официанта:

— Какой сегодня день?

— Среда.

— Как?.. А не четверг?

— Нет… Сегодня среда…

— Как же может быть среда?

— Сегодня среда… взгляните, — официант берет со столика газету, и Бальдер хлопает себя по лбу. Как может Ирене прийти, если они договорились, что встретятся в четверг в четыре часа дня? Успокоенный, Бальдер улыбается, качая головой, расплачивается, встает и думает: «Со мной что-то неладно!.. Эта девушка сведет меня с ума».

На другой день он снова прогуливался на углу у консерватории. В пять минут пятого из дверей, выходящих в сторону Серрито, высыпала пестрая стайка девушек, от которой отделились Ирене и Зулема.

Похолодало. Складки розового шелкового платья Ирене едва виднелись из-под легкого пальто небесно-голубого цвета с горностаевым воротником; под белой фетровой шляпкой лицо ее среди черных локонов казалось еще нежней и бледней. Она шла ленивой, но упругой походкой, небрежно держа в руке папку, а другой рукой придерживая полы пальто, которое облегало ее фигуру и подчеркивало округлость бедер и красивые ноги в коричневых туфлях.

Зулема в черном шелковом платье шла, слегка приоткрыв красные губы, и бросала быстрые взгляды на угол дома, где был вход в кафе. Поздоровалась с двумя небрежно одетыми молодыми людьми, которые в ответ едва приподняли шляпы, сдвинутые на затылок. Дойдя до угла, Ирене и Зулема быстро перешли улицу. Бальдер долго жал руки Ирене, потом она стала рядом, касаясь его плечом. Зулема, едва поздоровавшись, заявила, что не может составить им компанию, так как у нее «дополнительные репетиции», и тотчас ушла, не без лукавства наказав им «вести себя прилично». Они посмотрели ей вслед: она шла быстро, семеня короткими ногами.

— Наконец-то мы одни! — воскликнул Бальдер.

Он взял Ирене под руку, и они пошли по улице Тукуман.

Снова Эстанислао шел рядом с девушкой, грустный и взволнованный; в ее кошачьих глазах он видел мягкий вопрос, бередивший ему душу. Испытывал сумеречный страх, пожалуй даже тревогу, сознавая, что никогда не будет принадлежать ему этот цветок, воплощенный в образе девушки, которая идет мелкими шагами, прильнув к нему и устремив посветлевшие глаза на залитый солнцем тротуар и укрытые тенью стены домов. Время от времени они начинали говорить.

— Как я по тебе тосковал! — шептал он.

— А я? Я вас никогда не забывала. Сначала, правда, не думала, а потом… То и дело вспоминала вас. Не знаю, что со мной делалось…

— А я?..

Они не спеша обменивались редкими словами, словно бросали камни в глубокий колодец, подолгу ожидая всплеска.

— Ты рада?

— Да, я очень рада.

Говоря, Ирене поворачивала к нему лицо над горностаевым воротником, и каждая фраза дрожала в ее губах, полураскрытых как бы для поцелуя. Бальдер попытался погладить ее по щеке. Она слабо воспротивилась, прильнув к его плечу и сжав его руку, державшую ее за локоть, своими тонкими пальцами в замшевой перчатке.

Они похожи были на двух выздоравливающих после опасной болезни.

— Теперь мы больше не расстанемся, правда?

— Да, теперь мы больше не расстанемся…

Его повлекло к ней. Он обнял ее за талию и поцеловал в щеку, не обращая внимания на прохожих, которые поворачивали головы — добродетельные женщины бросали на них яростные взгляды, поборники строгих нравов возмущались бездеятельностью полиции, школьницы постарше долго смотрели им вслед.

Они шли, как по пустыне, переходя одну за другой пересекавшие проспект улицы. Не слышали ни отчаянных гудков автомобилей, ни звонков трамваев. Вдруг Ирене посмотрела на часы у входа в магазин и воскликнула:

— Пять часов! Сядем на трамвай, а то я слишком поздно вернусь домой.

Темные места

вот они под стальным сводом вокзала Ретиро, на платформе номер один. Бальдер пристально смотрит в искрящиеся радостью глаза Ирене и говорит:

— Милая. Ты не обидишься, если я задам тебе нескромный вопрос?

— Нет.

— Обещаешь сказать правду?

— Да.

— Скажи… ты — девушка?

— Бальдер, что за вопрос… Конечно… Почему ты об этом спрашиваешь?

— Ты уверена, что говоришь мне правду?

— Конечно…

— Ладно… Тогда не будем больше говорить об этом. Я верю тому, что ты сказала, и все.

— Но почему ты об этом спросил?

— Так… просто так…

Ирене подозрительно на него смотрит. Качает головой, как бы говоря: «Ох уж эти мужчины…», а Бальдер думает: «Какая неудача. Для моего счастья лучше было бы, если бы она уже потеряла невинность».

— О чем ты думаешь, Бальдер?

Он улыбается насмешливо и бросает ей едкие слова:

— Так, значит, ты — сеньорита… Сеньорита семнадцати лет… Самое страшное то, что ты красива, Ирене, и ты мне очень нравишься… И кроме того, хочешь, я скажу тебе одну вещь?.. Я смотрю на тебя и чувствую, что ты готова принадлежать мне… принадлежать полностью. Разве не так? Посмотри мне в глаза, девочка. Ты веришь, что я тебя люблю?

— Да…

— Ладно… успокойся… Я еще не окончательно сошел от тебя с ума и не требую этого.

Зеленоватые глаза расширяются и светлеют, становятся светло-карими в золотистую крапинку.

— Скажи, Ирене, ты меня любишь?

— Да, я тебя, очень люблю.

— Хорошо… Сейчас мне больше ничего не надо. Я тебя тоже люблю, очень люблю.

Погромыхивая, у платформы останавливается поезд.

Ирене садится в вагон и вдруг говорит ему:

— Останься, нас могут увидеть.

Он нехотя прощается с ней.

С тех пор они виделись почти каждый день.

И с каждым днем Бальдер чувствовал, что привязывается к девушке все больше и больше. Она доверялась ему с такой женской нежностью, которая не могла не волновать его чувственность.

Ирене приезжала в Буэнос-Айрес вместе с Зулемой. Бальдер не мог до конца понять, что связывает Ирене с подругой и что за жизнь та ведет. Подозревал, что Зулема обманывает мужа, не раз спрашивал об этом Ирене, но она говорила, что ни о чем таком ей ничего неизвестно. «Нет, Зулема — честная женщина, ей пришлось много вытерпеть от мужа. Он своим поведением убил ее любовь». Ирене лгала. Лгала, неизвестно зачем, ибо знала о многом, как это выяснится впоследствии. А поведение Зулемы было странным и подозрительным.

Она не терзалась моральными проблемами, отношения между Бальдером и Ирене восхищали ее, как восхищает хорошая картина или красивый пейзаж. Бальдер впоследствии вспомнил, как однажды в поезде, на пути в Тигре, когда Ирене сидела, рядом, склонив голову ему на плечо, Зулема, поместившаяся напротив них, вдруг безутешно покачала головой и на глазах у нее выступили слезы. Ирене тотчас отстранилась от Бальдера и, положив руку подруге на колено, наклонилась к ней и воскликнула:

— Бедная Зулема! Бедная Зулема!

— Что с вами? — спросил Бальдер, но Зулема молчала. По взглядам, которыми она обменивалась с Ирене, он понял, что подруги без слов говорят о чем-то секретном.

Ему было жаль Зулему, хотя он ее и не уважал. Как все эгоисты, он считал весьма полезным легкомыслие этой женщины — ведь это она устраивала ему встречи с Ирене, — но в то же время он сурово осуждал Зулему, полагая, что дружба с такой женщиной пагубна для Ирене.

Все более убеждаясь в порочности Зулемы, Бальдер вдруг обнаружил в своем представлении об Ирене темные места, и это поразило его весьма чувствительно. Пагубное влияние Зулемы как будто отчуждало от него Ирене, таило в себе опасность, в любой момент угрожавшую неожиданным ударом. Впоследствии он никак не мог забыть одну фразу, произнесенную Ирене. Речь шла о ее сестре Симоне, с которой Бальдер тогда еще знаком не был:

— Эта дурочка принимает жизнь всерьез.

На лице Бальдера не дрогнул ни один мускул. Словно он и не слыхал этих слов, но они больно его укололи: а разве сам он не принимает жизнь всерьез? Как знать, не скрываются ли за этими словами сомнительные поступки?

В другой раз у Зулемы вырвалось:

— Когда сеньора Лоайса прочла о вашем проекте строительства небоскребов, она сказала, что вы простая душа…

Она тотчас прикусила язык, оттого что сделала такое неловкое замечание, но так и не смогла понять, вник ли Бальдер в смысл ее слов, потому что он бесстрастно спросил ее, кивнув в сторону улицы:

— Вы обратили внимание? Там, на тротуаре, упал человек.

Ирене и Зулема посмотрели в окно — они ехали на трамвае — место происшествия осталось позади, но Бальдер запомнил сказанное Зулемой и, сочтя оскорбительным такое мнение о своей персоне, с удивлением спросил себя: «Вот как? Стало быть, в доме Ирене обо мне знают?»

Временами ему чудилось, что он попал в тенета, сотканные из тончайших, едва различимых нитей, но он тут же говорил себе, что все это фантазии, и с удивлением глядел на Ирене, которая шла рядом с ним. Ее загадочная уверенность в себе производила на него сильное впечатление — ни одна женщина никогда не держалась с ним так беспредельно доверчиво, как Ирене при каждой их встрече. Бальдер спрашивал себя: «Откуда такая уверенность? Почему Ирене держится со мной не так, как другие женщины?» Ее доверие к нему, несомненно, очень походило на доверие, возникающее между мужчиной и женщиной, когда они переступили запретную черту.

Он знал, что, если скажет ей: «Пойдем со мной в номер гостиницы», она последует за ним. В сущности, колебался Бальдер, а она была готова на все.

Меж тем это подразумеваемое согласие Ирене отдаться ему как-то умеряло, приводило в равновесие его собственные страстные порывы и тем самым увеличивало его нежность к девушке. Бальдера смущало только тайное согласие между Ирене и Зулемой.

Та всегда приезжала вместе с Ирене из Тигре и, поскольку уроки вокала у них были в одно и то же время, вместе с ней выходила из консерватории, однако она редко составляла им компанию на обратном пути, обычно прощалась с ними на углу, ссылаясь на дополнительные репетиции.

Бальдер в репетиции не верил, и это недоверие порождало в нем нездоровый интерес к мужу Зулемы, ему хотелось с ним познакомиться. Когда Зулема упоминала о муже, Эстанислао смущался, не зная, как относиться к этому человеку.

Иногда она рисовала мужа грубым и черствым эгоистом, неспособным оценить ее артистическую натуру, он-де «поднимал на нее руку, бранил за то, что она не моет полы в квартире», а в другой раз, говоря о нем, умилялась и даже как-то раз попросила Бальдера о рекомендациях для нее в экзаменационную комиссию консерватории, так как ей «обязательно нужно поступить в театр хористкой, чтобы иметь возможность помочь мужу — ведь он почти слепой».

Бальдер нисколько не сомневался в том, что Зулема обманывает своего мужа, механика по профессии. Доказательств у Бальдера не было никаких, но он был «совершенно в этом уверен».

Зато к Ирене и Бальдеру эта женщина относилась с полным сочувствием. Желала, чтобы они были счастливы и не испытали бы страданий, омрачавших ее жизнь.

Она явно считала себя несчастной.

А Бальдер видел, как над ним нависает грозная опасность.

Ирене становилась все ближе ему. Нежность его еще более возрастала от уверенности, что он потеряет девушку — заранее можно было предвидеть, как она поступит в тот день, когда узнает, что он женат.

Но, с другой стороны, он подавлял свои желания, вместо того чтобы воспользоваться временным ослеплением Ирене, готовой уступить ему по первому знаку, и он не решался ни овладеть ею, ни признаться, что женат, а без того и другого необыкновенное событие в его жизни свершиться не могло.

Сомнения

альдер, в самом дурном расположении духа (борьба с собственной совестью), глядит невидящим взглядом в тот угол окна, из которого на фоне лазурной пустыни видны желтые моноблоки небоскребов.

Он вздыхает, кресло скрипит, когда он оборачивается к переборкам, будто спаянным из толстых листов слюды, и, облокотившись на стол, кладет голову на руки. Он обдумывает свое признание.

«Надо сказать ей правду. Так дальше нельзя. Это означало бы обманывать ее. Не имею права. Она невинна. Правда, девичья невинность — это буржуазный предрассудок, но раз она живет в буржуазной среде, я не имею права калечить ей жизнь. Допустим, я скрыл бы от нее правду. И вечно терзался бы угрызениями совести, они не дали бы мне насладиться счастьем, которое я могу испытывать с нею рядом. Я без конца спрашивал бы себя: „Полюбила бы она меня, если бы знала, что я женат?“ Овладеть ею, а потом уж сказать было бы величайшей подлостью. Она стала бы глубоко презирать меня.

Какое невезение! Разве я не был бы счастливее, если бы до меня она принадлежала другому? А смог бы я простить это Ирене? Да, конечно. Почему бы ей не уступить своим желаниям? Однако… Впрочем, нет… Прочь сомнения! Она поклялась, что невинна. Смешно! Невинность для женщины — все равно что аттестат о хорошем поведении. Но для меня невинность Ирене ничего не значит… Когда я спросил ее, девушка она или нет, я сделал это не для себя, а для нее. Так или иначе, если я скажу ей правду, я поставлю на карту свою судьбу, но это лучше, чем обман. Она порвет со мной? Ну, допустим, что порвет. Неважно. Ирене обязательно подумает: „Этот человек знал, что я готова отдаться ему, и все же не побоялся сказать мне правду. Как он благороден!“ И волей-неволей будет восхищаться мной — кто же может остаться равнодушным к душевной красоте?»

Как мы видим, Бальдер был весьма высокого мнения о себе. Он продолжал рассуждения.

«Существуют две возможности. Первая — она меня отвергнет, вторая — будет моей. Кроме того, я не мог бы любить женщину, которую больше всего волнует, женат я или нет».

Тут его собственный дух справедливости задал ему такой вопрос: «Как бы ты повел себя с этой девушкой, если бы предвидел, что, узнав правду, она тебя покинет?» — «Сказал бы правду». — «А если эта женщина — притворщица, которая сделает вид, что любит тебя, хотя ты и женат, чтобы ты влюбился в нее окончательно и бросил бы жену?» — «Мне все равно, притворщица она или нет. Всякий, кто притворяется, действует по рассудку, без которого никакая игра невозможна. Какая разница, искренна Ирене или нет? Ведь я хочу переделать свою жизнь с помощью той силы, которую придает страсть. А страсть может быть лишь абсолютно искренней, иначе это не страсть».

Тут он немного отступил:

«Да и зачем думать, что Ирене играет комедию? Зачем всегда предполагать дурное? С первого момента нашего знакомства я только и делаю, что воображаю худшее. Может быть, это подсознательная тактика — думать о ком-то дурное, чтобы оправдать себя за то зло, которое мы можем причинить этому человеку? Во всяком случае, пока что еще не поздно все забыть».

Бальдер тогда не понимал, что, раз ступив на какой-то путь, надо пройти его до конца. Впоследствии он познал этот грозный закон, с которым почти все люди рано или поздно сталкиваются. Закон, согласно которому всегда надо идти до конца.

Признание

нова он и она стоят у стены под решетчатыми стальными сводами, поддерживающими стеклянный купол.

Они не слышат ни сухого лязганья буферов, ни непременных свистков маневрирующих локомотивов. Бальдер рассеянно смотрит туда, где кончается стеклянная крыша, на залитую солнцем платформу. Он думает о том, как избежать ненужных сантиментов, прощальных слов при расставанье навсегда.

У платформы плавно тормозит и останавливается поезд на Тигре.

— Садимся, — говорит Ирене.

— А?.. Нет… Понимаешь, сегодня я не могу тебя проводить. Зато я написал письмо, чтобы ты в дороге не соскучилась.

Ирене в неизъяснимой тревоге поднимает голову. Глаза ее вспыхивают рыжеватыми лучами, три тонкие вертикальные морщинки собираются у переносицы, но воля ее не слабеет перед семидесятикилограммовым мужчиной, который стоит, засунув руки в карманы, в шляпе, слегка сдвинутой на затылок, и смотрит на нее серьезными, печальными глазами, схватывая любую перемену в выражении ее лица.

«Я подлец», — проносится у него в голове.

Ирене берет стоящего перед ней мужчину за руку. Распахнувшееся пальто открывает ногу в коричневой туфельке. Ее приказание звучит почти яростно:

— Ты не уйдешь. Что с тобой такое?

Бальдер иронически смотрит на нее. Мозг его лихорадочно работает: «Какая воля у этой девочки! Меня выдают глаза. Притвориться веселым выше моих сил».

— Со мной ничего. Почему со мной должно что-то случиться?

А сам думает: «Какой я дурак. Совершенно не владею собой».

— Как это ничего? Ты такой странный. Я тебя не отпущу.

Напускное спокойствие Бальдера тонет в болоте уныния. Час пришел.

— Ты поедешь со мной. Проводишь меня. Что бы там ни было.

Он чувствует, как ее пальцы с силой сжимают его руку и запястья.

— Садись в вагон, поезд отходит.

Ирене в изнеможении падает на сиденье в угловом купе, напоминающем каюту трансатлантического лайнера из-за наполовину опущенных пластинчатых жалюзи и тусклого поблескиванья кожаных сидений, — все это создает атмосферу интимности и уюта.

Снова они ощущают себя летящими в пространстве со скоростью пятьдесят километров в час. Опять грохочут колеса, гремит железная какофония мостов, внезапно возникает медная гладь реки, Ирене выпрямляется на сиденье и требует:

— Дай мне это письмо.

Бальдер вручает ей письмо и продолжает смотреть на нее. Письмо короткое. Реакции долго ждать не придется. Вот Ирене роняет руки на колени:

— Не может быть… Скажи, что это не так…

Лицо ее вытягивается, искажается, треугольники глазниц темнеют.

— Какой стыд, боже мой, какой стыд! С женатым мужчиной!

Бессильно откидывается на спинку сиденья. Беззвучно плачет. Блестящие слезинки катятся по пунцовым щекам, попадая в опущенные уголки губ.

— Какой стыд! Лучше бы мне умереть!

Пейзаж плывет перед глазами Бальдера как кинолента с размытым изображением. Его ужасает собственное бесстрастие перед лицом такого горя.

Проходящий мимо купе пассажир осторожно, как бы невзначай оборачивается.

Все лицо Ирене из пунцового становится сизым, словно она отравилась газом. Бальдер не находит в черной бездне своей души ни одного слова утешения. По сизым щекам девушки бегут прозрачные, как хрусталь, струйки. Забившись в угол у окна и поднеся платок к губам, Ирене смотрит вдаль сквозь мокрые ресницы, время от времени качает головой, как бы сокрушается о своем невыразимом горе, подносит руку ко лбу и стонет:

— Ой, мамочка, лучше б мне умереть! Какой стыд!

Бальдер смотрит на ее страдания, бесстрастный, как палач. Не осмеливается прикоснуться к ней. Одна-единственная мысль стучит в его мозгу: «Подлец! Ты подлец! Подлец! Вот именно! Я — подлец! Подлец!»

Ирене, забившись в угол, безутешно качает головой. Горе ее мгновенно преобразило, сделало похожей на труп. Лицо словно восковая маска, подцвеченная охрой: покрасневшие глаза в темных глазницах, пунцовые щеки, наморщенный лоб, набрякшие веки и ресницы, блестящие от слез. Смотрит на Бальдера и качает головой. Тот жалеет ее больше, чем если бы она умерла. Но весь ужас в том, что он не может ни насладиться своей жалостью, ни подавить ее. Сидит бесстрастный, как палач. Он знает, что, если бы у Ирене оказался револьвер и она захотела бы его убить, он не сдвинулся бы с места. Эта уверенность словно оправдывает его перед самим собой. Вместе с тем он спрашивает себя: «Она оплакивает свои погибшие мечты или мое семейное положение?» Не осмеливается произнести ни слова. Все, что приходит на ум, грубо или глупо перед лицом таких страданий поникшей всем телом Ирене. На него она не смотрит. Ее глаза устремлены в незримую точку на спинке сиденья рядом с ним.

По временам Бальдеру кажется, что она, одна-одинешенька во всем мире, летит через пространство со скоростью пятьдесят километров в час, забившись в угол купе, которое превратилось для нее в безжизненную пустыню, откуда бежала вся земная жалость. По ее мокрым щекам нет-нет да и снова пробежит слеза, оставляя блестящий след, но Ирене не утирает слезы, она начисто отрешилась от всего на свете, только покачивает и покачивает головой.

Бальдер упрекает себя: «Почему мне не жаль ее? Почему я так бессердечен? Какая может быть игра перед лицом такого искреннего горя?»

Внезапно Эстанислао берет Ирене за руку:

— Послушай. Я хотел бы притвориться, что полон жалости к тебе и облегчить твои страдания. Но не могу. У меня пусто внутри.

Ирене смотрит на него. Два-три раза утвердительно кивает, как бы говоря: «Я тебя понимаю».

Бальдер думает: «Насколько лучше было бы, если бы она меня оскорбляла, упрекала… А это ее молчание… это молчание меня душит».

— Ирене… — говорит он вдруг.

— Что?..

— Ты на себя не похожа. В таком виде нельзя идти домой. Давай сойдем на ближайшей станции. Тебе надо умыться. Ты выглядишь ужасно.

Поезд останавливается в Беккаре. Ирене выходит из вагона, опустив голову, точно преступник, который прячется от объективов репортерских фотоаппаратов. Платформа пустынна.

Бальдеру хочется, чтобы она его простила.

— Присядь… Ты ведь устала…

Она не отвечает. Стоит и смотрит отсутствующим взглядом на затянутое облаками горчичного цвета небо на горизонте. Бальдер не знает, что делать, и садится, но откинуться на спинку скамьи не смеет, сидит на краешке. Чувствует себя маленьким и глупым, недостойным даже быть рядом с такой девушкой. Ирене стоит неподвижно, прижимая к себе папку с нотами и упершись коленом в конец скамьи. Пристально смотрит на серовато-желтое небо, будто плывет в неведомое на океанском лайнере и созерцает океан.

Бальдер избегает ее взгляда. Чувствует себя опустошенным и почти чужим этой девушке. Он как шарик, из которого выпустили воздух. «Никакого благородного порыва не рождается во мне, — думает он. — Разве не ужасно это сознавать? Уж лучше страдание, чем такое бесстрастие. А все, что я мог бы сказать, — смешно и глупо».

Внезапно Ирене подходит к Бальдеру. Он встает. Девушка смотрит ему в глаза, берет его за руку ниже локтя и говорит:

— Что бы ни было, мы не расстанемся. Я хочу видеться с тобой, как всегда, понимаешь? Обещай мне, что будешь приходить.

— Обещаю.

— Поклянись!

— Клясться не буду. У меня есть сын шести лет. Ради него обещаю, что всегда буду приходить на встречу с тобой.

Удивленная и озадаченная Ирене улыбается:

— Сын шести лет?.. У тебя?.. Боже мой!.. — И снова Бальдер чувствует, что она смотрит на него, не постигая связи событий. Кладет ему руку на плечо. Бальдер стоит столбом, и девушка снова говорит:

— Я хочу встретиться с тобой завтра. Ты должен рассказать мне все.

Взгляд Бальдера не может скрыть презрения. Девчонка хочет проникнуть в его жизнь! Его так и тянет расхохотаться. Да понимает ли она, в какой ад кромешный хочет она прорубить окошко?

— Ты должен сказать мне правду, всю правду.

Бальдер лихорадочно думает:

«Правду. А какая правда для нас лучше? Наша встреча на вокзале Ретиро два года тому назад — одна правда. Ее слезы в поезде — другая. Моя жена и мой сын — тоже правда. Отчаяние Ирене — и это правда. Мы с ней на этой чертовой платформе, как на необитаемом острове. Правда…»

Ирене настаивает:

— Ты обещаешь прийти завтра?

— Обещаю.

— Хорошенький у тебя мальчик?

— Да… ничего себе…

— Похож на тебя?

— Да, похож.

Раздается удар колокола. Шлагбаумы опускаются.

— Ты обещал мне, что придешь.

— И приду.

— Ты любишь мальчугана?

— Да, люблю.

— Так завтра я тебя жду. В три на вокзале Ретиро.

— Отлично.

— Ты придешь?

— Приду, клянусь.

— До завтра, Бальдер. И не переживай за меня.

Вихрь подымает облако ныли. На уровне груди проплывают окна вагонов, поезд останавливается, несколько пассажиров соскакивают на платформу, Ирене устраивается у окошка, поезд сразу же трогается, она машет рукой, пока окно не исчезает на повороте, и Бальдер остается один.

Он не сумеет признаться себе, что жаждет этого одиночества, чтобы робко порадоваться своей победе. Поворачивается на каблуках, он — центр пространства, из которого в обе стороны тянется полоса гравия с четырьмя блестящими, будто никелированными, полосками рельсов.

Благодарное счастье медленно ворочается в глубине его грудной клетки. Сверкает тусклым блеском, как чешуйчатая кожа змеи, в нору которой прокрался солнечный луч. Бальдер подавляет в себе желание усесться на край платформы, свесив ноги в высокую траву, растущую на гравиевой насыпи, будто он бродяга, ожидающий поезда, который увезет его в светлую страну, где зори звонки, как серебряные колокольчики.

В Стране Возможностей

альдер не спит. Но и не думает. Пока его тело покоится в постели, дух его семимильными шагами идет по Стране Возможностей.

«О, благородная душа! Она меня не отвергла. А что, если женюсь на ней? Разведусь с Эленой? Почему бы и нет?» Дух Бальдера идет по Стране Возможностей семимильными шагами.

Горы, снег, дома с крутой крышей, снежные пустыни, белые изгороди, у дубовых решетчатых ворот каждый раз его ждет Ирене, он подходит, обнимает ее, они целуются, они — муж и жена. Почему бы и нет? Начать новую жизнь, оставив сына и жену. Почему бы и нет?

Дух Бальдера идет семимильными шагами по Стране Возможностей. Жениться на Ирене. Быть с ней рядом. Постоянно видеть ее лицо, завтракать с ней вместе, рассказывать ей о металлических небоскребах, склонив голову ей на плечо и держа ее руки в своих. За окном падает снег, Бальдер смотрит сквозь стекла наглухо закрытого окна на белую равнину, вдали видны другие дома под покровом из хлопка и магнезии.

— Посмотри на город.

Бальдер прощается с ней и садится в «хадсон». Снег летит из-под колес — он мчится по белой равнине. Дневные часы пролетают незаметно. Наступает вечер. За окном все падает снег. Бальдер возвращается из великолепного города небоскребов и фабрик безлюдной тропинкой, входит в просторную столовую с низким потолком. Ирене садится за стол, покрытый белой скатертью, напротив Бальдера, они ужинают, за окнами вырастают горы снега. Ирене садится за рояль, играет, потом они идут в спальню, обнявшись, ложатся, ветер воет, и вдруг Бальдер в ужасе соскакивает с постели.

Кто-то стучится в дверь дома с двухскатной крышей и белой оградой — это его жена и его сын.

Бальдер пытается отогнать призраки:

— Нет, нет, нет!

Если он разведется с женой, та может выйти замуж вторично. Конечно! Разве она не красива? Но Бальдер не знает эту красивую женщину. У этой красивой женщины холодный взгляд, который пронизывает, изучает его, но не пробуждает в нем никакого волнения. Тем не менее, он ее любит. Но Ирене он тоже любит. А что, если им с женой сделать попытку? Расстаться. Всего лишь попытку. С ума сошел! Размышляя, он поймал себя на том, что собирается разбудить жену и предложить ей расстаться. Нет, так нельзя. Но Ирене он любит.

Хотя тело Бальдера покоится в постели, дух его семимильными шагами идет по Стране Возможностей.

Необходимо, чтобы у Ирене оказалась необыкновенная женская душа. Если бы душа ее была иной, как бы он мог испытывать такой восторг перед ней? Какая еще женщина способна проявить такое великодушие… Но, если б она не была великодушна, разве смог бы он так сильно влюбиться в нее? Вот какие доводы приводит Бальдер себе — он сам, во всяком случае, считает их доводами. Тут он руководствуется определенным принципом, весьма удобным при оценке важных событий.

В конце концов, жена его молода и красива. Почему она не может выйти за другого и быть счастливой? Намного счастливее, чем с ним, ведь он сумасшедший. Потом обе пары могли бы даже встречаться. Почему бы нет? Тогда он уже не говорил бы своей жене «ты», а обращался бы к ней церемонно:

— Как поживаете, сеньора?

И она в свою очередь отвечала бы:

— Как поживаете, сеньор?

Разве его предположение так уж невероятно? Нет. Неужели необходимо, совсем необходимо, чтобы два человека всю жизнь спали под одной крышей? Он не хочет, чтобы Элена была несчастна. Бог ты мой, конечно, нет! Пусть будет счастлива. Он даже посоветовал бы ей искать мужа солидного, например торговца строительными материалами… Хотя нет… Торговцы строительными материалами — грубый народ. Может, его жене лучше выйти за адвоката? Если углубиться в эту проблему, — можно было бы посоветовать ей найти мужчину лет сорока. Сорокалетние мужчины большей частью бывают людьми солидными, умеренными в своих вкусах и наклонностях.

Бальдер тихонько смеется. Тревога в душе его улеглась.

Почему бы нет? Почему бы нет? Жена его вполне может с ним развестись. Год — на юридическое оформление развода, еще год — на то, чтобы выйти замуж за солидного человека. Два года… Два года пролетят незаметно, и проблема ее и его жизни будет решена окончательно. И тогда он сможет ехать навстречу Ирене по равнине, и падает снег, и «хадсон» оставляет за собой след, точно ледокол.

Его жена. Бальдер не может отрицать, что она хорошая жена. Но с этой хорошей женой ему скучно. К тому же она вечно недовольна. Правда, он сам не дает ей повода плясать от радости, но почему бы Элене не выйти за адвоката? Она могла бы давать ему дельные советы. В сорок лет мужчина прекрасно понимает, что к советам женщины надо прислушиваться. А его жена умеет давать советы. Если бы Элена была еще и умна, он сам был бы ей благодарен за заботу о его благе. Но нет. Элена рассердится, если намекнуть ей на возможность осуществления такого проекта. А еще говорят, что женщины не дуры! Он заботится о ее благе, но готов поставить два против одного, что, узнай Элена о его размышлениях, глаза ее заполыхали бы зелеными молниями и она закатила бы скандал не хуже рыночной торговки.

Тело Бальдера, лежащее в постели, шевелится. Ворочается в упаковке из одеял, потом замирает, а дух его семимильными шагами идет по Стране Возможностей.

Вся беда в том, что люди нерассудительны. Разве в жизни не было бы гораздо больше согласия и гармонии, если бы каждый мог пойти своей дорогой, всякий раз как ему этого захочется? Сейчас Элена ему не нужна. Ему нужна Ирене. И многого он не требует. Дом с двухскатной крышей в стране, где идет снег, и автомобиль марки «хадсон». Чтобы Ирене взяла его за руку и шла с ним рядом по заснеженной дороге, а вдали стыл бы на ветру черный лес. О чем он будет говорить с Ирене? О душе. О социальных проблемах. Да, но для того чтобы все это сбылось, надо развестись с Эленой. У него предчувствие, что он будет невероятно счастлив с Ирене. К тому же все так просто. Что может помешать Элене выйти замуж за солидного человека? Как хорошо было бы прийти в гости к жене вместе с Ирене. К тому времени, конечно, Элена уже будет замужем за адвокатом. Женщины могли бы даже подружиться. Почему бы и нет? Все четверо стали бы друзьями. К сожалению, такое бывает только в тех странах, где идет снег. А здесь снег не идет. Здесь солнце, романтические метисы и галисийцы, которые копят деньгу.

Бальдер расстроенно качает головой.

Ирене чиста. Душа ее необъятна. Ее жалость не знает границ. Он не может отказаться от такой женщины. Потерять Ирене? Да без нее жизнь утратит всякий смысл.

А сын?

Если Элена разведется с ним и выйдет замуж вторично, тому другому придется взять на себя и заботы о мальчике, это всякому ясно. Впрочем, в конце концов он не возражал бы против того, чтобы оставить Луисито у себя. Почему бы и нет? Ребенок приносит в дом радость. Правда, до сих пор он не очень-то наслаждался этой радостью, но она вполне может украсить жизнь кому-нибудь другому. Что тут особенного? Каждый божий день тысячи людей в мире разводятся и вступают в брак вторично. И солнце в небе из-за этого не останавливается. Плохо только, что здесь не идет снег.

Распростертое тело Бальдера томится и вздыхает. Но дух его бодр, он идет семимильными шагами по Стране Возможностей.

Ирене, вместо того чтобы с возмущением отвергнуть его, беззвучно плакала в поезде. Крупные жемчужины слез катились по ее побагровевшим щекам, и она горестно качала головой.

Да, но мальчуган?

Бальдер в Стране Возможностей останавливается перед своим сыном. Тот едва дорос до стола, у него светлые волосы и небесно-голубые глаза. Это его сын. Но он на своего сына не смотрит с таким атавистическим чувством, как другие отцы на своих детей. Нет. Бальдер смотрит на ребенка, как если бы тот был одного с ним возраста.

— Да, он мой сын, но бедняга в этом нисколько не виноват. Поэтому в моем доме он гость.

Ему предстоит познавать и страдать, то есть жить.

Иногда Бальдер смотрит на него и думает: «Скольких женщин заставит страдать этот маленький разбойник? И сколько женщин заставят страдать его?»

Пусть будет сильным, вот что ему нужно. Больше ничего. Пусть будет эгоистом. И пусть вовсю наслаждается жизнью без этих дурацких сомнений, которые теперь не дают спать его отцу.

Этот мальчик — не сын. Он его друг. Он живет в его доме, а придет час, он вырастет, и — счастливого пути!

Бальдер понимает, что забот у него уже меньше.

Другие отцы слепо привязаны к своим детям, как животные к детенышам. Пускают слюни, когда произносят: «Мой сын». Можно подумать, что эти скоты произвели на свет новое божество. Как будто сын, выросши, не повторяет отца или мать. Они говорят «мой сын» таким тоном, словно все воры на земле не являются чьими-то сыновьями, а все проститутки — чьими-то дочерьми.

Бальдер с невероятной скоростью мчится в «хадсоне» по снежным равнинам Страны Возможностей.

К чему этот идиотский культ сына? Почему не видеть в сыне или дочери самца или самку, которые в один прекрасный день, влекомые собственными потребностями, завопят от собственной страсти, и эта страсть заставит их забыть и отца, и мать? Как будто, оставив Элену, он перестанет быть отцом Луисито. Нет. Нет. Луисито — друг. В тот день, когда Луисито исполнится тридцать лет и его скрутит страсть, он воскликнет:

— Я продолжение моего отца, у меня такие же чувства, я, как и он, люблю жизнь; как и он, отброшу сомнения и буду наслаждаться всем, что смогу ухватить, урвать, заграбастать.

И сын вспомнит об отце с гордостью, а когда будет нежиться на ложе в объятиях ослепительной юной красавицы, подумает: «Вот и папа, как я теперь, обнимал когда-то юную красотку!»

К чему эти обывательские сомнения? К чему бесконечная ложь? Сын, жена, мать, сестра. Зачем подавлять в зародыше любое желание из-за вмешательства этих чужих тебе существ, которые жадно наслаждались жизнью или будут ею наслаждаться, ибо в какой-то момент их удесятеренный инстинкт одним махом отбросит все сомнения и всякие оглядки на мораль?

Комедия, комедия. Мы вынуждены превращать нашу жизнь в комедию. Возвышать эту комедию. Говорить: «Я отказался от женщины, которую любил больше всего на свете, из высокого чувства долга». Какого долга? Кто на нашей земле выполнил свой долг? Что такое долг? Кто выполняет свой долг? В чем практическая польза от выполнения долга?

Бальдер мчится через тысячелетние еловые леса и равнины, покрытые нежнейшим пухом снежного покрывала. Мотор «хадсона» ревет в безмолвной пустыне, и мысль Бальдера летит еще быстрей, руки его крепко держат руль, из-под шин с хрустом летят сухие ветки, скорость все нарастает.

«Долг! Где тот Идеальный Человек, который выполняет свой долг? Где Женщина, которая выполняет свой долг?

Мелкие душонки, тщедушные тела, богобоязненные умы. Эти люди, что ли, поборники долга?

Наверху — строят линкоры те, кто плюет на долг. Внизу — спят в свинарниках те, кто выполняет свой долг. Долг тех, кто внизу, — выполнять программу, начертанную для них теми, кто наверху. Разве хоть раз те, кто внизу, выработали сами для себя программу, определяющую их долг?

Они живут. И все. Двигаются машинально, как муравьи. По установленному раз навсегда маршруту. Дом, учреждение, учреждение, дом. Кафе. Из кафе — в бордель. Из борделя — в кино. Один и тот же маршрут. Одни и те же движения. Одни и те же мысли. Мы выполняем свой долг. Мы — порядочные люди. Мы — девственницы! Мы выполняем свой долг. Мы уважаем наших матерей, наших жен, наших сестер, наших детей. Мы добродетельны. Мы выполняем свой долг! Точь-в-точь как муравьи. То туда, то сюда. Они живут. Это и есть жизнь. Нет ни одного труса, который не похвалялся бы доблестью единственно потому, что он выполняет свой долг. Я женюсь на Ирене. Да, женюсь, невзирая на сына, на жену, на общество и на господа бога. Жена пусть возьмет себе любовника, мужа или кого там еще. Пусть сын мой станет бандитом, святым — кем захочет. Он — мужчина, он наделен разумом, и у жены тоже есть разум».

Автомобиль остановился. Бальдер выходит на дорогу, куда ни кинешь взгляд, повсюду снежная равнина. Вдалеке виднеется лес, и небо над ним отливает изумрудным льдом. Бальдер садится на подножку, ноги его тонут в снегу; он подпирает голову руками, устремляет взор в рыхлую белую пелену и думает:

«Устал я от этого однообразия. Не могу больше. Каждое движение, каждое слово Элены я угадываю наперед. Я знаю, как она раздевается, как улыбается мне, как ложится со мною рядом, как целует меня до нашей близости и как после этого. Я устал, мне ее жаль. Я сочувствую ее благородным понятиям о жизни, ее порядочность меня умиляет. Вместо того чтобы обманывать меня, заведя себе любовника, она вся уходит в заботы о сыне. А завтра этот сын, ради которого она гнет спину над швейной машинкой, встретит дурную женщину, та скажет ему: „Твоя мать ко мне придирается, житья не дает“ — и он оставит мать из любви к этой самке.

Но тогда — что же такое жизнь? Жестокая кровопролитная свалка? Беспощадная битва?»

На спину Бальдера медленно падает снег, и он засыпает, сидя на подножке «хадсона» посреди заснеженных полей в Стране Возможностей.

Во имя нашей морали

елтеет луна в зеленоватом нимбе. Розоватые и серые глыбы небоскребов — на фоне такой густой тьмы, что ночь кажется горой, пронизанной светящимися дырочками.

Огненные буквы «GOOD YEAR» под рекламным плакатом, на котором сиреневая девица в сопровождении двух кабальеро во фраках и шляпах подходит к раззолоченному подъезду, держа под мышкой две пачки печенья. На балюстраде ресторана алый паук плетет зеленую паутину на синем сосуде для мате[35]: «ПЕЙТЕ МАТЕ „НЬЯНДУТИ“». Бальдер нетерпеливо расхаживает по тротуару вдоль газона, красного от цветущей марены, на площади Ретиро. Обернувшись, видит, что к нему быстрыми мелкими шажками идет Зулема. Бальдер направляется ей навстречу, склонив голову, она протягивает ему руку, пристально смотрит в глаза и восклицает мелодраматическим тоном, за которым скрывается любовь к чужим сердечным делам:

— Я знаю все.

Бальдер картинно потупляется, а сам думает: «Терпение, надо играть свою роль». Потом подбоченивается и качает головой, словно осуждая кого-то другого:

— Что за судьба у нас, Зулема, что за судьба! Вы мучаетесь с мужем, неспособным понять вашу тонкую душу, я несчастен с женщиной, у которой сердце тверже камня. Как мы несчастны, Зулема! Как несчастны! Не зря свела нас судьба. Мы брат и сестра, Зулема, брат и сестра в наших страданиях.

Зулема кивает на зеленую скамью:

— Сядем. Вчера вечером ко мне пришла Ирене. Глаза у нее опухли от слез.

— И вы, Зулема?..

— Я не могла этому поверить. Так ей и сказала: не может быть… Бальдер — порядочный человек…

— Совершенно верно… Как раз потому, что я порядочный человек, я и сказал ей, что женат. Как вы думаете: если б я ее не любил, я бы в этом признался? Зачем?

Зулема понимающе кивает головой, а Бальдер думает: «И эта несчастная, которая наверняка обманывает мужа с двумя-тремя любовниками, имеет смелость требовать у меня объяснений!» Но вслух ничего не говорит.

Брусчатая мостовая отливает бронзой. Огненные буквы гаснут, и гранит приобретает темный фиолетовый блеск. Бальдер понимает, что надо произнести какую-нибудь эффектную фразу, и восклицает:

— Скажите, Зулема, разве наша встреча не была предопределена роковой волей звезд?

Она, положив руки на колени, все время изучает лицо Бальдера. Он сидит на свету, а лицо Зулемы остается в тени, и ему ясно, что она его разглядывает, поэтому он старается изобразить на своем лице горестное смущение, хотя ничего подобного не испытывает.

Зулема говорит:

— Быть может, вы и Ирене — две души, которые знали друг друга в той, другой жизни. Это не выходит у меня из головы, Бальдер. Вам нужно жениться на Ирене. Оставить ту женщину.

— Конечно… именно так я должен поступить…

— Вам, Бальдер, как и мне, необходимо жить духовной жизнью. Кто может понять вас лучше Ирене? Если бы вы слышали, как она играет на фортепьяно! Эта девочка — чудо! Я не преувеличиваю, Бальдер, чудо. А за кого же ей выйти замуж, как не за интеллигентного человека? Правда, она, Бальдер, не в обиду вам будет сказано, могла бы рассчитывать на большее… гораздо большее… Она дочь подполковника. Они очень приличные люди, Бальдер.

Бальдер читает рекламу: «Современная вилла — Строительная контора. Доверьте нам постройку вашей виллы». Автомобили объезжают железную колонну в центре площади, несколько пассажиров бегут по тротуару к вокзалу, на секунду наступает затмение, из-за того что одновременно гаснут три световых рекламных щита. Бальдер смотрит на неподвижную звездочку в грязном небе и задумчиво повторяет:

— О да, наши души, наверно, знали друг друга еще в той жизни.

Одновременно про себя произносит другие слова: «Сомнений нет. Бабенку подослали, чтобы она изучила беспредельность моей глупости».

— Вы должны решиться, Бальдер. Не теряйте времени. Если вы искренне любите Ирене, а я в этом не сомневаюсь, вы должны оставить ту женщину, — «та женщина» — жена Эстанислао. — Как бы обрадовалась Ирене! Как бы обрадовалась! Вы не представляете, Бальдер, какая это была бы радость для бедной девочки! Она такая добрая!

— О, я знаю, знаю…

— Я сама, клянусь вам… Мне остался один шаг до развода. Да. Понимаете, если я не бросаю Альберто, то из одной только жалости, ведь он почти слеп; но как он холоден, боже мой, как он холоден! Ведь я вся — сплошное чувство, и когда я прихожу домой, мне кажется, что я попадаю в холодильник. Вот именно, Бальдер, в холодильник.

Бальдер почти не слушает ее. Он проводит воображаемую прямую между местечком Тигре и своим желанием. Прямую в сорок километров сквозь толщу каменных стен и сооружений.

Он вздрагивает: оттуда, из каменного дома с дубовыми дверями и цветастыми обоями, глаза Ирене бьют током по нервам, и горячая волна желания пробегает по его телу. Смутный призыв отдается сладким замиранием в чреслах и пригвождает его к зеленой скамейке перед рекламным плакатом с алыми буквами «Good Year». Розовые и серые глыбы небоскребов на фоне горы, прорезанной светящимися отверстиями. Пространство плывет по кругу перед его глазами. Ирене зовет его в свои объятия, посылая сигналы на коротких волнах. Бальдер справляется с волнением и начинает изучать структуру механизма, приводимого в движение сидящей рядом с ним самкой с короткими ногами и дерзким взглядом. Он видит Зулему как бы сквозь сон, а та восклицает:

— Ах, какая из вас получится парочка! Ей — семнадцать, вам — тридцать.

— Как Ирене?

— Я ее успокоила… Но пришлось все рассказать мужу…

— Ах да… И что же он сказал?

— Сначала всполошился… Потом, когда я сказала, что вы человек порядочный, успокоился. Учтите, он очень любит Ирене, потому что был знаком с подполковником.

— Рука судьбы!..

— Послушайте, Бальдер… Мне кажется, для спокойствия Альберто — вы же знаете, каковы мужчины — неплохо бы вам приехать в Тигре и поговорить с ним. Вы знаете, Альберто очень добрый и вполне может вас понять.

Эстанислао думает:

«То был бесчувственным скотом, а теперь стал человеком отзывчивым. В чьи руки я угодил? Это же шайка мошенников».

Бальдер вперяет взор в трамвай, карабкающийся вверх по асфальтированному склону, вожатый в освещенной кабине, расставив руки, орудует на повороте регулятором и тормозом, звучат три удара бронзового колокола, и Эстанислао, глубоко вдохнув влажный воздух, решается сделать ход в игре:

— Прекрасно, Зулема. Я приеду поговорить с вашим мужем, когда вам будет угодно.

Слышны пронзительные свистки маневрового локомотива, в воздухе разносится запах горелого машинного масла от тянущегося по насыпи товаро-пассажирского поезда, и Зулема, довольно улыбаясь, встает:

— Как обрадуется Ирене! Послушайте… Завтра в три мы ждем вас в кафетерии на вокзале в Тигре.

Внезапно она оборачивается к светящемуся циферблату на красной Английской башне напротив вокзала и восклицает:

— Как я опаздываю! Значит, договорились, Бальдер? В три. А сейчас мне надо в консерваторию. Будьте добры, остановите это такси. Завтра в три!

Он поднимает руку, машина тормозит у тротуара. Бальдер открывает дверцу. Зулема откидывается на спинку сиденья, протягивает ему руку в перчатке, улыбается, словно кокотка, и он остается один.

Брусчатка мостовой по-прежнему отливает бронзой.

Ладно…

«GOOD YEAR». «Мате „Ньяндути“». «ДОВЕРЬТЕ НАМ СТРОИТЕЛЬСТВО ВАШЕЙ ВИЛЛЫ».

Ладно…

«ЛУЧШЕЕ ПЕЧЕНЬЕ». Отель «Эль Эспаньоль».

Понятно…

Гранит мостовой приобретает темно-фиолетовый блеск.

Бальдер снова усаживается на зеленую скамейку. Ирене светом своих глаз облучает нервные центры, управляющие его чувственностью. Остальное делает дьявол. Стало быть, уважаемый человек хочет познакомиться с порядочным человеком! И распутная бабенка читает по звездам его, Бальдера, судьбу. Как здорово! И он, как последний идиот, на все соглашается.

«Good Year». «ЛУЧШИЕ ШИНЫ».

«Good Year». «ЛУЧШИЕ ПРОТЕКТОРЫ».

А почему бы и нет?

Необычайное уныние подтачивает его чувственность. И вместо того чтобы лететь в зияющую пустоту бездны, он прикрывает глаза и глядит на светящиеся концентрические дуги. Два кабальеро во фраках и шляпах ведут под руки сиреневую девицу с пачкой печенья под мышкой в раззолоченный подъезд.

«А единственный виновник все-таки я. Мне предложили игру, и я ее принял. Хуже всего, что я и дальше буду ее принимать. Однако тот поцелуй, что она мне подарила… А вдруг я ошибаюсь? Остальное сделает дьявол. Может, это и есть сумрачный путь?»

Улица кажется вымощенной бронзовой брусчаткой, потом гранит приобретает темно-фиолетовый отблеск, и Бальдер нервно потирает руки.

«Три жизни. Или четыре. Или пять. Подруга — раз. Ее муж — два. Мать Ирене — три. И любовники, но кто их сосчитает?.. Ах да! И я, дурак из дураков. Почему бы и нет? Разве не хотел я пройти сумрачным путем? Три или четыре судьбы тянут ко мне загребущие лапы. И я поддаюсь. Не пробую избежать их. После того как я женюсь, кто из них захочет знаться со мной? Почти наверняка — ее мать. Затем, возможно, подполковник. Ах да… Подполковник в могиле. Его можно не опасаться. Я чем-то напоминаю несчастного, которого тащат за одежду валки прокатного стана. Этот механизм меня поглотит… а может, я его поглощу? Как сказать. Порой борьба с поверхностными натурами бывает трудней, чем борьба с натурами глубокими. Но пусть они поостерегутся! Вот именно, пусть поостерегутся. „Простая душа“ может преподнести им сюрприз. Рассчитать небоскреб — это одно, а сложить его в виде моноблока — другое дело. Я буду инженером в той мере, насколько им хочется, и сумасшедшим настолько, насколько опять же им желательно… Но остальное… Остальное будет запрятано во мне так, что будь они ведьмы, и то не найдут. Во всяком случае ясно одно: после уважаемого друга в дело пойдет достойная мамаша. Даю голову на отсечение. Так они распределили разведывательные функции. Сначала подруга, потом муж подруги… потом… Ну, допустим, я ошибаюсь в моих предположениях. Но что еще можно предполагать? А город все-таки красив. Как он красив!»

Бальдер чуть улыбается. Смотрит на розоватые и серые глыбы небоскребов на фоне такой густой ночной тьмы, что она кажется горой, пронизанной светящимися отверстиями. Гаснет бело-фиолетовый рекламный щит. Вдали слышны свистки локомотивов. Проходят люди в фуражках и рабочих блузах.

Да, город красив. Но и сумрачный путь не хуже. Великий Маг берет за ухо своего недостойного и глупого ученика Эстанислао Бальдера и говорит ему; «Глупый гордец! Разве не хотел ты ступить на долгий и сумрачный путь? Не хотел купить вечную молодость и благотворную страсть? И вот теперь Великий Маг подстегивает чувственность девицы, и девица разворачивает хлеб и видит имя дурака из дураков, напечатанное несколько раз жирными буквами».

Небоскребы из стали и стекла. Желтеет луна в зеленоватом нимбе. Алый хрустальный паук ткет зеленую газовую паутину.

«Все равно жизнь прекрасна, чудесна. И я безумно люблю девочку, которая целуется взасос. Да, она девственница, которая умеет целоваться взасос. Кто ее научил? Дьявол или подруга? Впрочем, одно другого стоит. И я отдамся в их руки, как невинный ягненочек, потому что Великий Маг нашептывает мне: „Разве ты не хотел ступить на сумрачный путь?“».

Улица будто вымощена бронзовой брусчаткой, но затем гранит приобретает темно-фиолетовый блеск. Вдали в сумерках слышны свистки маневровых локомотивов, за которыми надзирают два круглых красных глаза; Бальдер улыбается.

«Чтоб я познакомился с мужем ее подруги! О, наивность юных лет! И с ее мамочкой тоже. И с отцом. Какая мне разница. Я затерян между небом и землей. Усну в ее объятиях, как ребенок на руках у матери.

Почему бы нет?.. Почему бы и нет?.. Мне наплевать на то, что из-за нее я ступлю на гибельный путь. Я хочу быть ее преданным псом; человеком, который сошел с ума из-за девственницы, целовавшейся взасос. История будет гласить: „И Инженер-Сластолюбец продал душу дьяволу не за то, чтобы стать искусней в строительстве, а за то, чтобы насладиться дочерью подполковника. И дочь подполковника превратила Инженера-Сластолюбца в тряпку, и никакая железобетонная компания уже не рискнула бы доверить ему расчеты и чертежи, потому что Инженер-Сластолюбец извел на свои удовольствия последний кубический сантиметр серого вещества. И тогда он превратился в животное“».

«Наше печенье — самое лучшее». «GOOD YEAR». На секунду все гаснет, и в зените видны три звездочки. «ДОВЕРЬТЕ НАМ СТРОИТЕЛЬСТВО ВАШЕЙ ВИЛЛЫ». Деревья на площади будто уснули. Ни один лист не шелохнется.

«Стало быть, механик подвергнет меня экзамену. А распутница потешится, но вдруг я ошибаюсь? Бог ты мой! Да какая разница! Я хочу растаять под ее поцелуями. Провозглашу во всеуслышанье: „Ради этой очаровательной девушки я превратился в самого последнего дурака на всей земле!“ А когда уважаемые люди потребуют у меня отчета в моем поведении, я цинично поясню:

„Я воспеваю свою душу, затерянную между небом и землей. Я люблю свою душу и ее погибель больше всего на свете“. И я насмеюсь над ее погибелью, как насмеялся над дьяволом. А потом пролью горькие слезы раскаяния и скажу: „Нет, девушка была не такой, какой я ее рисовал, — чувствительной и печальной, — она была великолепной, как богиня, которая обернулась школьницей, чтобы слить воедино математические расчеты с мелодиями Баха“. И торговцы, толстые женщины-сплетницы, шарлатаны, читающие проповеди о морали, — все поднимут крик до небес, возопят: „Наступил конец света! Инженер спятил с ума, заключил договор с дьяволом, зло надругался над девственницей, а теперь делает вид, что ее девственность осталась при ней!“ И возможно, явится механик и устроит судилище на площади. А я отвечу: „Дочь подполковника возводит на меня ложное обвинение, и ей в этом помогают потаскуха, обманывающая своего мужа, и механик, который не знает, что такое параллелограмм сил. Какая цена такому обвинению? Знает ли этот механик свое ремесло? К тому же он поднимал руку на свою жену“. А если выйдет из толпы какой-нибудь худой и длинный субъект и, указав на меня пальцем, воскликнет: „Этот человек — сумасшедший?“ Как я тогда защищусь? Ибо ни у кого не останется сомнений в том, что я сумасшедший. И люди скажут: „Инженер был сумасшедший. Математика не спасла его от помешательства“. Может быть, даже пригласят судебных экспертов, и эти дьяволы сочтут, что я сумасшедший, и тогда механик, моя жена, дочь подполковника… Ну и заваруха получится! Но сейчас лучше пойти домой».

И Бальдер встает.

Зов Сумрачного Пути

расный полумрак. Горячий маслянистый блеск теней в зеркалах, отражающихся одно в другом и создающих бесконечную, сходящую на нет перспективу.

Бальдер идет по спальне на цыпочках. Смотрит, не подходя близко, на спящую жену, на ребенка, прикорнувшего на подушке за ее спиной. Мальчуган подпер щеку кулачком, под длинными ресницами — две черные щелочки глаз. Лицо жены похоже на маску из розового картона с золотистыми завитками волос на лбу.

Бальдер устало садится на край своей постели и с грустью смотрит на белый потолок, расчерченный резкими тенями. Их контуры напоминают выглядывающие из засады пулеметы.

Бальдер ворчит:

— Это было неизбежно. Рано или поздно…

Закрывает глаза. У него возникает впечатление, будто перед ним разыгрывается сцена из какой-то пьесы. К действующим лицам сам он отношения не имеет. Пока в красном полумраке горячие блики сопровождают неутомимое тиканье часов, инженер слушает актеров. Они разговаривают под стальным сводом с таким густым переплетением рам, что в черной вышине едва мерцает желтый свет.

Бальдер. Послушай, Ирене, я вступлю в игру… Только мне нужно знать правду. Ты девушка или нет?

Ирене(беря Бальдера за руку). А ты все еще во мне сомневаешься? Ты точно ребенок!

Бальдер. Сомневаюсь, потому и спрашиваю.

Зулема. А если бы Ирене не была девушкой, вы любили бы ее?..

Бальдер. Да, любил бы ее так же, но вел бы себя с ней иначе.

Зулема. Успокойтесь, Бальдер. Ирене — девушка.

Бальдер у себя в спальне понимает, что у марионетки под стальным сводом сердце болезненно сжалось. У персонажа такое ощущение, будто девушка солгала. И персонаж больше страдает за девушку, чем за себя.

Жена Бальдера ворочается в постели. Он поспешно встает, гасит свет и начинает раздеваться. Потом останавливается и думает: «Значит, завтра я познакомлюсь с механиком».

Острая печаль пронизывает его, пробирает до самой печенки. Инженер уверен, что разрабатывает план своей окончательной гибели.

Он думает: «Я похож на человека, который связался с шайкой мошенников. Человек в тревоге и пытается что-то предпринять. Он хочет разобраться что к чему. И, конечно, разбирается лишь тогда, когда его уже надули… Чем меня привлекает этот сброд? Разве я хочу убедиться в том, что ошибся? И все же они меня привлекают. Зулема, Альберто, которого я не знаю, Ирене… Не знаю почему… Мне кажется, они живут со мной рядом целую вечность. Поистине чудесен этот механизм обмана!»

Бальдер ложится, так и не раздевшись до конца. Он думает: «Меня предостерегает какой-то голос: „Берегись, Бальдер, пока не поздно“, но я отвергаю это предостережение. Откуда это роковое упрямство, которое вдруг пробуждается в твоей душе и заставляет идти навстречу ясно различимым опасностям? Однако же я не скотина безмозглая. Я — мыслящая личность. Инженер. А инженер, знающий математику, должен быть защищен от подобного наваждения. Может, это дьявол? Но нет… Это не дьявол. Это — зов».

Бальдер ощущает смертельный холод в сердце, едва произнеся это слово.

Зов… Зов…

Неужели это зов Сумрачного Пути? Потребность познать, какова та, «другая» судьба.

«Я смеялся… Да… Не могу отрицать… Но какое отношение имеет мой смех к нынешней реальности? Пока Элена спит, пока Луисито спит, я замышляю то, что для них обернется несчастьем. И они не просыпаются. Что, если бы вообще бодрствовал один я? Но бодрствовать должна еще и Ирене. Может, в этот момент она, думая обо мне, предается вожделению. А если бы и так, мог бы я ее осудить? Скорее она спит».

Зов…

Тут Бальдер воображает, что, допустим, жена его вдруг проснулась, разбуженная «сигналом опасности». Элена садится в темноте на край постели и спрашивает: «Что с тобой, Бальдер? Почему ты не спишь?» Он на мгновение задумывается, потом отвечает: «Я размышляю о сумрачном пути».

Бальдеру хочется рассмеяться. Нелепо полагать, что о таких вещах можно разговаривать с женой, но с кем-то поговорить ему надо, хотя бы с собственной тенью. И он рассуждает так:

«Допустим, что это не моя жена. И я — другой человек, который говорит о Бальдере в третьем лице. О, в этом нет ничего приятного! Этот таинственный человек подходит и спрашивает меня:

— Что произойдет между Бальдером и тремя женщинами?

А я, притворяясь, что речь идет не обо мне, отвечаю:

— И вы еще спрашиваете, уважаемый сеньор? Разве вы сомневаетесь в том, что это будет скандал? Этот инженер-сластолюбец, между нами говоря, давно уже искал свой сумрачный путь.

— Инженер…

— Да, инженер, хоть вам и не верится. Инженер — что тут особенного? Вы думаете, инженеры не подвержены греху?

— Нет, по правде говоря, я не мог бы утверждать такую нелепицу… Но инженер…

— Бог мой, сеньор, как туго вы соображаете. Впрочем, у вас нет оснований мне не верить, ведь я исхожу из откровенных высказываний того, о ком мы говорим, — инженера… Так на чем мы остановились?.. А-а, на том, что он давно уже искал свой сумрачный путь.

— Для чего?..

— В том-то и секрет, уважаемый сеньор. Похоже, он по доброй воле хочет поставить на карту собственное счастье и „спасение“ своей души. Даже как-то раз он сказал мне, что дух его дал трещину, а в эту трещину забрался дьявол и подстрекает его играть комедию, когда душа его тихо ждет драмы, которая окончательно разорвала бы пелену, превратившую его в идиота».

Бальдер ворочается в постели. Зажигает сигарету. Глупый диалог. Невидимый сеньор оказывается тяжелой марионеткой, словно его отлили из свинца.

А что, если написать письмо? Бальдер представляет себе, как он сидит за письменным столом и составляет этот документ. Он гласил бы следующее:

«Сколько раз вспоминал Бальдер впоследствии этот неустанный поиск сумрачного пути, где на роль вожатого предлагали себя многие женщины. Он отвергал их, сам не зная, по какой причине. Возможно, потому, что не испытывал к ним любви. Иной раз он говорил себе, что ни одной из этих женщин не хватит силы духа открыть ему врата, ведущие в долгий и сумрачный путь».

Эстанислао курит в темноте. Его жена кашляет. Ребенок ворочается. Бальдер, спрашивает себя: «А могу ли я подробно обрисовать этот долгий и сумрачный путь? Допустим, позвал бы меня какой-нибудь писатель и сказал: „Опишите мне этот долгий и сумрачный путь“. Как бы я это сделал?»

И он начинает рассказывать неизвестно кому, он знает только, что этот «некто» слушает его очень внимательно.

«Бальдер представлял себе сумрачный путь как подземелье всей планеты. Он идет зигзагами под каменными громадами земных городов. Иногда там попадаются дома, иногда видны звезды. Путь этот, слабо освещаемый преломленным солнечным светом, время от времени пересекают темные проулки, в которых дома выше фараоновых дворцов. В перемежающихся плотных массах полусвета и тьмы вслепую продвигаются человеческие души-личинки. Души крутятся волчком, сталкиваются для кратковременной близости, потом разделяются, чтобы снова столкнуться с особью другого пола. Над подземельем — кубические небоскребы, пишущие машинки, люди с неподвижными лицами, наделенные способностью перемножать в уме ряды цифр, электропоезда, еще небоскребы, дома мод. По дну подземелья тянется сумрачный путь, путь упорствующих во зле, путь людей, которые упрямо преступают законы добра в поисках высшего идеала зла».

Эстанислао Бальдер не уставал рассказывать об устройстве сумрачного пути, где по временам какая-нибудь душа по собственной воле отделяется от прочих. Обратите внимание, что по мистической теологии Бальдера не остальные души отталкивают от себя грешную душу, а она сама добровольно уединяется в своем свинарнике. Свинарник — это грех, злодеяние, срыв, намеренное продолжение какого-либо действия, которого душа решительно не приемлет. Инженер исходил из убеждения, что человек, когда он отступает от того, что в глубине души считает истинным, испытывает из-за столь необычного, противоестественного поступка огромное потрясение. Если он упорствует в своем отчуждении от истины, наступает момент, когда он неизбежно осознает, что его духовный мир — в опасности. Если, несмотря на это, он продолжает коверкать свою жизнь, тропинка повседневных отступлений превращается в долгий и сумрачный путь.

Только Богу или Дьяволу ведомо, уцелеет такая душа в длительной борьбе с отступлениями или же сломается.

В старину, когда человек поступал безрассудно, вопреки всем правилам, говорили, что он продал душу дьяволу. А в наше время — какое название дать договору между двумя существами, одно из которых знает, что с фатальной неизбежностью должно погубить другое? Причем каждый из них уверен, что ему необходимо приложить все силы, чтобы не погибнуть в этой борьбе.

Бальдер полагал, что в самих материальных формах жизни кроются грехи, природа которых неясна и несвойственна человеку. Например, как мог жить человек, который предал Иисуса? Самоубийство Иуды Искариота вызвано ужасом, порождаемым в душе человека совершенным им самим страшным грехом. Если у такого человека не хватает мужества лишить себя жизни, то постоянное воспоминание о злодействе превращает само злодейство в ответвление долгого и сумрачного пути.

Бальдер, сам того не сознавая, искал этот путь. Он пытался разорвать узы, связывавшие его с обществом ему подобных, и проникнуть в подземелье, где двигались души-личинки. О своем состоянии Бальдер впоследствии говорил так:

«Если бы тогда мне явилось некое высшее существо и предсказало бы, что меня ждут вечные муки, я все равно не отступил бы от своего намерения быть рядом с Ирене. Каждый кубический дюйм моего тела настоятельно требовал, чтобы чары, которыми околдовала меня эта девушка, не рассеивались. Мне было необходимо, „совершенно необходимо“ пройти той таинственной тропой всемирного подземелья, где бледные полувоспоминания, чудовищные атавистические пережитки и слепые судьбы ждут случая, чтобы напитаться нашей кровью, которую они там черпают полной чашей.

Хочу отметить одну аномалию. Основанное на опыте предвидение событий, которые по логике вещей должны произойти (время показало правильность моих предположений), не только не ослабляет желания ступить на запретный путь, но даже подогревает его и усиливает. Разве не дьявольская алхимия управляет нашими чувствами, которые, вместо того чтобы вести от тьмы к свету, как того требует логика нормальных чувств, действуют наоборот: ведут нас от света к сумраку и от познанного — к тайне? С перехода через границы начинается систематическое нарушение всех добрых начал, от природы заложенных в человеческое сознание. Человек ищет окончательную истину наперекор своим заблуждениям».

Предание гласит: принц Непослушный вопреки советам своих Учителей хочет ступить на Запретный Путь, где его подстерегают многие Искушения. Он знает, что, если не будет Сильным, погибнет в пасти Чудовища. Принц верит в себя, ступает на Сумрачный Путь и побеждает Чудовище. Этой победой он приобретает Мудрость.

В атмосфере кошмара

альдеру кажется, что он скользит по резиновому полу. Но пол не резиновый, а деревянный. Эстанислао проходит большой зал с побеленным сводчатым потолком, мимоходом видит свое отражение в зеркале и выходит на галерею, увитую зелеными виноградными лозами…

Три головы оборачиваются к нему: Ирене, Зулема и мужчина.

Мужчина встает и пожимает ему руку. Он невысок, на носу с горбинкой очки, держится крайне холодно. Слова с каким-то присвистом вылетают из тонких губ. Бальдера охватывает брезгливое чувство.

— Очень рад с вами познакомиться, инженер Бальдер… Бальдер садится за столик напротив Ирене. Погружается в ее красивые глаза, которые из карих стали зелеными.

— …как вы понимаете, было необходимо…

Мужчина говорит с медоточивой хитрецой. Бальдер поддакивает, но почти его не слушает. Зато пожирает взглядом лицо собеседника — маленький человечек своей непривлекательной персоной олицетворяет дело первостепенной важности.

Бальдер старается собраться с мыслями и повторяет:

— Разумеется… разумеется… Мне тоже хотелось с вами познакомиться…

Зулема смотрит на него и подталкивает подругу локтем. Холодный человек высвистывает увертюру к первому действию:

— …от Зулемы я узнал, что вы женаты.

Бальдер уже овладел собой и смотрит на живую изгородь из бирючины, отгораживающую от улицы утрамбованную землю патио. Пентаграмма телеграфных проводов прерывается в вышине зеленым треугольником магнолии. У самой земли, за кустами бирючины, мелькают белые альпаргаты и черные брюки…

— …должен признать, что вы поступили как порядочный человек…

Бальдер спрашивает себя: «Неужели этот человек так груб как его расписывала Зулема?»

— …но этого не достаточно. Я друг семейства Лоайса…

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Бальдер Ирене не решаясь при посторонних говорить ей «ты». Потом поворачивается к Альберто и решительным тоном спрашивает: — Что вы обо всем этом думаете?

Медоточивый человечек задумывается, словно над ходом при игре в шахматы. Делает рокировку.

— Препятствовать этому не имеет смысла. Не правда ли?

— Да-да… конечно…

— О, Альберто! — вмешивается Ирене.

— Ведь вы наш друг, как я понимаю? — спрашивает Бальдер.

— Да, но я также друг семьи Лоайса. Ирене наивная девочка…

Бальдер и Ирене обмениваются лукавым взглядом. Он лихорадочно думает: «Не стоит просить этого механика, чтобы он пояснил мне, как он понимает наивность. Если придираться к словам в нашей интеллектуальной беседе мы никогда не кончим».

— О да! Совершенно с вами согласен, что Ирене — наивная девочка, как раз поэтому я и проявил в отношениях с ней благородство, которого никто от меня не требовал. Может быть, слова теряют свое значение, как только их произносят, вы не находите?

Хитроумный человек откидывает голову. Сквозь стекла очков ищет на лице Бальдера иронию. Но Бальдер глядит серьезно. Он серьезен внутренне и внешне. Медоточивый человечек прерывает его свистящим шепотом:

— Как же мне не заботиться об Ирене, если я заменяю ей отца?

Рыжий петух остановился на мраморной лестнице, ведущей на галерею из патио, и рассматривает сидящих за столиком. Стоит, насторожив сморщенный гребень потом что-то кокочет, проходит за стулом Ирене и принимается безуспешно клевать мозаику.

Бальдера подмывает спросить у человечка, почему он говорит таким медоточивым голосом. Словно гадюка высвистывает ему в ухо свой ядовитый секрет.

— Сознавая это, я и согласился на ваше посредничество в этом деле.

Щуплый человечек мнет пальцами свои щеки и челюсти. И тем временем изучает лицо Эстанислао. Ситуация невыносима. Бальдеру хочется удрать. Холодный человечек неумолимо продолжает:

— Добрых намерений недостаточно. Мы можем согласиться на продолжение ваших встреч с Ирене только при условии, что вы разведетесь с женой. Ирене — девушка из общества…

Бальдер быстро спрашивает про себя: «Из какого общества?..»

Альберто продолжает:

— Ее отец был подполковником нашей армии. Как и вы, я не отрицаю, что некоторые общественные условности утратили всякий смысл, но мы живем в обществе и обязаны эти условности соблюдать.

Бальдер пытается скрыть свое изумление. Он думает: «В какой стране мы живем? Этот рабочий, моральный долг которого быть революционером, говорит мне, инженеру, о необходимости соблюдать светские условности. Жаль, что он не в России. Там бы ему показали!»

Оскорбления Бальдер оставляет при себе. Отвечает мягко:

— Я понимаю, что Ирене — девушка из общества и, стало быть, вы вправе требовать от меня, чтобы я сделал ее счастливой, разведясь с женой и женившись на ней.

Медоточивый человечек вкрадчиво спрашивает:

— И вы женитесь на Ирене?..

— Да… я женюсь. У меня предчувствие, что с ней я буду счастлив.

Ирене вонзает в Бальдера рыжеватые лучи своих глаз. Инженер взволнованно смотрит на ее нежное бледное лицо, обрамленное черными локонами. На глазах у Зулемы и Альберто они могут лишь пожать друг другу руки, и в сознании Эстанислао вихрем проносятся горы, снежные поля, дома с крутой крышей; он подходит к дубовым решетчатым воротам, Ирене выходит ему навстречу, чтобы поцеловать его. Почему бы нет? В конце концов, разве такое уж большое преступление оставить жену и сына?

Горячо вступается Зулема:

— Не сомневайтесь, Бальдер, не сомневайтесь! Кто, если не Ирене, может сделать вас счастливым? Сиди спокойно, девочка. Вы не знаете, как она добра…

Бальдер смотрит на широкое лицо Ирене, на ее глаза, непрерывно пожирающие его, и спрашивает:

— Ты думаешь, что поладим?..

Ирене медленно краснеет.

— Да, Бальдер, мы будем счастливы.

Эстанислао согласно кивает, и при этом вздрагивает от грустного предчувствия. Оранжевый тент залит солнцем, хрустально щебечут птицы в зеленой листве. Но у него на сердце печаль.

Альберто, скрестив на груди руки, созерцает скатерть, затем поднимает голову и спрашивает:

— Разве могли мы поступить иначе, Бальдер?..

— Почему вы меня об этом спрашиваете?..

— Поймите, Ирене вас любит. Нам это известно. И единственное, что мы смогли сделать, — это помочь ей стать счастливой.

Эстанислао готов быть снисходительным к этому медоточивому человечку, который его одновременно изумляет и завораживает, и он делает широкое движение рукой, но рука повисает в воздухе, потому что Зулема восклицает:

— Как удивительно! Вы, Бальдер, делаете такой же жест, как Родольфо.

Альберто не обращает внимания на эту реплику и продолжает:

— Допустим, мы воспротивились бы продолжению ваших встреч с Ирене. Вы все равно нашли бы способ видеться, разве не так? Чему суждено, того не миновать.

— Да, это верно, — бесстрастно откликается Бальдер. Думает он совсем о другом: «Подозревает этот человек, что жена его обманывает или нет? Как странно он спокоен. А я готов дать голову на отсечение, что она его обманывает. И не с одним…»

— …я прекрасно понимаю, как ужасно огорчилась бы сеньора Лоайса, если б узнала, что здесь происходит, но мы сделали это ради счастья Ирене…

— Да-да… конечно, конечно.

Бальдер думает: «А что, если он предоставляет жене возможность обманывать его и тем самым превращает ее в проститутку? Бывает и такое. В спокойствии этого типа что-то ненормальное. Неужели он сознательный рогоносец? Но нет… Эти его повадочки наводят на мысль о паровом котле под давлением. В любой момент может взорваться».

— …с другой стороны, претендовать на то, чтобы вы к моменту знакомства с Ирене были уже разведены, не имело бы никакого смысла…

— Да, конечно… Это логично.

Бальдер думает: «У него все повадки, как у тех, кто направляет неосмотрительных на Сумрачный Путь. Может, это дракон в образе механика?»

— …ибо если, с одной стороны, вы еще не разведены, а с другой — теперь вам нужна свобода, зачем же продолжать влачить оковы супружества, раз вы с женой не ладите?

«Этот человек — самый заправский сводник. Ему-то что за дело, женат я или нет? Бог мой… До чего я дошел!»

Зулема вдруг восклицает:

— Смотрите-ка, Бальдер! У вас с Родольфо одинаковый вкус по части галстуков.

«Родольфо — это любовник номер один», — думает Бальдер.

У него ощущение, что он оказался в атмосфере кошмара. Ирене молчит, Зулема молчит, механик, медоточивый и категоричный, разглагольствует. Бальдеру хочется крикнуть, чтобы его оставили в покое, не мучали больше, что он сделает все, чего они от него хотят, да-да, он разведется. Почему этот холодный человечек так упорно вмешивается в чужие дела? Не разумнее ли было бы…

Ирене тихонько говорит:

— Альберто, уже поздно… Как бы мама не заподозрила…

— Если хочешь, я тебя провожу… — предлагает Зулема.

Щедрый механик расплачивается. Встает. Все идут к двери.

Зулема намекает на свидание:

— Завтра вечером мы идем в кино. Пойдете с нами, Бальдер?

— А вы пойдете, Ирене?

— Да, конечно… Постараюсь, если мама разрешит.

Бальдера мучает любопытство.

— Вы держите механическую мастерскую?

— Да… всего понемножку… обмотка… зарядка аккумуляторов… думаю наладить вулканизацию. Впрочем, еще посмотрим, ведь вулканизация — это самостоятельный отдел.

— Как-нибудь загляну к вам, хорошо?

— Когда угодно, сеньор инженер… А как у вас идет работа?..

— Плохо… Ничего не делаю.

— Значит, завтра вечером…

— Да… в девять… на Ретиро…

Они выходят на перрон.

Альберто и Зулема поворачиваются к ним спиной. Ирене, прильнув к Бальдеру, жмет его руку.

— Милый… Как я счастлива сегодня!

— Как ты думаешь, я понравился этим людям?..

— О да, конечно, они очень добрые. Ты увидишь, они нам помогут.

Слышатся два удара колокола.

Альберто оборачивается к ним и говорит с улыбкой, чуть ли не смущенно:

— Глядите, инженер, не опоздайте на поезд.

Внезапно все смотрят друг на друга с приязнью: Ирене, Бальдер, Зулема и Альберто. Никто из них не мог бы определить, что произошло у него в душе, но все считают себя теперь друзьями.

Два свистка прорезают воздух.

— До завтра…

— В девять, да, в девять…

Бальдер садится в вагон. Ирене, Зулема и Альберто бурно машут на прощанье руками, будто провожают его в долгий и опасный путь.

Поезд медленно отходит, шипя сжатым воздухом. Три руки продолжают махать, пока платформа не исчезает за поворотом.

Из дневника героя нашей истории

оя дружба с Зулемой и ее мужем росла, по мере того как любовь к Ирене все больше возвышала мою жизнь, так что я всерьез стал думать о разводе.

Чтение романов привело меня к почти вакхическому определению любви.

Любовь выходила за пределы долга, она представлялась мне огненной колесницей, которая подхватывает тебя с поверхности земли и мчит в заоблачные выси опьяняющей страсти. Церковные живописцы представляли подобное состояние духа, изображая души в просторных туниках, с тонкими чертами лица на краю зеленоватой межзвездной бездны.

Я подсознательно искал предлога возвысить свое существование и обрести смысл жизни, которая была у меня не высокой и благородной, а мелкой и однообразной. И в серых буднях женатого человека щедрая любовь Ирене вновь пробудила во мне ощущения, каких я не испытывал с юношеских лет.

У ног ее, как океанские валы о волнорез, разбивались волны моих чувств. Я звал ее сестренкой и мамочкой. Простодушный, как все новички в любви, я думал, что открыл новый континент. Ни одно человеческое существо не проникало в него до меня. Ряд не зависящих от моей воли обстоятельств благоприятствовал этой любви, и она достигла необычайной силы.

Зулему приняли хористкой в театр «Колон». Ссылаясь на работу, она оставила свой дом в Тигре и перебралась в пансионат в центре города, неподалеку от театра. Несчастный Альберто жертвовал собой, совершая ежедневно по два рейса туда и обратно на поезде и на трамвае, чтобы позавтракать и поужинать с женой. Зулема извлекла из глубин своего эгоизма такую наивную фразу:

— Небольшая прогулка бедняге не повредит.

Ирене, в свою очередь, бывала в семье механика почти каждый день. Мать ей это разрешала. Подруги объясняли такую явно необычную снисходительность — предоставление дочери относительной свободы — следствием старой дружбы. Я, позавтракав у себя в пансионе, отправлялся в дом Альберто. Зулема, будто земля горела у нее под ногами, делала себе прическу чуть ли не за завтраком. Под предлогом репетиции или урока вокала она исчезала иногда в тот момент, когда механик задумчиво склонял голову над блюдом с сыром и сладостями. Случалось, Ирене приезжала до того, как Альберто отправлялся в Тигре.

Я жил в смущении и замешательстве. Считал ненормальным, что Ирене пользуется такой свободой, что Зулема устраивает себе вольготную жизнь, а также, что Альберто предоставляет нам такую свободу. Конечно, мы не могли претендовать на то, чтобы он жертвовал ради нас своей мастерской, а Зулема — ее новой работой, но мы восстали бы, если бы они лишили нас возможности встречаться из глупых, давно изживших себя предрассудков.

Так что мы вращались в кругу загадочных явлений. Вольно или невольно поведение каждого из нас было тесно связано с действиями другого, и я не мог не думать о разных махинациях и трюках в азартных играх, где в нужный момент воля случая подменяется мошенничеством.

Сомнения мои обращались в ничто, как только Ирене обнимала меня и прижимала к груди, брала за подбородок и впивалась в мои губы. Легкая печаль, укоры совести, приправленные стыдом, болезненно отзывались в моем сознании. Под рыжеватыми лучами ее глаз, изливавших любовь, я с горечью спрашивал себя: «Для чего я пытаюсь замутить самое чистое в моей жизни чувство? Для чего измышляю гадости? Достоин ли я такой большой любви?»

И внезапно, не удержавшись, говорил ей:

— О, моя сестренка, моя мамочка!..

Одним скачком поднялся я в божественную атмосферу нереальности, постоянно окутывающую мужчину и женщину, пока они еще окончательно не раскрылись друг перед другом. Там я был герой, титан, бог. Строил планы и мечтал. Чего я только не сделаю ради Ирене! Она меня слушала, ободряла, звала к действию.

Почему я забросил архитектуру? Почему не пишу статьи для газет о городе будущего? Та статья о небоскребах была очень интересная.

Я ей поддакивал и еще больше утверждался в навязчивой идее любить ее. Единственным, что побуждало меня к умственной работе, был мир, принявший образ женщины по имени Ирене, единственной из полутора миллиардов женщин, которые ходят по нашей планете.

Другие воспоминания оживают во мне, по мере того как я тружусь над восстановлением перипетий этой необычайно долгой и такой мрачной битвы, что временами мне кажется, будто над головой по небосводу катится закатное красное солнце. Ирене и я — неподвижные черные силуэты на равнине, гладкой, как безмолвное нефтяное озеро. Из груди каждого из нас вытекают сгустки крови. Краснеет на всем протяжении черная дорожка, а мы ничего не говорим и ничего не делаем. Истекаем кровью, ожидая смерти… Пожалуй, из этого получилось бы стихотворение… Но на самом деле это аромат моей погибшей любви, я люблю благоухание этой бедной погибшей любви, как мать любит рубашонки сына, который давно уже гниет в могиле…

Я вспоминаю…

Ирене обладала даром убеждения. Эту ее способность я ошибочно именовал силой доброты. Мы никогда не спорили, потому что она никогда не возражала на мои доводы. Слушала меня молча. Ее трудно было вывести из этого состояния безучастия, когда единственным признаком работы ее ума был кивок, означавший согласие. Я замечал эту ее черту, но не обращал на нее особого внимания. Я упивался собственными фразами, и после долгой моей речи она, вместо того чтобы сказать мне что-нибудь, заставляла меня склонить голову ей на грудь. Я отдавался блаженству, как набегавшийся ребенок на коленях матери, и самым убедительным ответом ее были горячие поцелуи. Мы, мужчины, обычно стыдимся наших слабостей перед женщинами, но рядом с Ирене я думал вслух и доверялся ей до конца. Лгать ей я не хотел, но иногда все-таки пробовал это сделать, и, если получалось (возможно, она только притворялась, что верит мне), тут же раскаивался и говорил ей:

— Милая девочка, я тебе солгал. Прости меня.

Впрочем, я обнаружил, что признания во лжи вызывали у меня самого искреннее и весьма сильное волнение, так что не раз я нарочно искажал факты, чтобы робко насладиться этим волнением.

Сейчас мне приходит в голову вопрос: а почему Ирене, если она любила меня, как утверждала, не испытывала такого же раскаяния, как я, утаивая от меня кое-что из того, о чем я спрашивал? Но не будем опережать события. Ее сдержанность не могла не поразить меня, но Ирене умела без слов, одними своими ласками, заставить меня забыть обо всем на свете. И я забывал.

Я будто вновь родился, а она, когда я говорил ей о чудесном обновлении моих чувств, только улыбалась.

Я и теперь не знаю, насколько она любила меня на самом деле. По-моему, исследовать подлинную глубину человеческих чувств очень трудно, я даже убежден, что женщина, которая тебя не любит, если возьмется за дело с умом, может доставить такое же блаженство, как если бы она умирала от любви к тебе.

Позже, гораздо позже я услышал признание, которое много дней преследовало меня, как жестокая шутка. Одна знакомая сказала мне накануне собственной свадьбы:

— Жениха я не люблю, иду за него по расчету, но ни одна женщина на земле не даст ему такого счастья, как я, потому что я, прежде чем поцеловать его, думаю, как это лучше сделать, чтоб он был счастлив.

— Такую комедию долго играть невозможно, — возразил я ей.

— Не только возможно, но я уже так в этом наловчилась, что эта игра нисколько мне не надоедает, наоборот, становится все интересней: любопытно узнать, могу ли я обманывать мужчину до такой степени, чтобы завоевать его навсегда, так чтобы ни одна женщина не могла его у меня отнять!

Сколько раз потом я спрашивал себя, не играла ли и моя Ирене со мной в эту игру, так хорошо знакомую женщинам нашего круга?

Может, ее молчание было вызвано недостатком ума? Нет. Может, это была тактика? Когда я с ней говорил, лицо ее выражало настороженность. Брови ее хмурились, и между ними пролегала складка, как у зверька, который напрягся перед прыжком.

Когда впоследствии я обсуждал молчание Ирене с одной старухой, которая в молодости видала виды, та мне пояснила:

— Секрет, которым хитрые женщины приманивают умных мужчин, — в молчании. Такая тактика всегда приносит успех, потому что мужчина от природы любопытен, он пытается расследовать, что скрывается за этим молчанием, а пока он расследует, он влюбляется так, что, когда захочет отступить — уже поздно!

В самом деле, Ирене — наименее непосредственная и откровенная из всех девушек, каких я знал. Но в те дни я наслаждался ее ласками как самым чистым и драгоценным даром на нашей грешной земле.

Губы других женщин казались мне деревянными чурками. В каждом ее поцелуе были жар и трепет впервые разомкнутых бедер. Временами я поражался. Где она научилась так неповторимо млеть в поцелуе? Но вместе с моей любовью понемногу росла и моя печаль, в которой я не решался признаться самому себе. С каждым днем меня все больше порабощало тепло ее тела, вернее, не тела, а какой-то пьянящей, жаркой субстанции, вспыхивающей протуберанцами. Я клал голову ей на грудь и в полузабытьи смотрел в глубину ее глаз. Ирене, наморщив нос, крепко прижимала меня к себе. Я тихонько гладил волнистые локоны, двумя потоками ниспадавшие вдоль теплой нежной шеи, касался пальцами бархата ее щек (знакомого мне не знаю по какой уж другой жизни), пил не спеша горячий, умопомрачительный нектар с ее губ, сладость которого навсегда сожгла мое нутро.

Мы обменивались теми же отчаянными словами, которые произносят все влюбленные и которые создают в душе непоколебимую веру:

— Мы всегда будем любить друг друга, правда, дорогой?

— Да, всегда, любовь моя, всегда…

— Ты не оставишь меня, нет?

— Никогда, а ты?

— Никогда, клянусь тебе… Как бы я могла? Ведь ты моя жизнь… вся моя жизнь!

Быть может, в те минуты, когда я пишу эти строки, она, точно сонный ребенок, склонила голову на грудь другому мужчине и спрашивает, глядя на него таким же грустным и простодушным взглядом:

— Ты никогда не оставишь меня, милый? Никогда-никогда?..

И он, ощутив незыблемость вечности в своей земной душе, возможно, отвечает:

— Никогда… клянусь тебе! Как мне оставить тебя, когда ты и есть моя жизнь?

Однако зачем я написал эти слова? Имею ли я право быть несправедливым… а может, и справедливым… Я пишу дневник не потому, что хочу доказать, будто Ирене лучше или хуже своих сестер-женщин, или я, Бальдер, лучше или хуже моих братьев-мужчин. Нет. Цель моя — пояснить, каким путем я искал истину в хаосе тьмы, и показать, что моя сила была в моей слабости, не покидавшей меня ни на час.

Когда любовь набрала силу

упружеская спальня. Бальдер и его жена Элена. Полумрак. Звучат сердитые голоса.

Бальдер. Я люблю эту девушку и не оставлю ее, понятно? Не оставлю никогда.

Элена. Для чего ты меня увел из дома моих родителей?

Бальдер. Не уводил я тебя. Но даже если допустить, что дело обстояло именно так, скажи: что ты мне принесла? Серенькую жизнь… вот что. Со дня нашей свадьбы. Упреки. Ссоры.

Элена. Замолчи! Ты просто скотина.

Бальдер. Ну конечно… скотина (старается оскорбить ее). Но этой скотине ты никогда не подарила такого поцелуя, какие дарит мне теперь это нежное создание.

Элена. Это нежное создание спит со всеми подряд, да?

Бальдер. Можешь огрызаться, как гиена. Это бесполезно. Я люблю ее и буду любить до конца дней моих…

Элена. А я держу тебя, что ли? Отправляйся к ней, чего ты ждешь?

Бальдер. Уйти… Придет время — и уйду… может быть. А сейчас — нет.

Элена. Уходи хоть завтра, если хочешь.

Бальдер(презрительно). А как же ты? Несмотря ни на что, мне тебя жаль. Ты одна из жертв этого дьявольского механизма.

Элена(сардонически). Обо мне не беспокойся.

Бальдер. А кто сказал, что я беспокоюсь о тебе? Я о себе беспокоюсь… О тебе и не думал…

Элена. Тогда почему же ты не уходишь?

Бальдер. Хм, хм… Возможно, я и уйду… Но только в том случае, если эта девушка невинна.

Элена. Так вот оно что! Нежное создание потеряло невинность.

Бальдер(иронически). Боюсь, что это так.

Элена. Ты сдохнешь на помойке, как свинья. Так и будет. Не знаю, зачем я трачу на тебя слова. Ты обыкновенный распутник.

Бальдер. Да… я распутник, потому что думаю о правде и говорю правду, верно?

Элена. На что мне твоя омерзительная правда?

Бальдер. Да… она омерзительна… Но я теперь начинаю жить… Понимаешь? Только теперь. До нынешнего дня я обретался в тоске и во мраке. Вот что я нашел рядом с тобой. Тоску и мрак. Знаешь… я рассказал Ирене все о нас с тобой. О комедии наших интимных отношений… О твоей холодности… О твоих лживых поцелуях; я рассказал ей…

Элена(с трудом сдерживая ярость). А мне ты рассказываешь о своих сомнениях в ее невинности? Не так ли?

Бальдер. У меня голова идет кругом. С тобой говорить — все равно что с камнем. Но мне необходимо с кем-то поговорить. Если ты не хочешь меня слушать, закутай голову простыней…

Элена. Очень нужно!

Бальдер. Мне грустно из-за тебя… и себя. До нынешнего дня я жил во мраке. Если ты спросишь, что это за мрак, я, возможно, не сумею ответить. Я буду жить… или убью себя… Не знаю… Одному богу это известно.

Элена. Ох, сколько пустых слов…

Бальдер. Ты права. Это пустые слова. Всю жизнь я только и делал, что говорил пустые слова. Когда был твоим женихом, я говорил пустые слова тебе… Ты думала о том, какой у тебя будет спальный гарнитур, а я тебе говорил о звездах. Может быть, в этом Ирене похожа на тебя. Ирене, правда, не думает о спальном гарнитуре, когда я рядом с ней. Она думает о моем разводе. А я мужчина…

Элена. Это ты — мужчина? Ой, пощади… Я умру от смеха…

Бальдер. Я мужчина. Я могу выгнать тебя на улицу… Могу увести ее из дома. Могу совершить преступление. Могу…

Элена. А ты не можешь замолчать?

Бальдер. Могу и замолчать… Но я этого не сделаю. Ни ты, ни Ирене, ни Альберто…

Элена. Кто это — Альберто?

Бальдер. Альберто — духовный отец Ирене или что-то в этом роде. Он женат. Я подозреваю, что жена его обманывает…

Элена. А его жена — та бесстыдница, что звонила по телефону и спрашивала тебя?

Бальдер. Совершенно верно. Ты правильно ее определила. Когда я с ней познакомился, я подумал то же самое.

Элена. Значит, духовный отец твоей… твоей богини — рогоносец?

Бальдер. Подозреваю. А может быть, это и не так. Не знаю. Я с тобой говорю, потому что чувствую себя в жизни таким одиноким, будто я в пустыне. Это все слова, понимаешь? И то, что я тебе раньше говорил, тоже слова… Все, что я говорю, слова.

Элена. Если бы ты знал, как ты мне противен! Ты себе этого никогда представить не сможешь!

Бальдер. Да, но меня не оскорбляет и не раздражает твое отвращение. Ирене тоже знает, что я тебе противен.

Элена. Разве у тебя в жилах течет кровь?..

Бальдер. У меня не такая кровь, как у всех. Быть может… когда-нибудь… в один прекрасный день я докажу, что моя кровь… В общем, я не отступлю там, где спасует любой сангвиник. Просто мне еще не представился случай — вот почему я так спокойно презираю тебя.

Элена. Ты завтра же уберешься из этого дома. Но то я выброшу твои вещи на улицу.

Бальдер. Я уйду… конечно, уйду. Я только этого и хочу — уйти…

Элена. Так замолчи и катись…

Бальдер. Мне нужно говорить. Это последняя ночь, которую мы проводим вместе. Я не знаю, что меня ждет: рай или ад. Но я должен уйти. Надо, чтоб я один ринулся очертя голову в пропасть. Но знай, что еще больше, чем тебя, мне жаль Ирене… Потому что, если она солгала мне, я ее уничтожу…

Элена. Да ты из-за этой девчонки совсем с ума спятил!

Бальдер. Верно. Она свела меня с ума, сам не знаю чем. То ли своими поцелуями, то ли широтой души…

Элена. И ты думаешь, у этой сучки есть душа?

Бальдер. Не знаю и не хочу об этом думать. Я видел ее слезы. Может, она меня околдовала? Не знаю. Должно произойти что-то необыкновенное. Не знаю, выдержу я это испытание или нет. Единственно могу тебе сказать, что я впервые в жизни испытал любовь. Я люблю ее. О, если б ты знала, как я ее люблю! Нет, ты не можешь себе представить, как я люблю эту девушку. Не можешь себе представить.

Элена(саркастически). Так она же твоя богиня… Я же тебе говорила — богиня. А как не любить богиню! И ее духовного отца — разве ты можешь его не любить? Они еще не заставляют тебя мыть им ноги и выносить плевательницы?..

Бальдер. Ты правильно делаешь, что считаешь меня слабоумным. Иначе тебе пришлось бы застрелить меня. Если б ты поняла, как я ее люблю, ты бы меня застрелила. Но у тебя вместо сердца — камень, и тебе не понять… Это бог тебе помогает.

Элена. Бог мне помогает даже больше, чем ты думаешь…

Бальдер. В том-то и беда моя. Никто меня не понимает…

Элена. А что тут понимать?

Бальдер. Не знаю. Передо мной открывается некий путь. Если Ирене не оправдает надежд, я потеряю не только ее, но и тебя. Но это неважно. Все гораздо серьезнее. Я могу оказаться вообще один на свете. Один среди полутора миллиардов женщин.

Элена. Как?.. А куда же денется твоя богиня?

Бальдер. Не прикидывайся дурочкой. Она тоже из плоти и крови. Одному богу известно, чем все это кончится…

Элена. Мне противно тебя слушать. Ты без конца поминаешь бога, а сам его нисколько не почитаешь…

Бальдер. Тебе-то откуда знать, верю я в бога или нет? Может, я набожнее тебя. Или ты в душу мне заглянула?.. Просто смех берет! Никогда в жизни ты не интересовалась, во что я верю, во что не верю, а теперь оказывается, тебя оскорбляет, когда я поминаю бога. Что ж, буду поминать черта, если это тебя больше устроит…

Элена. Меня устроило бы, если б ты дал мне уснуть…

Бальдер. Завтра выспишься. Я перееду в пансионат.

Элена. Прекрасно. Спокойной ночи.

Тишина. Сумрак. Бальдеру не спится, слова кипят у него в груди, рвутся наружу, как пар из кипящего котла. Он думает об Ирене. Мысленно обращается к ней:

«Бальдер. Вот видишь, Ирене? Скандал уже налицо. Теперь ты понимаешь, что я тебя люблю?

Дух Сомнения. Почему ты сказал Элене, что, если Ирене не девственница?..

Бальдер. Это слова…

Дух Сомнения. Бальдер, Бальдер, не лги своему другу…

Бальдер. Другу?.. Ты мне друг?

Дух Сомнения. Нет… я не друг, я тебе еще ближе. Я твоя совесть…

Бальдер. Бывают минуты, когда я грущу. Открою тебе правду. Мне стыдно…

Дух Сомнения. Тебе стыдно…

Бальдер. Да… Я хотел бы быть мужчиной, но не таким.

Дух Сомнения. Быть мужчиной, но не таким. А что ты этим хочешь сказать?

Бальдер. Мне кажется, что другие мужчины не подвержены таким блужданиям. Я говорю… говорю… Но по сути дела я вроде дурачка. Почему я перескакиваю с одной мысли на другую? Разве Ирене хоть раз меня обманула? Нет… Я не это хотел сказать. Ирене уже была с кем-то близка. Не хочу думать. Понимаешь… мне стыдно говорить тебе об этом…

Дух Сомнения. Теперь я не Дух Сомнения, что-то еще более близкое и дорогое тебе. Я нечто, перед чем ты должен преклонить колени, Бальдер. Я так же дорог тебе, как Ирене. Скажи, ты веришь Ирене?

Бальдер. Да…

Дух. Хорошо… значит, и мне ты должен верить, как веришь Ирене…

Бальдер(с опаской). Кое в чем я не верю Ирене.

Дух. Дитя…

Бальдер(любопытствуя). Скажи, а можно быть дитятей в двадцать девять лет, когда ты сам уже отец шестилетнего сына?

Дух. Ты дитя в мужском обличье…

Бальдер. Но дети не делают подлостей. А я их делаю. Почему я так говорил с Эленой? Почему ступил на этот путь? Ирене… Ты понимаешь, что значит в моей жизни Ирене? Она, может, никогда не поймет, как я ее люблю. Она девушка из предместья. А я душа. Душа, втиснутая в земную оболочку, как в тюрьму, из которой ей иногда до смерти хочется выйти. Я не лгу. Почему я жажду чистоты и барахтаюсь в грязи? Я люблю Ирене. И любил бы, даже если бы она до меня отдавалась другим. Любил бы. Я бы принял и это, но в то же время я это отвергаю. Ты понимаешь меня? Я хотел бы быть как все. Не видеть того, что я вижу. Не чувствовать того, что я чувствую. Я извожу себя, думая и страдая. Я страдаю из-за себя, из-за Элены, из-за Ирене. Страдаю из-за всех бед, причиной которых буду я сам. И тем не менее иду как загипнотизированный навстречу этой лавине несчастий.

Дух. Ты боишься?

Бальдер. Да… По временам я очень боюсь. Не нашел я своего места на Земле. Ты это понимаешь, милый мой Дух? Не нашел своего места на Земле. Бывают такие минуты, когда я убежден, что схожу с ума. Меня охватывает какой-то холодный ужас, понимаешь? Как бы тебе это сказать… Ужас души, которая отвержена всеми. Я не боюсь, например, что меня убьют. Нет. Иногда мне кажется, что Альберто способен убить меня из-за угла… И мне это не страшно. Физической смерти я не боюсь. Нет. Я боюсь пустоты, в которой живу, боюсь жестокого неверия, которое меня окружает. Хочу верить и не могу. Хочу верить в Ирене и не могу в нее верить. Эти минуты сомнений ужасно меня терзают. И я думаю: куда идти, если я один на свете?

Дух. А Ирене?..

Бальдер. Давай не будем играть словами, я тебя прошу. Ты же знаешь, что я такое. Наступит день, когда все кончится. Ну, год… другой… Пройдет какое-то время, и Ирене тоже оставит меня…

Дух. И ты, зная, что она тебя оставит, все-таки стремишься к ней?

Бальдер. Да. Видишь, какая штука? Меня влечет к ней что-то необъяснимое. Бывают и такие минуты, когда я думаю, что мне придется убить эту женщину и над ее трупом покончить с собой.

Дух. Когда эта мысль пришла тебе в голову?

Бальдер. Не знаю… Как-то незаметно прокралась… Совсем не знаю. Говорю тебе, как на исповеди. Не знаю совсем. Я человек, который заблудился в своей собственной пустыне. Если бы существовал Бог… Ну, допустим, Бог существует… а на земле существует Святая Душа. Я пошел бы к ней и, преклонив колени, рассказал бы обо всем, что со мной происходит. Только святая душа имеет право судить и осуждать меня.

Дух. Святая душа…

Бальдер. А мне так много надо рассказать! Бесконечно много. Но слушать меня некому. Даже ты, Дух, кажешься мне незначительным и маленьким рядом со мной… Понимаешь? Даже ты, Дух.

Дух. Разве кто-нибудь утверждает, что я на самом деле не такой?..

Бальдер. Я думаю о своем ремесле инженера. Что мне инженерное дело? Что мне мой талант? Какая разница, кто я и кем мог бы быть? Мне кажется, что все люди на земле движутся по кругу передо мной. И все наблюдают за поступком, который я намерен совершить — идти навстречу Ирене. Ирене тоже среди этих людей, которые ничего не понимают и смотрят на меня отсутствующим взглядом, говоря про себя: „Какую историю раздувает этот человек из своей маленькой любви!“ Да, дорогой Дух, и даже Ирене удивленно смотрит на меня из толпы и ничего не понимает. Но я иду к ней. Не знаю, что будет. Знаю только, что в моей бедной груди живет неимоверная любовь к этой девушке, что эта девушка загубит мою жизнь, отвергнет меня, потому что моего чувства ей будет мало, и все-таки я иду ей навстречу, как шел бы навстречу смерти, которой избежать нельзя… И я не страшусь погибели. Наоборот. Я хочу, чтобы Ирене взяла меня и выжала, как тряпку. А я буду петь ей славу.

Дух. Как ты ее любишь!

Бальдер. О да, я так ее люблю! И хуже всего то, что она никогда не поймет моей великой любви. Те, кому станет о ней известно, насмешливо улыбнутся, проходя мимо, а я во имя этой любви готов на любые подлости.

Дух. Судьба твоя свершится.

Бальдер. И что тогда?

Дух. Тогда я приду к тебе и мы снова поговорим.

Бальдер. Теперь ты мне кажешься выше меня. Скажи, долго мне предстоит бороться?

Дух(голосом, в котором слышится усмешка). О да, долго…

Бальдер. Пусть, дорогой мой Дух Не все ли равно! Я тебе кажусь слабым, да? А я сильный. У меня внутри таинственная сила, которая еще не получила выхода. Что мне стоит пострадать ради Ирене! О, если б ты ее знал! Если б знал, как она хороша! А как добра! Она стоит любых страданий! Я уже отдал ей себя. И в то же время — понимаешь, Дух? — мне хочется насмеяться над Ирене. Я не сошел с ума, нет, но когда я думаю о том, что она, узнав, как велика моя любовь, захочет властвовать надо мной… Да что я говорю? Она уже начала властвовать надо мной, а я позволяю ей подавлять мою волю. Так вот, — как подумаю о том, что она станет меня тиранить, я испытываю сильное желание сказать ей: „Дитя мое, милое мое; дитя, как ты слаба передо мной! Ты живешь на Земле только потому, что я тебе это разрешаю“.

Дух. Ребячество… Но поостерегись…

Бальдер. Я готов ко всему… А когда свершится моя судьба, получу я Ирене?

Дух. Тогда, быть может, она тебя не признает.

Бальдер. Да… может быть… Но уходи… я устал… лучше молчать».

Тишина. Бальдер лежит пластом, глядя в темноту широко открытыми глазами.

Элена беззвучно плачет, укрывшись простыней.

Из дневника героя нашей повести

льберто играет важную роль в подготовке моего несчастья, хотя и не подозревает об этом.

Я им воспользовался как посредником в тот период, когда заблуждался на его счет. Когда же я понял свою ошибку, отступать было поздно. Собственно говоря, я никогда не оставил бы Ирене, если бы на развитие наших отношений не повлияли другие события.

Время от времени я перестаю писать, потому что меня охватывает грусть. Эти имена — Альберто, Ирене, Зулема — доводят меня до умопомрачения, по ночам впиваются в мое тело, подобно шипам, они — узы, сковавшие мою жизнь, плазма дружелюбия, впрыснутая судьбой в мои вены лишь затем, чтобы теперь я истекал кровью в ниспосланном ею страдании, незримо подтачивающем меня, подобно злокачественной опухоли, которая в один прекрасный день проявит свою смертоносную силу.

Альберто!

Он сам виноват в том, что у меня сложилось о нем дурное мнение. Он был замкнут в такие минуты, когда больше всего нужна искренность, чтобы удержать меня от величайших несуразностей, которые я собирался совершить в будущем, исходя из превратно понятого настоящего.

Я ушел от жены. Куда мне было пойти в свободное время, как не в дом Альберто? Я стремился туда, как в оазис. Но очень быстро обнаружил, что этот оазис представляет собой очень тонкую зеленую ряску, скрывающую бездонное болото. Гладкая адская площадка, сумрачная асфальтированная поверхность, по которой старательно вышагивали степенные марионетки — Зулема и Альберто.

Альберто, холодно-церемонный, в очках на носу с горбинкой, с розовыми пятнами на щеках и свистящей медоточивой речью, производил на меня мрачное впечатление.

Иной раз я говорил себе, глядя на него: «Этому человеку — один шаг до преступления».

А в другой раз думал: «Этот человек — негодяй».

Зулема, в шлепанцах на босу ногу и просторном кимоно, с выцветшими губами и бегающим взглядом, смотрелась в ручное зеркало и, выщипывая себе брови, говорила:

— Знаешь, Родольфо за эту неделю сменил четыре костюма.

Родольфо был танцовщик из театра «Колон». Через каждые четыре слова, произнесенных Зулемой, пятым почти неизбежно оказывалось имя Родольфо.

— Так говорит Родольфо. Так считает Родольфо.

Церемонный Альберто бесстрастно глядел на нее сквозь льдинки своих очков. Розовые пятна расползались по щекам до скул. Я тоже едва не краснел, когда какая-нибудь фраза Альберто наводила меня на мысль, что он был косвенным пособником этого незнакомого мне Родольфо. К последнему я испытывал тайное отвращение, он стал мне ненавистен. А механика я перестал уважать. Ведь я любил Ирене и не мог допустить, чтобы любимая мною женщина получала от подруги уроки супружеской неверности, которая, по-моему мнению, была налицо. Мне и в голову не приходило, что мы с Ирене примерно в таких же отношениях, как Зулема со своим Родольфо.

Словно не замечая той душевной подавленности, которую я испытывал при подобных разговорах, Зулема продолжала нескончаемую тему Родольфо.

Заходила речь о красивых ногах. Она взвивалась:

— О!.. Вы бы посмотрели, какие ноги у Родольфо!

Альберто, хладнокровный, как всегда, ронял свистящие слова:

— Как могут быть у него некрасивые ноги, коли он танцовщик?

Если верить Зулеме, рубашки Родольфо были самые красивые, духи — самые тонкие; она дошла до того, что пыталась убедить меня причесываться, как Родольфо, а своего мужа уговаривала купить кричащие галстуки, «какие носит Родольфо».

Альберто отбивался, как мог:

— Но ты же понимаешь, что такие галстуки и рубашки хороши для элегантного молодого человека вроде него… А я человек рабочий. Верно?

Зулема качала головой, разглядывала мужа, точно впервые его видела, и заявляла, слегка закатывая глаза:

— Да, старичок мой… тебя элегантным не назовешь.

Но тут же соображала, что хватила через край, и поправлялась:

— Однако этот Родольфо, должно быть, отвратительный тип. Говорят, он гомик… правда, я в это не верю. А вы как думаете?

Зулема так настаивала, что уговорила нас однажды вечером пойти в кафе, куда захаживал этот танцовщик. Нам не повезло — в тот вечер его там не было.

Согласитесь, что лишь безнравственные или частично впавшие в идиотизм люди могут как ни в чем не бывало терпеть взаимный обман, который мы своим попустительством как бы признавали чем-то естественным.

Зулема, безусловно, была особой чувствительной, но без каких бы то ни было нравственных устоев. Ее поведение определялось какими-то непонятными для посторонних терзаниями. Однажды вечером она расплакалась в кондитерской. Официант сделал большие глаза, и нам пришлось уйти. Альберто горестно качал головой.

В другой раз, когда мы вчетвером сидели в ложе кинотеатра, Зулема проплакала, не переставая, целый час. Ее горе беззвучно изливалось из груди и из глаз, слезы текли по бледным щекам, и казалось, ей приносит облегчение и утешение эта открывшаяся щель, через которую изливалось ее горе, смачивая один носовой платок за другим.

Альберто оставался загадочно спокойным и вежливым, а Ирене, обняв подругу за шею, растроганно шептала:

— Бедная Зулема, бедная Зулема!

Я глядел отсутствующим взглядом. И думал: «Когда же Альберто взорвется?»

Я не понимал, что механик своим ледяным спокойствием пытался предотвратить катастрофу.

А вот я, когда будущее представлялось мне сомнительным, говорил себе: «Будем жить сегодня… Что будет завтра, все равно не узнаешь. Стало быть, нечего и голову ломать!»

Так проходили дни.

Если Ирене в известном смысле была моим противником, Зулема приводила меня в еще большее замешательство. Она с непостижимой быстротой бросалась из одной крайности в другую. Иногда спрашивала меня:

— Что бы вы сказали, если бы я изменила Альберто?

— Измените.

— Как? Вы, его друг, советуете мне, чтобы я ему изменила?

— А я уверен в двух вещах: во-первых, что вы ему уже изменяли и, во-вторых, что его вовсе не волнует, изменяете вы ему или нет, иначе он не позволил бы вам пропадать целыми днями в центре города.

А в другой раз она говорила:

— Мне ужасно жаль моего Альберто, Бальдер. Я никогда не смогла бы ему изменить. Он такой добрый, такой доверчивый! Но по временам мне ужасно хочется наставить ему рога.

Я заглядывал ей в глаза.

— Зулема, давайте играть в открытую… Вы изменяете Альберто.

— Нет, клянусь вам, нет.

— Зулема, в Писании сказано: «Не клянись всуе».

— Бальдер, я ему не изменяю, клянусь тем, что мне дороже всего на свете.

Я улыбался, а она четверть часа дулась на меня. А что еще я мог подумать?

Я ничего не понимал. Временами мне казалось, что главным виновником ее распутства, если таковое имело место, был сам механик: потом мне казалось, что Альберто — пострадавшая сторона, и мы с ним оба жертвы некоей игры, которую вели Ирене и Зулема, и я соглашался с тем, что отвергал час тому назад, переходя из одного душевного состояния в другое, совершенно противоположное первому.

Ирене постоянно давала мне пищу для тревожных раздумий. Ее объяснения никак меня не удовлетворяли. Как могли ее нравственные устои позволить ей поддерживать такую близкую дружбу с людьми, которые давно уже вели жизнь, явно ущербную с точки зрения морали? Неумолимая логика, помогающая иногда каждому искренне влюбленному, подсказывала мне, что Ирене не была в полном неведении относительно тайно назревавшего взрыва. Скорей всего в неведении умышленно держали одного меня.

Чем больше я думал, тем глубже пряталась от меня истина под нагромождением внешних примет, серьезных и легковесных одновременно, которые таяли, как пена, едва я прикасался к ним кончиками пальцев.

Была ли Ирене такой же, как Зулема? Действительно ли Альберто позволял себя обманывать? Все ли мы были искренни или я просто-напросто попался в сети к лицемерам?

В то время я часами лежал без сна в ночной темноте, строя и разрушая одну гипотезу за другой. Ключ к разгадке всех загадок могла бы мне дать только Ирене, но она упорно отказывалась открыть мне правду. Она-де ничего не знает. Абсолютно ничего.

В поисках другого пути я обратился к механику, пробовал внушить ему подозрение в неверности жены, желая, чтобы он, в свою очередь, объяснил мне, как он относится к Зулеме и Ирене, но Альберто просвистел в ответ что-то невнятное и ловко уклонился от разговора на эту тему. Тогда я замкнулся в себе, решив: «Я ступил на сумрачный путь. Раньше это была только фраза, теперь это реальность. Возможно, Элена права. Но мне все равно. Я буду продолжать игру, а когда устану — брошу. Зачем ломать голову? Они от меня требуют, чтобы я строго придерживался принятых в обществе моральных канонов, которые сами нарушают ежечасно. Лучше всего для меня — пользоваться услугами этих людей до поры до времени. А когда надобность в них отпадет, я выброшу их из моей жизни».

Наваждение

олые кирпичные стены, побеленные известью. Складки занавеса. Белые канаты ринга. Красные скамейки. На головах шляпы, толстые сигары в кривящихся губах. Синий табачный дым, медленными струйками уносящийся к ослепительному сверканию в девять тысяч свечей над кроваво-красной парусиной ринга.

Бальдер садится в третьем ряду напротив ринга. Отдавая чаевые дежурному по залу, думает: «Должно быть, она меня увидела… не могла не увидеть».

Секунданты в белых брюках и рубашках ставят оцинкованные ведра в противоположных углах ринга. В воздухе разносится запах скипидара и карболовой кислоты.

На ринг поднимается мужчина в сером костюме с гвоздикой в петлице.

«Ее мать увидела меня, когда я…»

Мужчина с гвоздикой в петлице подносит ко рту мегафон:

— Полутяжелый вес… Ла Плата… рефери матча…

Полуголые боксеры — синеватые подбородки, короткая стрижка, словно бы вялые руки с черными шарами вместо кистей — улыбаются, приветствуя друг друга и придерживая свободной рукой махровый халат, закрывающий ноги до щиколоток. Рефери что-то отечески говорит им в самые уши, они утвердительно кивают головами.

«Не могла ее мать меня не увидеть».

Тонкий голосок кричит из-за судейского стола:

— Секунданты — за ринг!

Звучит гонг. Черный шар перчатки отделяется от лица, и на лице остается розовое пятно.

Бальдер беспокойно ерзает на месте: «Ее мать, должно быть, увидела меня, когда я выходил из вагона».

Брек!..

Одинокий голос бормочет за спиной Бальдера:

— По сердцу, Артуро… по сердцу… Вот так, Артуро.

Бальдер вскакивает с места вместе с соседями по ряду. На ринге один человек дубасит другого, нанося ужасающие удары в солнечное сплетение.

Со всех концов летят громкие крики:

— Давай, Ла Плата! Он поплыл!

Бальдер падает обратно на скамью, снова охваченный беспокойством: «Ее мать меня видела… Ну что мне стоило отойти от Ирене минутой раньше! Почему я не отошел? Всего одна минута!»

Тот же зритель за спиной Бальдера ворчит себе под нос:

— Прямым, Артуро, прямым…

Бьет гонг. Боксеры расходятся.

Секунданты склоняются к подопечным каждый в своем углу, массируют им мышцы ног, в воздухе кружатся полотенца. Боксеры делают глубокие вдохи.

Снова тонкий голосок:

— Секунданты — за ринг!

Гонг.

Тонкие руки с черными шарами. Синеватые подбородки. За рингом — белые стены, пятна человеческих лиц, горящие глаза, толстые сигары в уголках перекошенных ртов. Один из боксеров улыбается. Другой — сплевывает кровь. Удары в грудь звучат, как стук резиновых молотов. В воздухе мелькает черная молния, голова откидывается в сторону, перчатка пролетает в сантиметре от скулы…

Бальдер думает: «Ну почему я не отошел от нее минутой раньше? Всего минута, одна минута, и можно было бы всего избежать».

— Прямым, Артуро… Не спеши…

Человек падает на колени. Кулак боксера в зеленых трусах отделился от челюсти боксера в черных трусах. Плоское бледное лицо качается в воздухе.

«Уйди я минутой раньше, ничего бы не было. Каково теперь Ирене?»

Одно лицо прижимается к другому, то, которое бледней, довольно улыбается. Одна рука держит соперника за поясницу. Черный шар дубасит по почкам.

— Э-э-эй! Неправильно-о-о-о! Запрещенный удар! Э-э-э-эй!

Рефери выговаривает боксеру в зеленых трусах.

Гонг.

«Если б я ушел минутой раньше! Как можно быть таким олухом? Бедняжка Ирене! Как заплыл у него глаз!»

Полотенца крутятся, задевая грудь и лицо боксеров. Чья-то рука держит компресс на фиолетовом глазу боксера в зеленых трусах. Грудь его вздымается в глубоком вдохе, затем воздух со свистом выходит через нос, губы сжаты, корпус распрямляется на табурете в углу ринга.

Бальдер крутит головой.

Челюсти жуют жвачку. Шляпы нахлобучены на лоб. В первом ряду напротив ринга — видные люди города: художники, писатели, спортсмены, политические деятели, журналисты. Синий табачный дым медленно поднимается к девяти тысячам свечей, сверкающим над кровавой парусиной ринга.

— Секунданты — за ринг!

Звучит гонг.

Четыре руки, переплетаясь, молотят лица. Бальдер машинально откидывается назад. Он видел, как прошел удар, который должен был повергнуть боксера в зеленых трусах. Тот мягко уходит, изогнувшись, как балерина, и одним прыжком откидывается на канаты. Его соперник прыгает, как резиновый, на цыпочках — Ла Плата выжидает удобного момента, делая финты.

Одинокий ворчун продолжает:

— Перемени стойку, Артуро. Бей по корпусу…

Бальдер все еще не может понять, который из них Артуро.

«Если бы я отошел минутой раньше, этого не случилось бы. А теперь я ее больше не увижу».

Брек!

Из толпы несутся вопли:

— Давай, Ла Плата, он спекся! О-о-о! Э-э-эй! — Надрывные, истошные крики: — Ла Плата-а-а! Артуро-о-о! Держи его на дистанции, Артуро! Ла Плата-а-а! Плата-а-а-а-а!

Зрители вскакивают на ноги.

Человек с фиолетовым глазом рухнул на колени. Рефери, подняв руку, считает, предостерегающим жестом показывая счет на пальцах другой руки:

— …пять… шесть… семь… — в толпе слышны отчаянно-радостные крики, — восемь… девять…

Человек поднимается с колен и, прикрыв локтями солнечное сплетение, прячет лицо за черно-красными шарами перчаток.

Гонг.

«Ее мать меня увидела. Не может быть, чтобы не заметила. Конечно, заметила!»

Снова в воздухе запах скипидара и карболки. В углах ринга вихрем взметнулись полотенца. Ладони секундантов массируют икры боксеров.

Один глаз у Артуро совсем заплыл.

Бальдер смотрит на него. На бледном лице, которое довольно улыбалось в клинче, остался открытым только один глаз. Другой превратился в твердую лиловую опухоль. Из рассеченной губы сочится кровь.

Тонкий голосок невидимого судьи-хронометриста кричит:

— Секунданты — за ринг!

Гонг.

— Работай на средней дистанции, Артуро!

— Ла Плата-а-а!..

Одинокий болельщик за спиной Бальдера продолжает свое:

— Так, Артуро… Держи его на расстоянии…

«Не могла не увидеть! Интересно, что ей сказала бедная Ирене? Когда я обернулся, она была в пяти шагах от нас!»

Хлесткие удары в перчатки, закрывающие челюсть.

— Так его, Ла Плата! Так его, Артуро!

Два человека месят друг другу лица, взмахивая руками и танцуя на полусогнутых. Раз-два, раз-два! Раз-два!

Брек! Брек!

Лица боксеров превратились в красные лепешки. На одном из них разрастается фиолетовая шишка. Руки, вспухая бицепсами, работают, как желтые стальные шатуны.

«Мать меня увидела. Наверняка увидела. Зачем я вообще не ушел?»

— Правильно, Артуро, держи его на средней дистанции. Работай. Не спеши.

«Роковая минута. Ее нельзя теперь зачеркнуть, как нельзя убрать солнце с неба. Одна минута — и все…»

Гонг.

«Это должно было случиться. Что мне делать, если она не будет теперь отпускать ее в город? Пусть Альберто поговорит с ней. А согласится он? Тогда Зулема. Зулема такая добрая! Она не сможет отказать. Зулема — добрая. Зря я так плохо о ней думал. Разве она не имеет права на любовь? Я был к ней несправедлив. С таким кретином, как Альберто! А если Зулема не захочет? От этой сучки всего можно ждать. Альберто благороден. Увидев, как я страдаю, он мне поможет. Только действительно ли ее мать меня видела? Да что за глупость! Как она могла меня не заметить?»

Гонг.

— О-о-о! А-а-а-а! О-о-о! Э-э-э! Артуро! Артуро!

Бальдер, наэлектризованный, вскакивает на ноги. Человек с фиолетовым глазом наносит страшные удары по красной лепешке. Тот, что в черных трусах, повисает, прогнувшись назад, на канатах. Одноглазый молотит черным шаром расплющенный кроваво-красный, бифштекс — один, два, пять, десять ударов.

— О-о!.. А-а!.. А-а!! Артуро!.. О-о!.. Э-э!.. — ревет огорченная и восторженная толпа, впадая в транс.

Циклоп продолжает молотить, словно по наковальне, по красной лепешке, по голове, которая качается на шейных позвонках в такт ударам слева и справа, справа и слева.

Ла Плата падает ничком на парусину.

Тот, что в зеленых трусах, — весь в крови, как мясник на бойне, — останавливается в двух шагах от упавшего. Его единственный глаз сверкает огнем. Арбитр, подняв руку, считает, показывая на пальцах счет упавшему:

— …пять… шесть…

Лежащий пытается встать на колени.

— …семь… восемь…

Побежденный бессильно падает, на его свернутом на сторону, красном от крови лице белеют лишь белки глаз.

— …девять… десять…

Одноглазый, залитый кровью с головы до ног, подпрыгивает от радости. Темнота зрительного зала взрывается аплодисментами, свистками, топаньем ног. Одинокий ворчун поднимается на помост, обнимает боксера в зеленых трусах, целует его в обе щеки.

Секунданты уносят побежденного.

Бальдер встает и, увлекаемый толпой, думает: «Чудесный был бой… Но нет сомнения, что ее мать меня увидела… Невероятно, чтобы она меня не заметила. А вдруг Альберто откажется? Да нет. Как он может не помочь мне!»

Последний винтик

альдер знает дорогу к собственной печали.

Он входит в черный подъезд рядом с огромным окном кафе, делает десяток шагов по темному коридору, останавливается перед шахтой, огороженной черной решеткой, и нажимает кнопку вызова. Лифт опускается, поскрипывая тросами, Бальдер заходит в кабину, лифт идет вверх, с устрашающим скрежетом останавливается. Бальдер выходит и звонит у двери с матовыми стеклами. Иногда открывают не сразу, но в большинстве случаев тотчас появляется девчонка, отводя с бледного лба жидкие пряди волос. Бальдер спрашивает: «Альберто дома?» — девочка отвечает: «Да, пожалуйста», и он входит.

Идет через прихожую, где стоят плетеные кресла, затем по коридору, образованному стеной и металлической ширмой, останавливается у двери с синими портьерами и стучит в матовое стекло костяшками пальцев. Слышится голос Зулемы или Альберто:

— Входите, Бальдер.

Бальдер здоровается с механиком, изобразив на лице улыбку. Альберто только что позавтракал. Сидит в одиночестве, катая по столу шарики из хлебного мякиша. Поднимает голову, подает гостю руку, в глубине его глаз под воспаленными веками мелькает искра дружелюбия. Бальдер, вместо того чтобы сесть к столу, присаживается на край кровати.

— Скажите, Зулема виделась с Ирене?

— Нет… Как будто, сегодня собиралась…

Улыбка Бальдера сразу гаснет. Он злится на механика за кубический дюйм страдания, который тот впрыснул ему в вены и от которого лицо его окаменело.

Альберто смотрит на него с насмешливым любопытством сквозь стекла очков на носу с горбинкой. Бальдер старается скрыть свою тревогу, снова изображая на — лице улыбку с таким усилием, будто поднимает неимоверную тяжесть. Бесполезно… Мышцы лица парализованы, и на губах дрожит какая-то непонятная гримаса. Лицо его вдруг становится робким и грустным, он чем-то напоминает голодного пса, который смотрит на хозяина. Если бы Альберто сказал: «В обмен на мои услуги вам придется помочь мне ограбить банк», Эстанислао последовал бы за механиком, прыгая от радости. Но тот ничего у него не попросит. Скажет только: «Не вешайте носа, дружище».

Бальдер качает головой и думает: «Ничего не поделаешь, я вынужден просить о милости этого медоточивого и холодного человека. Сам он не подаст мне и стакана воды, 1 даже если я буду умирать у него на глазах».

Альберто продолжает катать хлебные шарики между красной бутылкой и голубым сифоном. На лбу у него пролегла вертикальная складка. Бальдер вздыхает.

— Уже четыре дня я ее не вижу. Четыре дня. Кусок не идет в горло.

Механик быстро поднимает и опускает ресницы. Кажется, он понял, и в глазах его за стеклами очков появляется насмешливый блеск, как у человека, который разгадал чужой секрет и доволен этим.

Бальдер предается безмерной печали, которая пригвоздила его к этой чужой кровати с небесно-голубым покрывалом и алыми подушками. Он устремляет взгляд на скатерть, усеянную хлебными крошками, затем на бутылку вина и голубой сифон. Вон к тому трехстворчатому платяному шкафу он как-то прижал Ирене в бесконечном поцелуе. В противоположном углу Ирене однажды прильнула к его груди и запрокинула голову, подставив ему губы, и он ласкал ее, пока не ощутил стыд от острого желания овладеть ею. Бальдер не может сдержать сладкой тоски, ранящей его чувственность: слезы катятся по его щекам на не бритый уже три дня подбородок. Он пытается улыбнуться сквозь слезы, потому что механик смотрит на него и тоже улыбается. Затем Бальдер дает выход своему горю: отворачивается и, уткнувшись лицом в голубое покрывало, сотрясается от рыданий.

Он один на белом свете, он чувствует себя слабым и беззащитным, как ребенок, перед пустотой своих дней и ночей. К укорам совести из-за того, что он оставил жену, добавляется невозможность получить утешение от Ирене, в чем он так нуждается. Он хотел бы быть сильным и жестоким, а на самом деле он несчастный и легко ранимый. И он смело может плакать на глазах у механика. Разве Альберто не такой же, как он?

Вдруг кто-то похлопывает его по плечу — это Альберто садится рядом с ним и говорит:

— Бальдер… успокойтесь… все уладится… Поверьте мне… Я обещаю вам, что все уладится…

Бальдера охватывает острое чувство радости. Он рывком садится на кровати. Смеется, впадая из одной глупой крайности в другую. В эту минуту он мог бы отказаться от Ирене, убить свою жену, просить милостыню на улицах. Он бесконечно счастлив. Ему необходимо кому-нибудь об этом сказать. И он говорит механику, видя в нем Ирене, потому что Альберто и Ирене настолько сливаются в том счастье, которое они ему приносят, что сейчас механик для него — Ирене. Горбоносая Ирене в очках.

— О, если б вы знали, как я люблю эту девушку. Не пойму, что она со мной сделала. Наверное, околдовала. Я ничего не понимаю, Альберто. Могу только сказать, что она свела меня с ума. Да, свела с ума. Я это предчувствовал. Знал, что так и случится.

Бальдер хватает Альберто за руку, замолкает, потом отпускает его руку, встает, ходит по комнате, вздыхая так глубоко, как только может:

— Я знал, что так случится, и судите сами, смелый я или нет… Ведь я пошел навстречу своему страданию. Вы представляете себе? Мне, женатому человеку, испытать такую любовь! Скажите, разве это не чудо? По временам мне кажется, будто в мою жизнь проник луч света, который пронизал мое тело… И я хожу осторожно, чтобы но сломаться. Мне кажется, сделай я один неверный шаг — и развалюсь на куски. Скажите, Альберто, что вы об этом думаете? Ради бога, говорите.

Механик, снова усевшись за стол, смотрит на Бальдера ироническим и вместе с тем испытующим взглядом. Холодно поблескивают стекла очков, слова слетают с тонких губ почти со свистом:

— Что вы хотите от меня услышать, Бальдер? Ну, вы влюблены, очень влюблены, в этом нет никакого сомнения.

Бальдер чувствует себя так, будто его ударили. Почему этот человек, видя, что он страдает, говорит с ним так холодно-снисходительно? Разве это по-мужски? «У Альберто нет сердца, у него только мозг», — сказала как-то Зулема. И внезапно Бальдера охватывает ненависть к механику из-за того, что тот был свидетелем его слабости. И, не в силах сдержаться, он восклицает, почти иронизируя:

— Ах, какие вы все рассудительные люди!

Механик, склонив голову, снова катает хлебные шарики. Вдруг он улыбается, сует руку в карман и достает конверт.

— Держите, — говорит он, глядя на Бальдера, — это вам от Ирене.

— О-о!..

Бальдер принимается быстро читать:

«Мой дорогой, любимый… Когда ты был у Альберто, ты просил его передать мне, чтобы я тебе писала и что ты меня любишь. Не было надобности просить меня, чтобы я тебе писала, я и так делаю это всякий раз, как могу… Почему ты не порвал с той женщиной, которую ты не любишь и которая тебя не любит?.. Почему вы с ней поженились?.. Временами мне действительно кажется, что Бальдер, которому я пишу, — совсем не тот, кого я знаю и так люблю. В тебе как бы два человека… Один проявляется, когда ты рядом со мной, — ты тогда добрый… искренний… ласковый; другой — когда ты далеко. Тогда тебя словно подменяют…»

Бальдер быстро читает. Соглашается: «Да, она права, я лицемер. „Я думаю о тебе“. Она думает обо мне, значит, это правда: она думает обо мне, как я думаю о ней. „Много занимаюсь музыкой“. Да, у нее есть способности, чтобы стать пианисткой. „Не теряй надежду, все устроится“. О, так и должно быть… иначе не знаю, что может произойти».

Минуты идут, и волнение Бальдера утихает. Его органы чувств воспринимают реальность шкафа к которому он прижимал Ирене в бесконечном поцелуе. Раздвоение его личности о котором писала Ирене, вновь обретает силу. Он говорит себе «Главное — не потерять ее. А там посмотрим».

Дверь резко распахивается, и на пороге появляется Зулема в черном пальто, шелк которого отливает серебром на молочном фоне матового дверного стекла; из-под широкой черной шлепки выбивается шесть прядей по три на каждую щеку. Альберто поднимает голову, она подходит к нему обычным семенящим шагом. Ее накрашенные губы, розовые щеки, театральное хлопанье ресницами призванное изобразить простодушное удивление, — все это наводит на мысль, будто она только что покинула жаркое ложе, где лежала одетая. Зулема целует мужа в губы, глядя на Бальдера, на стол, усеянный крошками и восклицает:

— Ох!.. Ох!.. Какого труда мне стоило уговорит сеньору Лоайсу!

Бальдер соскакивает с голубой кровати:

— Вы были у нее?

— Ты обедала, дорогая?..

— Уф! Я задыхаюсь… ради бога, дайте дух перевести… Ох уж эти мужчины! Как тебе понравился обед? Ах… чего не натворят эти мужчины! Вас мало убить Бальдер. Своей любовью вы всех нас сведете с ума. Посмотрите на его лицо. Он плакал. Это неплохо… неплохо… совсем неплохо. Просто необходимо, чтобы и вы, мужчины, иногда поплакали. Так вы лучше поймете сколько заставляете страдать нас, несчастных женщин… Уф-ф! Какая жара! Минуточку, я сниму шляпу.

Зулема медленным движением снимает шляпу, останавливается перед зеркалом, встряхивает головой, чтобы хорошо легли волосы, легонько поправляет густые пряди и, положив руку на плечи механику, который продолжает сидеть за столом, восклицает:

— Обедал один-одинешенек…

Целует мужа в щеку. Ее внимание ежеминутно перескакивает с одного предмета на другой, и она обращается к Бальдеру:

— Ну и задали вы мне работы, Эстанислао! Убить вас мало. Не глядите на меня так… Именно убить. Вам со мной вовек не рассчитаться.

Обрадованный Бальдер смотрит на Зулему с благодарностью. Он понимает, что ей самой не терпится сообщить добрую весть. И Зулема, хоть и придерживает свой «сюрприз», делает это с дружеской озорной улыбкой. Ее так и распирает:

— Это уж выходит за пределы всего… женатый мужчина… убить мало. Не знаю, чем вы ее околдовали. Вы всех нас околдовали, Бальдер, честное слово.

Слушая ее, механик улыбается, оттого что рядом с ним такая красивая женщина, которая кажется скорей любовницей, чем женой, а Бальдер не может определить, что он чувствует, но у него сейчас такое ощущение, будто он в ложе театра «Колон». Может, виной тому аромат духов, исходящий от Зулемы, ее черные глаза, похотливые губы, щеки, словно раскрасневшиеся от поцелуев? И он задает себе вопрос: смог бы он осудить эту женщину, если бы она изменяла мужу? Блеск театральной среды делает для нее еще мрачнее жизнь, которую может предложить ей этот невзрачный человечек с воспаленными веками и свистящей речью. Альберто сам это понимает и, возможно, поэтому не восстает. Его мастерская по зарядке аккумуляторов должна казаться мрачной дырой этой женщине, привыкшей к яркому свету, аплодисментам, мрамору и бархату.

Зулема, облокотившись на стол, берет кусок хлеба и кусок сыра, жует, показывая жемчужные зубы, и говорит, обращаясь к механику, будто Бальдера здесь нет.

— Понимаешь, сеньора Лоайса знает, что Бальдер женат.

— Знает?.. Откуда?..

— О, она очень догадлива! Заметь, когда она их увидела вместе… — Теперь она обратилась к Бальдеру: — Заметьте, когда она вас увидела вместе с Ирене в поезде, вы вышли из вагона в другую дверь…

— Да, так оно и было…

— Девочка стала отрицать, что вы с ней разговаривали… Но вы-то за каким чертом стали перед самым окном их купе, повернувшись к ней спиной? Сеньора Лоайса рассудила так: «Если бы это был кабальеро, то он бы остался, когда я подошла… А этот даже не захотел показать свое лицо. Это заставляет меня подозревать, что он женат».

У Бальдера тут же мелькнула мысль: «Если эта сеньора обладает такой способностью к дедукции, что по спине может определить, женат человек или нет, то как же она не понимает, что вы опасная подруга для ее дочери?» Но вместо этого он замечает:

— Эта сеньора неглупа…

— Кроме того, — продолжает Зулема, — она дала мне понять, что справилась о вас, и кто-то из ваших знакомых сказал ей, что вы женаты.

Бальдер кивает в знак согласия с тем, что он действительно женат. Впрочем, «кем-то из его знакомых» не мог быть никто, кроме Зулемы и Альберто.

Теперь Зулема обращается к механику:

— Как рассердилась сеньора Лоайса на Ирене! Бедная девочка!

— А что говорит Ирене?

— Ее мне не удалось повидать. В общем, Бальдер, я вам оказала услугу, за которую вам вовек со мной не рассчитаться… Сеньора Лоайса согласна принять вас.

— Согласна!.. — притворно радуется Бальдер.

— Вы представить себе не можете, чего стоило мне уговорить ее. Но она согласилась принять вас и побеседовать с вами… Вполне возможно, она разрешит вам повидаться с Ирене… встречаться с ней время от времени…

В сознании Бальдера возник водоворот мыслей, образуя черную воронку: «Дать себя проглотить? Да или нет? Быстрей крутись, мысль моя, — на меня устремлены две пары глаз! Да или нет?»

Бальдер поднимает голову. В глаза ему бросается лицо механика: глаза смотрят из-под воспаленных век с любопытством и жалостью. Зулема уже стоит перед зеркалом, пинцетом выдергивает волосинки из бровей, но в зеркало наблюдает за ним. Бальдер понимает, что должен сказать решающее слово. Он встает, перенося на ноги все свои семьдесят килограммов, и застывает у голубой кровати, как бы изготовившись к прыжку. Зулема резко оборачивается:

— Почему вы не бреетесь, Бальдер? Ужасно некрасиво. И вы плакали. Ах, любовь, любовь!.. Знаете, Бальдер… знаешь, Альберто, из-за Родольфо в уборной у Хульеты подрались две балерины! Даже Дора дель Гранде без ума от этого парня. Понимаешь?

Бальдер погружен в раздумье. А что тут раздумывать? Он давно все решил. Будь что будет, он пойдет. И он неторопливо сообщает о своем решении:

— Зулема… Альберто… Вы очень добры ко мне. Вы едете сейчас в Тигре, верно? Тогда окажите мне услугу: зайдите к сеньоре Лоайсе и скажите ей, что я прошу принять меня завтра в четыре часа…

Зулема поспешно перебивает его:

— Вы знаете, Бальдер, завтра я тоже там буду… Ваше положение будет не таким затруднительным.

— Да, Зулема, мне с вами будет легче.

Та подходит к нему с улыбкой и протягивает руку. На Бальдера веет ароматом духов. Зулема восклицает:

— Так-то лучше, Бальдер. Надо быть мужчиной. Мужчина ради любви сделает все.

Механик снимает с вешалки пиджак. Сует руки в рукава, потом надевает шляпу, Зулема подходит к нему и поправляет ему галстук.

— Какой ты некрасивый, мой старичок… Какой ты некрасивый!

Бальдер смотрит на Альберто и спрашивает:

— Вы зайдете к сеньоре Лоайсе?

— Конечно, Бальдер… как же иначе…

Зулема хватается за часы:

— Альберто… три часа… репетиция. Пошли! Какое безобразие! С этими мужчинами голову потеряешь. Убить бы вас всех!

В коридоре, где им приходится идти гуськом, Бальдер еще раз напоминает:

— Альберто… ради бога, не забудьте зайти к сеньоре…

Альберто, улыбаясь, оборачивается, щеки его покраснели до самых скул:

— Не забуду, не беспокойтесь… Хотите передать что-нибудь Ирене — вдруг я ее увижу?

— Да… Скажите ей, что я ее люблю и приду завтра в четыре. А! И передайте ей это письмо, которое я написал вчера вечером.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Колдовской обряд

апля падает на натертый паркет. Бальдер отступает на шаг и разражается хохотом.

Получилось так, что в тот самый момент он увидел над черным катафалком-пианино портрет подполковника. Ирене смотрит на него удивленно. Бальдер невольно представил себе отца Ирене в парадном мундире, выступающим на праздничном вечере. Как и все подполковники, он говорил бы о «священной аргентинской семье». За этим видением последовал издевательский вопрос: что бы сказала сеньора Лоайса, если бы сейчас вошла в гостиную и увидела белую каплю на паркете?

Озадаченная Ирене смотрит на Бальдера — не повредился ли он в уме? А Эстанислао продолжает хохотать так громко, что его наверняка слышно на кухне. Девушка хмурится и спрашивает:

— Что с тобой, Бальдер?

— Я смеюсь над нелепостью и безнравственностью наших ухищрений… прости… Я подумал, каково было бы притворное негодование твоей матери, если бы она сейчас нас застала.

Ирене недоумевает. И устраивается в уголке дивана. Эстанислао кладет голову ей на колени. Девушка несколько мгновений задумчиво смотрит на него, потом, обхватив его голову руками, склоняется над ним и спрашивает:

— Почему ты так поступаешь, милый? Разве ты не понимаешь, что мне обидно?

Бальдер краснеет — он раскаивается, что ни за что ни про что обидел девушку. Понимает, что надо объясниться, поднимает голову и растроганно говорит искренним тоном, который хорошо знаком Ирене:

— Я прошу тебя, будь искренна сама с собой. Ты считаешь в порядке вещей, что мы, любя друг друга, вынуждены прибегать вот к таким ухищрениям из-за глупого упрямства твоей мамочки, которая прекрасно понимает, чем мы тут занимаемся. Не честнее ли было бы, если бы мы встречались в другом месте и ты бы стала моей, как всякая нормальная женщина, которая любит мужчину?

— Потерпи, милый! Я сама хочу этого. Поверь мне. Это будет самый счастливый день в моей жизни.

Пока Ирене говорит, Бальдер разглядывает ее синюю плиссированную юбку, красный свитер, бледный овал ее лица с пылающими щеками, от которых она нервным движением откидывает густые пряди волос. Он думает: «И это та самая девушка, которую еще недавно мне разрешалось видеть только на улице? А теперь я у нее в доме. Каких чудес не бывает в жизни!»

— Девочка, я тебе верю, но согласись со мной, что в этом ожидании есть что-то решительно безнравственное. Я хочу быть сильным и упрекаю себя в слабости. Когда я рядом с тобой, я борюсь со своим желанием, сдерживаю себя; но как желанию не возникнуть, когда мы часами вместе, почти наедине, когда рядом со мной женщина, которую я люблю? Ради бога, не сердись, девочка… Только поверь: то, что мы не отдаемся друг другу до конца, глубоко безнравственно.

Ирене внимательно его слушает.

В тишине она ловит каждое его слово. На переносице ее пролегла тройная складка, брови пошли вразлет. Ее неподвижные лучистые глаза фильтруют истину, содержащуюся в речах мужчины. Бальдер гладит ее пылающие щеки, черные завитки на лбу, на висках и продолжает:

— Понимаешь, мне хочется, чтобы наши отношения были чистыми и ясными. А такие ухищрения пачкают нашу любовь.

Ирене гладит его по лбу:

— Милый мой мальчик…

— Чтобы оправдать нас с тобой, я думаю о том, что в девяноста пяти процентах домов, где есть жених и невеста, происходит то же самое. Мать уходит на другую половину дома, прекрасно зная, что делается в гостиной, но притворяясь, что ни о чем не догадывается…

— Ты, на меня рассердился, милый?

— Нет, девочка. Как я могу рассердиться на тебя? Ты лишь колесико в механизме… только и всего. Что ты можешь сделать? О, все это… Раньше мы были свободны… Ты выходила свободно… Мы встречались, где хотели… А теперь во имя морали… ведь мораль твоей матери — эта мораль нашего общества… нам не разрешают свободно встречаться… Но зато нам разрешено делать все, что только можно, в стенах дома…

— Потерпи, милый…

— Да я терплю… терплю ради тебя. Я очень тебя люблю, девочка.

Бледное лицо девушки розовеет:

— Ты правда меня любишь?

— Я очень тебя люблю… очень!

— Иди ко мне! Я так люблю, когда ты лежишь у меня на коленях!

Бальдер снова кладет голову ей на колени. Ирене обхватывает его голову руками, склоняется над ним и приникает к его губам долгим поцелуем, прижимая его голову к своей груди. Сомнения Бальдера тают. Сердце его преисполняется благодарности к девушке, которая вот так просто вливает в него частицу своей жизненной силы. Но внезапно тупая боль рвет ему сердце, и Бальдер закрывает глаза. Он застигнут врасплох ожившим вдруг старым сомнением: «Ирене меня не любит… Я только предмет ее желаний. Откуда ей известны всякие способы удовлетворения мужских желаний? Ничто ее не удивляет, она как будто знает все на свете. А если так, кто ее научил?»

Холодная дрожь пробирает Бальдера…

— Что с тобой, милый?

— Не знаю… мне грустно…

Она крепче прижимает его к себе. Эстанислао попадает в теплую тень, в жаркую ночь ослепления. Есть надежный проводник, который прикроет его туманом нежности, доведет до желанной цели… Он не шевелится… отдается на волю волн… Ухом ощущает теплое дыхание, Ирене спрашивает:

— Тебе хорошо так, милый?

Бальдер утвердительно кивает.

Теплая и мягкая рука Ирене ласкает его щеки, мочки ушей, виски. Бальдер задыхается от наплыва вожделения — всем телом воспринимает он ласку, ни одна клеточка не осталась без нее. Безмерная благодарность рвет ему сердце. Он с трудом приподнимает голову.

Видит огромные глаза, преданно глядящие на него, кусочек немного желтоватого лба, почти плоский подбородок. Все ее лицо пылает таким жаром, что Бальдер протягивает руку и пальцами гладит ее щеку:

— Мамочка… мамочка моя. Какая ты добрая!

— Мой мальчик…

И вдруг Ирене начинает говорить. Говорит она медленно, задумчиво, словно перед ней простирается печальная равнина и на этой равнине лежит человек, который нуждается в утешении:

— Если бы ты знал, мой мальчик, как я счастлива, когда держу твою голову на коленях! Ты как будто большой ребенок, ну, я не знаю… Сердце у меня наполняется нежностью, я воображаю, что ты мой сын, отец, муж, брат… Ты — все в моей жизни.

Бальдер садится:

— Родная… Говори, я тебя слушаю.

— Да, Бальдер. Я не знаю, что со мной было бы, если бы я тебя потеряла… Я не смогла бы жить. Я бы убила себя или сошла с ума. С каждым днем я люблю тебя все больше. О тебе только и думаю… Фортепьяно… музыка… разве все это важно для меня? Единственное, что мне нужно, — это ты… Хорошо бы нам уехать далеко отсюда, от той женщины… туда, где ты принадлежал бы мне одной… и я могла бы посвятить тебе свою жизнь.

— Милая…

— Никогда я не думала, что смогу так любить, Бальдер… Вальтер остался тенью в моей жизни. Девчоночье увлечение, разговоры у порога дома. Потом он попросил разрешения бывать в доме… а однажды не пришел… вот и все, Бальдер. Его я не любила… мне только казалось, что, я в него влюблена. Откуда мне было знать, что такое любовь.

Мозг Бальдера лихорадочно работает: «Видно, он ее и научил этим разным штукам!»

— А вот ты перевернул мою жизнь… Одна только мама знает, как я тебя люблю. Поэтому она и разрешила тебе приходить к нам. Да, мама меня понимает. Не знаю, отчего я тебя так люблю. У тебя добрая и благородная душа. Но до сих пор ты вел ужасную жизнь рядом с той женщиной, и это тебя чуть не погубило… Ты недоверчив… придумываешь то, чего нет…

Бальдер, пораженный тем, что она угадывает ход его мыслей, подтверждает:

— Верно… ты права… прости меня…

— Мне не за что прощать тебя, милый. Я только прошу тебя не думать обо мне дурно. Я добрая и очень тебя люблю. Ты еще на знаешь, какая я добрая.

Ирене говорит так убежденно, что Бальдера охватывает сочувствие и уважение к ней. Он думает: «В ее голосе — жалость и грусть женщины, потерявшей ребенка».

Ирене продолжает, нервным движением откинув со щеки вьющийся локон:

— Иногда ты меня упрекаешь, что я неразговорчива. Это не оттого, что я ни о чем не задумываюсь. Просто я привыкла так держаться, живя в нашем доме. Виктор говорит глупости, Симона отвечает ему еще большими глупостями. Что мне было делать? Я привыкла больше молчать. Единственным другом мне был Густаво, но он уехал… С ним мы и разговаривали, и гуляли… А потом я осталась одна…

В душе Бальдера вскипает горячая симпатия к отсутствующему брату Ирене. Его он представляет себе далеко-далеко, на ледяных нефтеносных равнинах, в бревенчатой хижине. Грохочет, разбиваясь о скалы, океан, а на западе, в фиолетовых горах, завывает ветер. Может быть, в этот самый миг Густаво спрашивает себя: «Что-то там поделывают мама и Ирене?»

Каждое слово Ирене вызывает в душе Бальдера горячий отклик. Ему становится стыдно, что он был так несправедлив к ней в своих мыслях, и он говорит:

— Дорогая, прости меня. Поверь, я очень тебя люблю. Если бы я тебя не любил, меня бы здесь не было.

— Да, Бальдер. Понимаешь, когда ты говоришь, я молчу не потому, что мне нечего тебе сказать, а потому, что больше всего на свете люблю тебя слушать. Прав ты или нет, но ты говоришь только то, что думаешь на самом деле. За это я много раз прощала тебя, когда ты делал мне больно. Душа у тебя очень добрая, мой мальчик… Очень добрая!

Бальдер чувствует, как к его горлу подкатывает ком. Девушка в этот момент преисполнена какого-то неземного величия. Ее слова гонят прочь все его сомнения, и те расправляют черные крылья и улетают из его души.

Он безумно счастлив рядом с этой простодушной девушкой, которая сейчас, склонившись над ним, целует ему руки.

— Девочка! Ну что ты делаешь?

Ирене смотрит на него с улыбкой, ее влажные глаза полны нежности. Взгляд Бальдера случайно падает на нотную тетрадь:

— Почему ты мне не сыграешь «Танец огня»?

Она с такой готовностью вскакивает и бросается к пианино, что, когда она усаживается на вертушку и кладет ноты на пюпитр, Эстанислао тоже встает и подходит к ней. Теперь он целует ей руки.

— Милый!

— Девочка, я никогда-никогда не оставлю тебя, что бы ни случилось.

Ирене, обернувшись к нему, благодарит его блаженной улыбкой, берет ласково за подбородок и указывает ему на диван, где он и устраивается, пока она играет арпеджио.

Оба молчат. Девушка слегка горбится над клавиатурой, поводя плечами. Вдруг локти ее отделяются от корпуса, и на Бальдера льются симметричные струи огненного дождя. Закорючки нот заполняют невидимую пентаграмму в его мозгу, существующую там извечно для того, чтобы теперь на ней отпечатывался чарующий его пламенный ритм.

Бальдер закрывает глаза. Он чувствует, как лицо его съеживается, точно лимон у огня.

Внезапно он попадает в пустыню, усыпанную голубоватыми чешуйками. Огненно-красные холмы загораживают мертвый горизонт, погруженный в черно-желтый, словно битум с чертополохом, мрак. Яркая звезда прочерчивает небесную твердь, хрупкую и синюю, как кристалл медного купороса. Где-то невидимая колдунья бьет в медный чугунок, цыгане с бронзовыми лицами, в зеленых плащах, идут по полю, направляясь к сиреневым холмам. Вдруг в глухой стене открывается окошко, и Бальдер видит в нем косматую голову старухи. Эстанислао «знает», что это ведьма шлет проклятия и горестно вопит, потому что на рассвете ее сына казнят, железный ошейник гарроты сломает ему шею.

Бальдер отдается ощущению счастья, которое порождает в нем музыка, он как бы раздваивается. Его призрачный двойник осторожно танцует на пуантах. Женщина — он узнает в ней Ирене — закрывает лицо руками.

Эстанислао возвращается к действительности. Девичьи пальцы быстро и легко скользят по слоновой кости клавиш. Ее нога нажимает и отпускает педаль.

Бальдер восхищается ее умением, ее тщательно причесанными волосами, которые на затылке расходятся, образуя светлый треугольный пробор, и двумя пышными волнами падают на грудь; он думает о том, сколько добрых намерений сеет она в его душе каждым своим поцелуем, и всецело отдается во власть плещущего моря звуков.

Желтые нотки пианиссимо кажутся ему звуками мавританской флейты, потом мелодия, нарастая, бьется в судорогах синкоп, пока не сливается в одну исступленную высокую ноту — это кульминация страсти, которая вдруг прерывается глухим ударом, за которым следует другой, удары все учащаются, переходят в набат, в огненный вихрь; Бальдер думает: «Какая сила в ее руках!» Затем неистовство крешендо стихает, звуки замирают, лишь красная птичка стучит клювом по тонкому стеклу. Затаенная жалоба сменяется нежной мольбой, но вдруг в смутной дали на фоне желтых проблесков в черном, как битум, мраке, вновь вспыхивает буйное красное пламя, гостиную сотрясают ритмичные удары — колдунья обеими руками бьет в медный котелок, и когда Ирене оборачивается к Бальдеру, щеки ее горят, а лучистые глаза спрашивают:

— Ну как?

Бальдер думает: «Способного молодого музыканта нельзя перехваливать»; и, вместо того чтобы дать выход своему восторгу, замечает чуть ли не придирчиво:

— Хорошо, девочка, но я слышал эту вещь на пластинке в исполнении Брайловского, у него такое туше, будто вся мелодия — вариация одной-единственной ноты…

— Да, это верно, тут все дело в легато. Мне не хватает техники. Зулема знает одного профессора… кажется, очень хорошего… Но, милый, я совсем забыла! Мама сказала…

Неожиданная мысль пронзает мозг Бальдера. Он вскакивает, подходит к Ирене, медленно поднимает руку и кладет ее девушке на плечо.

— Послушай, Ирене… буду я с тобой или нет, ты непременно должна продолжать заниматься музыкой. Понимаешь? Непременно. Ты должна добиться, должна добиться успеха, понимаешь?..

— Да, милый…

— Один раз снискав аплодисменты, ты потом без них уже не сможешь жить… Но надо работать, понимаешь? Много работать. Этого у тебя никто на свете не отнимет…

— Бальдер… Бальдер, какой ты человек…

— Да, так что ты хотела сказать про маму?

— Знаешь… я тебе сразу не сказала, чтобы сделать сюрприз. Мама сказала, чтобы я пригласила тебя к ужину.

— Прекрасно…

— Альберто тоже придет…

Бальдер снова охвачен радостью.

Жизнь вокруг улыбается ему. Он с нежностью смотрит на портрет подполковника. «Зачем он умер? Хорошо бы он был жив! За ужином поговорили бы с ним о саперном деле». Ирене забирается в уголок дивана, Бальдер кладет голову ей на колени, закрывает глаза и попадает в теплую тень, в ослепляющую ночь, сквозь которую его несет на руках надежный проводник. Подняв голову, он смотрит на Ирене и говорит:

— Ты не можешь себе представить, девочка, как я тебя люблю…

Ирене улыбается и откидывается на спинку дивана. Бальдеру ничего больше на свете не нужно. Грудь девушки — его нирвана.

— Еще немножко супа, Бальдер?..

— Да, спасибо, он очень вкусный.

Над супницей, стоящей на белой скатерти, поднимается пар, и сеньора Лоайса, закутанная в свою фиолетовую шаль, с легким румянцем на щеках под гладко зачесанными назад седыми волосами, погружает в нее разливательную ложку. Бальдер протягивает свою тарелку, а Ирене, сидящая рядом с ним, трогает его за рукав и протягивает ему тарелку с желтым куском сливочного масла:

— Ты не хочешь, дорогой, положить в него масла?

— Нет, дорогая… нет, спасибо…

Пять внимательных лиц, пять фигур за столом в ожидании еды: фиолетовая фигура — сеньора Лоайса, розовая — Симона, синяя — Виктор, серая — Альберто, красная — Ирене, пять разноцветных фигур над белоснежной скатертью, а перед ними — блюда, над которыми поднимается ароматное облачко, и в душе Бальдера возникает ощущение гармонии человеческих сердец. Сеньора Лоайса для него уже не женщина с твердым характером, а любящая мать. Бальдер охотно подчиняется ей как хозяйке дома, которая печется единственно о благе всех домочадцев. Барышня с обезьяньим лицом, которую он видел на фотографии, оказалась Симоной, — теперь она сидит против него и всякий раз, опуская ложку в тарелку, поднимает глаза и с улыбкой смотрит на него, у нее широкий курносый нос; ее брат Виктор улыбается не то самодовольно, не то приветливо, хлопая длинными ресницами. И Альберто — он тоже улыбается Бальдеру и Ирене, отрезая себе ломоть хлеба и глядя сквозь очки на носу с горбинкой. Зулема не смогла прийти, у нее репетиция.

Сердце Бальдера обволакивает тихая нежность. Благостыня покоя, исходящего от тарелок с супом и от хлебницы. Ирене опускает свою ложку в его тарелку, зачерпывает супа и подносит ему ко рту. Бальдер смеется, крутит головой. Девушка настаивает с притворно-серьезным видом, и сладкая волна медленно поднимается от сердца Эстанислао и подкатывает к горлу, так что он задыхается в теплом тумане умиления. Перестает есть и смущенно обводит взглядом комнату. Ему кажется, что он давно уже знает эту столовую с выкрашенными под обои стенами — вертикальные голубые полосы с красными охряными цветочками. Если он обернется, то за спиной сеньоры Лоайсы увидит радиоприемник, собственноручно собранный Виктором; у стены вздымается резной дубовый буфет, а прямо перед ним — этажерка, полки которой забиты рулонами бумаги, письмами и фотографиями. За спиной Альберто стоит старый холодильник светлого дерева, он напоминает Бальдеру о детстве, потому что в доме его родителей был похожий, служивший неизвестно почему предметом удивления семилетнего мальчугана.

Не в силах долее сдерживаться, Бальдер восклицает:

— О, как это красиво, как красиво!..

Симона, Альберто, Виктор, Ирене глядят на него и каждый по-своему понимает, что в этом сидящем рядом с ними человеке есть что-то от их простодушия и от их столь бесхитростного образа жизни. Сеньора Лоайса обдает Бальдера взглядом молодо блестящих глаз и говорит ласковым, но по-матерински властным тоном:

— Бальдер, ваш суп остынет.

Эстанислао в этот момент готов целовать руки матери Ирене. Его захлестывает волна нежности. Мозг жадно схватывает и запечатлевает форму всех окружающих предметов, и он приходит к мысли: «Нужно позволить себя связать по рукам и ногам, так чтобы я никогда-никогда не смог оставить Ирене, даже если бы захотел».

Ирене, будто угадав его мысли, кладет руку ему на плечи, и он шепчет ей на ухо:

— Ты представить себе не можешь, как я тебя люблю.

— Дочь моя богоданная, дай ты поесть гостю! — восклицает сеньора Лоайса и, обернувшись к механику, добавляет: — Не дает бедняге поесть. Совсем с ума сошла девица.

Альберто склоняет голову над тарелкой, глядит поверх очков на Ирене и Бальдера и подмигивает им, отламывая кусочек хлеба.

Бальдер думает: «Здесь все мое счастье», и это на самом деле так. Словно сплетающиеся струи горного ручья, в душе его сливаются в стройный аккорд и серебристая прозрачность пузатых рюмок из темного стекла, и розовые цветочки на фаянсовых тарелках, и слегка дрожащая поверхность супа, над которой вьются струйки пара.

Стук ложек о тарелки, слова, которыми обмениваются сотрапезники, и нежность льнущей к нему Ирене — все это складывается в мелодию Тихой Любви, любви, непохожей на ту прежнюю, Колдовскую Любовь, неистовую страсть в медных звуках «Танца Огня».

— Ты счастлив, милый?

— Да, дорогая. Я бесконечно счастлив.

Когда Ирене склоняет к нему голову, ее локоны касаются его щеки. Бальдер шепчет ей на ухо:

— Я чувствую, что и твою маму тоже буду любить.

Ирене перестает есть и смотрит на него. Разговаривает так и эдак, пожирает его блестящими от гордости глазами, ловит каждый его жест: вот он подносит ложку ко рту, улыбнулся, говорит с Альберто. Эстанислао чувствует на себе ее жадный взгляд и говорит, напуская на себя серьезность:

— Тебе надо есть… Ты совсем худенькая.

Заботливая сеньора Лоайса тотчас оборачивается к нему:

— Не правда ли, Бальдер? Девочка исхудала. Чего я только не делаю, чтобы заставить ее есть. Вы видите — на столе килограммовый кусок масла, по килограмму покупаем… Ума не приложу, как еще ее кормить. Утром, в десять часов, варю бульон, наливаю ей свежего бульона, немножко овощей… Но ничего с этой девицей поделать не могу. Нет у нее аппетита…

Бальдер со вниманием слушает хозяйку дома. Ему хочется сказать ей, что он ее очень любит, что бесконечно благодарен ей за то, что она мать этой девушки, которую он боготворит. Ирене, внезапно воодушевившись, восклицает:

— А вот я возьму и все съем, чтобы вы меня не корили без конца! Глядите — я ем! — и торжествующе поднесла ко рту ложку супа.

Виктор, сидящий напротив, роняет:

— Все женщины — истерички…

Довольный собой, он слегка улыбается, но Ирене обращает на него не больше внимания, чем на кота, который бродит под столом. А может, и меньше.

Теперь Бальдер зачарованно смотрит, как ест Ирене. Как восхитительно подносит она ложку ко рту, раскрывает алые губы, показывая ряд ослепительно белых зубов. Ирене догадывается о впечатлении, производимом ею на Бальдера, и улыбается, склоняясь над тарелкой, а свободной рукой жмет под столом его коленку.

Альберто улыбается.

Тишина вселенной пронизывает вечернюю темноту, проходит сквозь стены дома, окутывает мебель и заполняет их сердца, и они понимают, что главное в жизни — именно этот покой, тихий уют, такой вечер, когда все сидят за столом, покрытым белой скатертью, и, не произнося лишних слов, наслаждаются тем благом, которое рождается от простого сложения их эгоистических натур.

— На дворе холодно, — тихо произносит Симона.

Бальдер вспоминает то время, когда он жил с матерью и сестрой. Давно это было, еще до его женитьбы. Сестра говорила: «На дворе холодно». Он подходил к окну столовой, рисовал что-нибудь пальцем на стекле и возвращался к столу со словами: «Верно, на дворе холодно».

— О чем ты думаешь, милый? — спрашивает Ирене.

— Я вспоминаю доброе старое время… когда я жил с мамой.

Она заглядывает в самую глубину его глаз и понимает, что он говорит правду. И шепчет:

— Какой ты у меня добрый…

Виктор щелчком посылает в Симону хлебный катышек. Тут же вмешивается сеньора Лоайса:

— Дети, не шалите.

В этот момент им захотелось порезвиться, как в детстве, но Симоне уже двадцать четыре года, а Виктору — двадцать семь. Предметом всеобщей заботы здесь, вне всякого сомнения, является лишь один член семьи — Ирене. Бальдер чувствует, что все ее любят, выделяют особо, а она вроде и не замечает этой самоотреченной любви, проявляющейся в постоянном внимании к ней всех домочадцев.

Виктор спрашивает у Альберто:

— Вы закончили перемотку трансформатора для кинотеатра?

— Завтра сдам заказчику…

— Вы знаете, хозяин собирался отправить его в Буэнос-Айрес, но я ему посоветовал отдать вам…

— Да… Он мне говорил…

— Я положу вам лапши, Бальдер…

— Сеньора… ради бога… Куда мне столько?

— Ты похудел, милый… Тебе надо есть…

Бальдер краснеет и улыбается. Потом его охватывает страх. Виктор положил себе в лапшу чуть ли не стограммовый кусок масла. Не удержавшись, Эстанислао выпаливает:

— Ничего себе кусочек! Да вы так один управитесь со всем маслом.

— О, это ерунда, — отвечает Виктор, довольный вниманием к нему гостя, и, желая показать себя в полном блеске, отрезает еще кусок масла и растворяет его в горячей лапше, помешивая вилкой.

— И вы всегда столько кладете?

— Всегда, — отвечает сеньора Лоайса.

— Тогда почему же не толстеете?

— У него затруднено дыхание. — Поясняет сеньора Лоайса. — Давно уже надо было бы сделать операцию в носу… А он все не хочет…

— А почему ты себе положила так мало лапши? — спрашивает Бальдер у Ирене, с удивлением глядя ей в тарелку, и сокрушенно добавляет — Девочка, ты же почти ничего не ешь.

Оборачивается к сеньоре Лоайса:

— Ваша дочь ничего не ест, сеньора…

— Ее надо показать врачу. Уже не первый год у нее что-то с желудком. Надо бы сделать рентгеновский снимок…

Бальдер качает головой: «Тому надо было сделать операцию в носу — не сделали. Этой надо было обследовать желудок — не обследовали. В этом доме все в таком же состоянии, как дверные ручки».

На столе появляются дымящееся блюдо с козлятиной и миска салата. Бальдер откидывается на спинку стула.

— Я ничего больше не хочу, сеньора. Я столько съел…

— Ну что вы, Бальдер… Я рассержусь…

И ему на тарелку кладут полкозленка.

— Ты должен есть, милый, — лепечет Ирене. — Ты такой худой…

Бальдер сопротивляется:

— Дорогая… ты мне говоришь, что надо есть, а сама сидишь перед пустой тарелкой. Это даже забавно…

— Но я вегетарианка…

Альберто и Виктор углубились в разговор о технике. Виктор оборачивается к Бальдеру:

— Вы инженер и, должно быть, разбираетесь в радиотехнике?

— Так, самую малость… Я занимаюсь архитектурой…

— Скажите, как вы относитесь к опытам, связанным с подрывом мин с помощью ультрафиолетовых лучей?..

— Пока что они ничего не дали…

— Но это возможно?..

— Единственное, что возможно, это дистанционное управление на коротких волнах на расстоянии до ста миль — и ничего больше. Остальное — чистая фантазия…

Покой, тишина вселенной пронизывает вечернюю темноту, проходит сквозь стены дома, окутывает мебель и заполняет их сердца, и они понимают, что главное в жизни — именно этот покой, тихий уют, такой вечер, когда все сидят за столом, покрытым белой скатертью, и, не произнося лишних слов, наслаждаются тем благом, которое рождается от простого сложения их эгоистических натур.

Из дневника Бальдера

трасти, как и болезни, достигнув известной точки, начинают прогрессировать так бурно, что патологи подобное обострение иногда называют «резким падением сопротивляемости организма, ведущим к летальному исходу».

Именно так случилось со мной, когда я упал в глубокий колодец моей страсти, почти полностью утратив волю к сопротивлению. Но все же при последних проблесках сознания я внимательно наблюдал за собственным падением, за ходом этой ужасной игры. Я снова впал в состояние полуидиотизма, о котором писал раньше.

Чем сильней я любил Ирене, тем сильней ненавидел Элену. Жена невольно оказалась препятствием на моем пути к соединению с юной девушкой.

Какое удивительное чередование различных психических состояний! Какая опасная, рискованная проверка собственных сил и собственной слабости!

В то же время я желал, чтобы тирания Ирене и ее матери надо мной еще более возросла, чтобы их требования сыпались на меня одно за другим. Так, чтобы их совместные усилия подавили бы во мне последние угрызения совести.

Мне хотелось, чтобы власть Ирене надо мной стала такой беспредельной, что никакое чувство не мешало бы мне повиноваться любому ее капризу. Пусть я буду уже не Эстанислао Бальдер, а жалкий раб этой семьи, пусть меня закормят телячьей грудинкой и тащат в бюро регистрации браков, заставив сначала покинуть жену и сына.

Но в то же время, как я жаждал своего окончательного разрушения, чтобы никогда уже не вырваться из расставленных мне сетей, Ирене и ее мать, сами того не замечая, распускали ячею за ячеей. Не обладая выдержкой, они вдруг проявляли поспешность, и вся игра превращалась тогда в угрожающее наступление деспотизма и теряла всякий интерес для любого мало-мальски чувствительного человека.

Тактика этой ужасной и грубой игры была проста: Ирене беспрекословно подчинялась матери, действуя подобно крупным ростовщикам, которые, не желая компрометировать себя частым обращением в суд, передают векселя третьим лицам, а сами остаются в стороне. Они, дескать, ни при чем, это все «те».

Так получалось и у меня с Ирене. И я с грустью это видел. Мою жизнь в то время можно описать как борьбу противоречивых начал: ясного рассудка и слепой страсти. Ирене жила без особых волнений. Больше всего меня огорчало отсутствие у нее обычного человеческого интереса к окружающему миру. Ко всему, что не доставляло ей удовольствия, она была безучастна.

Этот примитивный эгоизм, которым была окутана ее душа и который заставлял ее отвергнуть неугодную ей реальность, казался мне просто чудовищным. Она избегала истины, как избегают физического соприкосновения с каким-нибудь неприятным животным. Единственным, что выводило ее из постоянной духовной спячки, было плотское наслаждение. Тут Ирене настолько преображалась, что я как-то не удержался и спросил:

— Тебе не стыдно делать то, что мы делаем?

— Да что ты! А тебе разве стыдно?

Я не стал отвечать. В той естественности, с какой она ласкала меня, я усматривал наличие у нее сексуального опыта и терзался муками ревности, обращенной в прошлое. Смотрел на нее то с любовью, то с ненавистью. Любил в ней то, что меня восхищало, ненавидел ее легкомыслие, ибо оно заставляло меня страдать.

Передо мной было существо, для которого любовь сводилась исключительно к чувственным отношениям с неким известным (не знаю, в какой мере) индивидуумом, чьи интеллектуальные способности не интересовали ее ни в малейшей степени. Как все чувственные женщины, Ирене любила то сладкое ощущение, которое возникало у нее внутри. А этот самый индивидуум был только орудием — кто угодно, лишь бы мужчина.

Возможно, в этом убеждении и коренилось мое яростное желание обладать ею. Я не мог обойтись без ее жарких ласк, как курильщик не может отказаться от сигареты, несмотря на горечь, которую она оставляет у него во рту. Беда была в том, что нас разделяло несходство предыдущего опыта, и никакие чувственные наслаждения не могли устранить это различие в восприятии мира.

Некоторые ее взгляды просто приводили меня в ярость. Она всегда восхищалась военными, местными помещиками, политиками и прочими деятелями буржуазного мира. Когда впоследствии она нашла себе профессора музыки, тот оказался со странностями и публику в зале считал избранной только в том случае, если среди его слушателей был какой-нибудь консул или атташе.

Любой поступок Ирене при ближайшем рассмотрении обнаруживал почти полное отсутствие у нее моральных правил. Но это не мешало мне чувствовать себя связанным с ней, будто все фальшивое и порочное во мне находилось в кровном родстве с теми ее чувствами, которые я осуждал.

Любовница? В известном смысле — да. У Ирене было совершенно превратное представление о том, что такое любовница. Она думала, что это женщина, с которой весело проводят время, и не подозревала, что она сама — воплощение любовницы, с душой холодной и равнодушной, но чувственной и пылкой женщины, созданной для полутьмы алькова и буйства страстей, женщины, мимолетные ласки которой неотразимы. Я изучал Ирене, отчаянно стараясь отыскать в ней хоть какую-нибудь черту, которая избавила бы ее от гибели, уготованной ей в моей душе, а оставшись один, я еще раз перебирал ее скудные слова, жесты, поступки. Если не считать «духа справедливости», как мы называем нашу потребность в беспристрастном суждении, душа Ирене была пуста. Это был красивый дом, который еще предстояло меблировать. В нем хватало места добру и злу. Однажды она мне сказала:

— Ты встретился мне в тот момент, когда я едва не ступила на дурной путь.

Я ей поверил, как верил многим ее словам, которые должен был считать лживыми уже потому, что их произносила она.

И я закрывал глаза. Как я ни старался, обмануть себя не смог. Если бы Ирене видела во мне возлюбленного, который может перестроить всю ее жизнь, моей единственной заботой было бы сделать ее жизнь действительно прекрасной. Но она видела во мне мужа… будущего мужа, а кому это надо — стараться понять мужа?

Так считают и матери этих девушек. Достаточно приспособиться к желаниям мужчины. Сочетание духовной лености и легких чувственных наслаждений — вот что требуется. Срабатывает почти наверняка.

Когда подобные мысли доводили меня до отчаяния, я говорил себе — «Ну и пусть. Мне надо ознакомиться с этим новым способом, при котором чувственная молодая женщина, наставляемая опытной старухой, ловко используя врожденные слабости мужского пола, порабощает бесхарактерного мужчину».

Разве не ступил я уже на этот путь? Разве не начал проникаться этим духом сообщничества нас троих, грязной сделки, во исполнение которой мать, слегка покраснев, изображает улыбку, зная, что дочь и жених за минуту до ее появления в гостиной предавались любовным ласкам на подушках для ног?

Хоть я и презирал сеньору Лоайса, но был крепко связан с ней из-за Ирене. Возможно, мать хорошо представляла себе, чем занимается со мной ее дочь. И признавала, что это необходимо для удовлетворения моих мужских потребностей и для достижения матримониальной цели. Такое ее соучастие размягчало меня, наполняло благодарностью. Думаю, что я без малейшего смущения смог бы обратиться к сеньоре Лоайса за консультацией по самому щекотливому вопросу интимной жизни. Мы с ней противостояли друг другу, будучи связаны силой наших эгоистических интересов и побуждений и тем, что отношения наши с Ирене зашли уже так далеко, что, по мнению матери и дочери, ждать осталось недолго.

Мы были спутниками на сумрачном пути, и я не мог отказаться от наслаждения, которое испытывал, ощущая себя втянутым в их заговор.

А иной раз я их ненавидел. Ну почему у них не хватало ума, чтобы понять мое психическое состояние и использовать его наилучшим образом в своих целях?

Неужели они не замечали, что, несмотря на все сомнения, я страстно желал утратить свою индивидуальность и превратиться в жалкий придаток семейства Лоайса? В самый ничтожный придаток. Это желание было порождено стремительным падением в глубокий колодец моей страсти, от которого у меня закружилась голова.

Когда я пишу эти строки, я вспоминаю о разборе стратегии и тактики победителей и побежденных после битвы. На ум приходят слова маршала Фоша[36]: «Победа всегда достигается за счет последних сил, за счет их остатка. К исходу битвы все устают, как побежденные, так и победители, но с той разницей, что у победителя остается больше упорства, больше моральной силы, чем у побежденного».

А они — подумать только! — оказались настолько глупы, что не заметили моего идиотского желания: ведь я домогался как раз уничтожения последних остатков моих моральных сил, без которых не может быть победы.

Они бездарны! Никакой выдержки! Никакого воображения! Я сам шел к ним в руки, а они, чтобы завоевать меня, прибегли к таким грубым приемам, которые лишь показали их умственное убожество.

В связи с этим вспоминаю один из моих разговоров с матерью Ирене. Сеньора Лоайса, Ирене и я были в гостях у Зулемы. В тот вечер Зулема почему-то не поехала в театр. Я заметил, что она чем-то удручена. После первых приветствий как-то сразу зашел разговор о моем двусмысленном положении в доме сеньоры Лоайсы. Ирене, как всегда в таких случаях, молчала, переводя внимательный взгляд с одного собеседника на другого. Едва речь заходила о серьезных вещах (я заметил это лишь впоследствии), она спешила остаться в стороне. Говорили все остальные: ее мать, Альберто или Зулема.

Сеньора Лоайса взяла быка за рога:

— Если бы вы любили девочку, вы давно бы развелись.

Подобная настойчивость по поводу моего намерения, которое я и сам собирался осуществить, обозлила меня:

— Я же вам не сказал, что не думаю разводиться, — заявил я и тут же, стараясь смягчить резкость моего ответа, пустился в пространные рассуждения о трудностях судебной процедуры, о юридических препонах, о крючкотворстве судейских чиновников, мрачных личностей в крахмальных воротничках, но в грязных гетрах и с трауром под ногтями.

Мать Ирене быстро возразила:

— Послушайте, Зулема только что рассказала мне об одном музыканте из их театра, который выставил на улицу жену с тремя детьми, чтобы соединиться с балериной. Вот как поступают настоящие мужчины, когда они любят. А вы все с оглядкой на эту женщину!

Я не знал, дивиться ли мне откровенной безнравственности этой седовласой женщины или же задать ей вопрос: «Скажите, сеньора, а как бы вам понравилось, если бы я женился на Ирене, а потом выставил бы ее на улицу с тремя детьми, чтобы соединиться с балериной?» Но я сказал только:

— Собственно говоря, я пока еще не развелся только потому, что у меня нет денег. А девочку я боготворю, и вы это знаете.

Ужасная старуха цинично ответила:

— Этим сыт не будешь. Надо вести себя как мужчина.

Тут я подумал: «Чтобы показать себя перед ней мужчиной, мне надо было бы сделать ее дочери ребенка и заявить: „А теперь всучите эту малютку какому-нибудь другому дураку, чтобы он о ней заботился“».

Вдова продолжала:

— …Берите пример с музыканта, Бальдер. С тремя детьми! Вот и не верь после этого в любовь.

Ей вторила Зулема:

— Да, это настоящая любовь. С тремя детьми!

— Ну конечно, — гнула свою линию сеньора Лоайса. — А если все раздумывать да раздумывать…

Я вспомнил ее слова при нашей первой встрече: «Я вовсе не спешу выдать замуж моих дочерей… Им очень хорошо у себя дома».

Потом разговор увял, перешел на другие темы. Незадолго до нашего ухода, Ирене сказала мне:

— Поедем к нам ужинать… Мама сказала, чтобы я тебя пригласила.

В тот вечер, в вагоне поезда — Ирене со мной рядом, сеньора Лоайса напротив, — мы беседовали, сдвинув головы и говоря друг с другом шепотом. Пассажиры, ехавшие в Тигре, проходя по коридору, искоса понимающе и насмешливо поглядывали на нас. О чем мы говорили? Ни о чем и о многом.

Мы делились друг с другом мыслями на благо укрепления нашего сообщничества. Каждый из нас — дочь, мать, жених, — без сомнения, понимал ненормальность того положения, в котором мы оказались. В душе мы отвергали то, с чем на самом деле соглашались, и последовательное нарушение законов совести превращало нашу игру в мрачную авантюру. Самые противоречивые чувства совмещались в наших душах, точно круги от брошенного в воду камня, которые по мере расхождения сглаживаются, переходят друг в друга.

Вот чем, стало быть, объясняется моя привязанность к сеньоре Лоайсе: я восхищался ее беспардонностью, точно какой-то добродетелью. Меня повергли в изумление ее решительность, ее медоточивая твердость в отношениях со мной. В свое оправдание она говорила:

— Покойный муж был человеком энергичным.

Но она никогда не утверждала, что подполковник одобрил бы сложившиеся между нами отношения. Впрочем, это не мешало ей уважать меня, несмотря на отдельные споры, подобные тому, который возник, когда мы были в гостях у Зулемы. Ко мне она питала своекорыстную привязанность, какую испытывают все матери к слабым и сластолюбивым самцам, так как с удовлетворением чувствуют, что те будут порабощены, намертво пришиты к юбкам их дочерей и что ради этих дочерей, которых они любят, обожают, они будут работать как проклятые, стараясь окружить их всеми удобствами, составляющими предмет мечтаний всякой развращенной натуры.

В мозгу моем возникали картины: мать, дочь и мужчина. Мать дружески беседует с беременной дочерью, они прекрасно ладят между собой, потому что они были сообщницами, и дочь никогда об этом не забывает. Мать помогла ей подцепить этого несчастного, у которого теперь в жизни одна-единственная цель: удовлетворять все ее желания, какими бы они ни были.

И вот, по мере того как я нарочно утрачивал свое собственное «я», позволяя колдовской силе пропитать все клеточки моего организма, во мне росло и росло темное, необоримое сладострастие.

Я был на краю гибели.

На мать Ирене я смотрел с такой же смиренной благодарностью, с какой пациент смотрит на безжалостного хирурга, который убедил его согласиться на болезненную операцию. Зато, когда все этапы этой операции будут пройдены, ему будет необыкновенно хорошо.

Но, несмотря на все это, я говорил себе, будто сторонний наблюдатель разыгравшейся драмы: «Какой удивительный эгоизм у этой ужасной старухи! Она любит свою дочь, и ей наплевать на мораль, на самые обычные запреты. При первом нашем свидании она притворялась, будто ее беспокоит, что скажут люди, а теперь, оказывается, ей нипочем и мнение окружающих. Она хочет выдать Ирене замуж и ради этого пойдет на все, за исключением разве что уголовно наказуемых действий».

Она вела себя совсем не так; как должна была бы вести, если бы действительно руководствовалась теми принципами, о которых заявляла. Среди всеобщего лицемерия, свойственного ее кругу, она чувствовала себя как рыба в воде, и это наводило меня на мысль о том, что дочь такой ловкой притворщицы может оказаться еще почище матери; когда меня одолевали подобные сомнения, я смотрел на Ирене с холодной жестокостью.

Мне было ясно, что эта девушка разрушит мою жизнь, но и я ее не пощажу. И может быть, ей достанется даже больше, чем мне. Когда я думал об этом, присутствие Ирене становилось для меня невыносимым. Чувства мои как-то преображались, и я принимал проявления ее любви с насмешливой снисходительностью. Ирене в стенах своего дома, руководимая вдовой подполковника, одновременно отталкивала и влекла меня, словно пантера, чьи когти вот-вот сдерут мое мясо с костей и вонзятся в сердце.

Она это понимала. Отрываясь от меня, беззвучно плакала.

Помню, как-то раз после одной из таких жестоких сцен мы сплелись в яростном объятии, кусая друг другу губы, и стонали от мучительного желания:

— Мы оба — как звери… оба…

Зато, когда я расставался с Ирене, то есть когда мои чувства возвращались в нормальное состояние, я испытывал искренние угрызения совести за те страдания, которые ей причинял, и даже посылал телеграммы из Буэнос-Айреса, чтобы приятно удивить ее, показав, что я постоянно думаю о ней.

Но, по мере того как приближалось время ехать к ним, во мне нарастало неодолимое отвращение. Чувства мои противились предстоящему отклонению от оси, вызываемому непроизвольным их обострением в этой требующей неслыханных усилий игре.

Часть пути от железнодорожной станции до их дома я возненавидел. Эти каких-то триста метров доводили меня до бешенства (потом, в воспоминаниях, этот путь уже не казался таким ненавистным, Бальдер знал, что уже не достигнет такой остроты чувств, при которой многие вещи воспринимаются болезненно). На всем пути двери домов сочились сплетнями, шушуканьем, оскорбительными замечаниями и пересудами. Женщины из этих домов, счастливые со своими мужьями, которые вечно торчали на пороге в рубашках с засученными рукавами, напоминали мне о моей жене, одинокой и покинутой, и мне было так тошно, что я каждый день менял маршрут, и, оттого что лица всех, кого я встречал, были мне незнакомы, я чувствовал себя как на случайной прогулке.

Тем не менее, приближаясь к входной двери, я ощущал радостную дрожь. Ирене быстрыми шагами выходила мне навстречу, и в этот момент я забывал все. Губы наши сливались, она прижималась ко мне и шла, положив голову мне на плечо, а я жадно глядел на нее, будто минуту назад мне предстояло уехать в дальние края, а теперь эта поездка отложена.

Мы проходили в столовую, и снова начиналось странное колдовство. Я пребывал в постоянном изумлении, оттого что видел самые обычные предметы обихода на необычных местах.

У себя дома я настолько привык к своим вещам, что замечал их только тогда, когда они мне для чего-нибудь требовались.

В доме Ирене мое внимание постоянно бывало напряжено, я пребывал в атмосфере неуверенности, меня то и дело поражало что-нибудь непривычное. Я оказывался расцентрованным на дюйм или два. Любое мое движение указывало на отсутствие во мне симметрии. Как будто я дышал другим воздухом.

Я хотел познакомиться поближе с вещами, окружавшими Ирене. Заметил даже, в каком шкафу она держит платья. Раньше я досконально изучил, как развешивает платья моя жена. В доме Ирене платья висели иначе. И устройство ее шкафа действовало мне на нервы. От количества молока в кофе до соли в жарком все здесь было не таким. Мои закостенелые привычки восставали против обычаев нового дома, напоминали мне, что я здесь — чужой. И вовсе не потому, что в моем доме вещи были расположены лучше. Дело было совсем не в этом. По моим нервам било нечто, не имевшее никакого отношения к понятиям добра и зла. Нарушались мои давние привычки, я постоянно это чувствовал, пока находился в их доме. Не стану перечислять мелочей, из которых складывалась цепь огорчений, противостоявших моей любви к Ирене. Казалось, там каждая вещь говорит мне:

— Что ты здесь делаешь? Зачем сюда затесался?

С другой стороны, я сам подсознательно искал повода прийти в раздражение, рассердиться на эту семью. Анализируя теперь свое поведение, я вижу, что как бы косвенно мстил (сам того не сознавая) за тот решительный шаг, который они, собственно говоря, вынудили меня сделать. Это давали о себе знать остатки моральных устоев, о которых я уже упоминал.

Любая глупость, совершенная кем-либо из семейства Лоайса, отдавалась в моем нутре, как сильный удар дверного молотка в полночный час.

То несет чепуху Симона, злясь на свое безобразие и свое растреклятое целомудрие, то Виктор бранит сестру за то, что она настроила приемник не на ту станцию, какую ему хочется, и столовую заполнили дикие звуки, напоминающие визг автомобильных шин и скрежет несмазанных шестерен. А то и сама сеньора Лоайса начнет крутить ручки настройки, отыскивая креольскую музыку. Бренчание гитары и народные песни еще больше сдвигали меня в сторону грубой простоты. Бывали минуты, когда Ирене не хватало только сине-белой индейской головной повязки, чтобы мое впечатление от этой бесхитростной музыки стало полным. Но как потом поражала меня и какой чудесной казалась эта самая «грубая простота»!

Иной раз и сам я нападал на Симону за то, что она не умеет сидеть: так закидывает ногу на ногу, что видны резинки.

И все равно я любил этот погребавший меня вулканический пепел. Жаждал задохнуться в полном отрицании каких бы то ни было идеалов, утонуть в грубом материализме женщин этого семейства, которые, кстати, считали себя набожными, поскольку перед образом луханской пресвятой девы у них денно и нощно теплились две лампадки. Я старался внушить себе, будто меня интересует все, что для них составляло предмет приятной беседы: ссора соседа с его половиной, сплетни о хозяйке дома напротив, похождения красотки, служанки, живущей за углом.

Я вместе с ними ополчался на двоюродных сестер Ирене и Симоны — те перестали с ними здороваться, узнав, что сеньора Лоайса разрешает дочери поддерживать знакомство с женатым человеком. На мой взгляд, это была не бог весть какая потеря для семейства Лоайса.

Иногда мы выходили вечером прогуляться по улицам Тигре — Ирене, Симона, сеньора Лоайса и я.

Сеньора Лоайса и Симона шли сзади, Ирене и я — впереди. Я раздваивался, обгонял на десять метров свое тело, шедшее под руку с Ирене, и говорил себе:

— Вот они шагают, — вечная парочка.

Мы молча проходили мимо открытых дверей, откуда падал свет. Кое-где в дверях стояли женщины и девицы, провожая нас инквизиторскими взглядами, оценивая наше положение в обществе, стоимость платья Ирене, степень безобразия Симоны, возраст сеньоры Лоайсы.

Я представлял себе, как обсуждали нас эти женщины, стоя в дверях со скрещенными на груди, поверх концов шейного платка, руками. Завидев нас, умолкали и устремляли на нас испытующие взоры. Сплетен хватит на целый вечер. Я закусывал губу, чтобы не расхохотаться, когда мысленно воспроизводил истинный и нарочитый ужас, с которым они будут рассказывать, что «видели своими глазами» женатого человека под руку с девицей на выданье. Эти разговоры, более чем вероятные, забавляли меня, я потом пересказывал их Ирене, она улыбалась и замечала:

— Пусть их говорят, что хотят, милый. Лишь бы мы были счастливы…

Однако я хмурился при мысли, что одна женщина могла и в самом дело вволю посмеяться надо мной, увидев меня под конвоем Симоны и ее матери, — моя жена, и я об этом немало думал.

«Если я хотел быть счастливым с Ирене, мне надо было с самого начала безоговорочно принять весь ритуал буржуазной морали». Вот почему я не только не отвергал комедию этой вечерней прогулки, но с удовольствием играл ее. Мне нравилось выставлять себя на всеобщее обозрение во исполнение лицемерных правил добропорядочности, тем самым показывая, что я почитаю материнскую власть и подчиняюсь ей, как подобает мужчине, который к тому же еще и женат и должен непременно развестись со своей женой, чтобы вступить в брак с ее дочерью.

Хотел ли я быть счастливым? Безусловно! И поэтому я не имел права ни на шаг выходить за пределы пошлого четырехугольника, образуемого всеми парами, выступающими под охраной матери и сестры. Я не только обязан был соблюдать буржуазные правила хорошего тона, но еще и гордиться тем, что вынужден обстоятельствами подчиниться им.

Я говорил себе: «Со временем благодаря этим усилиям я стану таким же, как Виктор, Альберто, Ирене или сеньора Лоайса. Тогда я смогу насладиться счастьем. Неважно, что старуха, раздувшись от гордости упивается собственным лукавством: „Хоть он и женат, а я все-таки его приручила!“ В конце концов я стану таким же нулем, как любой из них, и тогда буду счастлив».

Ирене догадывалась о том, что со мной происходит. Понимала, что в душе влюбленного идет борьба и что он не жалеет сил для собственного поражения. Это была жестокая борьба, но девушка верила, что победит.

Разве не сообщал я ей свои самые тайные мысли, разве не делился самыми подспудными переживаниями? Всегда рассказывал обо всем хорошем и плохом, что думал о ней. Я не позволял себе нечестной и темной игры. Многие из приведенных здесь рассуждений появились у меня уже после нашего разрыва.

Иногда мы сидели после ужина в патио, среди вазонов с кустами, и Ирене, прильнув ко мне, говорила:

— О, если б ты знал, милый, как мама тебя любит! Она понимает, какой ты добрый и как ты меня любишь.

— А я? Да мне иной раз хочется целовать ей руки и звать ее мамой.

И я говорил это искренне.

Однажды, желая подтвердить подлинность моих добрых чувств к сеньоре Лоайсе, я заявил ей:

— Позвольте мне с нынешнего дня называть вас мамой.

Никогда мне не забыть потрясения, ярости и стыда, которые я испытал в тот момент, когда впервые вместо «сеньора» сказал «мама».

И всякий раз, как я произносил это слово, меня захлестывала волна отвращения, так что у меня дрожали губы. Потом я понемногу отказался от такого обращения, поняв, что из песка стену не построишь.

Куда я шел? Чего хотел?

В раздражении придумывал я разные нелепости, чтобы озадачить мать и дочь, и иногда мне удавалось застичь их врасплох.

Как-то вечером я горячо спорил с Ирене, и вдруг в гостиную вошла сеньора Лоайса. Уставившись на нее, я произнес:

— Видите ли, сеньора, я хочу вас предостеречь. Не отпускайте девочку ко мне в город одну…

Ирене, которая все оттягивала свою окончательную капитуляцию, метнула на меня с вертушки у пианино, где она сидела, взгляд, полыхнувший гневом. Щеки ее вспыхнули от негодования, ноздри раздулись. Сеньора Лоайса ловко отбила мою атаку:

— А вы ревнивы, Бальдер. Но не беспокойтесь. Когда девочка ездит в город, я всегда ее сопровождаю.

Я не стал продолжать. Это было бы глупо. Цели своей я достиг, ибо показал Ирене, что близостью она меня не свяжет, и заранее оградил себя от несправедливых упреков, когда она станет наконец моей, а это событие было уже настолько неотвратимо, что я сам подсознательно день за днем отдалял его.

Тем не менее мой эффектный выпад вселил в меня малую толику уверенности в себе.

Оказавшись во власти Ирене, за которой стояла ее мать, я должен был или превратиться в полного идиота, или, Наоборот, дать им бой и подчинить их себе.

У меня имелось достаточно доказательств того, что все мои друзья, ступившие на сумрачный путь, погибли безвозвратно или очутились полностью во власти своих любовниц, так что о спасении им нечего и мечтать.

Может, и мне грозит то же самое? Защитит ли меня инстинкт самосохранения?

Мне все еще любопытно было подвергнуть психологическому испытанию нас с Ирене. Как поведет себя девушка? Из каких черт складывается на самом деле ее характер?

Эта алхимия человеческой души, загадочной, почти непостижимой, влекла меня необычайно.

Немного позже вы узнаете, как мой инстинкт самосохранения и способность к анализу помогли мне проникнуть в герметически закупоренный мир этой девушки и как, несмотря на великую любовь к ней, я доказал, что я сильнее.

Но это был результат страшной, жаркой битвы.

Мечта о путешествии

игре Дельта, три часа дня.

Ирене идет плечом к плечу с Бальдером, сжимая его руку, продетую под ее локоть, своей ручкой, затянутой в перчатку.

Вдруг за поворотом показывается навес, крытый оцинкованным железом. Пыхтит паровая машина лесопилки, в голубое небо уходит кроваво-красная труба, за проволочной оградой видны сложенные в штабеля доски, просыхающие на солнце.

Ирене поворачивает голову над горностаевым воротником, смотрит на Бальдера, тот отводит от ее слегка разрумянившейся щеки черный, как смоль, локон.

— Дорогой!

Бальдер хочет отозваться, но молчит, оглушенный шумом машины, на который накладывается визг пилы. Это фабрика, изготовляющая ящики для фруктов Дельты. Чуть дальше — бунгало, построенное в форме носа корабля, возвышается над клумбами красных роз, в голубизну неба из трубы вырываются клубы дыма, завитки которого тают в воздухе, точно золотистые кольца.

Ирене говорит, прижимаясь к Бальдеру:

— Мальчик мой… я тут придумала одну вещь. Ты не обидишься?

— Нет, дорогая… говори.

— Чтобы собрать денег на наше путешествие, я хочу продать пианино. За него дадут не меньше восьмисот песо.

Душа Бальдера воспаряет к облакам…

— Детка моя, как ты щедра!

— Не говори так, Бальдер. И первое время в Испании я могла бы даже давать уроки музыки, чтобы помочь тебе.

Бальдер качает головой. Его недоверчивые мысли улетучиваются. Девушка показывает, что она лучше его. У него мелькает воспоминание о словах, сказанных ею когда-то: «Я люблю тебя больше, чем ты меня». Может, так оно и есть. А что он думал? Какое он имеет право сомневаться в этих людях? Стоило ему заикнуться, что, подав заявление о разводе, он хотел бы уехать куда-нибудь далеко, «например в Испанию», как сеньора Лоайса тут же дала согласие на их совместное путешествие.

— О чем ты думаешь, милый?

— Думаю, что ты лучше меня. Только и всего. А разве этого мало?

Недовольная Ирене сжимает ему руку:

— Не говори мне таких вещей, не то я рассержусь, слышишь?

Бальдер дает расстоянию проникнуть ему в грудь. Ему кажется, что душа его отделилась от тела. Она идет, танцуя, по пустынной асфальтированной улочке, вдоль растительного царства за бесконечными глинобитными стенами. Густые ветви деревьев непрерывно дрожат в воздухе зеленым дождем, бросая оливковые блики.

За углом виден фасад дома немецкой постройки. Кирпичные дымовые трубы чернеют на фоне белоснежной гряды облаков. Заросли ивняка образуют свод над дорожкой. На плитах тротуара куры клюют солнечные блики, а на гладкой асфальтовой мостовой, заворачивающей налево, отражаются тени дрожащей на ветру резной листвы.

Оба идут в задумчивости, размышляя о путешествии.

— Одна сложность — что делать с мебелью?

— Может, продать…

— Другая сложность — Виктор сейчас без работы. Если бы он работал…

Когда речь идет о других, Бальдер не пускается в психологические тонкости. Он решительно заявляет:

— Виктор пусть сам о себе позаботится, верно? Он же мужчина.

В вечернем воздухе разносится пение петухов, словно в деревне. Живая изгородь из вьющихся растений закрывает проволочную сетку. Купы ив сверкают серебром. У земли в мясистых резных листьях, словно раскрытые ладони, дрожат белые колокольчики; и дома с зелеными оградами, пальмами, лесенками и клумбами, обложенными бутылками, кажутся частью тропического пейзажа, где человеческая жизнь возможна лишь благодаря этому перемежающемуся дождю фиолетовых и сиреневых теней.

Бальдер думает: «Она говорит, что я не хуже ее, но на самом деле это не так. Она щедрей и благородней меня. Считая ее эгоисткой, я намеренно заблуждаюсь, чтобы низвести ее до собственного уровня».

— О чем ты думаешь, дорогой?

— О прошлых моих желаниях. Знала бы ты, сколько я мечтал о таком путешествии! Поехать в Гранаду… в Толедо…

— А можно так разводиться — будучи в отъезде?

— Да… думаю, что можно постараться ускорить дело. А твоя мама готова к путешествию?

— Да, и мне кажется, она всерьез готовится к отъезду. Сегодня поехала в город… Сказала, что хочет узнать цену билета на пароход, где только один класс.

— О, среди них есть отличные пароходы.

— Какое это будет счастье, милый! Мне даже не верится.

— Мы снимем домик с патио в андалузском стиле.

— И где-нибудь поближе к горам. Ты знаешь, я никогда не видела гор.

— Ты будешь играть на фортепьяно… В Мадриде, кажется, есть Королевская консерватория. А кроме того, оттуда и до Парижа недалеко.

— Как это чудесно, милый! Я буду все время с тобой.

— Конечно. Мы целыми днями будем вместе. Представляешь себе? Бродить по старинным улочкам… заходить в музеи. Найдем тебе хороших профессоров, чтоб ты занималась музыкой. Ты там сможешь выступать с концертами. Иметь успех в Европе — не то что выдвинуться здесь. У нас тут трудней. Тебя окружат молчание и зависть…

Они умолкают в задумчивости, охваченные покоем растительного царства.

Их мысли, подобно водяным воронкам в речном омуте, постоянно устремлены вглубь, в темную бездонную тишину. Сквозь рукав он чувствует тепло тела Ирене, она еще не принадлежит ему, но настолько близка к этому, что Бальдер думает: «Хорошо бы она забеременела, как только отдастся мне. Я нисколько не буду стыдиться гулять с ней, несмотря на ее живот. А если бы у нас родился сын, я бы его очень любил и все говорил бы ему: „Ах ты, бесстыдник маленький, я так люблю тебя потому, что ты сын Ирене, и ты не сыщешь на свете женщины, которая любила бы тебя так сильно, как меня любит эта девушка, которая идет со мной рядом“».

Ирене, догадываясь о его мыслях, томно приникает к нему. Бальдер продолжает мечтать: «Груди ее набухнут молоком, и я тоже отведаю их содержимого, чтобы в моих жилах текла и ее кровь. И я никогда уже не смогу ее разлюбить!»

— Милый, о чем ты думаешь?

— О том, что будет, когда ты станешь совсем моей.

Ирене слегка краснеет, потом льнет к Бальдеру и тихонько говорит, потянувшись к его уху:

— Сейчас я нездорова, милый. А потом — да… Я тебе обещаю. Мне этого хочется не меньше, чем тебе…

Они снова умолкают. Тишина накатывается на них волнами, как морской прибой, они задыхаются, им страшно. Оба жаждут ощутить себя нагими, провалиться в небытие, слившись друг с другом, и Бальдер шепчет ей на ухо:

— Ты не боишься забеременеть, а?

— Нет, милый. А ты хочешь, чтобы я?..

— Да.

— Какой ты у меня добрый!

Ирене прижимается к нему.

— Я тоже хочу, чтобы у меня был сын от тебя, Бальдер. Я почти вижу, какой он. Как это было бы чудесно.

— Милая! Я бы сам носил его на руках, чтобы ты не уставала.

— Бальдер… Молчи, ты сведешь меня с ума.

Тут они подходят к зданию, которое им неприятно.

Среди запущенного, почти одичавшего сада высится старое массивное четырехэтажное здание, чем-то напоминающее безобразного старого немца: косые деревянные выступы, выцветшие на солнце, проволочная сетка на окнах, закопченные дымовые трубы. Бальдеру почему-то кажется, что там живет старый пруссак, который курит фарфоровую трубку и упрямо смотрит из-под кустистых бровей на портрет кайзера, размышляя о его отречении.

А дальше — опять хаос. Стволы деревьев полузадушены сплошными завитками плюща, и в воздухе, будто по волшебству, висит радугой, не падая, постоянный зеленый дождь, местами приобретая фиолетовый и розовый оттенки, какие бывают у мыльных пузырей.

Глинобитные стены прорезаны деревянными калитками. В высокой траве хлопают крыльями белые утки с оранжевыми клювами.

Ирене спрашивает:

— Скажи, милый, а океан — какой он? Ты только представь себе!.. Не знаю… Мне кажется, он огромный… бесконечный. Ночью, когда взойдет луна, это должно быть что-то волшебное.

— А я вижу тебя и себя на палубе, у перил.

Ирене жмется к его руке:

— Как чудесно, милый! Какое счастье, что я тебя встретила!

— А для меня? Понимаешь? Перейти от жизни в потемках моего дома к такому ослеплению. Мне не верится, что ты со мной рядом. И все-таки это ты держишь меня под руку… Это твоя рука в моей руке.

— Бальдер, милый…

— Послушай, как будет на корабле. Когда взойдет луна, мы посмотрим друг другу в глаза, вспомним, что мы выстрадали, и скажем: «Не верится, но все это было и прошло, и теперь мы — здесь».

— Дорогой мой…

— А что скажет Альберто, когда узнает, что мы едем в Европу?

— Упадет со стула. Что он может сказать?

— И Зулема. Она просто не поверит.

Они идут молча, упоенные своим счастьем. Бальдер мысленным взором окидывает воображаемые окрестности: с железного балкона ему видны склоны гор, где, пасутся стада коз, к балкону тянутся гвоздики. Кто-то подкрадывается сзади и, тихонько смеясь, закрывает ему ладонями глаза. Это Ирене. Одетая в легкий пеньюар, она кладет руку ему на плечо, и они вместе смотрят вдаль, на медно-фиолетовые горы в розовой дымке, а внизу, под балконом, переплетаются узкие улочки, расцвеченные оранжевыми парусиновыми тентами.

Бальдера внезапно осеняет мысль:

— Знаешь что, я провожу тебя до дома…

— А что?

— Я сейчас поеду в город. Хочу раздобыть путеводители по Испании. Где-нибудь найду.

— Может, в гостиницах есть такие?..

— Не знаю, поищу.

Выдуманный им пейзаж растворяется в окружающей их субтропической растительности.

Пес, посаженный на цепь у столба с небольшим навесом из оцинкованной жести, лает на них, помахивая хвостом, пока они проходят мимо; двухскатные крыши похожи на обломки, плывущие но зеленым волнам, над которыми качаются веера пальм. Как будто земля здесь разделена на нижний и верхний ярусы. За проволочными оградами бегают собаки, они заливаются лаем, когда Бальдер и Ирене проходят мимо; какой-то человек катит через дорогу грохочущую железную тачку, здоровается с ними, и Бальдер спрашивает:

— Кто это?

— Не знаю, милый.

Квартал застроен беспорядочно. Преобладают жалкие домишки с разбухшими от сырости розовыми стенами. На окнах колышутся кретоновые занавески. Небо расчерчено телеграфными столбами. Из садика доносятся женские голоса. Какая-нибудь старуха обязательно оторвется от прополки, распрямит спину и посмотрит им вслед, потирая ноющую поясницу. Дома с железной крышей утопают в роскошных садах, усыпанных желтыми, красными, синими и серебристыми звездочками, и перед каждой галереей — живая стена вьющегося винограда.

Некоторые дома подняты метра на два от земли. В них ведут лестницы, балки которых окрашены в кричащий цвет, и на желтоватом фоне стены все сооружение напоминает эшафот.

Они сворачивают на улицу Моралес.

— Я люблю вашу улицу, — говорит Бальдер, с восторгом глядя на широкую, мощенную диабазом улицу, которая уходит в небо меж рядами серых телеграфных столбов.

— Помнишь, как я тебя встретил в первый раз?

— Ты шел за мной до дома.

— Стоял и смотрел, как ты входишь в дом…

— А я оглянулась. Каким странным ты мне тогда казался!

— Кто бы мог подумать! Когда ты скрылась, я сказал себе: «Пожалуй, легче достать луну с неба, чем войти в этот дом вслед за ней». Она — это была ты. Вон там, — указал Бальдер на край тротуара, — я повстречал толстую босую девчонку, которая бежала и свистела.

— Как удивительно, милый: сбывается все на свете, ничего нет невозможного. А как летит время!

Оба замолкают, взволнованные воспоминанием. Ирене спохватывается:

— Может, зайдешь в дом попить чаю? А потом поедешь.

— Девочка моя… Ты же знаешь: если я зайду, то просижу до последнего поезда…

Ирене растроганно улыбается. Да, она знает, что так и будет. Поправляет на груди отвороты своего небесно-голубого пальто, сжимает руку Бальдера:

— Ладно… поезжай… Только веди себя хорошо и побыстрей возвращайся.

Да, конечно.

Он расстается с девушкой, ощущая глубокое волнение. Ни один кусочек его плоти не остался непропитанным колдовским зельем. С удовлетворением думает: «Как все-таки сильно ее колдовство! Какая сила в этой юной девушке! Прикажи она мне пойти на преступление — и я пойду… Конечно же, пойду. Поехать в Европу. Это ли не чудо? Оставить позади все воспоминания и злую печаль, как бросают старое платье. Почему бы нет? Океан заглушит любые укоры совести».

Он купается в сиропе умиления. В такие мгновения ему нравится все вокруг.

За стеклянными дверями своих жилищ портные, сидя по-турецки, сметывают что-то черное. Мальчик возится с железными решетчатыми воротами, ведущими в патио, мощенное красной мозаичной плиткой, не то при гостинице, не то при торговом доме. В воздухе носится вкусный запах свежевыпеченного хлеба.

Бальдер поворачивает голову и видит Ирене в дверях ее дома. Оба одновременно машут друг другу рукой, и Бальдер исчезает за углом.

Ирене пристроилась на подушке для ног между матерью и Бальдером, расположившимися на диване.

Эстанислао развернул у себя на коленях проспект пароходной компании, рекламирующей суда «одного-единственного класса»; проспект окаймлен двойными полосами серебристого, канареечного и небесно-голубого цветов. При свете лампы, затененной абажуром, сеньора Лоайса, закутанная в свою фиолетовую шаль, изучает устройство двухместных и четырехместных кают с аккуратно застеленными двухъярусными койками, зашторенным окном и прямоугольным зеркалом над фаянсовым умывальником.

— Как вы находите, Бальдер?

— По-моему, отличные каюты, сеньора.

Ирене поднимает на Бальдера свои глаза табачного цвета:

— Они чудесные. А какие узкие постели!

Бальдер, улыбаясь, шепчет ей на ухо:

— Ты пустишь меня к себе?

Она сжимает пальцами его колено, утвердительно кивает и тоже улыбается. Бальдер говорит себе: «Чем я смогу отплатить ей — за то счастье, которое она мне дарит?» Тихонько гладит ее по голове.

— А столовая… Вы только посмотрите, она ничуть не хуже салона второго класса на роскошном лайнере!

Три головы соприкасаются, три пары глаз смотрят на ковровую дорожку, по обе стороны которой стоят кресла с наклонными спинками, на вазы с цветами на белоснежных скатертях.

Ирене облокачивается на колено Бальдера и водит по карте пальцем, исследуя маршрут, а Бальдер не знает, куда смотреть: на пейзажи или на цены.

«Шлюпочная палуба. Пассажирские каюты. Сантос, порт (вид с горы Серрат). Салон для курения. Сан-Пауло. Городской театр».

Запах свежей типографской краски бьет в нос Бальдеру, вызывая тошноту и головную боль. В салоне для курения он различает блестящие шахматные столики, бухту Сантоса пересекают черные тени, параллельные строю темно-серых гор, а на проспекте Рио-Бранко круглятся мягким сиянием фонари — по три на каждом столбе, — освещая приземистые многоугольные здания. Монте-Сармьенто. Монте-Оливия. Путеводитель. Дополнительные койки. «Если каюту занимают три человека, которые оплачивают весь маршрут, они получают десятипроцентную скидку на каждый из трех билетов». Линия Гамбург — Америка. Золото, серебро, синева и бордо. Цена билетов указана в песо. К услугам пассажиров — различные игры.

Ирене восклицает:

— Это чудесно!

Бальдер думает: «О, она тоже мечтает! Как прекрасна ее жизнь!» Ему вдруг захотелось обнять ее, растворить в себе, перестать быть самим собой, слиться в единое существо, которое ощущало бы только как Ирене, жило бы только ее желаниями. Положив руку ей на плечо, он говорит:

— Ты и представить себе не можешь, как я тебя люблю.

Ирене щурит глаза. Чистота линий ее лба и изумленное восхищение в глазах льют в душу Бальдера такое блаженство, что ему хочется умереть, но увы, смерть не является по заказу. Как легко было бы расстаться с жизнью вот здесь, под этим любящим взглядом, который пронизывает все его чувства, словно свет только что народившейся звезды!

Бальдер чувствует запах типографской краски и переносится на борт трансатлантического лайнера.

— Ну, как вам кажется, Бальдер?

— Мне кажется, что я вижу сон, сеньора.

Сеньора Лоайса отводит за ухо выбившийся седой локон, и глаза ее блестят от избытка чувств, оттого что она видит дочь, уютно устроившуюся между ней и этим мужчиной, который обязательно должен стать спутником Ирене на всю жизнь. Чем не пожертвуешь во имя любви к дочери!

Бальдер, погладив локоны девушки, открывает книгу:

— Что вы скажете об этом моем приобретении?

Ирене вскакивает на ноги:

— А что это? Путеводитель, да?

— Еще какой! Официальный справочник: гостиницы Испании.

— Старый или новый?

— Сеньора!.. Новейший. Взгляните на дату.

— Да, мама… Тысяча девятьсот двадцать девятый…

— Эта книга издана испанским Национальным управлением по туризму по приказу самого Примо де Риверы[37]. Она чудо, сеньора. Сейчас сами убедитесь. Открываем наугад… Ну вот… Сигуэнса, провинция Гуадалахара, гостиница «Элиас» — двадцать номеров, количество мест…

— Что значит — мест?

— Постояльцев. Стало быть, сорок постояльцев. Нет ни лифта, ни телефона, ни калорифера. Видите?.. Тут все сведения. Плата за постой без пансиона — до одиннадцати песет в день… Полный пансион — еще одиннадцать песет. Это главная гостиница в Сигуэнсе.

— А сколько их там всего?

— Сейчас посмотрим. Читай, Ирене.

— «Элиас» — раз, «Венесиано» — два, «Вьяхерос Каса Пареха» — три.

— Давайте посмотрим Гранаду.

— Гранаду? — Они листают страницы. — Бесконечный список. Одиннадцать страниц… Глядите-ка: в Гранаде есть пансион под названием «Аргентина».

— Как здорово! «Аргентина», Пласа де Лобос, десять.

— И сколько там берут?

— Вот, смотри. У них шесть комнат. Самый дорогой пансион вместе с постоем — девять песет в день.

— Бальдер, это не справочник, а целая энциклопедия!

— Так оно и есть.

— Сколько вы за нее заплатили?

— Я чуть не упал, когда продавец запросил за нее всего три песо. Такая книга стоит не три песо, а все двадцать.

— И как четко все расписано.

— Обратите внимание: вот этот раздел, на розоватой бумаге — только о ресторанах, а здесь — сведения о гаражах…

— Изумительная книга.

— Какая толстая!

— Шестьсот пятьдесят три страницы, но это еще не все: на каждой странице то же самое написано еще по-английски и по-французски. Продавец книжной лавки сказал, что это единственный экземпляр, его прислали для ознакомления…

— Мы ее берем с собой.

— Ну конечно! Теперь надо только достать справочник по железным дорогам Испании, и тогда нам почти ничего не надо будет спрашивать. С этой книжицей да со справочником мы там будем сами себе господа и не пропадем.

— Милый, я не верю, что все это на самом деле.

Сеньора Лоайса замечает:

— Великий человек — Примо де Ривера! Только все впустую… Кроме военных, никто в правительстве ничего путного не делает.

Ирене, остановившись посреди гостиной, подбоченивается:

— Что ж, нам осталось только собрать деньги.

Сеньора Лоайса мягко добавляет:

— И получить развод. Мы не можем уехать отсюда, не покончив с этим делом.

Бальдер бросает взгляд на двухместную каюту с зашторенным окном и четырехугольным зеркалом над умывальником. Ему кажется, что сеньора Лоайса больше печется о его разводе, чем о путешествии. И тут же насмешливый голос шепчет ему на ухо: «А ты хочешь, чтобы они пустились в такой путь ради твоих прекрасных глаз? Нет, милый мой, за счастье надо платить».

Сеньора Лоайса добавляет:

— А кроме того, приехав туда, мы можем снять какой-нибудь домик в окрестностях Мадрида. Я как-то читала в «Ла Пренса», что арендная плата в Испании катастрофически упала…

— Мамочка… Хорошо бы снять старинный дом…

— Я бы спал на чердаке.

Ирене кладет руку Бальдеру на плечи, а тот закрывает глаза. Он видит купола старинных церквей, круглую черепицу крыш, а над ней — синее небо с серебряными звездами.

Бальдер смотрит на Ирене:

— Девочка, сыграй что-нибудь из Альбениса.

В полуночной тишине льется раздумчивая печальная мелодия.

— Что это, Ирене?

— «Кордова».

Улочки, мощенные речными камнями. Высоко вздымаются стены одиноких домов. Душа исходит темно-синей ночной грустью.

— Сыграй «Астурию», девочка.

Просеки в сосновых борах. Штабеля бревен. Водопады среди скал, поросших кустарником. На лесной лужайке мужчины и женщины плавно движутся в сладостном ритме муньейры[38], а солнце раскрашивает зелено-желтыми бликами травяной ковер лужайки.

— Ирене, сыграй «Испанское каприччо».

Бьют медные тарелки. Дилижанс подпрыгивает на разбитой каменистой дороге. Туго натянутая пружина страсти, флейта — хрустальная нить, сплетающая воедино стоны скрипки и жалобы волынки. Ирене отходит от пианино:

— Подумать только: все это будет нашим!

Она прижимается к Бальдеру. Упивается созерцанием мужского блаженства, впитывает в себя его желание и возвращает его многократно усиленным во взгляде лучистых глаз. Ее жизнь полнится, трепещет в ожидании нового света; кукарекает петух, возвещая, что полночь миновала, и сеньора Лоайса предупреждает:

— Бальдер, вы опоздаете на поезд.

— Мамочка, еще же целый час!

Час невелик! Он пролетает так быстро! Сеньора Лоайса, закутанная в свою фиолетовую шаль, о чем-то думает, сидя на позолоченном стуле. Ирене глядит на Бальдера, тихонько водит пальцами по его лицу, и для них часы вдруг удваивают скорость своих колесиков. А им хотелось бы удержать этот час навечно, как нескончаемую минуту. Но это невозможно. Земля осталась где-то далеко внизу. Они в заоблачной выси своей розовой мечты, дожидаются рассвета в небесном саду, из облаков льется аромат померанцев, оба закрывают глаза, и Бальдер с безгранично искренней грустью думает: «Ну почему я не умру сейчас?»

— Осталось полчаса, Бальдер.

— Да-да, сеньора, я помню… Не опоздаю…

Уехать! Оставить ее! Они смотрят друг другу в глаза, оба — бесконечно несчастны; но надежда тут же возрождается, переходит в уверенность, в ликование:

— Тогда уж мы не сможем расстаться, милый…

— Нет, не сможем… Если бы даже захотели…

Стремительное падение и глубокий обморок.

Их губы размыкаются, только когда не хватает дыхания. Аромат померанцев в горячке тропической ночи лишает их сил. Огромные серебряные звезды слепят им глаза. Африканки с толстыми губами глядят на них, улыбаясь, сквозь широкие листья банановых пальм. Стыдливость соскальзывает с Ирене и Бальдера к их ногам. Они остаются нагими под взглядом желтых глаз робкой негритянки, прислужницы белой девушки. Ирене не скрывает своей наготы, когда рабыня протягивает ей сквозь зеленые листья чашку шоколада. Глаза ее полузакрыты, ее рука — на чреслах мужчины. Оба стонут одновременно:

— Милая!

— Милый!

— Осталось четверть часа, Эстанислао.

Бальдер вскакивает на ноги. Надо идти. Дверь открывается, полоса света выхватывает из темноты красно-черную мозаику. Держа Ирене за руку, Бальдер идет, задевая черные узоры листьев. Вдруг он чувствует, как она обнимает его, крепко прижимает к груди. Ее податливые губы раскрываются навстречу его губам. Оба одновременно отпрянули друг от друга со словами:

— Иди, милый, ради бога, иди.

— Отпусти меня, девочка, отпусти!

Словно падучая звезда, трижды разрывает ночную тьму крик петуха.

Исход битвы

евять часов утра.

Металлические оконные переплеты превращают небо в ясную и чистую голубую мозаику. Бальдер откидывает голову на спинку вращающегося кресла и, прикрыв глаза ладонью, тщетно пытается сосредоточить внимание на расчете себестоимости железобетонной конструкции.

«Видимо, она составит не менее ста сорока тысяч песо. Если останется процентов десять… Ирене еще не звонила. Это странно! Фирма „Сименс Бау-унион“ устанавливает в таком случае от десяти до пятнадцати процентов. Пожалуй, тринадцать процентов будет самое подходящее. Что на это можно возразить? Фирма „Шпенглер Таубен“ берет одиннадцать…»

Он медленно открывает глаза. Яркое сияние небесной мозаики жжет ему глаза, как пары серной кислоты. Раздосадованный, он снова зажмуривается. Во рту у него пересохло. Он проводит по лбу пальцами — кожа сухая и горячая.

Он не хочет видеть Ирене, но ее образ просачивается через его опущенные веки, и Бальдер прекращает напрасные попытки прогнать ее от себя.

Он видит, как она съежилась в уголке дивана, лицо ее разрастается, резкие тени превращают ее глаза в два треугольника. Бальдер глубоко вздыхает.

По пунцовым щекам Ирене скатываются хрустальные капли, она качает головой в невыразимой тоске, и в какое-то мгновение Эстанислао испытывает такую жалость, что готов уйти с работы и помчаться в Тигре.

«„Сименс Бау-унион“… Да какое мне дело до этой железобетонной конструкции!..»

Застекленная дверь чуть-чуть приоткрывается. В щель просовываются нос и лакированный козырек фуражки посыльного:

— Вас спрашивает какой-то сеньор Альберто…

Первое побуждение Бальдера — не принять. Но, подумав, он бормочет:

— Лучше поговорить… Скажите, пусть войдет.

— Как поживаете, Альберто?

Механик пожимает Бальдеру руку, с любопытством разглядывая его сквозь очки. На Альберто рубашка в красную полоску с отложным воротничком, темный галстук. Из-под пальто виден жилет и цепочка с брелоками.

Дружелюбие Бальдера мгновенно переходит в настороженность. Но вида он не показывает и любезно предлагает механику стул:

— Садитесь, пожалуйста…

— Вы работаете? Я вам помешал?

Бальдер быстро соображает: «Ему еще ничего не известно!» И отвечает:

— Да нет, никоим образом, Альберто.

— Как вы поживаете?

— Да неплохо…

— Знаю, знаю… Я на днях встретил сеньору Лоайсу. Она рассказала мне, что вы собираетесь ехать в Испанию.

— Пока что это только планы, не более… А как у вас дела?

И Бальдер снова говорит себе: «Этот человек ничего еще не знает».

Альберто едва заметно улыбается, продолжая глядеть на Бальдера сквозь очки. Потом улыбка гаснет на его гладко выбритом лице, а в глазах появляется такое выражение, как у голодного пса. Альберто как будто в большом смятении, и Бальдер снова настораживается. Он сам не понимает, почему этот человек так ему ненавистен, несмотря на все оказанные им услуги. Наступает долгое молчание. Бальдер смотрит на небесную мозаику в железном переплете. Лихорадочно думает: «Этот мерзавец пришел шпионить за мной. Его, конечно, послала сеньора Лоайса».

Механик смотрит то на чертеж-синьку, то на лицо Бальдера и продолжает молчать. Под их устремленными друг на друга взглядами воздух густеет, стынет, сердце Эстанислао бьется все сильней, все чувства его напрягаются в ожидании, и вдруг Альберто произносит свистящим, как никогда, голосом:

— Скажите, Бальдер, как вы думаете: может ли Зулема изменить мне?

Бальдер широко открывает рот:

— Как? Вы разве не знали, что она вам изменяет?

Выражение лица Альберто теперь уже совсем как у голодного пса. Он горестно стонет:

— Так вы знали, что она мне изменяет…

— Нет, я не знал… Но мне казалось, вы понимаете, что она должна вам изменять.

Двое мужчин оторопело смотрят друг на друга.

— И вы могли предположить такое обо мне?

Бальдер возмущается и настаивает на своем:

— Как же так? Вы, стало быть, не знали, что она вам неверна?

Механик сжимается в комок, как зверь перед прыжком. Удивленно разглядывает лицо Бальдера.

— Вы это говорите серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Но, Бальдер!..

Бальдер таращит на него глаза.

— Значит, вы не допускали, чтобы она вас обманывала?

— Да как я мог допустить такое?

— О, тогда простите, я заблуждался!.. Надо же!.. Я-то был уверен, что вы ничего не имеете против того, чтобы ваша жена немножко грешила!

Альберто глядит на Бальдера так, словно тот рехнулся. А Бальдер нервно хохочет:

— Вот это здорово! Так вы совсем-совсем ни о чем не ведали?.. Хотите верьте, хотите нет, Альберто, но я совершенно был уверен, что вы…

Альберто окончательно уничтожен. Две слезы медленно катятся по его щекам. Бальдер вдруг ощущает огромную жалость к этому человеку.

— Альберто!.. Простите, ради бога… Я плохо о вас думал… но вы всегда очень уж хладнокровно слушали, как Зулема рассказывает о Родольфо. Что еще я мог предположить?

Механик подпирает голову, опершись локтем о стол. Тоскливо глядит на небесную мозаику. Бальдер тотчас хватается за новую мысль: «Я ошибся, осуждая его. А если я был не прав, плохо думал о нем, то, значит, я был не прав и тогда, когда плохо думал об Ирене».

— Альберто, ну что случилось? Расскажите мне…

— Вчера вечером Зулема сообщила мне, что отдалась Родольфо.

Бальдер с трудом удерживается от того, чтобы еще раз не выразить сомнение в неведении Альберто, однако все же замечает:

— Неужели вы ни о чем не подозревали? Ведь она без конца говорила об этом субъекте.

— Как видите, нет.

— Танцовщик театра «Колон»… Забавно!.. Я-то думал, вы свою жену не любите… Теперь вижу, что ошибся… Пусть я ошибся, но, если вы любили свою жену, как же вы разрешали ей целыми днями пропадать в городе? Чем это объяснить?

— Такой у нас был уговор.

— Уговор?

— Да; как-то раз мы с ней говорили о женах, которые обманывают своих мужей, и я сказал ей: тебе не понадобится обманывать меня, если когда-нибудь ты полюбишь другого. Я убежден, что женщина в обществе и интимной жизни имеет точно такие же права, как и мужчина. Если случится такое несчастье, ты скажи мне об этом. Я тотчас верну тебе свободу. У нас обоих останется по крайней мере сознание, что мы были искренни.

— И вы, Альберто, верите в соглашения… с женщинами?

— Верил…

Бальдер продолжает с иронией, которой механик не замечает:

— Да… конечно… Теперь я вспоминаю, как Зулема однажды вам сказала, что, если бы вы не предоставили ей той свободы, которой она пользуется, то, возможно, ей из одного только любопытства захотелось бы обмануть вас.

— Не может быть, чтобы Зулема была так цинична. Как вы думаете, Бальдер?

— Не знаю… Но если вы так ее любите, почему же вы оставались совершенно безучастны, когда она упоминала об этом танцовщике?

Механик поднимает глаза от стола и, не переставая катать круглую резинку, украдкой разглядывает лицо Бальдера. Слова со свистом срываются с тонких губ:

— Я привык к навязчивым идеям Зулемы.

Бальдер думает: «Он стал лучше видеть. Веки его не так воспалены, как в прошлый раз».

— Вы могли заметить, Бальдер, что Зулема — натура увлекающаяся. Ее пылкий темперамент, возможно, объясняется тем, что родители ее страдали дурной болезнью и тайным алкоголизмом. Вы, конечно, понимаете, что такой наследственный букет породил в ней неистовый темперамент, привыкнуть к которому мне было нелегко, но когда ничего поделать нельзя, привыкнешь к чему угодно. Понимаете, душа у Зулемы добрая, но ей не совладать со своим темпераментом. Какое-то время она была влюблена в Родольфо Валентино. Наш дом заполонили портреты этого наркомана. Этот тип мне так надоел, что однажды вечером я запер дверь на ключ, чтобы не пустить жену на фильм с его участием. Тогда знаете, что она сделала? Перелезла через стену к соседям и все-таки ушла в кино.

Пока Альберто рассказывает, Бальдер стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на два города, расположенные один над другим: верхний — грани небоскребов, нижний — ломаная линия каменных коробок на горизонте. Вдруг он ощущает укол в сердце, оборачивается к механику и саркастически замечает:

— Альберто, а вам не кажется, что и Ирене такая же?

Тот энергично мотает головой:

— Нет, нет, нет. Тут вы ошибаетесь, Бальдер. Ирене — девушка из порядочной семьи, это я вам гарантирую. Можете не беспокоиться.

Бальдер цинично усмехается и возражает:

— А разве Зулема не была девушкой из приличной семьи, когда вы с ней познакомились?

— Там — другое дело, я же вам говорил. Когда у Зулемы прошло увлечение Родольфо Валентино, она ударилась в скульптуру, занялась ваянием. Не знаю, с чего на нее нашло, но дом наш превратился в мастерскую гипсовых фигур. Куда ни ткни — всюду гипсовая паста. На кухонном столе вместо вилок валялись штихели, а бифштексы можно было найти на доске для приготовления гипсовой массы. Под гипс пошли все тазы и даже кастрюли. Приходя с работы, я вместо еды находил новый эскиз, который Зулема задумчиво созерцала, и мне приходилось идти куда-нибудь обедать. Ну скажите честно, Бальдер, разве не было у меня причин для негодования? Искусство — великое дело, никто не отрицает, но пока доберешься домой после работы, усталый, мечтаешь о хорошем ужине. Я зарабатывал на хлеб себе и жене, а она?.. Она думала не обо мне, а о куске гипса… Ну скажите, кого это не выведет из себя?

Бальдер, стоя у своего рабочего стола, с трудом сохраняет серьезность. Тут не грех и расхохотаться, но он думает: «Я не ошибался, сочтя эту женщину холодной эгоисткой. Ирене в точности такая же, что бы ни говорил этот простак».

— Что вы на это скажете, Бальдер?

— Скажу, что вы проявили уйму терпения.

Альберто кивает:

— Вот именно: я все терпел. Но я думал: она еще молода. Ее можно воспитать. Я обязан помочь ей. Кто ее наставлял? Да никто. Все увлечения говорили только о том, что у нее чувствительная натура. Судите сами. Когда ей надоело пачкать дом гипсом и она поняла, что нет у нее призвания к скульптуре, ей пришла фантазия покупать керамические вазоны и обклеивать их разноцветными бумажками на китайский манер. Когда и это наскучило, извела кучу денег на кисти и краски, пожелала написать мой портрет, заставила меня просидеть истуканом два воскресенья, получилось какое-то страшилище, она поняла, что и тут ошиблась, и решила заняться делом более практичным и не таким разорительным. Она будет писать романы! Я, как всегда, сказал: пусть делает что хочет, — и Зулема принялась описывать свой воображаемый роман с Родольфо Валентино. Героиней, разумеется, была она сама, а герой выступал в умопомрачительных пижамах. Я не знал, что и подумать, Бальдер: может, моя жена безумна, и мне надо или бросить ее, или уж терпеть все до конца? Как-то раз вышел из себя и поднял на нее руку… Скажите, Бальдер, с вами такого не случалось?

Бальдер созерцает ультрамариновую стену своего рабочего кабинета.

Механик продолжает:

— Наконец она пришла к убеждению, что ее призвание — петь и, как вам известно, на сей раз не ошиблась… Я всем пожертвовал, чтобы она училась, — и вот что получил в награду. — Из-под очков бегут слезы. Альберто горестно вздыхает: — Вот что я получил в награду… в награду…

— Курите, Альберто…

Бальдер хочет разделить горе механика, но ему это не удается. Его мысли по-прежнему вертятся вокруг Ирене. Он еще раз спрашивает:

— А вам никогда не приходило в голову, что Зулема и Ирене очень похожи друг на друга характером?

Механик решительно отвергает такую версию:

— Нет, нет, Бальдер. Ирене — девушка порядочная, добрая, домашняя. Она выросла в доме, где знают, что такое дисциплина, достоинство, моральные устои.

Бальдер быстро соображает: «Альберто — из тех людей, что способны взяться за постройку небоскреба без раствора. Святая простота!»

А тот продолжает:

— Их и сравнивать нельзя. Ирене рассудительна. Уж я-то знаю. Не раз наблюдал за ней. Разве что чуточку горяча, как все рано развившиеся девицы.

— Значит, вы за ней наблюдали и за нее ручаетесь?..

— А почему вы так беспокоитесь, Бальдер? У вас есть какие-нибудь сомнения?

— Бывает и это, но давайте говорить о вас. Стало быть, вы так привыкли к ее…

— Да, я привык видеть, как Зулема с утра до вечера носится с какой-нибудь глупостью, что, когда она завела: «Родольфо — то, Родольфо — сё», я не придал этому никакого значения.

— А за каким чертом Зулема призналась вам в своем прегрешении?

— Она в отчаянии.

— В отчаянии? Да отчего же? Она не из тех, кто мучается раскаянием.

— Похоже, этот Родольфо больше не желает с ней встречаться… Вот она с тоски и призналась мне. Несколько ночей не спала, все плакала.

— Колоссально! Эти женщины уверены, что слезами можно уладить любое дело. Скажите, а Ирене знала об их связи?

— Нет, если бы Ирене что-нибудь знала, она бы меня предупредила, правда? Мы ведь с ней друзья.

Минуту-другую двое мужчин озадаченно смотрят друг на друга. Оба начинают сомневаться во всем на свете. Знают ли они тех женщин, о которых говорят? Альберто качает головой, отгоняя сомнения, и продолжает свистящим голосом свой монолог:

— Нет, Ирене ничего не знала. Иначе она бы меня предупредила, вы согласны со мной, Бальдер?

Бальдера так и подмывает сказать ему: «Да будет вам нести вздор! Разве можно быть таким простаком? В том, что вы сегодня городите, — ни одного разумного слова. Просто вы влюблены в свою жену и во что бы то ни стало хотите найти ей оправдание. Эта ваша история о родителях-алкоголиках и необузданном темпераменте Зулемы не стоит ломаного гроша. А кроме того, если женщины испытывают такую же необходимость в сексуальном разнообразии, как и мужчины, для чего вы тут рассказываете мне о вашей драме? Вам бы надо с безразличием отнестись к ее измене… Стало быть, Альберто влюблен в свою жену. Однако надо воспользоваться тем, что он выбит из колеи. Если Альберто что-то скрыл от меня, сейчас мы это выясним». И Бальдер спрашивает:

— Скажите, Альберто… в тот вечер, когда сеньора Лоайса застигла меня с Ирене в поезде, это вы подстроили?

— Бальдер… Вы никому на свете не верите…

— Не могу верить…

— Но обо мне-то вы судите ошибочно.

— Да, это верно. Но знайте, Альберто, для меня все это очень серьезно. А Ирене я тоже не верю до конца.

Механик поднимает голову.

— Хорошая девушка Ирене?

— Да, Бальдер, Ирене — хорошая девушка. Разве что чуточку горяча.

— Понимаете, Альберто, я очень люблю Ирене.

Альберто на мгновение задумывается, потом говорит:

— Да, я знаю, что с вами происходит. У вас идеалистическое представление о чистоте. Вы забываете о том, что у женщин такие же потребности и стремления, как у мужчин. Но об Ирене вы не думайте ничего плохого. Возможно, она чуточку порывиста, но она всегда жила в доме, под боком у матери. Поверьте, Бальдер, Ирене — девушка хорошая. Я знаю ее с детства. Вполне естественно, что вы сомневаетесь в ней из-за того, что произошло у меня с Зулемой, но здесь — другой случай. Уверяю вас, это так. Будьте благоразумны. У Зулемы ее наследственность, — выросла она в семье отнюдь не почтенной. Отец пил, а мать была женщиной без моральных устоев. Что вынесешь из такой клоаки? У Ирене все было не так, Бальдер, она вас любит.

Бальдер едва заметно усмехнулся.

— По-вашему, любит?..

— Вы еще сомневаетесь! Конечно, любит. Раз эта девушка согласилась поддерживать знакомство с вами, хоть вы и женаты, значит, она вас очень любит. А кроме того, она выросла в семье с высокими моральными устоями. Мать ее — весьма порядочная женщина. Она особа с характером, но строгих правил, и положение, в котором оказались вы с Ирене, ее мучает. Если б я не знал Ирене, я не стал бы вам этого говорить… Но поймите: она мне как дочь… К тому же она всего каких-нибудь три года выходит из дому одна, с тех пор как умер ее отец.

Бальдер кусает губы, чтобы не расхохотаться.

«Он, видно, думает, что женщине надо целый век болтаться на улице, чтобы потерять невинность! Все, что он говорит, — ерунда, пустые слова. Мать — женщина строгих правил! В чем он углядел эти строгие правила?» И Бальдер не сдается:

— У нее был жених…

— Детские игрушки, Бальдер. Он говорил ей о звездах… Они даже не перешли на «ты»… Верьте мне, это было полудетское увлечение.

— Ах, вот как…

Оба молчат. Косой солнечный луч вспыхнул на стене золотистой полосой, с улицы доносится пронзительный гудок автомобиля. Бальдер размышляет:

«Свидетельство этого человека никак нельзя считать надежным подтверждением истины. Если его самого обманула жена, как он может поручиться за поведение другой женщины, которую он и видит-то от случая к случаю? Правда, Зулема не обманула его, а нарушила договор. И еще: если бы сеньора Лоайса придерживалась строгих правил, разве позволила бы она дочери поддерживать знакомство с женатым человеком, который, на ее взгляд, не очень спешит развестись с женой? Но я не обманщик — ведь все, что я думал с самого начала об Ирене и Зулеме, теперь подтвердилось, следовательно, я не обманщик, а обманутый. К тому же, если я и думал о них плохо, меня к этому побуждало поведение Зулемы, Альберто и Ирене. Но вдруг я ошибся в Ирене так же, как ошибся в механике?»

Смертная тоска пригвождает Бальдера к стулу.

«Как извлечь истину из груды видимостей, доказательств, опровержений? Не сам ли дьявол правит этой нечистой игрой? Я не собирался обманывать Ирене. Я люблю ее… А она меж тем меня обманула!» И Бальдер снова меняет тему разговора:

— Странно, что Ирене ничего не знала об отношениях Зулемы и Родольфо. Они же задушевные подруги.

— Не знала. Я спрашивал Зулему, что о ее делах известно Ирене, и она категорически заявила: ровным счетом ничего.

Бальдер пожимает плечами.

У него голова идет кругом от всех раздумий и догадок, он закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями. Сомнений нет: он ступил на долгий и сумрачный путь. Спасти его может один господь бог. А меж тем Эстанислао, как и Альберто, пытался заключить договор о взаимной искренности с Ирене — забавно! Он вспоминает, как под сводами вокзала Ретиро, у столба, задал Ирене вопрос: девушка она или нет? И хотя ответ был утвердительным, он до конца ему не поверил. Раньше Эстанислао был убежден, что Альберто не возражает против того, чтобы жена его обманывала, а теперь обнаружил в механике искреннего человека, влюбленного в свою жену, наивного простака, который, как все наивные люди, верит в договоры, верит в искренность. Ирене лгала, как и Зулема. Альберто ручается за честность Ирене, как два дня назад поручился бы за верность ему Зулемы. Все из-за того же неведения. Розовые миражи сумрачного и долгого пути развеялись. Девственная белизна снежной Страны Всех Возможностей сменилась грязью Края Болот. Измазанные, они оба шлепают по трясине под закопченным сажей солнцем, испуская жалобные стоны, словно глухонемые уродцы. Воняет испражнениями, заросли чертополоха щетинятся синеватыми колючками, Ирене и Зулема зовут их издали, старательно машут руками, замаранными дегтем и нечистотами, — и Бальдер восклицает:

— Это ужасно!

— Вы согласны со мной?

Эстанислао в упор смотрит на собеседника. В этот момент Альберто ему ненавистен. Никчемность этого человека — отражение его собственной никчемности, глупость механика — его собственная глупость. Альберто — это его, Эстанислао Бальдера, двойник, и на мгновение Бальдер испытывает жгучий стыд, оттого что он обманут на глазах у тысяч очевидцев, которые могут со смехом заявить: «Этот человек был таким дураком, что поверил в чистоту ловкой распутницы».

— О чем вы думаете, Бальдер?

— У меня в голове кавардак, Альберто. Жизнь — это ужасно сложная машина. Она задает задачи потрудней математических. Что вы собираетесь делать?

— Не знаю, Бальдер… Не знаю…

— Так вот, послушайте меня… Тут бесполезно кого-то убивать… Что толку?..

— Да, это верно, верно…

Альберто встает. Говорить им больше не о чем. Они пожимают друг другу руки, и лицо механика в эту минуту — как у голодного пса. Эстанислао открывает перед гостем застекленную дверь, но, будучи не в силах хранить долее свой секрет, восклицает:

— Подождите, Альберто! Мне надо кое-что вам сказать. Это страшная новость…

Механик останавливается в дверях, держа в руке свою мягкую шляпу, и в изумлении открывает рот. Потом медленно идет обратно. Бормочет:

— Умерла ваша жена?

— Нет… Я порвал с Ирене.

Альберто еще шире открывает красную дыру рта, вытаращивает глаза и падает на стул, потом поднимает голову:

— А что произошло?

Бальдер продолжает стоять у рабочего стола. Старается говорить медленно, словно перед ним группа учеников, которые поймут его лишь в том случае, если он будет раздельно произносить каждое слово:

— Вчера вечером я послал заказное письмо, в котором сообщил, что порываю с ней. Я думал, вас ко мне послала сеньора Лоайса.

— Да не может быть! Что произошло, Бальдер?

— Ирене — не девушка.

— Что вы говорите! Вы с ума сошли! Как это она не девушка?

— Она не девушка, Альберто.

— Но это… это невозможно. Как вы это докажете?

— Вчера утром она мне отдалась.

— Вот тебе на! А разве этого до сих пор не произошло?

— Нет… Она, на беду мою, отдалась мне только вчера.

— И оказалась не девушкой?

— Она ломала комедию… комедию, и ничего больше.

— Не могу поверить…

— Это было ужасно. Не сердитесь и выслушайте меня. Это была самая тягостная сцена в моей жизни. Она — рядом со мною, нагая, а я фальшиво улыбаюсь, потому что внутри у меня — леденящий холод. Во мне тут же все оборвалось. Девушка, воспитанная в строгих правилах, как вы говорите, оказалась женщиной, весьма искушенной в искусстве дарить и получать наслаждение.

— Так вот почему вы задавали мне такие вопросы! Но нет, этого не может быть!

— Почему не может быть? Потому что вы с ней друзья?

— Бальдер, да в каком мире вы живете? Но нет, нет. Вы ошиблись. Расскажите все. Не стыдитесь. Нельзя предъявлять девушке такие серьезные обвинения.

Бальдер размышляет: «Опять этот человек сам себе противоречит. Только что утверждал, что сексуальные потребности у женщины так же естественны, как у мужчины, а теперь оказывается, что это не так. Я зря трачу время».

— Видите ли, Альберто… я не хотел говорить. Но ведь и вы во всем этом виноваты. Ладно, слушайте.

И, словно кто-то может подслушать его секрет, Эстанислао наклоняется и шепчет что-то механику на ухо.

Тот слушает, задумчиво качая головой. Потом сникает. Снова поднимает голову и без особой убежденности грустно замечает:

— Но, вы знаете, бывают случаи…

— Как бы там ни было, Альберто, но Ирене — не девушка. Мы с вами не врачи, чтобы судить о разных тонкостях. Я знаю только, что Ирене разыгрывала невинность. Она меня подло обманула. Как я ее любил! Зачем она солгала? С какой целью? Разве не глупо, разве не верх глупости то, что она сделала? Ведь я был искренним с нею с самой первой нашей встречи. В мелочах я, может быть, и кривил душой. Но в главном я был правдив, хотя больше выиграл бы, не будучи таковым. А она при поддержке этой циничной женщины, ее матери, в обмен на свою сомнительную невинность требовала от меня развода! И не случись с вами этого несчастья, не узнай я об этом, я и вас считал бы сообщником этой женщины.

— Не надо, Бальдер, не говорите так.

— Надо, Альберто. Мать этой девицы — всего лишь бессовестная комедиантка, разыгрывающая женщину строгих правил. А мы с вами — два круглых дурака. Каких поискать! И вы еще захлебываетесь от восторга, говоря о доме сеньоры Лоайсы! Ваша Зулема — в сто раз порядочнее, именно так.

— Бальдер, вы сейчас возбуждены и сами не знаете, что говорите. Ирене — очень хорошая девушка. А ее мать — порядочная женщина. Она впустила вас в дом только потому, что вы обещали развестись с женой.

— Забавно получается. Не хватало еще, чтобы эта сеньора приняла меня в дом за красивые глаза. А я вам скажу, что это, пожалуй, было бы честнее. А так — сеньора Лоайса впустила меня в дом только потому, что я обещал развестись с женой. Значит, мой развод был ценой, которую она требовала за свою дочь? Иначе за каким дьяволом ей надо было меня принимать? Я для нее был находкой. Полный идиот, которым можно вертеть как угодно, вполне оправдывает звание мужа, каков бы он ни был. Испорченную девицу только идиот и возьмет в жены. Своим флагом он, так сказать, прикроет подпорченный товар. У этих женщин не только ни стыда, ни совести, но они еще и опытные притворщицы. Теперь мне понятно, почему как-то раз эта почтенная вдова в разговоре с Зулемой заявила: «Бальдер — простая душа». Что вы на это скажете? Я умолчал обо всем, что заметил, потому что иначе мне правды было не открыть. Но от меня ничто не ускользнуло. Я входил в их дом, как в логово разбойников. Не зная, с какой стороны ожидать предательского удара.

— Наверняка вы не ждали этого удара с полной уверенностью?

— А вы ждали измены Зулемы? Нет. Меж тем в основаниях для этого не было недостатка, правда? И вы пришли ко мне… будто признания жены вам мало.

Альберто качает головой. У него нет доводов в защиту женщин, с которыми он дружен. Наконец восклицает:

— Я вижу, вы страдаете предрассудком насчет женской невинности.

— Не больше, чем они насчет моего развода и вторичного законного брака. Так что, по-моему, тут мы квиты. Вы, надо полагать, думаете, что невинность Ирене для меня так уж много значит. Вовсе нет, друг мой, ее невинность для меня — ничто. Ведь я подозревал, что она утрачена. И подтверждение этого не было для меня неожиданностью. Сумел же я притвориться и не показать вида перед Ирене.

— И что же?

— Скажу больше. Даже если бы эта девушка до меня отдалась десятку мужчин, я оставил бы это без внимания. Разве сам я не был близок с сотней женщин?

— Тогда в чем же дело, Бальдер? Я не понимаю!

— Я ненавижу ложь, отпускаемую ежедневно в разумных дозах, ненавижу сообщничество бездушной матери и лицемерной девицы, ненавижу весь этот фарс, который они передо мной разыгрывали. Когда я признался, что женат, Ирене просто обязана была сказать и о себе всю правду. А она затеяла нечестную игру. И вышло так, что я был втянут в ваше грязное сообщество и играл в нем самую унизительную в моей жизни роль.

— Значит, если бы она призналась, что потеряла невинность, вы не вошли бы в ее дом?

— Это вопрос с подвохом, Альберто. Теперь я уже не могу знать, как бы я поступил тогда. Сейчас у меня совсем другое душевное состояние. И я действую сообразно с тем, что со мной произошло. Ясно вижу все глупости, которые совершил ради Ирене. У меня не может быть ничего общего с женщиной, внутренняя жизнь которой совершенно несходна с моей. Я не искал в Ирене любовницу. Любовниц я могу завести без счета… Ирене тоже это понимает. Для меня она была чистой любовью…

— Я это понимаю.

— Лучше б вы меня не понимали. Может, вам только кажется, что вы понимаете меня.

— Зачем вы это говорите?

— У меня такое ощущение, что вы мне враг.

— А я понимаю, Бальдер, все, что творится у вас в душе.

— Спасибо. О чем я говорил? Ах да… Ирене… Я, как и вы, думал вылепить душу любимой женщины по своему образу и подобию. Воображал, что посвящу ей жизнь. Что мы соединим наши силы. Хотел отдать ей все лучшее, что есть во мне. Я думал, — и это не красивые слова, Альберто, нет, — когда ей исполнится двадцать четыре года, все женщины и мужчины будут оборачиваться и с восхищением смотреть ей вслед. В ней они увидят сверхженщину. Как вы понимаете, эта самая сверхженщина обернулась для меня хитренькой самочкой, которая пойдет но рукам, ехидно посмеиваясь. Разве это не страшно?

По щекам Бальдера катятся жгучие соленые слезы. Он смахивает их яростным движением:

— Не обращайте на меня внимания, Альберто. Я унижен, я оскорблен, как никто на свете. Самые чистые мои мечты посвятил я женщине, которую запросто может обнимать кто угодно. Я не мальчик, но меня все-таки провели, уничтожили. Я верил, что искренность всемогуща, и посмотрите, что сталось со мной! Моя искренность не пробудила в душе Ирене ни отзывчивости, ни благородства. Вообще ничего! За пределами матримониальных интересов душа ее оказалась пустой. Вот именно! Душа ее иссушена развратом и ложью. Вот что! Это душа женщины, которая лжет. Лжет всегда, Альберто, лжет постоянно. Солгала она и тогда, когда уверяла, будто не знает, что Зулема…

— Тут она не солгала.

— Солгала! Она лгала и вам, и матери, и Зулеме… лгала мне… лгала всем на свете. Она лжет, потому что ей надо что-то скрывать, потому что в жилах ее течет негритянская кровь, а негров приучил лгать бич белого человека.

Альберто упорствует:

— Зулема сама сказала мне, что Ирене не знала…

— И Зулема лжет…

— Тогда кому же верить?

— Это вы у меня спрашиваете? Мне-то откуда знать, кому можно верить? Никому и ни в чем.

Боль приливает к щекам Эстанислао, жжет их огнем. Альберто задумался, как шахматист над очередным ходом. Бальдер продолжает:

— Я теперь понял, почему она молчала. Понял, почему поднимала бровь и глядела на меня насмешливо. Понял, откуда у нее опыт бывалой женщины. А я, глупец, говорил ей о любви. Как, должно быть, смеялась надо мной эта «невинная девочка»! Вместе со своей матерью. Они обе, наверное, лопались от смеха! И приговаривали: «Да неужто это и в самом деле женатый человек?»

— Бальдер… Какой вы все-таки странный! Поднимаете бурю в стакане воды. Ирене — добрая и ласковая девушка. Может, у нее и пылкий темперамент, немного пылкий, этого отрицать нельзя, но не более. Вы ошибаетесь, Бальдер. Я знал ее отца…

— Который был подполковником нашей доблестной Армии… Ну, продолжайте: и ее мать, вдову строгих правил, не так ли?

— Не шутите, Бальдер.

— Это вы шутите, Альберто. А мне, ей-богу, не до шуток.

Больше им сказать друг другу нечего. Оба встают, прощаются, механик изучает сквозь очки желтое лицо Бальдера и с запозданием настаивает:

— Послушайте, Бальдер, вы ошибаетесь. Попомните мое слово. Никого нельзя осудить, не доказав вину. Вы ошиблись. Вы совершаете жестокую несправедливость… да… именно, жестокую несправедливость по отношению к девушке, единственная вина которой в том, что она полюбила вас и отдалась вам.

Бальдер крутит головой из стороны в сторону:

— Я не ошибаюсь. С этим покончено! Ирене не была девушкой. Поймите меня хорошенько: не была девушкой. А я, к несчастью, люблю ее по-прежнему!

Альберто берет свою шляпу со стола и, секунду поколебавшись, протягивает руку Бальдеру, обменивается с ним вялым рукопожатием. Выходит. На мгновение останавливается в коридоре, будто забыл что-то сказать, потом шаги его глохнут на линолеуме вестибюля.

Эстанислао падает на стул, подпирает голову руками, опершись локтями о стол, а голос Духа шепчет ему на ухо:

— Бальдер, ты скрыл от механика половину того, что произошло. Почему ты не сказал ему, что вчера, когда ушла Ирене, к тебе зашла твоя жена и ты с ней помирился?

— Ирене не была девушкой.

— И ты думаешь, этого предлога достаточно, чтобы дать тягу? Прекрасно, Бальдер, что и говорить! Ты действуешь, как бездушный игрок. Поставил на карту: а ну как Ирене солгала! И ты выиграл. Выиграл по всем игрецким законам… Но ты вернешься к ней, потому что победа твоя тебе самому в тягость и никакой радости тебе не принесла.

— Я покончил с ней навсегда.

— Ты к ней вернешься…

Перевод В. Федорова

РАССКАЗЫ

Горбунок

азноречивые и преувеличенные слухи, распространившиеся по поводу моих похождений на квартире у сеньоры Икс в компании Риголетто, горбунка, восстановили в свое время против меня все общество.

Все же моя странная выходка сама по себе не закончилась бы для меня таким плачевным образом, если бы я не довел дело до конца и не придушил Риголетто.

Сворачивать горбунку шею оказалось, с моей стороны, неосмотрительной глупостью, и я навредил себе этим поступком больше, чем если бы осмелился поднять руку на какого-нибудь благодетеля рода человеческого.

Полиция, судьи, журналисты — словно с цепи сорвались. И я даже временами спрашиваю себя, имея то есть в виду непреклонность в данном случае нашего правосудия, что, может быть, Риголетто и в самом деле было предназначено со временем стать каким-нибудь необыкновенным деятелем, изобрести что-нибудь выдающееся или другим каким способом осчастливить человечество. Ведь иначе и непонятно, зачем бы еще понадобилось служителям Фемиды обрушиваться на меня с такой немилосердной жестокостью ради бродяги подзаборного, которому, соберись вместе все добропорядочные граждане и надавай ему пинков под зад, так за его несусветную наглость и того было бы мало.

Я, конечно, понимаю, что на нашей планете случаются вещи и похуже, о это слабое утешение для того, кто, подобно мне, с тоской смотрит на источающие гнусь и смрад стены тюремной камеры и ничего хорошего для себя уже не ждет.

Но не иначе как на роду мне было написано, что горбатый навлечет на меня беду.

Хорошо помню, — и любителям богословия и метафизики есть здесь над чем поразмыслить, — что еще с младенческих лет горбатые калеки сильно занимали меня. Я ненавидел их, и они влекли меня к себе, как притягивает и одновременно внушает ужас открывшаяся вдруг под ногами пропасть, когда смотришь вниз с высоты девятого этажа, с балкона, к перилам которого я не раз приближался с замирающим от сладостной жути сердцем. И как не могу я сдержать страха, стоя у края пропасти, лишь только представлю себе, как падаю вниз, задыхаясь от раздирающих грудь спазм, — так и при виде скособоченной фигуры горбуна меня начинает неудержимо преследовать вызывающая дурноту мысль, что это я сам — скрюченное в три погибели существо с отвратительным наростом на спине, отверженное, ютящееся в собачьей конуре, и стаи злых мальчишек гоняются за мной по пятам, норовя ткнуть меня в горб иголкой.

Это невыносимо… Не говоря уже о том, что у всех горбатых дурной характер: озлобленный, подозрительный… так что я с полным правом осмеливаюсь заявить, что оказал обществу неоценимую услугу, придушив Риголетто и избавив тем самым всех своих сограждан, наделенных чувствительным сердцем, подобным моему, от устрашающего и отталкивающего зрелища. К тому же горбунок был очень жестоким человеком. Таким жестоким, что я ежедневно вынужден был повторять ему:

— Послушай, Риголетто, ты что, с ума спятил? Перестань сейчас же истязать животное. Что тебе эта свинья сделала? Ведь ничего. Не так, скажешь?

— А вам-то что?

— А то, что свинья здесь ни при чем, у тебя, видать, просто дурное настроение, и ты решил сорвать злобу на бессловесной скотине.

— Ну, когда мне захочется по-настоящему позабавиться, я оболью эту тварь керосином и подожгу.

И с этими словами горбунок с удвоенной силой принимался нахлестывать кнутом по поросшему короткой щетиной хребту животного, скрежеща при этом зубами, как театральный злодей. А я не отставал:

— Ой, Риголетто, дождешься ты, что я откручу тебе голову. Одумайся, Риголетто. Мой тебе дружеский совет…

Но все мои увещевания оставались гласом вопиющего в пустыне. Горбунку доставляло дьявольское удовольствие поступать мне наперекор и поминутно выказывать свой насмешливый и жестокий характер. Напрасно я обещал спустить с него семь шкур или трахнуть хребтиной об стену так, что горб спереди вылезет. Ему хоть кол на голове теши.

Возвращаясь к моему теперешнему положению, замечу, что если я себя сейчас в чем упрекаю, так в том, что имел глупость довериться журналистам и пуститься с ними в обсуждение всех этих тонкостей.

Я думал, они меня правильно поймут, и вот теперь мое доброе имя навеки опорочено, ведь далеко не самое сильное из того, что обо мне понаписали эти мараки — это что я сумасшедший; совершенно серьезно утверждалось также, что, судя по моим поступкам, я обладаю полным набором качеств отпетого негодяя.

Я не стану, разумеется, лезть из кожи и доказывать, что я вел себя в доме у сеньоры Икс как истинно воспитанный человек. Нет, избави бог. По крайней мере дать в этом честное слово я бы себе не позволил.

Но подобное крайнее суждение нисколько не дальше отстоит от истинного понимания моих душевных свойств, чем инсинуации моих врагов. Они льют на меня ушаты грязи и называют чудовищем, ссылаясь на ту веселую непосредственность, с какой я повествую об известных своих поступках и даю к ним пояснения, как будто именно эта непосредственность и не является свидетельством моей неиспорченности, не доказывает с очевидностью, какой у меня отзывчивый и сердечный нрав.

С другой стороны, если уж мерить мои поступки, так самой высокой мерой: мерой моих страданий. Я столько выстрадал за свою жизнь. Не скрою, что постоянным источником душевных мук была для меня моя повышенная чувствительность, настолько обостренная, что, стоило мне, бывало, взглянуть на человека, я с уверенностью мог уловить тончайшие оттенки его мыслей и, что хуже всего, никогда не ошибался. Я отчетливо различал, как, в зависимости от обуревавших ее чувств, душа человека переливается всеми цветами, от багрового, когда он разгневан, до травянисто-зеленого, когда он испытывает нежность, подобно тому как луч лунного света, преломляясь в атмосфере, изменяет свою окраску в зависимости от плотности скопления водяных частиц. И мне не раз говорили потом:

— Помните, года три назад вы мне сказали что я думаю по такому-то поводу. Так вот, вы были тогда правы.

Так и шел я по жизни и, глядя в лица мужчин и женщин, без труда мог видеть, какие пружины управляют их стремлениями, какие страсти движут ими, неизменно угадывая по их уклончивым взглядам, по легкой дрожи в уголках губ, по едва заметному трепету ресниц их затаенные желания, их скрытую боль. И никогда я не был более одинок, чем тогда, когда все они были для меня как на ладони.

И вот, сам того не желая, я открыл для себя, что даже самые незначительные наши поступки замешаны на низких помыслах и люди, которые были в глазах своих ближних добрыми и порядочными, стали для меня тем, что Христос назвал гробами поваленными. Мое природное добродушие постепенно омрачилось, и я превратился в замкнутого и желчного субъекта. Но так я никогда не доберусь до того, ради чего затеял это повествование, то есть, собственно, до первопричины моего нынешнего бедственного положения. А началось все в тот самый день, когда меня дернул черт привести к сеньоре Икс злополучного горбунка.

У сеньоры Икс я был завсегдатаем и на меня там «имели виды», проча за меня одну из дочерей. Произошло это самым любопытным образом. Сеньора Икс так ловко обстряпала дело, что я и оглянуться не успел, как стал в этой семье своим человеком, причем действовала она наверняка и с точным расчетом, суть которого сводится к тому, что вам отказывают в глотке воды и ставят перед носом, хотите вы того или нет, непочатую бутылку. Можете себе представить, каково приходится человеку, которого мучит жажда. Когда его еще и подзуживают, что, дескать, ничего у тебя не выйдет. Я не преувеличиваю, есть свидетели. Так что совесть моя чиста. Более того, когда наши взаимоотношения оказались на грани разрыва, я поспешил сделать все возможное, чтобы этого не произошло, чем вызвал негодование друзей дома. И это тоже весьма любопытно. Многие матери одобряют подобного рода отношения между своими дочерьми и их женихами, и стоит вам потерять бдительность — если только на потерявшего бдительность может снизойти просветление, — вы с ужасом обнаруживаете, что дела зашли дальше, чем того позволяют приличия.

А теперь обратимся к горбунку, чтобы воздать каждому по заслугам его. Когда он в первый раз появился у меня, он был совершенно пьян, оскорбил старую служанку, которая вышла его встретить, и поднял такой гвалт, что, наверно, и на улице было слышно:

— В чем дело? Почему не гремит музыка в мою честь? Почему рабы, куда они к черту все запропастились, не спешат мне навстречу умащать мои чресла? Вместо нежных отроков с урыльниками на меня напустилась у входа какая-то смрадная, беззубая ведьма! Как вы только можете жить в такой трущобе? — И, окинув высокомерным взглядом свежевыкрашенные двери, воскликнул: — Да это же не жилище порядочного человека, а москательная лавка! Мне просто блевать хочется! Почему вы не догадались хотя бы окропить стены благовониями, зная кто придет? Или до вас не доходит, что здесь воняет скипидаром?

Каков наглец, а? И в эти руки попала моя судьба!

Это серьезно, милостивые государи, это очень серьезно.

Если начать по порядку, я познакомился с горбунком в кафе: я хорошо помню этот день. Я задумчиво сидел за столиком, уткнувшись носом в чашку, как вдруг, подняв глаза, обнаружил напротив себя горбатого человечка в одной рубашке, ножки которого болтались чуть ли не в полуметре от пола, внимательно наблюдавшего за мной и сидевшего самым неприличным способом: оседлав стул и облокотившись о его низкую спинку.

Из-за жары он только что скинул с себя пиджак и, почувствовав облегчение, зыркал теперь черными выпученными глазищами на игроков в бильярд. Был он таким коротышкой, что едва доставал плечами до поверхности стола. И, наблюдая, как я уже сказал, за игрой, он сочетал это занятие с не менее важным — внимательно поглядывал на свои часы, словно время, которое они ему сообщали, имело для него большее значение, чем то, которое обозначено было на огромных часах, украшавших стену заведения.

Но самым чудным в его облике, кроме, конечно, горба, была голова — квадратная, с вытянутым округлым лицом, похожая одновременно на мулью, если смотреть сбоку, и на лошадиную, если смотреть в фас.

Некоторое время я разглядывал уродца с любопытством, с каким смотрят на внезапно выпрыгнувшую откуда-то жабу; он же, нисколько не оскорбившись, произнес, обращаясь ко мне:

— Не будете ли вы столь любезны, кабальеро, позволить мне воспользоваться вашими спичками?

Улыбнувшись, я протянул ему коробок: человечек зажег наполовину выкуренную сигару и после короткой паузы, во время которой он пристально изучал меня, воскликнул:

— А вы симпатичный парень! Наверно, невесты за вами косяками ходят.

Лесть всегда приятна, даже если она исходит из уст такой уродины, и я весьма доброжелательно отвечал ему, что да, у меня действительно есть невеста, красавица, хотя я не совсем уверен, что она меня любит, на что незнакомец, которого я про себя сразу же окрестил Риголетто, с наставительным видом кивавший головой, пока я говорил, откликнулся:

— Не знаю почему, но как только я вас увидел, мне моментально пришла в голову мысль, что из таких вот парней и получаются со временем отличнейшие рогоносцы. — И не успел я прийти в себя от ошеломления, в которое этот скоморох поверг меня своей неслыханной наглостью, добавил:

— Что касается меня, кабальеро, то у меня, верите ли, никогда не было невесты, говорю вам сущую правду…

— Уж в чем в чем, а в этом я ни капельки не сомневаюсь, — отвечал я с ухмылкой.

— Я очень рад, что вы так покладисты, кабальеро, потому что мне совсем не хотелось бы затевать с вами ссору…

Пока он говорил, меня так и подмывало встать и стукнуть его по башке или выплеснуть ему в физиономию остатки кофе, но я сдержался, убедив себя, что, ввяжись я в подобных обстоятельствах в драку, я же буду еще и виноват, и, когда я переборол себя и решил не связываться, — тем более что эта жаба в человеческом обличии даже чем-то начинала мне нравиться, своей из ряда вон выходящей развязностью, должно быть, — горбунок, одарив меня самой шутовской улыбкой из своего репертуара, произнес, обнаруживая желтые лошадиные зубы:

— Эти часы обошлись мне в двадцать песо… На моем галстуке ни морщинки, и он стоил мне восемь песо… Обратите внимание на мои ботинки, кабальеро, они стоят тридцать два песо… Разве кому-нибудь может взбрести в голову назвать меня голодранцем? Никогда! Не так, скажете?

— Ну что вы!

Он поморгал набрякшими веками и, мотнув головой, как шаловливый медвежонок, повел свою речь дальше, одновременно как бы вопрошая и утверждая:

— Так приятно бывает исповедаться в своих личных делах постороннему человеку, как вы считаете, кабальеро? А много ли найдется таких, кто мог бы так вот запросто подсесть в кафе к незнакомому человеку и завязать с ним любезную беседу, как делаю я? Не много, ответите вы. А почему, скажите?

— Не знаю…

— Потому что мое лицо источает непорочную честность.

Довольный донельзя своим умозаключением, мошенник с чертовским изяществом потер руки и изрек, окидывая помещение взглядом победителя:

— Я мягче французской булки и капризнее беременной на пятом месяце. Достаточно взглянуть на меня, чтобы убедиться, что я один из тех избранных, которых господь бог время от времени ниспосылает на землю в утешение роду людскому, дабы не отчаялась паства его, и хотя я не верую в пресвятую богородицу, благостыню источают уста мои и речи мои сладки, как гиметский мед.

Глаза полезли у меня на лоб от удивления, а Риголетто продолжал:

— Я мог бы теперь быть адвокатом, если бы учился, да вот не получилось. Зато я достиг совершенства в искусстве владения щеткой.

— Щеткой?

— Ну да, сапожной щеткой… И горжусь этим, потому что без посторонней помощи достиг общественного положения, которое занимаю. Или вас смущает, что я называю это искусством? Но разве самый последний уличный сапожник не величает себя «обувных дел мастером», какой-нибудь парикмахеришка — «специалистом по художественной стрижке и укладке волос» и «артистом» — платный партнер на танцульках?

Нет, честное слово, такого пройдохи я не встречал еще в своей жизни.

— А теперь вы что поделываете?

— Тем, кто меня не забывает, советую, на какой номер поставить. Уверен, что вы тоже будете моим клиентом. Могу рекомендовать…

— Не имею ни малейшего желания…

— Хотите сигару?

— Не откажусь.

Когда я раскурил предложенную мне сигару, Риголетто оперся лапкой о мой столик и произнес доверительно:

— Я вообще-то не очень люблю завязывать новые знакомства, так как люди вокруг, как правило, лишены такта и дурно воспитаны, но вы мне сразу понравились… показались мне человеком порядочным, и я хотел бы быть вашим другом, — и, произнеся эти слова, горбунок, хотите верьте, хотите нет, спрыгнул со стула и уселся за мой столик.

После этого вы не будете сомневаться, что Риголетто был самым бесцеремонным из своих собратьев, и это показалось мне настолько забавным, что я не мог удержаться и, протянув руку, похлопал его по горбу.

Уродец сделал было строгое лицо, но, решив, видно, что так будет лучше, рассмеялся:

— Пусть он принесет вам удачу, кабальеро, мне же от него одни убытки.

Я никогда не верил, что моя невеста может испытывать ко мне то же пылкое чувство влюбленности, которое меня заставляло грезить о ней днем и ночью.

Временами мне казалось, что моя жизнь наткнулась на нее, как река на возникшую вдруг посреди течения скалу. И это вот ощущение — что я река, разделившаяся на два рукава, с каждым днем иссякающие, так как скала с каждым днем раздается вширь, — и придавало прелесть тому жуткому, захватывающему дух наслаждению, в котором воедино слились упоение любовью и собственной гибелью. Вы улавливаете мою мысль? Жизнь, текущая в нас, натыкается, как на каменную глыбу, на другую жизнь, а поскольку воде не под силу с ходу разрушить камень, мы в конце концов страстно влюбляемся в это препятствие, которое стесняет наше движение, само оставаясь неподвижным.

Как водится, с первых же дней нашего знакомства она постаралась, со свойственной ей насмешливой холодностью, дать мне почувствовать тяжесть своей власти. В чем выражалось это ее посягательство на мою свободу, я не мог бы сказать точно, но постоянно испытывал в ее присутствии как бы повышенное атмосферное давление. Рядом с ней я казался себе в собственных глазах каким-то смешным и уничиженным и не мог сам объяснить, чем это вызвано.

Излишне говорить, что я ни разу не осмелился поцеловать ее, вбив себе в голову, что это будет воспринято ею как оскорбление. И это еще не все, мне легче было вообразить ее в объятиях другого, хотя, как я теперь понимаю, подобная извращенность воображения была следствием того, что я вел себя с нею как последний дурак.

Между тем, в силу тех любопытных преобразований, которые производит в нас иногда алхимия чувств, я яростно возненавидел ее мать, возлагая на нее главную вину за идиотскую историю, в которую я влип. Ведь если я оказался в женихах, я был обязан этому проискам злокозненной старухи, и в короткий срок сложилось самое невероятное и противоестественное положение, ибо уже не любовь к дочери заставляла меня ходить в этот дом, а ненависть к матери, исподтишка, но настойчиво продолжавшей гнуть свое, постоянно сосредоточенной на своих расчетах и как бы оценивающей, насколько велика в данный момент вероятность того, что я наконец решусь сделать предложение ее дочери. Лицо матери не отпускало меня, как кошмар, как воспоминание о тяжком оскорблении или пережитом невыносимом унижении. Я забывал о девушке, сидящей рядом со мной, и погружался в изучение этого лица, по-старушечьи оплывшего и дряблокожего, иногда такого неподвижного, словно отчеканенного на потемневшем серебре, — и только черные ее глаза впивались в вас живо и цепко.

Ее щеки были изборождены глубокими морщинами, и когда она сидела посреди гостиной, застывшая и суровая, глядя куда-нибудь в сторону, например уставившись в потолок, от ее закутанной в черное фигуры исходила такая непреклонная воля, что одного этого было достаточно, чтобы заставить вас подчиниться ей, и звучание ее сильного и властного голоса ничего уже не могло добавить к этому впечатлению.

В один прекрасный момент я почувствовал, что становлюсь ненавистен этой женщине, что ей в сердце закрадываются сомнения, «не просчиталась ли она», делая на меня ставку и возлагая на меня свои надежды.

И чем больше разгоралась и клокотала в ее душе ненависть, тем ласковее ко мне становилась сеньора Икс, — осведомлялась о моем здоровье, всегда оставлявшем желать лучшего, окружала меня своими заботами, как пожилые женщины, делаясь с годами слегка сентиментальными, окружают заботами своих взрослых сыновей, и в то же время, как чудовищная паучиха, все плела и плела вокруг меня невидимую паутину, стараясь опутать меня обязательствами но рукам и ногам. Только ее черные цепкие глаза настороженно следили за мной, пытаясь проникнуть мне в душу и разгадать мои намерения. Время от времени, когда неопределенность положения делалась ей невыносима, она пыталась разрешить ее чуть ли не напрямую:

— Подруги проходу мне не дают, все спрашивают, когда же свадьба, а что я могу им ответить? Что скоро. Или так: да, пора бы нам и о приданом для «нашей девчушки» подумать.

Произнося эти слова, сеньора Икс смотрела на меня в упор, не дернется ли у меня веко, не дрогнет ли какой мускул на лице, выдавая мое намеренье уклониться от навязанных мне обязательств, когда она затратила столько сил и хитрости, чтобы подтолкнуть меня к их выполнению. И хотя она была уверена, что я ее неприятно разочарую, она делала вид, что нисколько не сомневается в моей «порядочности» и в моем «рыцарском благородстве», но усилие, которое ей приходилось производить над собой, чтобы надеть эту маску спокойствия, придавало ее голосу приторную ненатуральность, сообщавшую речи поспешность шепотка, словно вам хотят рассказать что-то по секрету, на ухо, а непроизвольное движение, с каким она по-звериному облизывала пересохшие губы, выдавало ее страстное желание прикончить меня на месте или сделать меня объектом долгой и жестокой мести.

При всем своем самодурстве сеньора Икс без зазрения совести кривила душой, желая меня убедить, что разделяет мои идеи, ненавистные ей в самом широком смысле этого слова. Это она-то, можете себе представить, у которой всегда вызывали бурный энтузиазм самые беззастенчивые и грязные из подвизавшихся на нашей политической ниве ретроградов и мракобесов!

И хотя разница в убеждениях может показаться, на первый взгляд, пустячным поводом для того, чтобы два человека возненавидели друг друга, но это совсем не такие уж пустяки, и в том месте человеческого подсознания, где скапливается злоба, когда иного выхода для нее нет, разница в убеждениях может послужить той психологической отдушиной, через которую она выходит наружу. Меня выводила из себя такая ее сговорчивость и попытки подстроиться под меня: от общения с этой женщиной у меня было такое чувство, словно я вывалялся в грязи, и меня унижало сознание, что, назови я однажды день ночью, она тотчас с готовностью подтвердит:

— Действительно, я и не заметила, что уже стемнело.

Короче говоря, если все это выразить в нескольких словах, она поджидала момента, когда я наконец решусь жениться. Вот тут-то она и захлопнула бы у меня перед носом дверь, чтобы расквитаться за нервотрепку, причиненную ей перипетиями моего затянувшегося жениховства.

Между тем ячейки сети с каждым разом все суживались, и мне было все труднее протискиваться сквозь них. День за днем сеньора Икс добавляла новое звено к своей пряже, и невыносимая тоска охватывала меня по временам, словно у меня на глазах пилили доски для гроба, в котором я буду погружен в вечное небытие.

Я знал, что стоит мне пойти у них на поводу и согласиться стать членом этой семьи, — немногие добрые качества, оставшиеся во мне, разобьются вдребезги. Обе они, и маменька, и дочка, сядут, как говорится, на меня и поедут, и я буду вынужден весь свой век делить с ними их мелочные заботы, жить их жвачной жизнью, лишенной положительных идеалов, обречь себя на беспросветное прозябание, когда личность человека постепенно разрушается под бременем материальных забот и он превращается с годами в бездумного робота с пристежным воротничком, которого жена и теща поминутно едят поедом за то, что он приносит мало денег или не пришел домой вовремя.

Я давно понял, что не создан для такого рабства. С большей готовностью я, кажется, согласился бы ночевать под железнодорожной насыпью, на голой земле, чем прогуливать по дорожкам сквера коляску с посапывающей внутри запеленутой куклой, наличие которой, по общему мнению, должно внушать мне «чувство отцовской гордости».

Увольте, я никогда не мог постичь, чем здесь гордиться и, признаюсь, чувствую скорее стыд и досаду, когда взрослый человек начинает распинаться передо мной по поводу того, что супруга подарила ему сына и какой он поэтому счастливый. Я сотни раз ловил себя на мысли, что такого рода сюсюканье — или надувательство, или непролазная глупость. Ведь вместо того, чтобы прыгать от счастья вокруг колыбели новорожденного, мы должны лить слезы, что произвели на свет еще одно жалкое и слабое человеческое существо, обреченное на долгие годы страданий и редкие минуты радости.

И пока «нежное создание», держа головку удивительно прямо, предавалось рядом со мной мечтам о розовом будущем, я, уставившись рассеянным взглядом на зеленую пирамиду растущего за окном кипариса, размышлял на свою постоянную тему — как мне рассечь опутавшие меня тенета, потому что другого способа вырваться из сужающейся вокруг паутины я уже не видел.

Однако я не мог найти достаточно надежного режущего инструмента, пока судьба не свела меня с горбунком.

Тогда-то и возникла у меня «идея» — идея, при зарождении своем крошечная, как росток травы, но по прошествии дней пустившая корни и отростки, разветвившаяся в моем мозгу, распространяясь, как опухоль, на самые удаленные его участки, и хотя я отдавал себе отчет, что «идея» моя, как бы это сказать, странна, я сжился с нею настолько, что в самый короткий срок она вошла в мою плоть и кровь и осталось только осуществить ее на деле.

Замысел мой строился, так сказать, на подвохе и состоял в том, чтобы привести горбатого нахала к сеньоре Икс, предварительно с ним сговорившись, и вызвать скандал с непоправимыми последствиями. В поисках повода для разрыва я остановился на оскорблении, унизительном для моей невесты и носящем весьма любопытный характер.

Я хотел от нее потребовать, представляя это как акт высочайшего самоотречения и сочувствия к страждущему ближнему, чтобы свой первый поцелуй, который сам я не осмелился у нее получить, она отдала отталкивающему и убогому калеке, никогда никем не любимому и не имевшему даже понятия ни об ангельской доброте, ни о земной красоте.

Освоившись, как я говорил, со своей «идеей», если столь великолепное изобретение ума можно назвать просто идеей, я отправился в кафе на поиски Риголетто.

Когда мы уселись за столиком, я начал так:

— Мой милый, я часто размышляю о том, что ни одна женщина ни разу не целовала вас и никогда не поцелует. Да дайте же мне досказать! Я очень люблю свою невесту, но всегда сомневался в ее сердечной склонности ко мне. Что же касается моих чувств к ней, то они так сильны, что, могу вам признаться, я ни разу не осмелился ее поцеловать. Так вот, я хочу потребовать у нее доказательства любви… и это доказательство должно состоять в том, чтобы она поцеловала вас. Что вы скажете на это?

Калека так и подскочил на стуле; затем, подчеркивая каждое слово, почти закричал:

— А кто мне компенсирует понесенный моральный ущерб?

— Какой еще моральный ущерб?

— А как это еще назвать? Или вы думаете, что если у меня на спине горб, то я должен вам на потеху корчить из себя клоуна? Как вы себе это представляете: мы приходим к вашей невесте, вы подводите меня к ней, как какого-нибудь заморского зверя, и говорите: «Вот, дескать, любимая, я привел показать тебе верблюда».

— Я не говорю ей «ты».

— Говорите, не говорите — какая разница. А мне что прикажете делать? Стоять развесив губы и пускать слюни, как дурак, когда над ним потешаются? Нет уж, сударь мой, премного вам благодарен. Спасибо за ласку и за привет, — промолвил охотнику зайчик в ответ. Кроме того, вы ведь сами говорили, что ни разу не целовались со своей невестой.

— Ну и что из того?

— Как же! А откуда вы знаете, что мне должно обязательно понравиться, как она целуется? Мне, может быть, наоборот, противно будет. А коли так, по какому праву вы хотите меня заставить делать то, что мне противно? Или вы считаете, раз я уродился калекой, у меня и человеческих чувств нет?

Сопротивление Риголетто распалило меня. Я готов был взорваться.

— Да поймите же вы наконец, что я ради вас же стараюсь, из жалости к вашему горбу и уродливой образине. Вот дурья башка! Ведь если девушка окажется сговорчивой, у вас на всю жизнь останется чудеснейшее воспоминание. Вы сможете на всех углах кричать, что знакомы с самым восхитительным существом на свете. Подумайте только — вы будете первым мужчиной, которого она поцелует!

— С чего вы, собственно говоря, взяли, что первым?

Это было уже слишком; кровь ударила мне в голову — ведь под угрозой была моя «идея», — и я закричал:

— Какого черта, Риголетто, ты лезешь не в свои дела!

— Не называйте меня Риголетто! Мы с вами не в таких близких отношениях, чтобы это давало вам право придумывать мне прозвища.

— Нет, вы только посмотрите, как заговорил этот урод!

Но горбунок, кажется, уже заглотил наживку.

— А если мне там нанесут оскорбление словом или действием? — поинтересовался он.

— Не смеши меня, Риголетто. Тебя и пальцем никто не тронет! Ведь ты шут. Ясно тебе? Шут и гнида. Так нечего строить из себя оскорбленную добродетель.

— Категорически протестую, кабальеро!

— Можешь протестовать, сколько тебе влезет, только выслушай сначала. Ты бессовестная гнида. Надеюсь, я выражаюсь достаточно понятно? Ты сосешь кровь из всех в этом кафе, кто имеет неосторожность развесить уши и клюнуть на твои сладенькие речи. Во всем Буэнос-Айресе второй такой бесстыжей твари, как ты, днем с огнем не сыщешь. Какого же, спрашивается, дьявола ты лезешь с претензиями, когда с тебя вполне достаточно того, что я из глупой прихоти вызвался отвести тебя в дом, где ты не достоин подметать пол в прихожей. Какая тебе еще требуется награда, кроме поцелуя, который она — сама святость — запечатлеет на твоем… нет, не лице, на твоей мерзостной харе.

— Не оскорбляйте меня!

— Короче, Риголетто, соглашаешься ты или нет?

— А если она откажется меня поцеловать или меня просто вышвырнут вон?

— Я дам тебе двадцать монет.

— Когда мы пойдем?

— Завтра. Подстригись, приведи в порядок ногти.

— Ладно… Дайте мне пять песо.

— Держи десять.

В девять вечера мы отправились с Риголетто к моей невесте.

От горбунка невыносимо несло духами, новенький лиловый пластрон топорщился у него на груди.

Сумерки сгущались над городом; метался в поисках выхода запертый в лабиринте улиц ветер, а по краям неба, в печальном свете раскачивающихся электрических лун, наползали друг на друга и пластами рушились головокружительные нагромождения туч.

Мерзко было у меня на душе, тоскливо. Я чуть ли не бежал вперед, а мой кособокий спутник, едва поспевая за мной, ковылял сзади и, хватая меня за полы пиджака, умолял жалостливым голосом:

— Вы меня совсем загоните! Что с вами?

А во мне бушевала такая ярость, что, не нуждайся я в Риголетто, я отшвырнул бы его пинком на середину улицы.

Как отчаянно завывал ветер! Ни души не было видно вокруг, и в призрачном свете, сочащемся сверху сквозь рифленую жесть облаков, отчетливей рисовались контуры зданий и насупленные гребни крыш.

Под ногами — ни веточки, ни соринки. Словно полчища невидимых духов подчистую вылизали метлами асфальт. И я был словно не здесь, а продирался, заблудившись, в дремучем лесу.

Ветер с силой прижимал к земле верхушки деревьев, но не отставал проклятый прилипала, гнался за мной по пятам, преследовал, как злой гений, словно все зло, какое было во мне самом, вселилось в его отвратительное, горбатое тельце.

А мне было так грустно. Вы даже вообразить себе не можете, как невероятно, грустно мне было. Я понимал, что нанесу сейчас моей бездушной обидчице жесточайшее оскорбление, что этот шаг навсегда закроет для меня ее сердце, но это не мешало мне бормотать про себя, пока я мчался вперед вдоль пустынных тротуаров:

— Если бы Риголетто был моим братом, я бы не позволил себе такого, — и я понимал, что, если бы Риголетто был моим братом, я мучался бы всю жизнь от невыносимой жалости к нему. К нему, отторгнутому от радостей жизни, не знающему женской любви, которая скрасила бы хоть как-то его жизненный путь, усеянный оскорблениями и насмешками. И я добавлял, что женщина, полюбившая меня, должна бы была прежде полюбить его.

Внезапно я замер перед ярко освещенным подъездом.

— Сюда.

Сердце бешено колотилось в моей груди. Риголетто перевел дух и, привстав на носки, произнес, поправляя галстук:

— Одумайтесь! Вы один будете во всем виноваты! Какой срам!..

Стройная и высокая, встретила она нас на пороге сияющей огнями гостиной.

Хотя лицо ее улыбалось, но глаза смотрели на меня с тою же испытующей сдержанностью, с какой она остановила их на мне в тот первый раз, когда я сказал ей: «Позвольте мне сказать вам пару слов, сеньорита», и это несоответствие между сложившимися в улыбку лицевыми мышцами — ибо этот прелестный мимический жест, который мы называем улыбкой, есть всего лишь результат особого рода сокращения лицевых мышц, — и выжидательным холодом глаз, рассматривающих вас как бы со стороны, было столь разительным, что всегда производило на меня странное впечатление.

Она было радушно двинулась мне навстречу, но, заметив горбуна, удивленно остановилась, бросая на нас вопросительные взгляды.

— Эльза, я хочу представить вам моего друга Риголетто.

— Не оскорбляйте меня, кабальеро! Вам прекрасно известно, что меня зовут не Риголетто.

— Да помолчи ты!

Улыбка исчезла с ее лица. Теперь Эльза смотрела на меня строго, как будто я только что на ее глазах превратился в совершенно незнакомого ей человека. Указав горбуну на кресло, я сказал:

— Сиди здесь и помалкивай.

Горбунок вскарабкался на сиденье и уселся, свесив вниз ножки и положив соломенную шляпу на колени, похожий в этой позе, благодаря своей огромной голове, на китайского болванчика. Эльза ошеломленно разглядывала его.

Внезапно я почувствовал себя совершенно спокойным.

— Эльза, — обратился я к ней, — Эльза, я сомневаюсь в вашей любви. Пусть вас не смущает присутствие этого жалкого негодяя. Выслушайте меня: я сомневаюсь… не знаю, чем это объясняется… но я сомневаюсь, что вы любите меня. Это так грустно… поверьте… Убедите меня в обратном, докажите, что вы любите меня, и я на всю жизнь буду вашим рабом.

Конечно, про всю жизнь и про раба я больше для красного словца ввернул, чего-чего, а уж этого мне совсем не хотелось, но это выражение так мне понравилось, что я повторил его:

— Вот именно, всю свою жизнь буду вашим рабом. Не думайте, я не пьян. Я могу подышать.

Эльза отшатнулась, когда я попытался приблизиться к ней, и в это время… знаете, что выкинул в это время чертов гном? Ни за что не догадаетесь: забарабанил костяшками пальцев по тулье шляпы, выстукивая военный марш!

Я прикрикнул на него, чтобы он сидел смирно, и продолжал развивать свою мысль:

— Так вот, Эльза, единственное, что от вас требуется, чтобы доказать вашу любовь, — это поцеловать сейчас Риголетто.

Глаза девушки потемнели. На мгновение она смешалась; затем, очень ровным голосом, тихо произнесла:

— Уйдите.

— Но позвольте!..

— Уйдите, прошу вас… Ступайте прочь!..

Я счел, что на этом можно поставить точку и спокойно отправляться по домам, честное слово… Но тут произошло нечто неожиданное и прелюбопытное: Риголетто, до этого сидевший неподвижно, вдруг вскочил с места и закричал:

— Вы забываетесь, сеньорита… Я не позволю вам так третировать моего достойного уважения друга! У вас нет сочувствия к чужому горю. Женщина, у которой камень вместо сердца, недостойна быть невестой моего друга!

Никто не сомневался позднее, что такой поворот событий был заранее подготовленной комедией. Но, уверяю вас, он был для меня неожиданностью, и в доказательство сошлюсь на то, что, услышав эту околесицу, я рухнул на кушетку, хохоча как сумасшедший, а в это время горбунок с налившимся кровью лицом и воздетой ручонкой пыжился посреди комнаты и чуть ли не декламировал:

— Как вы осмелились сказать моему другу, что поцелуй не выпрашивают… поцелуй дарят! Разве подобные речи подобают девушке из хорошей семьи? И вам не стыдно?

Задыхаясь от смеха, я мог только выдавить из себя:

— Замолчи, Риголетто, замолчи же…

— Оставьте меня, кабальеро, — взвился горбунок, — я не нуждаюсь в уроках вежливости… — И, обернувшись к Эльзе, которая, пунцовая от стыда, пятилась к дверям, выкрикнул:

— Сеньорита, я требую, чтобы вы поцеловали меня!

Всякое терпение имеет свой предел. Эльза выбежала из комнаты, издавая отчаянные крики, и через какое-то время, меньшее, впрочем, чем можно было бы ожидать, на сцене появились ее папенька и маменька, причем последняя была вооружена салфеткой.

Вы думаете, горбунка это смутило? Ничуть не бывало. Стоя посреди комнаты, он продолжал орать во все горло:

— Вас никто не звал! Я явился сюда возжечь искупительный огонь на алтаре человеколюбия!.. Не подходите ко мне!.. — И, прежде чем они успели подбежать и выгнать его как навозную муху за окно, он выхватил из кармана револьвер и сделал вид, что прицеливается.

Они перепугались не на шутку, решив, что перед ними сумасшедший, а я, увидев, как они трясутся от страха, тоже замер, весь превратившись во внимание, как зритель в самый ответственный момент спектакля, — настолько ярким и живописным зрелищем казалось мне теперь наглое дурачество Риголетто.

А он, почувствовав, какой он произвел эффект, пустился во все тяжкие:

— Я явился сюда возжечь искупительный огонь на алтаре человеколюбия! Ваша дочь, Эльза, должна немедленно поцеловать меня, чтобы я простил человечеству мою увечную спину. А пока я жду, подайте мне чаю с коньяком. Как вам не стыдно так принимать гостей! Не воротите нос, сеньора, я специально по этому случаю надушился! И принесите мне чаю!

О, несноснейший Риголетто! Пусть говорят, что я не в своем уме, но ни один нормальный на свете не смеялся никогда так, как смеялся я над твоей буффонадой.

— Я позову полицию…

— Вы не знаете элементарных правил приличия, — кипятился горбунок. — Вы обязаны обращаться со мной, как с кабальеро. Тот факт, что я калека, не дает вам права унижать мое достоинство. Я явился сюда возжечь искупительный огонь на алтаре человеколюбия. Пусть невеста моего друга поцелует меня. Я приму этот поцелуй как должное. Я обязан принять его. Мой долг принять его как вознаграждение от общества, и я не буду отказываться.

Нет, не спорьте со мной… если там был безумец, в этой комнате, — так это Риголетто.

— Кабальеро, — продолжал он, — я…

Но полицейские уже входили гуськом в помещение. Как писали газеты, увидев их, я свалился без чувств. Может быть, не помню.

Теперь вам, надеюсь, ясно, почему этот горбатый выродок стегал каждый вечер кнутом свою свинью и что у меня были все основания придушить его.

Перевод В. Михайлова

Эстер Примавера

епобедимое волнение охватывает меня, когда я думаю об Эстер Примавере.

Словно порыв горячего ветра вдруг бьет мне в лицо. А между тем гребень гор одет еще снегом. Иней белым бархатом покрывает подпорки большого ореха под моим чердачным окном на четвертом этаже павильона Пастера в санатории святой Моники для туберкулезных больных.

Эстер Примавера!

Ее имя вздымает во мне шквал воспоминаний. Жгучая краска стыда постепенно бледнеет: передо мной, сменяя одна другую, проходят прекрасные картины прошлых дней. Произнести ее имя — значит снова внезапно почувствовать порыв горячего ветра на щеках.

Лежа на топчане, под натянутым до подбородка темным одеялом, я непрерывно думаю о ней. Вот уже семьсот дней я непрерывно думаю об Эстер Примавере, единственном существе, которое я жестоко оскорбил. Нет, не то слово. Я не оскорбил ее, я сделал нечто куда более скверное — я вырвал с корнем ее надежду на всяческую доброту в этом мире. Никогда не сможет обрести она вновь эту иллюзию, так грубо я исковеркал ей душу. И этот мерзкий поступок рождает во мне сладостную грусть. Теперь я знаю, что смогу умереть. Никогда не поверил бы, что угрызения совести достигают столь восхитительных глубин. И что грех может превратиться в мягкое ложе, на котором мы навеки почием вместе с взращенной нами тоской.

Но я знаю, что и она никогда не забудет меня, а пристальный взгляд этого благородного существа, которое проходит мимо, слегка поводя плечами, — вот единственная сила, привязывающая меня к миру живых, оставленному мной ради этого ада.

Я все еще вижу ее. Тонкое, удлиненное лицо с едва уловимым выражением муки, будто всегда, перед тем как прийти ко мне, она должна была вырваться из клещей невыносимо тяжкой жизни. Но это усилие никак не вредило ее легкости, и, когда она шла, оборка черного платья вихрем охватывала ей колени, а кудри, ниспадавшие на виски и оставлявшие открытыми только мочки ушей, казалось, вторили этому стремительному порыву в неведомое, — такой была ее походка. Иногда шею ее окутывал мех, и, когда вы смотрели, как она идет, представлялось, что это чужестранка, приехавшая к нам из далеких краев. Так она шла ко мне. Ее двадцать три года, проскользнувшие сквозь самую гущу жизни, ее двадцать три года, воплотившиеся в грациозном теле, устремлялись ко мне, словно я в этот миг являл собою окончательный смысл того, что составляло все ее прошлое… Да, именно так она прожила двадцать три года, для этого, для того чтобы мчаться по широкой тропинке ко мне, с лицом, исполненным муки.

Санаторий святой Моники.

Как славно поступили, дав это кроткое имя кроваво-красному аду, где смерть покрыла желтым лаком все лица и где мы, обитатели четырех павильонов, двух для мужчин и двух для женщин, составляем почти тысячу туберкулезных больных.

О! Бывают минуты, когда ты готов плакать, не переставая… А вокруг цепь гор, цепь гор, над которой возвышаются другие горные вершины, еще более далекие, цепь, где теряются сверкающие рельсы железнодорожной ветки и где, словно игрушечные составы, скользят поезда. И река, которая, в солнечные дни, сверкает серебром среди зелени берегов. И скалы, фиолетовые в сумерки и красные, будто пылающие головни, на рассвете. А выше — Укуль, а ниже — Серро-дель-Дьябло, и меж этих круч голубая плоскость — дымящийся треугольник водохранилища, замкнутого плотиной, напоминающей флагманский корабль. И днем и ночью кашель женщин, мужчин, которые приподнимаются на кроватях, во власти галлюцинаций, рождаемых лихорадкой, и вкус крови, рвущейся из глубин. И Бог, который властвует над нашими душами, погрязшими в грехах.

Справа от меня лежит мулат Лейва. Резкий профиль и живописная черная грива над смуглым лбом.

Слева от меня спит рыжеволосый мальчик, еврей, который всегда молчит, чтобы туберкулез как можно дольше не пожрал его гортань. Во дворе под навесом — длинный ряд топчанов, на которых лежат дети, мужчины, подростки, все под неизменно темными одеялами. Почти у всех желтая кожа обтягивает выступающие кости лица, у всех — прозрачные уши, глаза горят или стекленеют, а ноздри трепещут, вдыхая ледяной горный воздух.

Под ресницами полуопущенных век меркнет блеск воспоминанья. У иных глаза все еще прикованы к недавним видениям, и тогда, тайком, они наполняются слезами. И так происходит со всеми — мы постоянно что-то вспоминаем в этом «санатории горного типа». И я думаю о ней, вот уже семьсот дней, как я думаю об Эстер Примавера. Когда я произношу ее имя, горячий ветер хлещет меня по щекам. А ведь серый снег все еще покрывает гребень гор. А внизу все черно в наклонных шахтах.

Мулат Лейва зажигает сигарету.

— Хочешь покурить, седьмой? — говорит он мне.

— Давай.

Курим мы тайком, потому что это запрещено нам. Выдыхаем дым под одеяло, и вскоре никотин выворачивает нас наизнанку, доводит до обморока. Из глубины палаты доносится непрерывный кашель. Это с кровати номер три. Перекидываемся общими словами:

— Спал он ночью?

— Мало.

— Держится температура?

— Да.

Или:

— Когда ему наложат пневмоторакс?

— Завтра.

— Помогает?

— Ну, чтобы так вот тянуть…

Негр на соседнем топчане не выходит из лихорадочного состояния. Его пепельная голова клонится от бесконечной усталости к одеялу. Лейва смотрит на него и говорит:

— Не переживет зиму.

Из глубины палаты доносится кашель. На этот раз девятый — девятый, который никак не может умереть и держит пари с врачом на ящик пива, что этой зимой он еще не умрет. И не умрет. Не умрет, и благодаря воле своей дотянет до весны. А врач, прекрасный специалист, даже злится из-за этого «случая». Он говорит больному, которого считает почти своим другом и который знает все:

— Да ведь ты не можешь жить! Неужели ты не понимаешь, что у тебя не осталось и вот такого кусочка легких? — и показывает ему ноготь на мизинце.

А девятый, один в пустом углу палаты, смеется, захлебываясь предсмертным хрипом, и едкие испарения облаком окутывают его.

— До весны запросто, доктор. И не надейтесь на другое.

И врач, утомленный, отходит от его изголовья в недоумении перед этим «случаем», который, по существу, является отрицанием его опыта. Но, прежде чем уйти, говорит ему, смеясь:

— Ну почему ты не умираешь? Доставь мне эту радость. Что тебе стоит?

— Нет уж, это вы меня порадуете, когда заплатите за ящик пива.

Врач тоже болен туберкулезом. «Верхушка левого легкого, ничего больше». Практикант тоже — «почти ничего, поражено правое», и так все мы, двигающиеся словно призраки в этом аду, который носит святое имя, все мы, знающие, что приговорены к смерти. Сегодня, завтра, на будущий год… в один прекрасный день…

Эстер Примавера!

Имя стройной девушки обжигает мне щеки, словно порыв горячего ветра. Лейва кашляет; еврейский мальчик бредит скорняжной мастерской своего отца, где теперь Мордухай и Лейвис веселятся, наверное, сидя за самоваром; церковный колокол возвещает о том, что кто-то умер. Поезд, кажущийся игрушечным, исчезает на сверкающей линии рельсов, которыми продырявлены черные туннели. А Буэнос-Айрес так далеко… так далеко…

Хочется убить себя, но убить там, в Буэнос-Айресе, на пороге своего дома.

Я понял, что полюбил ее на всю жизнь, когда в трамвае, который вез нас в парк Палермо в Буэнос-Айресе, я ответил на вопрос Эстер Примаверы:

— Нет, ни на что не надейтесь. Я никогда не женюсь, а тем более на вас.

— Ну и что же? Мы будем друзьями. А когда у меня появится жених, я пройдусь с ним перед вами, и вы увидите его, хотя, конечно же, я не поздороваюсь с вами, и из-под опущенных век она взглянула на меня украдкой, будто только что совершила что-то плохое.

— Вы уже привыкли к этой нескромной игре?

— Да, у меня был друг, похожий на вас…

Я засмеялся и сказал:

— Просто удивительно! Женщины, которые часто меняют друзей, всегда находят другого, похожего на предыдущего.

— Какой вы забавный!.. Я же вам рассказывала, что, когда положение становилось опасным, я исчезала и возвращалась, только чувствуя себя сильней.

— Знаете, вы очаровательная бесстыдница. Я буду считать, что вы испытываете меня.

— Да? Вам неспокойно со мной?

— Посмотрите мне в глаза.

Кудри открывали ее висок, и, несмотря на лукавую улыбку, было в ее бледном личике что-то усталое, искажавшее его страданием.

— А ваш жених, что он думал по поводу этой нескромной игры?

— Он об этом не догадывался.

Неожиданно она серьезно посмотрела на меня.

— Как вы испорчены!

— Да, на свете столько глупости, и мне это надоело. Знаете ли вы, что значит быть женщиной?

— Нет, но могу себе представить.

— А тогда что же вы смотрите так на меня? Вы не рассердитесь, если я скажу вам, что у вас идиотский вид? Впрочем, о чем вы думаете?

— Ни о чем… хотя вы, наверно, знаете, о чем я думаю. Но запомните! Как только вы выкинете эту дурацкую штуку со мной, вы не забудете меня никогда.

Моя дерзость обрадовала ее. Насмешливо улыбаясь, она спросила:

— Скажите, пожалуйста… это любопытно… вы не рассердитесь? Не относитесь ли вы к тому типу мужчин, которые после недели знакомства с женщиной говорят ей, глядя на нее бараньими глазами: «Докажите мне вашу любовь, сеньорита», и просят поцелуя?

Я грубо сказал ей:

— Очень может быть, что я никогда не попрошу этого, да и не поцелую вас.

— Почему?

— Как женщина вы меня не интересуете.

— А как же я вас интересую?

Просто так, я развлекаюсь… больше ничего. Когда мне наскучит переносить ваши дерзости, я уйду от вас.

— Стало быть, вам представляется интересной моя душа?

— Да, но никто ее не поймет.

— Почему?

— Я бы предпочел не говорить об этом.

Мы гуляли теперь среди зеленого молчания парка. Голосом, похожим на голос ребенка, она рассказывала мне о дальних странах и о первых страданиях. Она работала в Риме, в госпитале, где лежали изувеченные войной. Видела лица, по которым будто прошелся вал прокатного стана, и черепа, настолько искалеченные, что казалось, их трепанировали фрезой. Она повидала земли, покрытые льдом, земли, мимо которых проносятся стаи китов. Она любила мужчину, который за ночь проиграл в карты в одной из ужасных таверн Комодоро, сидя среди золотоискателей и убийц, все свое состояние. И он бросил ее со всем ее приданым, и уехал, чтобы продолжать эту лихорадочную жизнь среди игроков Арройо-Пескадо.

Мы проговорили с ней все утро. Кончик ее зонтика останавливался у солнечных пятен, испещрявших красный гравий дорожек. И я думал о невероятном контрасте между сутью того, что она рассказывала, и нежностью ее голоса, и очарование возрастало от разнообразия лиц, которые я угадывал в ней, — ведь своею доверчивостью она напоминала ребенка, а поступки выдавали в ней женщину.

Мы относились друг к другу не как чужие, а как люди, знакомые много лет, ничего не скрывающие, чьи души открыты друг для друга.

И по мере того как она углублялась в воспоминания, о которых не говорила, что они были тяжелыми, и, щадя меня, рассказывала только интересное для меня, ее голос становился теплее и тише, и невольно ты ощущал себя в обществе настоящей сеньориты. И это слово приобретало по отношению к ней значение совершенства, подобно совершенному, изящному цветку туберозы — ювелирному изделию из серебра на крепком стальном стебле.

Мы грустно попрощались. Но, прежде чем совсем уйти, она вернулась и сказала мне:

— Благодарю вас за то, что вы смотрели на меня столь чистыми глазами. С вами я могу говорить всегда обо всем. И не думайте обо мне плохо.

Потом, легко повернувшись, так что юбка вихрем обвилась вокруг ее быстрых ног, она исчезла.

Из пятерых, что собирались вечером в палате, кто же был самым отъявленным негодяем?

Да, всегда после ужина, спустя два часа, мы собирались пить мате. Первым приходит Сакко, голова луковицей, грудная клетка как у истинного боксера, а лицо — бледнее восковой свечи, в Буэнос-Айресе он был вором. В его «послужном списке» число задержаний превышает количество страниц любой диссертации. Потом является горбатенький Пебре, который выкрадывает для себя пузырьки с морфием из кладовой; затем Пайя, коренастый, кривоногий, с молочно-белым, всегда тщательно выбритым лицом, с искрой мрачного света в глубине глаз цвета лесного ореха и с великолепным нахальством знающего себе цену мужчины.

Они входят в «нашу» комнату, когда еврейский мальчик спит. Лейва — Игрок — готовит мате, в то время как Сакко настраивает гитару, навалившись могучей грудью на резонатор.

Мы потягиваем мате через одну и ту же тростниковую трубочку, ведь теперь мы уже не боимся заразы, и одной палочкой больше или одной палочкой меньше в поле зрения — для нас ничего не значит. Разговоры чахнут, едва начавшись, и обычно мы молчим.

Ах да, Лейву мы действительно называем Игрок. Но ему неприятны разговоры о его неумелых, хотя и удававшихся «играх». Играми он называет убийства. Только когда он напивается в лавочке на остановке Укуль, у входа в санаторий, он вспоминает о них. Случается это по воскресеньям, когда устраиваются петушиные бои и приезжает даже политический босс департамента, и приходит последний оборванец Укуля, если в кармане у него остался хоть песо для ставки в игре. Лейва, опершись локтями о стол и мрачно глядя на прямоугольник сочно выписанной дали в проеме дверей, полунамеками рассказывает о былых временах.

Был он погонщиком скота в Лас-Варильяс. Недалеко от Сан-Рафаэля он затеял свою первую «игру». Под тупым углом чердачной крыши звуки гитары, которую настраивает Сакко, медленно замирают в воздухе, сизом от табачного дыма. Горбатенький опирается альпаргатами о край жаровни, лицо его напоминает мордочку обезьяны уистити; покачивая головой, он вторит в такт сладким пронзительным звукам.

Пайя, укутав шею шелковым платком, в мрачном молчании примостился в том углу нашего убежища, где крыша опускается совсем низко.

Он думает, он вспоминает хорошо обставленные квартиры в Коррьентес и Талкауано, он вспоминает…

Кто же из нас пятерых самый последний негодяй?

Все мы прожили безумную и трагическую жизнь.

Меня пронзила боль в легких однажды летним утром, у Пайи кровь фонтаном брызнула изо рта ночью, в кабаке, где играли на две тысячи песо в полный покер; Лейву, свалил грипп; Сакко — кашель, такой затяжной, что один из приступов выдал его пассажиру автобуса, карманы которого он очищал.

Тоскующие, мрачные, мы окружили Лейву, взявшего в руки гитару. Головы склонились, на суровых лицах угадывается готовность жить еще более жестокой жизнью. Больной туберкулезом горла спит лицом к стене, и его рыжие волосы кажутся медным пятном на подушке. Пайя дымит, не выпуская окурок изо рта. Он вспоминает прежнюю жизнь, роскошные обеды, ночи, проведенные в спальных вагонах. Вспоминает о головокружительных скачках на ипподроме, о трибунах, черных от толпы буэносайресцев, о беговой дорожке, по которой стремительно скользят надутые воздухом, разноцветные блузы жокеев — зеленые, красные, желтые, в то время как толпа сосет апельсины и неистово кричит при приближении своих фаворитов.

Лейва играет жестокое танго, и струны плачут. Свирепые физиономии смягчаются, нервно дрожат губы и веки. Словно лесные звери, мы чуем запах Буэнос-Айреса, далекого Буэнос-Айреса, и среди заснеженных гор имя Эстер Примаверы, подобно порыву душистого ветра, бьет мне в лицо, а профиль Лейвы, выдубленный ветрами и солнцем, склоняется над виуэлой. И его взгляд обращен в далекое прошлое, прикован к зеленой фиалковой пампе, к бродящему в тумане стаду, к стакану вина, выпиваемого у стойки, одна рука на поясе, а в другой стакан: «Ваше здоровье!»

Сакко, пристроившись на краешке моей кровати, чистит ногти кончиком ножа. Он тоже вспоминает. Картина третья. Поутру воры ожидают женщину, которая принесет им белье и известие о «защите», вечером будет кусок постного мяса, пахнущего жестяным котелком, а затем — нескончаемая игра в карты, волнение от встреч, поездки в тюремном грузовике на допрос, воровские рассказы, привлечение к суду, письмо, которое пишется, чтобы обмануть какого-нибудь дурака рассказом о мнимом банкротстве… радость свободы, великая радость при крике тюремного сторожа:

— Сакко… с вещами, на выход!

Как порыв горячего ветра, обжигает мне щеки имя Эстер Примаверы.

Танго ступает на землю тоски, там на женщинах туфли цвета фиалок, а лица мужчин, испещренные шрамами от ударов навахи, похожи на географическую карту.

И вдруг Сакко говорит, с трудом поднимаясь:

— Мехи у меня болят. Вот уже три дня, как болят.

От боли он закусил тонкую губу кривыми зубами.

— Болит?

— Да, очень…

— Поставь горчичники.

— Сыт по горло, у меня на спине живого места нет.

Я увидел ее на другой день после нашего свидания. Какой злой дух внушил мне мысль об этом проклятом испытании? Не знаю. Позже я много раз думал, что в те времена начиналась моя болезнь, и эта злость, проявлявшаяся во всех моих поступках, вероятно, была следствием нервной неуравновешенности, которую вызывали токсины, вырабатываемые туберкулезными палочками, а еще позднее я узнал, что многие туберкулезные больные злы и вероломны в своих действиях, и это заставляет страдать их близких.

Зло, гнездящееся в каждом человеке, при отравлении организма возрастает за счет тайных импульсов, проявляясь в едва сдерживаемой ненависти, в чем больной отдает себе отчет, но это не мешает ему выплескивать ее на окружающих. Такие поступки сопровождаются едким наслаждением, каким-то болезненным отчаянием.

Да! Так вот, я увидел ее на следующий вечер у садовой калитки возле ее дома. Она ничего не делала, только смотрела на меня; у нее было предчувствие того, что случится непредвиденное. Я молчал, слова не шли, мешало чувство тревоги, рожденное ложью, которую я собирался сказать ей. Это было испытание, придуманное безумцем. И я сказал:

— Я женат.

Как будто ей нанесли удар снизу в подбородок — голова ее откинулась назад. Словно от ледяного ожога, исказились в судороге черты лица. Мышцы скул непроизвольно сократились, губы искривились. Тонкая морщина пересекла лоб, какое-то мгновение веки дрожали, а из глаз, казалось, стремилась вырваться душа; затем, на секунду, взгляд ее остановился, сквозь жесткие ресницы мелькнула гаснущая искра.

Наконец она очнулась от этого безумия.

— Нет, не может быть… Скажи, что нет.

Но вместо того, чтобы почувствовать сострадание к ее боли, я испытывал мрачное нетерпение. Если бы Смерть оказалась рядом с нею и от одного моего слова зависела ее жизнь, я не произнес бы этого слова. Разве это мгновение не было самым прекрасным в нашей жизни? Разве могли мы еще сильнее страдать? Сейчас, страдая, мы были самими собой… я — мужчиной, который хотел нравиться женщине… все остальное было ложью… подлинным было только это, и страдание девушки, забывшей, что она сама в нем виновата, забывшей, что сама без конца уступала и пренебрегала условностями… и это страдание превратило ее в существо вечное, а я в эту немыслимую минуту был недостоин даже целовать землю, по которой она ступала.

Вдруг она отошла. Сказала:

— Нет, это невозможно. Завтра мы должны увидеться.

И мы увиделись, не один раз, виделись много раз. Она догадывалась о моей лжи, которая была истиной другого порядка, но в рассказах я не мог противоречить самому себе.

Я бродил по садам с очаровательным существом. Серым своим зонтиком она проводила борозды на песке и под легкими полями соломенной шляпки улыбалась, словно выздоравливающая. Забыв обо всем, мы говорили о горах, которые я никогда не видел, и об утесах на морском берегу (я ведь не видел и этого), где стоит смрад от гниющих водорослей и леденящий холод сковывает все вокруг, как, должно быть, сковывает он все на другом конце планеты, на Севере.

Она знала далекие земли Юга, одиночество маяков, грусть сиреневых сумерек, ужасающую тоску, когда поднимается песок от постоянно дующего в дюнах ветра. И пока я слушал Эстер Примаверу, мое короткое счастье становилось сильнее боли, потому что оно было любовью без будущего. И Эстер Примавера понимала происходящее во мне и, чтобы я никогда не забыл о ней и помнил об этих мимолетных встречах, украшала их бесконечно изящной речью, ребячилась, так что казалась непостижимой в столь хрупком на вид и нежном существе ее твердая воля покончить со всем этим.

Настал день, когда мы расстались окончательно. Глаза ее наполнились слезами.

Резко звучит гитара в руках мулата Лейвы. Сакко заваривает мате. Черная гора дышит тяжело, словно какое-то чудовище. Во всех павильонах светятся окна. Под фонарем по дорожке, посыпанной песком, проходит санитар, ветер раздувает его белый передник. Он несет кислородную подушку.

Пайя, сидя на кровати Лейвы, медленно курит. Никто не говорит, каждый слушает танго — танго, поющее о смертельной ране женщины, которая возвращается с улицы.

Неожиданно еврейский мальчик просыпается в испуге. Растрепанный, откинувшись на спину кровати, он непрерывно кашляет.

— Очень дымно, — говорит Лейва.

— Да, очень.

Пайя открывает окно и порыв холодного воздуха вздымает вихрем клубы дыма. Еврейский мальчик непрестанно кашляет, плотно прижав ко рту носовой платок. Затем смотрит на платок и радостно улыбается. Платок чист.

— Крови нет?

Рыжеволосый отрицательно качает головой.

Это наша навязчивая идея. Мы всегда это обсуждаем.

Нет среди нас ни одного, кто не знал бы, где сидит болезнь у него и у его товарищей. Мы прослушиваем друг друга. У некоторых потрясающий слух. Они прежде врача обнаруживают со стороны спины или груди место этой свистящей утечки воздуха, эту расщелину смерти.

И говорим мы о течении болезни с какой-то нездоровой ученостью. Даже держим пари — именно пари — на уже умирающих в палате. Проигрываем пачки сигарет тому, кто угадает час смерти агонизирующего. Игра рискованная, кошмарная, потому что иногда умирающий не умирает, «реанимируется», начинает выздоравливать, излечивается и хочет посмеяться над игроками, и так заводится, что в свою очередь принимается искать очередного «кандидата», на кого можно было бы делать ставку.

И жизнь, и смерть в иные мгновения представляются дешевле окурка, который мы печально дотягиваем.

Это действительно так, и я говорю себе, что, если бы не воспоминание об Эстер Примавере, я бы уже давно умер. Среди этого ужаса ее имя, словно порыв горячего ветра, обжигает мне щеки.

Она никогда для меня не постареет, у нее не будет седины и печальной, беспомощной улыбки старухи. С тех пор как тяжкое оскорбление соединило нас, вот уже семьсот дней, как во мне живут угрызения совести, подобно яркому и вечному клейму, и радостью для меня стало сознание того, что, когда я стану умирать и санитары пройдут мимо, даже не взглянув на меня, образ измученного, хрупкого существа не покинет меня, пока я не умру. Но как же мне вымолить у нее прощение? А между тем вот уже семьсот дней, как я непрестанно думаю о ней.

Укутавшись в пальто, я выхожу на галерею с одеялом на спине. Конечно же, и это запрещено, но во тьме я вытягиваюсь в шезлонге. Темно; острый запах мимозы кажется голосом самой земли. Передо мной вздымается темная масса: это гора. Очень далеко, неведомые, как звезды, гирлянды желтых огней, подобно дальномерной сетке, обозначают расстояние на предполагаемой, хотя и не видимой, поверхности. Это улицы Уткуля.

Мясо стынет на костях, такой холод! Падают хлопья снега. Они, словно птицы, кружатся и кружатся друг над другом. А я думаю: «Почему я вел себя как последний негодяй с этой девушкой?»

И снова предаюсь жестоким воспоминаниям.

Месяц спустя, после того как все было кончено между нами, я встретил ее на улице с каким-то человеком. Он был маленького роста, вид имел начальника конторы, усы были как у кота, а лицом напоминал мулата. Она бросила на меня иронический взгляд, как бы говоря мне: «Как тебе нравится этот тип?», а я четверть часа стоял на углу, раскрыв рот. Но разве имел я право негодовать? Разве она мне не сказала: «Я выйду замуж за любого, кто хоть немного полюбит меня»?

А эта ирония, вспыхнувшая в ее глазах, еще недавно затуманенных слезами? Неужели это было возможно? «Холодный» упрек, глухая свирепая ярость, скрытая до поры до времени в каждом мужчине и просыпающаяся внезапно, толкнули меня к какому-то кафе. Я решил, что мне следует вычеркнуть ее из моей жизни, поставить в такие обстоятельства, при которых невозможно было бы возобновить нашу дружбу. Заставить почувствовать такое отвращение ко мне, чтобы в будущем, даже если бы я упал перед нею на колени, бесполезным оказалось бы мое унижение. Я стал бы единственным мужчиной, которого она ненавидела бы вечно, всю жизнь.

Тогда я потребовал бумагу, чернила и сочинил такое мерзкое письмо, какое еще никогда не выходило из-под моего пера. Моя ярость и мое отчаяние нанизывали оскорбление на оскорбление, я искажал все, что она когда-то рассказывала мне, превозносил такие качества ее, которые не знающему о наших отношениях внушили бы мысль о близости, никогда не существовавшей, и отшлифовывал обидные гадости, чтобы они выглядели еще чудовищнее и не забылись никогда; и не в грубых выражениях, а в такой форме издеваясь над ее благородством, извращая ее мысли, заставляя ее краснеть от ее же великодушия, что вскоре подумал: если бы она смогла прочесть это послание, она стала бы на коленях умолять меня не отправлять его. А ведь она была невинна.

И так как я знал, что в это время ее нет дома, что она болтает на улице с другим, я отправил письмо, в уверенности, что его получат мать или брат и не усомнятся в написанном, потому что речь в письме шла о событиях, о которых я мог узнать только от нее.

Я позвал мальчика, чистильщика сапог, предложил ему песо за то, что он отнесет письмо и предупредил, что стучать надо громко, не то служанка может оставить письмо у себя, а так в доме непременно спросят, кто поднял такой шум у дверей, и мальчик, оставив свой ящик под столом, помчался в тени акаций, подпрыгивая на бегу.

— Все кончено, — сказал я себе.

Вместе с тем я не понимал, что происходит со мной. Неведомый покой сковал мои нервы. Вернулся чистильщик сапог, и по приметам, которые он мне назвал, я узнал в получателе письма ее брата. Я дал мальчику песо, и он исчез.

Я вышел на улицу. Шел медленно, разглядывая грязь у порогов домов, деревья в садах; я даже остановился и поднял ребенка, который, выбежав из подъезда, споткнулся и упал. Мать ребенка поблагодарила меня. Шел я спокойно, словно бы моему существу была чужда низость. А ведь случилось нечто столь потрясающее и необратимое, как падение планеты или ход солнца. И только насилуя воображение, я мог представить себе появление у ее дома оборванца, безудержно барабанящего в дверь, и недоумение этих людей, получивших подобное послание.

Я не мог не смеяться, воображение уже ухватило меня и не отпускало, как зубчатое колесо. Я представил себе господина, размахивающего письмом под аккомпанемент избитых нравоучений и красноречивых оскорблений, прерванных обмороком матери; сестер, плачущих в ожидании возможной катастрофы; брата, яростно вопрошающего о моих приметах, чтобы меня отдубасить; перепуганную служанку, поджидающую «барышню» и шепчущую: «Чего только на свете не бывает!», в то время как кухарка фыркает среди кастрюль, предвкушая, как она перескажет вечером эту сплетню своему мужу, восхваляет мораль бедняков и с потешным самодовольством говорит, вешая сковородку: «Нет уж, лучше быть бедной да честной…»

Я так звонко хохотал на улице, что прохожие останавливались посмотреть на меня в уверенности, что я сошел с ума, а один полицейский, не выдержав, подошел ко мне спросить:

— Что с вами, дорогой?

Я нагло посмотрел на него и ответил, что прежде всего я для него не «дорогой» и потом:

— Как? Разве запрещено смеяться над тем, о чем думаешь?

— Я не хотел вас обидеть, сеньор.

Потом бред прошел. Все было непоправимо.

Наступила ночь, и я знал, что она там, что она страдает.

Спустя несколько дней я понял, что значат страшные угрызения совести. Я представлял себе Эстер Примаверу в сумерках, одну в ее спальне. Бледная, стоит она, опершись о прямоугольную спинку медной кровати, смотрит на подушки и, наверное, думает обо мне. Она спрашивает себя: «Неужели я так ошиблась? Возможно ли, чтобы этот человек оказался таким чудовищем? Но тогда все слова, сказанные им, — ложь, тогда любое человеческое слово — ложь? Как же я не разглядела фальши в его лице и глазах? И как я могла говорить ему о себе? Как я могла, поведав ему о самом сокровенном, раскрыв ему свою душу, не растрогать его? Да, он оказался самым гнусным из всех мужчин, которых я знала. Почему так случилось?»

Никогда я не видел ее в своем воображении такой скорбной, как тогда. Мне казалось, что все ее мечты, воздвигнутые, подобно прекрасным зданиям, в сияющей атмосфере утра, рассыпались, покрыв ее прахом.

И по мере того как я представлял себе страдания, которые она испытывала по моей вине, я вдали от нее чувствовал себя связанным с ней, и если бы в эти минуты Эстер Примавера подошла ко мне, чтобы убить, я бы не шелохнулся.

Сколько раз я думал в те дни о том, с каким наслаждением умер бы от ее руки! Я считал, что неслыханной подлостью вытравлю ее из своего сознания и забуду бледное личико, но я ошибся. Мое гнусное оскорбление укоренило ее в моей жизни еще надежнее и прочнее, чем та стрела, что давно намертво пронзила мне сердце. И с каждым биением его глубокая рана разверзается все шире.

Уже долгое время дни и ночи сплетались в один клубок, словно я был пьян.

Много месяцев спустя я встретил ее.

Я шел, опустив голову, и вдруг инстинктивно поднял ее. Эстер Примавера пересекала улицу, направляясь ко мне. Я подумал: «О, как бы я был счастлив, если б она дала мне пощечину!»

Не угадала ли она того, что происходило во мне?

Быстро, едва заметно поводя плечами, с решительным выражением лица и устремленным вперед взглядом, она приближалась ко мне. Черное платье вихрем вилось вокруг быстрых ног. Кольца волос оставляли открытым висок, а черный короткий мех укутывал шею.

Она замедлила шаги. Посмотрела на меня пустым взглядом. Это я заставил ее так страдать. Вдруг она оказалась в двух шагах от меня… и она была все та же, что шла когда-то рядом со мной, та же, что рассказывала о горах, об утесах и океане… Наши взгляды встретились, мы были совсем близко, ее лицо светилось лунным светом, тонкая морщина страдания пересекла лоб… губы шевельнулись и, не сказав ни слова, она исчезла…

Вот уже семьсот дней я думаю о ней. И всегда о том, как бы написать ей из этого ада и попросить прощения.

Метет. В темноте, за снегом, приближается ко мне санитар. Внезапно в правой его руке зажигается электрический фонарик. Белый конус лучей выхватывает меня, и санитар сухо говорит:

— Седьмой, пора укладываться.

— Уже иду.

Семьсот дней я думаю о ней. Метет. Я встаю с шезлонга и направляюсь к палате. Но прежде чем попасть туда, мне нужно обогнуть балюстраду, выходящую на юг. Там, в восьмистах километрах — Буэнос-Айрес. Бесконечная ночь заполняет пространство скорби. И я говорю:

— Эстер Примавера…

Перевод С. Николаевой

Несостоявшийся писатель

икто не может представить себе, что скрывается за безмятежным выражением моего лица, какая драма: ведь мне тоже было двадцать лет, и мое лицо светилось улыбкой человека, уверенного, что час его триумфа недалек. Тогда мне казалось, что я вот-вот достану до неба кончиками пальцев и с благоухающей небесной высоты буду взирать на простых смертных, медленно бредущих по бесплодной равнине.

Я вспоминаю…

С восторгом отправился я в путь встретить весну жизни, и весь этот путь, невидимый толпе, отчетливо рисовался моему мысленному взору. В сказочном городе за пестро размалеванными стенами серебряные трубы пели мне осанну, а ночи дарили чудесные сновидения, не снившиеся еще никому.

Когда сквозь кудрявые кроны темных деревьев я смотрел на серебристый диск луны, в моем воображении вставали картины древней Эллады, а в шелесте листьев, колеблемых ветерком, мне слышались песни вагантов, танцующих под звуки цитры и лютни.

Что ж, хоть вы и не верите, мне тоже было двадцать лет, и я гордился этим, как какой-нибудь греческий бог; небожители не казались мне обитателями потустороннего мира, какими их представляют остальные люди: бессмертные боги жили неподалеку, и до меня доносился их звонкий раскатистый смех; хоть вы и не верите в это, я раскланивался с ними; иногда мне стоило большого труда удержаться от того, чтобы не выбежать на улицу и не крикнуть лавочникам, подсчитывавшим свою выручку за добела выскобленными прилавками:

— Смотрите, прохвосты… Я тоже бог, я возлежу на облаках, весь в цветах, и мне трубят серебряные трубы…

В двадцать лет моя жизнь не была тусклой и пресной, как у некоторых суровых воинов. В двадцать лет все предвещало мне бессмертную славу. В то время достаточно было взглянуть на мои сверкающие глаза, на мой гордый лоб, на волевой подбородок, услышать мой заразительный смех, почувствовать биение моего сердца, чтобы понять, что жизненные силы так и рвутся из меня, подобно вешним водам, стремящимся вырваться из тесных речных берегов.

В каждой фразе, сказанной мной, сквозило остроумие. Словно у меня был колчан со стрелами, и я весело пускал их в разные стороны, полагая, что запас стрел неисчерпаем. Тридцатилетние мужчины посматривали на меня с легкой завистью, сверстники пророчили блестящее будущее… к тому же я был в том возрасте, когда улыбка, которую нам дарят женщины, не кажется слишком большой наградой за наши воинственные порывы.

И я жил; много дней и ночей кряду я прожигал жизнь так неистово, что, когда я захотел разобраться, что произошло со мной, как переродилась моя личность, я в ужасе отшатнулся. Из-за не видимой глазу болезни внутри меня разверзлась мрачная бесплодная бездна.

И как неопытный путешественник, отважившийся пуститься в путь по ледовой равнине, вдруг замечает, что лед треснул и в трещины видна морская пучина, готовая поглотить его, так и я с ужасом обнаружил, что ум мой захирел, а сила испарилась. Глядя на кромку льда, я видел под собой не земную твердь, как надеялся, а лишь тонкий слой замерзшей воды. Чтобы растопить его, мне достаточно было слегка раскраснеться от намека на успех.

Мне расточали неумеренные похвалы. И кто-то сглазил меня. Слишком уж быстро я вышел на первые роли в том кружке мелких хищников, где лучшим цветком в петлицу было тщеславие, вскормленное лестью.

Не знаю, не знаю. Нет, не знаю.

Вслед за шумным успехом мой душевный подъем быстро пошел на спад. Был ли я изнурен порочной жизнью, которой с таким пылом предавался, было ли это следствием того, что всю душу и сердце я вложил в свое единственное и лучшее творение? Не знаю.

Гнетущее бессилие… отчаяние путника, заблудившегося в пустыне.

Я хотел вернуться назад, но гордость помешала мне… Попробовал двинуться вперед… Однако город, ранее открывавший моему взору перспективу уходящих в бесконечность улиц, каждая из которых вела к воздушным, сверкающим тысячью огней чертогам, внезапно потерял всю свою многомерность и сделался плоским; очутившись среди голых стен, я почувствовал себя ничтожным и смешным и позавидовал благополучию лавочников, которых презирал прежде, мне безумно захотелось сидеть, как и они, за дочиста выскобленным столом, довольствоваться своим куском хлеба и тарелкой супа, не ощущая при этом горечи крушения и не терзаясь воспоминаниями о былом успехе.

Как описать мучения, порождавшиеся суетностью, жаркую схватку между остатками благоразумия и накипью тщеславия? Как описать мои горькие рыдания, жгучую ненависть, отчаяние от того, что рай был потерян для меня?

Увы, для этого надо хорошо владеть пером, а я ведь не писатель! Посмотрите на безмятежное выражение моего лица, на застывшую на губах улыбку благовоспитанного человека, на мою показную чуткость, обмеренную, как метр у продавца.

То было ужасное время.

Работа моих органов чувств разладилась и, как во взбесившемся механизме, передо мной замелькали, сменяя друг друга, розовые мечты и мрачные картины действительности.

Временами я не мог поверить в это.

Я вглядывался в прошлое — минуло каких-то два года, а я испытывал ужас человека, прожившего целое столетие. Сто лет абсолютного бесплодия, когда не написано ни единой строчки.

Вы можете понять весь трагизм подобного состояния? Ничего не написать за два года. Считаться писателем, подавать такие надежды, что, казалось, горы в состоянии был своротить, и вдруг, внезапно, осознать, что ты неспособен выжать из себя хоть одну неординарную строку, неспособен создать ничего, что могло бы подкрепить остатки твоего авторитета. Вы поймете, какую боль причиняет язвительный вопрос лжедрузей, которые по очереди подходят к тебе с простодушным видом, тут же сменяющимся выражением удовлетворенного злорадства, и спрашивают: «Почему ты не работаешь?» или: «Когда ты что-нибудь напечатаешь?»

Чтобы пресечь бестактные вопросы и иронические намеки, я напялил маску глубокомысленного созерцателя, стоящего выше житейских мелочей. Я должен был защитить себя и начал изрекать такие фразы:

— Жизнь — не литература. Надо пожить… потом писать.

Однако нельзя безнаказанно притворяться, что ты призрак. Приходит день, когда и впрямь превращаешься в фантом.

Так незаметно для себя я мало-помалу пропитался чем-то кислым, что придало всем моим словам привкус одной ироничности и тошнотворный запах прокисшего молока.

Люди инстинктивно избегали меня. За мной утвердилась слава желчного человека. Мои остроты, даже те, что я произносил с самыми добрыми намерениями, всегда оказывались двусмысленными и злыми, и все недотепы до смерти боялись меня.

С тем злобным блеском в глазах, из-за которого столь омерзительны крысы, я находил над чем поглумиться даже тогда, когда другим и в голову это не приходило. Подойти ко мне — значило смириться с тем, что нарвешься на колкость и издевку. Мое самое доброжелательное отношение можно было выразить следующим образом: «Не будем вникать в суть вещей».

Мне нравилось, подобно сове, кружить над одним и тем же местом. Сам не знаю почему. И еще мне непонятно, зачем я так зло вышучивал всех, кто принимал жизнь всерьез; Я даже утверждал, что только закоренелым мошенникам важно, что же из них получится.

Все это не помешало появлению в моем мозгу новых и новых извилин, источавших едкую горечь зависти. Ничто не задело меня так глубоко, как успех одного из моих товарищей, которого я презирал в глубине души. Несомненно, этот успех был мелочью по сравнению с тем, чего мог бы добиться я, если бы развивал скрытые во мне способности.

Помню очень ясно, как я подошел к своему сотоварищу и, снисходительно посмеиваясь, поздравил его. Это было весьма своеобразное поздравление, рассчитанное на то, чтобы досадить человеку, которого мы считаем ниже себя.

Никогда не смогу позабыть одну подробность: виновник торжества настороженно посмотрел на меня с неприязнью и любопытством — так смотрит счастливый человек, обнаружив злоумышленника у себя в доме. У хозяина дома недостало такта скрыть свое изумление, а я, не в силах сдержаться, прибавил:

— Ты написал премилую вещь. Жаль только, мало поработал над стилем.

Он посмотрел на меня, словно спрашивал себя: «Что здесь надо этому человеку?»

Вот уж верно, у счастливцев плохая память.

В свое время я оказал этому приятелю немаловажные услуги и сделал много доброго, однако надо признать, что мое поздравление слишком мало походило на чистосердечное. Это было подаяние. Подаяние, которое я выплюнул сквозь зубы.

Когда я отошел от своего приятеля, я дал себе слово работать не покладая рук. Я подавал надежды. А безмерные надежды всегда обгоняют действительность, которую можно измерить. Пришпориваемый собственным самолюбием, я поклялся, что пойду очень далеко, ни минуты не задумываясь над тем, что мое «очень далеко» уже в прошлом. Ведь так, впрочем, легко облекать в слова безмерность замыслов.

И все же я без устали твердил эти слова, старался насладиться их сутью, проникнуться открывавшимися перспективами. Я пытался вызвать у себя то светлое, исполненное вдохновенья состояние, которое предшествует творческому акту; однако, сколько я ни упорствовал, насвистывая бодрые мотивы, сколько ни внушал себе, что я исключительно гениален и способен покорить весь мир, — все это словоблудие не оказало никакого воздействия на мои творческие способности, и у меня перед глазами вновь и вновь проплывали картины пустой и беспутной жизни.

Я возмутился состоянием своего интеллекта, попытался подчинить себе вдохновение, проникнуть в свое собственное подсознание. Надо было заставить его поработать на пользу дела; но все было напрасно.

Никогда не забуду, как целую неделю я просидел взаперти в четырех стенах в ожидании магической силы, которая должна была вдохновить меня на создание бессмертных страниц, но единственным результатом этого затворничества было сильнейшее табачное отравление, и, утомленный этим отшельническим существованием, я бросился на улицу в поисках живой жизни.

Почему я не могу ничего создать, а другие могут? Где коренится таинственная сила, побуждающая человека, объяснявшегося как дурак, писать так, словно он обладает талантом? В чем состоит индивидуальность личности, как она складывается? Ведь я знал людей совершенно безликих в повседневной жизни, однако на страницах их книг встречались строки, блещущие оригинальностью. И все-таки эти люди были неспособны хоть сколько-нибудь ловко парировать мои остроумные выпады.

Я сознавал, что мне недостает оригинальных устремлений, влюбленности, чего-то несбыточного из царства грез. Мало хотеть писать. Мой юношеский пыл (я уже чувствовал себя стариком) уступил место тяжелому бремени безразличия, непробиваемого, как гранит.

И все-таки я был молод. Я читал превосходные книги. Мое понимание гармонического и прекрасного было значительно глубже, чем у других, но они создавали свои произведения, не нуждаясь ни в каких теоретических построениях.

Я лицом к лицу столкнулся с таким душевным одиночеством, какого ни один нормальный человек не может заподозрить у своего ближнего. Вот пустыня человеческой души, плоская и серая. Зачем куда-то брести, если в любом месте можно упасть и умереть или уснуть? Солнце здесь всегда в зените, и ни единая тень не двинется туда, где жизнь, так как жизнь там — это спокойствие и тишина могилы.

Я подумал о самоубийстве. Один грамм яда разрешил бы все мои затруднения. Потом раздумал, и купола храмов показались мне наряднее, а ростки герани в горшках бедняков зеленее и сочнее. И все же, говоря по правде, я чувствовал себя как выжатый лимон.

Выжатый кем? Не знаю. Немногие начинания, исходившие от меня, касались лишь меня и не могли никого заинтересовать.

Я надолго покинул свой письменный стол. Отправился бродяжничать, завел странных приятелей, гордившихся тем, что они являются объектами моих шуток; эти приятели приходили в восторг от моей гениальности, которая уже отошла в мир иной, но которую они почитали за существующую. При разных обстоятельствах я пришел к убеждению, что люди добры и сострадательны к тем, кем восхищаются; и тогда еще больше проникся ненавистью и презрением к доброте и милосердию, потому что мы всегда ненавидим и презираем тех, у кого хоть что-нибудь крадем… пусть это будет хоть капля удивления.

Я являл собой личность странную и по-женски слабую.

Мне претило довольство бесхитростных простаков, и в то же время я искал их общества, будто они, и только они, могли залечить ту глубокую язву, которая возникла у меня от чувства пренебрежения ко всем и постоянно сочилась гноем самолюбования, этой гнилостной ядовито-взрывчатой смесью. Чем больше росло мое тщеславие, тем больше увеличивалось мое высокомерие, я возомнил себя неприкосновенным, этакой статуей белого мрамора, на которую грешно бросить тень. Я обратил взоры на свое Творение, написанное раньше, и объявил его идеальным и безупречным. Каждому, кто хотел выслушать меня, я объяснял, что только уважение к ранее созданному произведению мешает мне написать что-нибудь новое, если оно не будет значительно лучше. А превзойти написанное… ведь так трудно написать лучше.

И люди верили в это. И не верили.

Я говорю: «не верили», потому что иногда мне случалось заметить на чьем-то недружелюбном лице подобие иронической усмешки, как будто они сожалели о моем самомнении; однако я так оберегал собственное достоинство, что почти всегда находил способ превратить в своих врагов тех, кто мог узнать меня лучше, чем мне хотелось бы.

Затем я нашел предлог, который, скажем, не будучи ни серьезным, ни убедительным, удовлетворил меня на некоторое время.

Любое душевное состояние, которое я мог бы выразить, любая интрига, которую я мог бы придумать, бесчисленное количество раз до меня были показаны многими поколениями писателей. В один прекрасный день я поделился этими мыслями со своим приятелем, который бился над созданием произведения, называемого на нашем забавном жаргоне «вещь, написанная на одном дыхании».

Живописными мазками, рождавшимися под влиянием минутного вдохновения, я набросал перед моим товарищем картину мира, где торжествуют разум и красота, создававшиеся на протяжении веков последовательными духовными усилиями, и закончил свои рассуждения следующими словами:

— Разве не логично предположить, что мы, столь ничтожные существа, вряд ли сможем создать что-либо более совершенное, чем то, что они оставили нам?

У моего приятеля были некоторые причуды. Он не понял, что, подтрунивая над ним, я старался остудить его пыл. Всей душой проникшись моей идеей, он посоветовал мне написать своего рода «десять заповедей бездействия», и, угодив в собственную западню, западню глупца, как говорил не помню уж кто, я пообещал ему выполнить это. Более того. Поддавшись желанию присочинить, я сказал ему, что уже начал разрабатывать программу своего трактата о неприятии действия; я сам на какое-то время поверил в собственную ложь и даже обыграл ее, расписав своему приятелю начало главы, пришедшее мне в голову в этот самый момент…

Мы были в состоянии опьянения: он — от композиции своей вещи, которую надо написать на одном дыхании, я — от десяти заповедей бездействия, — и провели прекрасный день и восхитительную ночь. Всласть наговорившись о том, что мы напишем, какие эстетические принципы положим в основу, чтобы поразить до глубины души наших читателей, мы расстались на рассвете следующего дня, нагрузившись вином и устав жонглировать фразами, которые мы расточали во время этого фейерверка бесплодного горения.

Но свои стопы каждый из нас направил не к письменному столу, а к постели. Когда же прошло чувство опьянения, у меня оказалось достаточно причин, чтобы всерьез задуматься над этой идеей.

Какие опасения могли помешать мне написать книгу о неприятии действия, создать нечто подобное Екклесиасту для недоношенных интеллектуалов, чтобы искусно показать им, сколь ничтожны их усилия перед архитектоникой мироздания? Кому польза от их тщетных потуг? Не лучше ли торговать тканями за прилавком или взвешивать нехитрую снедь на рынке, чем жертвовать собой?.. И для чего, в конце концов?.. Для того, чтобы какой-нибудь неизвестный читатель несколько минут поразвлекся легким чтением, ни на мгновение не задумавшись, скольких усилий стоило это?

Кто, кроме меня, имел право написать такие строки, исполненные мучительной правды? Разве не я создал Творение? Разве я не был до сих пор знаменит среди тех, кто еще верил в меня? Заключительные эпизоды новой книги мелькали у меня в мозгу.

Я вижу конец света. Валы огня пожирают огромные пространства земли, словно это клочки бумаги, полыхающей в костре. При приближении огненного смерча рушатся города, как maquettes[39] из воска, плавятся железо и гранит; и тут из ярко-красной глубины этого пожарища в клубах дыма появляется смехотворный призрак поэта. Немощные руки скрещены на груди, тонкое лицо, утопающее в высоком плоеном воротнике, бросает вызов пламени; пронзительным голосом, пробивающимся сквозь рев стихии, он вопрошает:

— А мои книги?.. Неужели огонь не пощадит моих книг?

Его книг… Подумать только! И это когда вселенная превращается в ничто.

От горьких слов рот мой был полон слюны, отдававшей горечью. Надо было написать эту книгу отчаяния перед вечностью; пусть каждое сердце, познавшее радость жизни под сенью миртов, наслаждаясь щебетанием птиц, гнездившихся вокруг, заледенеет от ужаса, внимая моим словам; и тогда… тогда… останусь только я!..

У меня были достаточно серьезные мотивы, чтобы отложить работу, которую я собирался осуществить во что бы то ни стало. Эта новость стала достоянием многих, и две недели я красовался в различных кафе, где паслась окололитературная братия, напустив на себя вид человека, изнемогающего от грандиозности своего замысла.

Некоторые литературные журналы с помощью бобов и кофейной гущи подвергли анализу содержание моего нового ненаписанного произведения, и примерно с десяток дней я имел сомнительное удовольствие встречаться с олухами всех мастей, интересовавшимися, какие глубины человеческой души затрону я теперь.

Я стал жертвой собственной мистификации и принялся за работу, будто всерьез задумал написать подобное произведение.

Но до каких же пор можно обманывать самого себя?

Мало-помалу присутствие духа оставило меня, фразы, выходившие из-под моего пера, были невнятны и бессмысленны, словно мысли-выкидыши; одиночество, в котором я пребывал в своем кабинете, бесчувствие, которым веяло от новеньких корешков книг, купленных специально, чтобы я мог с научных позиций ознакомиться с проблемой бездействия, вызывали у меня отвращение; и в один прекрасный день, не задумываясь, я отдался на волю своим подспудным желаниям и признался, что не может быть ничего глупее, чем работа над произведением, в которое я первый не верю.

Я заменил свою рабочую программу другой, затем, чуть позже, третьей, пока по инерции мышления не вернулся рикошетом к своим заботам о десяти заповедях бездействия и тут же пришел в ярость, ибо они также не были закончены даже вчерне, потому что мой творческий запал остыл.

В конце концов я послал к черту решительно все.

Жизнь коротка. Человек, потративший всю свою молодость на марание презренных бумажонок, выглядит поразительно смешным. Каким бы оптимистом он ни был, следовало признать, что литература не переделает род людской. И хоть подобные рассуждения, несмотря на всю их справедливость, не отвечали моим самым сокровенным душевным порывам, что я мог поделать? Наконец однажды я поверил, что сумел раскрыть загадку, отчего «священный огонь», который я ношу в себе, никак не может вспыхнуть.

Я открыл, что становлюсь взыскательным.

Если я не пишу подобно некоторым борзописцам, плодовитым, как кролики, и известным под именем литературных трудяг, — это оттого, что я становлюсь взыскательным. Так-то. А правильно понятая взыскательность начинается со своего собственного дома. Ничего не писать просто так, ради публики; ничем не бросаться в глаза, не трудиться круглые сутки, денно и нощно, не засорять своей авторской подписью страницы газет. Все это недостойно уважающего себя писателя.

— Друзья, — высокопарно вещал я. — Друзья, нужно быть чуточку взыскательней к себе, хранить чистоту своей авторской подписи.

В то время, когда произносились эти слова, думаю, ни одна самая непорочная девушка не пеклась так о своем целомудрии, как я о чистоте своей авторской подписи.

Я удостоился чести основать в Буэнос-Айресе ложу Взыскательных. На художественных выставках, литературных собраниях, концертах и театральных премьерах, надуваясь спесью, я обсасывал одну и ту же мыслишку.

Видя себя в окружении внимавших мне людей, я заводил знакомую песню:

— Будем взыскательны, друзья. Кто же спасет искусство, если не мы?

Согласитесь со мной, будьте откровенны и согласитесь, что в моей мыслишке заключен удобный повод для строгих поучений, определенное достоинство честного человека, отвергающего нелепости тех, кто всегда готов разродиться какой-нибудь литературной поделкой. Человек, который при свете солнца и двухсотсвечовых ламп имеет смелость рассуждать о том, что надо быть взыскательным, и сам следует выдвинутому им принципу и не пишет ни единой строки из-за взыскательности к себе, не может быть ни педантом, ни лицемером.

Моя идея пустила корни и превратилась в доктрину. Многие кретины стали уважать мою духовную позицию; даже значительное число тех, кто не симпатизировал мне, совершенно неожиданно ощутили прилив дружеских чувств; сердечно пожимая мне руку и обещая свою неизменную поддержку, они подбадривали меня:

— Вы правы. Следует быть взыскательным. Каждый, кто невзыскателен к себе, не может быть взыскателен к другим.

И хотя это покажется невероятным, некоторые литераторы, готовившие к изданию свои шедевры, прервали эту многотрудную работу, заслышав клич:

— Долой борзописцев!

То была золотая пора для литературной серятины, великая эпоха рептильной литературы. В короткое время я оказался в окружении свиты юнцов, изобретательных, нахальных, ироничных.

Они прибывали из всевозможных, самых разных уголков. Один покинул конюшню, где убирал навоз, другой семинарию, где на своих подагрических ногах таскал туловище с огромными руками, бледными и холодными, как лед. Одни именовали себя католиками, другие ультра-националистами, — но все, без различия пола и цвета кожи, постоянно мусолили мою мысль и сходились на том, что необходимо срочно истребить вышеозначенного литературного трудягу, заставляющего стенать линотипы и ежегодно выбрасывающего на книжный рынок по две-три книги, которые невозможно читать, поскольку они противоречат всем законам грамматики и примитивны по своей композиции.

И те, кто не были взыскательны к себе и трудились от зари до зари, задрожали от страха.

Я объявил своим товарищам, что готовлю Эстетику Взыскательного на основе cocktail[40] из кубизма, фашизма, марксизма и теологии. У некоторых литературных дам эта новость вызвала такой восторг, что в результате у них обнаружили бешенство матки.

За несколько недель мы сделали наши принципы достоянием многих; мы излагали их за столиками кафе, в литературных салонах, и спустя год в соответствии с канонами нашей эстетики мы отыскали нескольких безвестных гениев. Смыв с них то немногое, что еще оставалось понятным и логичным, и припудрив слегка модернизмом, мы бросили их на съедение толпе.

Толпа сама по себе, это надо признать откровенно и во всеуслышание, нас никогда не интересовала. Я с гордостью говорю, что всегда презирал широкую публику; но поскольку толпу нужно просвещать и мы, боги, не можем постоянно находиться на небесах из-за нехватки кислорода, мы снизошли до того, чтобы заинтересоваться простыми смертными и поведать им о наших открытиях в мире прекрасного. Однако публика (этот вечный зверь) упорно не читала нас и игнорировала само наше существование. Газеты, где подвизались наши приятели, звонили во все колокола, и, хочешь не хочешь, жители этой аграрной страны вынуждены были узнать о том, что мы существуем.

Многие отцы семейства ужаснулись, услышав о наших замыслах, враждебных их привычному, добропорядочному образу мыслей; и хотя мы были ревностными католиками, сам архиепископ отлучил нас как еретиков и сеятелей смуты, обвинив нас в том, что мы опасны для каждого, кто слывет добрым христианином.

Мы, извините за выражение, плевать хотели на архиепископа и организовали бригаду для защиты чести и высокой миссии литературы, мы выпестовали своих squadrista[41] и bastonattore[42] писательской фаланги.

За нашим знаменем шли и его защищали юнцы, которые прекрасно боксировали, несмотря на то, что занимались всеми формами активной и пассивной педерастии; они были рады-радешеньки расквасить кому-нибудь нос, и меньше чем за год мы свели счеты со многими гениями, безвестными и общепризнанными.

Горе тому, кто пытался оказать нам сопротивление. Вокруг него немедленно образовывалась пустота. Хуже бы с ним не обошлись, даже если бы узнали, что он прокаженный.

Мы не доходили до крайностей и продолжали здороваться с таким субъектом, но действительно объединялись, чтобы вонзить в него бандерильи со всех сторон. Иногда бандерильей оказывалась пустая статейка, три строчки с упоминанием его недавно вышедшей в свет книги, а рядом с этими тремя бессодержательными строчками статья на две колонки о каком-нибудь мексиканском, филиппинском или эскимосском писателе. Или замалчивание, тот заговор молчания, когда нельзя найти кого-нибудь, кто был бы «в курсе дела», а самолюбивый автор чувствует себя при этом так, словно находится на отлогом берегу и прилив вот-вот поглотит его, а он не в силах защитить себя.

Мы обнаглели до того, что как-то поместили в нашем журнале объявление во всю страницу: «Отныне и впредь мы прекращаем всякие дискуссии. Мы будем отпускать разумные порции тумаков и пинков».

И вместе с тем какие чудовищные открытия мы сделали тогда же!

Мы выяснили, не оставив ни крупицы сомнения, что общепризнанные гении, почитаемые таланты были отпетыми трусами. Достаточно было припугнуть их скандалом, намекнуть на возможность критики, тут же, несмотря на то, что они ненавидели наших агрессивных молодчиков, они дружески улыбались нам, посещали наши сборища, расточая похвалы самого низкого пошиба и самую угодливую лесть.

И хотя наша деятельность сводилась к отрицанию, мы бесстрашно разоблачали плутни литературных гангстеров; мы показывали, как некий романист становится прихвостнем забияки-дуэлянта, поэт прислуживает очеркисту, а все вместе представляют собой шайку отъявленных мошенников; как они сверх всякой меры низкопоклонничают перед политиками и генералами, получая за свое доброхотное лизоблюдство соответствующее вознаграждение, что вызывает смех у наблюдателей со стороны. Что за нравы, господи, что за нравы!

Тогда-то я и покончил с теми немногими иллюзиями о человеческом достоинстве, которые еще оставались у меня. Мастерство никак не связано с личностью. Создатель прекрасных стихов чаще всего оказывается ходячей клоакой.

Подобный скепсис заразил нас всех, и в один прекрасный день мы расстались. Наша социальная спаянность отвергла все то, что может быть соединено сварными швами неудачи.

В конце концов мы уже устали наносить удары в пустоту. Одни из нас были по горло сыты другими и даже чуточку стыдились мелких подлостей, совершенных нами благодаря безнаказанности, которую дает сила. Человек под конец устает даже плевать в физиономию своим близким. Надо согласиться с тем, что мы их оскорбляли с самыми лучшими намерениями, но нельзя же вечно играть в благородство, и вот мы расстались. Прошло два года, может — больше.

Я с испугом осознал, что у меня нет ничего за душой, кроме преходящего скандала. Я все время выдавал векселя без обеспечения, иначе говоря, под то, что я обещал в пору моей блистательной юности. Мне не хотелось признать себя побежденным, и я сочинил несколько пустячков, не столько из-за желания написать их, сколько чтобы оправдать свою репутацию, которую трепали злые языки. Именно в этом я сразу же нашел для себя извинение, хотя не стану отрицать, что, повинуясь первому тщеславному порыву, счел гениальными подобные безделушки.

Полагаю (считаю несомненным), что я никоим образом не был плодовит, как кролик, и не мог заполонить газеты и книжные киоски изделиями со своей авторской подписью. Даже упомянутые статейки стоили мне больших и мучительных усилий.

Я убедился, что моих сотоварищей не обеспокоили образчики моего ума, выставленные напоказ. Напротив, мне чрезмерно аплодировали, с улыбкой подходили ко мне, демонстрируя стихийно возникшую приязнь. Это ясно: я не представлял для них опасности.

Это был сюрприз далеко не из приятных.

Я-то тешил себя, что моя писательская продукция вызовет отрицательные отклики, суровую критику; воображал, что услышу, как мои приятели перемывают мне косточки, поскольку так было принято в нашем кругу всегда, когда кто-нибудь проявлял дурной вкус и оригинальничал, но я полностью ошибся. Мне расточали похвалу за похвалой. У меня хватило собственного достоинства, чтобы увидеть в этих похвалах все признаки провала. История повторялась.

Они радушно принимали меня, как я в прежние времена рукоплескал некоторым сочинителям, которые не могли составить мне конкуренции.

Когда я вечером вошел в свое жилище, у меня сжалось сердце. Уже много дней мне было грустно, но когда в этот раз я оглядел свою сиротливую обитель, потускневшую обивку мебели, хрустальные подвески на люстре, свое холодное ложе под плафоном из голубых листьев по золотому нолю; когда я обвел взглядом пейзажи, украшавшие стены: тени небоскребов на вавилонских башнях, искривленные деревья на обочинах теряющихся вдали фиолетово-желтых дорог, отливающие медью реки, бороздящие зеленые луга и розовые равнины, — я не смог удержаться и горько разрыдался. Почему я не могу писать? Отчего разладился механизм, приводивший в действие мою волю, мою гениальность? Или на самом деле у меня никогда не было воли, а моя гениальность не более чем крупицы воодушевления некоторых моих знакомых, преувеличивших мои умственные способности? А если это так… тогда… мое Творение… Что же такое мое творение? Существует оно в действительности или это всего лишь мираж, одна из тех жалких поделок, которые обожествляет, за неимением ничего лучшего, бесконечная глупость аргентинцев?

Я сомневался. Сомневался в себе… а другие… не переводились болваны, не сомневавшиеся в себе. Они писали от зари до зари, слепые, глухие, здоровенные, как быки. А из меня и орхидея не вышла… я погибал в оранжерее. Что тут можно было сделать? Куда кинуться?

Бывали мгновения, когда я жаждал, чтобы у всех писателей на земле была всего-навсего одна голова. Как здорово было бы взять тогда молот и размозжить эту одну-единственную голову, вырыть яму в какой-нибудь пустыне, закопать поглубже эту человеческую мешанину и заорать благим матом:

— Нет больше литературы! Я прикончил ее раз и навсегда!

Шло время.

Терзаемый своей бесталанностью, я, как скорпион, окруженный горящими угольями, метался по кругу в поисках выхода.

Что теснилось у меня в голове?

Сколько я мудрствовал, чтобы поразить своих ближних, искал источник, откуда бы черпать средства, которые если и не могли украсить жизнь людям, могли по крайней мере принести им много огорчений!

Мой психологический генотип таков, что я не могу: существовать среди безмолвной житейской прозы. Гений, красота, искусство составляют облачение, призванное скрыть ограниченность моих умственных способностей, а они, в свою очередь, держатся только на безмерном тщеславии.

Возможно, нельзя кратко изложить трагизм жизни в том художественном произведении, которое я однажды пообещал своим согражданам, но так никогда и не создал.

В один прекрасный миг своей жизни я предсказал самому себе величайшие творческие свершения. Мои сочинения рождались невесомыми, как столбы дыма из леса труб. Каждому, кто хотел меня выслушать, я рассказывал о моих героях, живущих в неволе в своих мраморных пещерах, и пылкость моих слов придавала повествованию ту темпераментность, которой ему заметно недоставало.

То, что я не мог отказаться от своих обязательств, отравляло мне существование.

Как сумасшедший в приступе помешательства рисует себе картины, лишь усугубляющие его душевное расстройство, так и я мысленно рисовал картины, от которых разливалась желчь и желтели белки.

Я не мог безропотно мириться с тем, что являюсь немой, безымянной частицей, погружающейся по вечерам в сон вместе со всеми, тогда как иные, счастливые люди создают красоту при свете вонючей коптилки.

Я хотел быть голосом в этом царстве тишины. Голосом чистым, совершенным. Нет, не совершенным — совершеннейшим.

Сколько грустных и ненужных слов! Как скорбит душа, сознавая убожество собственной жизни! Сколь бедны слова, сколь они бедны, чтобы передать внутреннюю тоску, неустойчивость и вялость характера, выражающиеся в мыслях, а если эти мысли случайно обретают форму, то не имеют ничего общего с ней.

Вам ясно, что как личность я ничего собой не представляю. Эта мысль приводит меня в глубокое отчаяние. Я знаю, что ничего собой не представляю, но не могу смириться с очевидным. И тогда говорю себе: «Надо сказать что-нибудь, сказать, даже если у всех, кто слушает меня, возникнет желание распять меня или плюнуть мне в лицо. Какое мне дело до того, что меня станут распинать? Я столько времени пребываю в тоске, что мне понятно: пусть бы я ослеп, оплакивая свое горе, оно не уменьшилось бы ни на йоту; понадобились бы годы иного существования, чтобы оплакать мою разбитую жизнь». Эта истина хранится в груди человека, который любил богов и почитал себя близким им. На месте полнокровного сердца остался какой-то желтый плод, еще кислее, чем айва.

Стало очевидно, что я уже ни у кого не вызываю интереса. Там, где я появлялся, меня принимали сердечно, с такой же сердечностью принимают и живой труп. Мое появление не вызывало ни шушуканья любопытных, ни неотрывных пристальных взглядов, никто не поворачивался, чтобы поглядеть мне вслед, никто не ахал взволнованно, как это бывает при виде подлинного художника, даже если его присутствие некстати и возбуждает чью-то ненависть.

Я тоже хотел, чтобы меня кто-нибудь ненавидел. Написать отмеченные проклятием страницы, которые остальные читают тайком от своих близких, потому что рассчитывают увидеть там нечто похожее на свой духовный портрет, а затем, разъяренные, возмущенные или охваченные омерзением, выбрасывают эти страницы в корзину для мусора, притворяясь перед автором, что никогда их не читали.

Я же встречал равнодушие, снисходительность или доброжелательность.

Я занялся литературной критикой. Впрочем, это был логический переход.

Я бил жестоко, точно, обдуманно.

Из-за своей обостренной неудачей восприимчивости я так же живо реагировал на недостатки в чужих произведениях, как хорошо настроенный сверхчувствительный радиогониометр реагирует на сигнал. Там, где посторонний глаз видел какую-то кривую, я обнаруживал вершину угла. Ничто не могло прийтись мне по вкусу. Так грязное стекло почти не пропускает слепящего света.

И если б это было мое единственное отклонение от нормы…

Во мне взыграл дух инквизитора.

Книга, которую предстояло изругать, доставляла мне наслаждение задолго до того, как я садился за письменный стол.

Помню, что взяв книгу в руки, я ощупывал ее со свирепой нежностью, читал ее медленно, кусочками, вздрагивая по временам, как человек, который в течение долгого времени совершает преступление и боится, как бы его кто-нибудь не выследил; не было ничего приятнее для моего слуха, чем слушать, как звучит мой сухой смешок, когда я представляю себе, с какой ловкостью я не оставлю камня на камне от этого словесного сооружения. Я нервно потирал руки, пока думал об авторе; и в словах, обращенных к нему, проявлялась моя злонамеренность, скрытая в самых потаенных извилинах мозга:

— Что, поработал, прохвост?! Захотел стать знаменитым? Хорошо, получай же теперь по заслугам.

Много раз я имел предостаточно поводов быть язвительным и справедливым, но справедливость при моем темпераменте — это почти всегда предлог, чтобы дать выход своим самым низменным желаниям и самым грубым инстинктам.

Чего только я не наговорил во имя литературы!

Я превратился в этакого ябеду в литературной республике; чтобы оправдать всю вздорность своих претензий и требований группы, к которой я принадлежал, я пустил в оборот заумные словечки и напридумывал экзотических теорий.

Я расхваливал чудесных апокалипсических зверей, наслаждаясь страданиями писателей, о которых из зависти к ним не говорил ни слова.

Я прекрасно поразвлекался, заполняя столбцы газет дифирамбами в адрес пустых и банальных книг. Нужно было посеять смятение, сбить с толку читателей, и, клянусь, многие гении из мансард скрипели зубами, знакомясь с печатными свидетельствами моей несправедливости и предвзятости.

В состоянии истерии я оскорбил и жестоко раскритиковал людей, заслуживавших моего глубокого уважения, если я вообще способен что-либо уважать.

Я ожидал, что кто-нибудь из них пошлет ко мне секундантов, с радостью предвкушая скандал, но уж не знаю, трусливыми или дальновидными были мои жертвы, во всяком случае мои дьявольские проделки так и не встретили достойного отпора.

Мне не повезло ни с хулительной, ни с благожелательной критикой, и я переметнулся в стан критики нейтральной, совершенно объективной, которая, как мне приходит в голову, могла бы с известной долей смысла называться так: позиция человека, ищущего пятую лапу у кота.

Приняв серьезный вид, я велеречиво рассуждал, что, по моему мнению, тогда подходило или не подходило для Красоты и всего соседствующего с ней.

Я выбирал какое-нибудь произведение, и, вместо того чтобы разобрать его по существу, я с лихостью, свойственной человеку, побывавшему в переделках на литературном ринге, разливался соловьем во славу заурядных эстетических принципов. Так я заполнял газетные столбцы, выводя из терпения автора, видевшего, что я никак не могу приступить к Делу. Иногда меня занимали существенные вопросы, иногда мелочи; если требовалось, я обращался к Ведам, «Калевале», к Будде или Заратустре; если требовалось, цитировал Аристотеля, Бэкона, Грасиана, Бенедетто Кроче или Шпенглера… все едино, ибо главное заключалось в том, чтобы занять побольше места в газете и продемонстрировать собственную эрудицию, а не чужие достоинства; таким образом, к концу статьи ни публика, ни автор, ни сам Сатана не могли ни черта понять, что же я думаю о книге.

А писатели продолжали писать.

Поскольку я ни для кого не представлял опасности, я распростился с критикой, убедившись, что идиотизм неизлечим. Чтобы попасть в число пишущей братии, не требовалось бог знает какого ума или чего-нибудь в этом роде.

На одном полюсе находились полные недоумки, на другом — умники. Эти умники, более тщеславные, чем cocottes[43], не давали переставить ни единой запятой, не допускали никаких исправлений. Непримиримые и деспотичные, они пытались монополизировать само совершенство. Они были истеричны, словно барышни, и каждое замечание воспринимали как смертельную обиду и покушение на прерогативы своей гениальности. Они остерегались проявлять свой гнев публично, но все внутри у них клокотало от ярости.

Вся эта мразь надоела мне до чертиков, и я бросил литературную критику.

Когда я попытался определить занимаемую мной духовную позицию, я увидел, что присоединился к сонму мелких неудачников.

Болезнь, нищета, преступление, ненависть, зависть — каждый оттенок несчастья, порока или греха невольно выливаются в ту или иную форму масонства со своей организацией или девизом.

Эти группы, потерпевшие неудачу в обществе, управляются специфическими законами, и, если говорить о нашей среде, каждому неофиту прощают прошлые успехи из-за его нынешнего фиаско. Одно стоит другого. В каждом отдельном случае человек как личность, подающая надежды, гибнет, согласен, но зато он бесспорно появляется вновь как неудачник. И, появившись в этом качестве, он получает право на хлеб-соль, предлагаемые путнику, заблудившемуся в литературной пустыне. Этого гостеприимства, оказываемого человеку, который мог состояться и не состоялся, несчастному, жаждущему получить хоть немного человеческого участия, нельзя добиться там, в тех заоблачных высотах, где соперники постоянно точат когти и зубы друг на друга и рычат, словно тигры: это мое, и это тоже мое.

Я сделался, вернее, судьба сделала меня другом людей, которых прежде я глубоко презирал. Эти люди, как и я, были мелкотравчатыми литераторами; глупые и невероятно самонадеянные, они, будь жив Оноре де Бальзак, попрекали бы его, как за страшное преступление, неправильно поставленной запятой или неудачно употребленным прилагательным. Эта-то публика, презираемая мной раньше (и они знали об этом), познакомившись со мной поближе, вновь начала рукоплескать мне за вещь, написанную в давние времена, и это благоговейное поклонение, которого длительное время удостаивалась моя экс-персона, наполнило меня гордостью, будто та вещь была написана совсем недавно, а не в далеком прошлом. Тогда я и пришел к выводу, что зря презирал их. Я от них отличался самую малость, а то и вовсе не отличался. Я был такой же, как они.

Если они собирались и составляли дружное товарищество неудачников, то лишь потому, что не могли выносить одиночества. Кроме того, им было нечем занять себя. Мои соображения по поводу личности каждого из них получаются бестолковыми и ненужными.

Эти писатели — я называл их несостоявшимися — были прекрасными людьми, отзывчивыми, способными оказать своим близким не одну, а множество услуг. Посвятив себя искусству в том возрасте, когда даже педанты вздыхают на луну, авторы одной или двух благонамеренных и высоконравственных поэтических книг, в которых сквозит преходящая ветреность, свойственная двадцатилетним, эти люди, хотя с тех пор прошло много лет, с удивительным оптимизмом продолжали считать себя писателями и поэтами. Не было ни одного из них, кто не хранил бы в ящике письменного стола шедевра, который бог знает когда будет закончен и опубликован, поскольку сейчас неподходящее время для чистого искусства.

Так становится понятно, что эти люди не утруждали себя ничем, предпочитая трудоемкому процессу написания и шлифовки книги другой, более легкий: красоваться, болтая попусту, или же в силу своей неполноценности ежедневно в определенном часу собираться в погребках, не знаю уж по каким причинам получивших название «содружества искусств».

В этих погребках можно было встретить художников, скульпторов, поэтов, писателей и разный люд, приехавший недавно из провинциальных городов и горевший желанием прославиться и поглазеть вблизи на пигмея, именуемого «человек искусства».

Там выставлялись только что написанные футуристские картины, вышедшие из моды в Париже или Берлине лет пятнадцать назад, — при виде этих картин здравомыслящие лавочники давились от смеха; там же попадались импрессионистские акварели: чтобы сильнее впечатлить зрителя, на них была нарисована ширинка.

Там пили пиво с кокаином, там литераторы отвешивали друг другу пощечины, а писательницы, чтобы утвердить свою независимость, ругались, как базарные торговки. Некоторые писательницы, чтобы эпатировать бедных сеньор, приводимых туда собственными супругами «для знакомства с литературой», во всю мочь орали, что предпочитают спать с женщинами, нежели проделывать это с мужчинами. Бывали моменты, когда человеку казалось, что он находится, за дело или нет, на пороге психиатрического отделения парижской больницы Сальпетриер.

Разумеется, копаться в душе тамошних бездельников и феминисток было все равно что окунуться в посудину с раствором сулемы… но я был безумен… я старался вращаться в том мирке, где на каждую сотню обыкновенных людей приходилось пятьдесят гениев. Как будто гениальность на что-нибудь годится!

Мы живем в век машины. Машина подчинила человека своей власти. Все, что не согласуется с машиной, не нужно. Что может значить сонет рядом с работающим мотором или заводом на полном ходу? Разве хоть одна поэма помешала моральному и физическому истреблению тысяч и тысяч пролетариев, попавших в рабство наемного труда? Нет. В таком случае, чему же служит поэзия?

Когда я достигал этих высот мысли, я говорил себе: «Каждая историческая эпоха рождала писателя, стоявшего иа голову выше своего класса, и, следовательно, не было никого, кто мог бы не прислушаться к этому писателю».

Излагая эту идею, я не отдавал себе отчета в том, что мое умозаключение — плод иллюзии, что писатели, называемые универсальными, никогда ими не были, напротив, это писатели определенного, самого привилегированного класса, их знали и прославляли за вклад в культуру этого класса, расхваливали и обожествляли за чувство довольства собой, которое они были способны добавить к утонченности, и без того весьма ценившейся этим классом как удачно приобретенная вещь.

Те, кто внизу, темная масса, неподатливая и грозная, ни на минуту не прекращавшая ожесточенной классовой борьбы, не существовала для этих гениев. А мы, писатели-демократы, связанные по рукам и ногам сотней тысяч различных условностей, были абсолютно неспособны написать что-либо, что разбудило бы общественное сознание, укрывшееся за отвратительной формулой: «Пусть все будет, как есть».

Как и другие мои собратья, я хотел сблизиться с рабочим классом. Не стану отрицать: мне пришло в голову, что при этом я окажу пролетариату исключительную милость. Кто, как не мы (по нашим словам), может нацелить рабочий класс на решение его проблем? Разве мы не составляем нечто вроде соли земли пролетарской?

Поначалу некоторые рабочие с исключительно широким кругозором, призвав на помощь свою марксистскую диалектику (в которой из-за ее сложности я и по сей день не разобрался до конца), стерли в порошок и наши концепции, и мою литературу, и, не лазая за словом в карман, обозвали нас невеждами, зазнайками, оппортунистами и фразерами. На всякий случай, если бы я не вполне уяснил, что они думают о нашем сословии, мне дали понять, что самым большим удовольствием для них было бы дожить до того дня, когда всех бездельников вроде меня отправят на заготовки леса и в трудовые колонии грузить мешки с кукурузой и пшеницей.

Наша судьба поистине трагична. Сначала нас отлучил архиепископ, затем проклял пролетариат.

Несколько месяцев я пылко ненавидел грязных пролетариев и их жуткую диалектику. Я жалел, что в стране не был установлен фашистский режим.

Там мы были бы на своем месте. Кто, кроме нас, мог поднять на щит сколько-нибудь серьезную националистическую доктрину и поставить свое перо на службу родине и знамени?

Как-то я уразумел, что голова у меня забита всяким вздором. Мы, писатели, везде будем чувствовать себя плохо. Даже для того, чтобы стать лакеем у кого-нибудь и лизоблюдом у всех, надо иметь определенный природный талант, а его расцвету не благоприятствует климат наших широт.

Семь месяцев я провел в спячке, и исподволь моя личность приобрела классическую гибкость человека, которому все безразлично.

Каждый, кто помнит времена своего процветания, не может избавиться от чувства превосходства, вызываемого имевшимся и утраченным комфортом: от этих воспоминаний его гордыня молодеет, притязания растут, и поза, в которой он предстанет перед посторонними, согласуется с его душевным настроем; так и я, подобно тем, кто красит себе волосы, подкрашивал свою несостоятельность. Я пожаловал ей грамоту на элегантность.

Моя элегантность состояла в том, что я ни во что не вникал.

Имярек написал роман? Вот досада! Я не удосужился прочесть его. Такой-то отличился на концерте? Как жаль! А я как раз в это время был за городом. Тот-то выставил свои картины? Тем лучше для него; хотя мне не сообщили об этом, и я не смог посетить выставку.

Я был тем человеком, который не интересуется ничем, даже японо-китайской войной.

Самое обременительное то, что типов, подобных мне, никогда и ничем не интересующихся, в нашем сословии очень много. Когда я встречался с субъектами подобного рода, самое трудное было найти тему для разговора, и нескончаемые охи и ахи поддерживали общий интерес, вызываемый у нас успехами тех, о которых мы «понятия не имели».

Гремел ли гром или шел дождь, были ли мы больны или путешествовали, нас не переставали интересовать разносы, которые какой-нибудь маститый критик учинял одному из наших сотоварищей.

Новость, подобно шаровой молнии, облетала всех, мгновенно передавалась из уст в уста, ее сопровождали радостные улыбки сострадания, вопрошавшие:

— Ты читал, как раздолбали такого-то?

Чем более несправедливой и зловредной была критика, тем радостнее мы ее встречали.

Мы знали, что радость, испытываемая писателем после опубликования книги, омрачается нападками критики, и, когда мы говорили о разносах, нас волновал не разнос сам по себе, мы испытывали удовлетворение от сознания, что наш собрат уязвлен в своем тщеславии или высокомерии.

Адское наслаждение наполняло наши души. Когда чувство радости достигало высшей точки, из-за остатка стыдливости (какого черта! ведь мы, в конце концов, цивилизованные люди), чтобы оправдаться перед самими собой, мы обменивались беспристрастными суждениями по поводу умственного развития нашего сотоварища и все время набавляли цену, чтобы увидеть, кто же даст наивысшую оценку умственным способностям разруганного, и даже подучали удовольствие, выдавая ему патент на гениальность, естественно, между нами, при соблюдении самой строгой секретности и осмотрительности…

Я уверен, никто не осмелился отрицать, что горестные дороги банкротства крайне забавны.

Однако в конце концов мне наскучила роль равнодушного и я сбросил личину невозмутимости.

На свалку дендизм и фатовство! Я — человек из плоти и крови, поклонник таланта, где бы он ни находился, даже если я вытащу его из навозной кучи; не стану утверждать, что мне стоило большого труда превратиться в покровителя желторотых гениев, в менеджера сумеречных умов и тренера синюшных талантов.

Я откопал двух-трех бесподобных балбесов, взял их под свою опеку, поискал и нашел газеты, где они могли бы сотрудничать, поскандалил из-за них с массой добропорядочных, пристойных людей, перессорился со своими приятелями… дошел до того, что посоветовал одному из моих протеже мыться хоть раз в неделю, потому что от него очень дурно пахло… но эти гении, слегка оперившись, стали невыносимо самодовольными и разлетелись в разные стороны, словно мое присутствие было оскорбительно для них.

Я разочаровался в людях и вновь остался совершенно один. В сотый раз в своей жизни я попытался работать, создать нечто прекрасное, вечное. Я хотел потрясти душу людей, заставить их чувствовать себя лучше или хуже, чем они были на самом деле, но мои усилия были тщетны.

Долгими часами я просиживал над листом чистой бумаги, я представлял себе, как, заключив договор с дьяволом-хранителем, буду способен написать что-нибудь вроде «Божественной комедии», и, когда моя робкая и неподдельная радость достигла предела, за которым, по моему мнению, начиналась полоса вдохновения, на листе появлялись две-три строки, я отделывал их, а затем все кончалось тем, что я откладывал перо в сторону.

Я пришел к убеждению, что днем невозможно работать и ждать порывов вдохновения, и обратился к милостям ночи.

Мне бросилось в глаза, что в моем кабинете много книг, хороших картин, завидных удобств, и, уж не знаю почему, я вбил себе в голову, что для того, чтобы снизошло вдохновение, нужна уединенность монашеской кельи, монастырская тишина картезианской обители, затерянной в горах, — тогда я заставил заменить стекла в окнах на vitraux[44], изображающие сцены из средневековой жизни, удобное американское кресло я заменил твердой скамейкой колониальных времен, письменный стол — строгим старинным столиком, электрические лампы — канделябром из кованого железа и зажег свечи.

Однако ни канделябр, ни столик, ни свечи не пробудили долгожданного вдохновения, а скамейка колониальных времен и впрямь стала причиной обострения геморроя, которым я страдал и который еще можно было терпеть на мягких подушках американского кресла.

Я вымел из дома всю средневековую утварь и посвятил себя любовным утехам. Быть может, я думал найти Вдохновение в руках какой-нибудь женщины, однако из объятий проституток и легкодоступных девиц из буржуазных семей, способных переспать с целой казармой, не потеряв девственности, я вырвался разлохмаченным, как кот, на которого вылили ведро воды, и тут же решил избрать другую дорогу.

Очевидно, я переутомился, и, как чемпион, цепляющийся за спорт, я полностью отдался гимнастике, боксу, другим спортивным дисциплинам.

На площадках для игры в мяч я обливался потом, как грузчик, и не раз покидал ринг с фонарем под глазом… но вдохновение не приходило.

Наконец я пришел к такому выводу.

Мне нечего сказать. Мир моих чувств слишком беден. Меня волнуют не нужды и заботы человечества, не жизнь людей вокруг меня, а личные грошовые амбиции.

Сами расхождения с окружавшим меня обществом были надуманными. Если быть откровенным, откровенным до бесстыдства, общество, в котором я живу, казалось мне прекрасно устроенным, чтобы удовлетворять материальные запросы моего эгоистичного «я». Когда архиепископ отлучил меня от церкви, наверное, он был прав, так как мне было начхать на его религию. Когда я сблизился с рабочими, мой порыв не был естественным, это была поза, и я не могу утверждать по совести, что меня хоть чуточку волнует, хорошо рабочим или плохо. Что мне до них и до всех их проблем! Я глубоко признателен им за то, что они отступились от меня, так как в противном случае, даже не знаю насколько, порыв дурацкого тщеславия осложнил бы мое существование…

Я эгоистичный буржуа. Я не скрываю этого. Поэтому ничто не может задеть меня за живое по-настоящему. Ни хорошее, ни плохое. У меня также нет большого желания обманывать моих близких. Если где-то я обмолвился, что страдаю, когда не могу писать, — это ложь. Я прилгнул, чтобы украсить свою личность хоть чем-то, что могло придать ей интерес.

Какое-то время моя суетность мешала мне. Не стану отрицать. Однако я удовлетворил самолюбие, убедившись, что прочие люди, даже те, кто добился успеха, обладают значительно большей умственной неполноценностью, чем я.

Я совершал добрые и злые поступки, чтобы развлечься на пять минут. Мои чувства проявляются так слабо, что я не могу ни ненавидеть, ни любить кого-нибудь сколько-то длительное время. Затем во мне просыпается чувство насмешливой, шутливой снисходительности.

Я хочу полностью вывернуться наизнанку.

Я Счастлив от того, что я таков: бездарный, расчетливый, черствый, любезный. Я испытываю чувство гордости, когда думаю, что в моей личности может сконцентрироваться бесконечность, и ни одна из ее частиц не оставит следа.

Иногда в порыве ярости мои зрачки мутнеют, потом я пожимаю плечами. Ненависть сменяется неприязнью, неприязнь — безразличием.

Таким же образом прежнее безразличие, когда я не хотел ни во что вникать, я сменил на иное, чуточку более остроумное, ироничное и политичное — я превозношу все. Хорошее и плохое.

Меня не оставляют в покое злопыхатели, стремящиеся насладиться зрелищем моей несостоятельности и узнать, насколько я удручен. Чтобы выведать это, они презрительно отзываются о тех, кто трудится в поте лица. Но я привожу их в замешательство, когда говорю:

— Как! Имярек кажется тебе плохим писателем? Ты ошибаешься, дорогой. Он из первоклассных, и по-настоящему…

Бьюсь об заклад, вряд ли кто лучше меня сумел использовать несбывшиеся желания, тайные поползновения, слепоту и глухоту своих близких.

Я с удовлетворением наблюдаю сейчас, как те, кто рассчитывал увидеть меня огорченным, уходят в смущении, не зная, как меня понимать.

Так проходят годы. Из моей бездарности вытекает философская концепция: неумолимая, ясная, уничтожающая:

— Для чего терять силы в бесплодной борьбе, если в конце пути нас ожидает как последняя награда глубокая могила и бесконечность небытия?

И я знаю, что я прав.

Перевод Г. Когана

В воскресенье после обеда

ак-то раз Эухенио Карл вышел из дому в воскресенье после обеда и подумал: «Наверняка сегодня со мной произойдет нечто необычайное». Такое предчувствие возникало у Эухенио всякий раз, как сердце у него начинало учащенно биться, и биение это он приписывал телепатическому воздействию чьей-то мысли на его органы чувств. И нередко под влиянием смутного мучительного предчувствия он принимал меры предосторожности, а бывало и вел себя не совсем обычным образом.

Поведение его в таких случаях зависело от его душевного состояния. Если он бывал весел, то допускал, что предзнаменование это благоприятно по своей сути. Напротив того, если настроение у него было мрачное, он старался даже не выходить на улицу, боясь, как бы ему на голову не свалился карниз небоскреба или оборвавшийся провод.

Но вообще-то ему нравилось отдаваться предчувствию, этому неясному ожиданию необыкновенного события, которое живет в людях замкнутых и угрюмых.

Уже более получаса бродил Эухенио бесцельно по улицам, как вдруг заметил невдалеке женщину в черном пальто. Непринужденно улыбаясь, она шла к нему. Эухенио, нахмурившись, внимательно пригляделся, но не узнал ее и тут же подумал: «Как хорошо, что женщины держатся все свободнее».

Вдруг она воскликнула:

— Как поживаете, Эухенио?

Карл мгновенно избавился от окутавшего его память тумана:

— О! Кого я вижу! Как поживаете, сеньора? А Хуан?..

Леонильда поглядела на Эухенио с едва уловимой, двусмысленной улыбкой:

— Ушел куда-то, как обычно. Вот оставил меня одну. Не хотите ли зайти попить со мной чаю?

Леонильда говорила тихо, нерешительно, с мягкой, едва заметной улыбкой, игриво и устало склонив голову к плечу и глядя на мужчину, чуть прикрыв веки, словно прямо в глаза ей били яркие солнечные лучи. А в глубине ее глаз, как капли воды, дрожали холодные льдинки, и Карл подумал: «Кажется, ей было бы интересно оказаться в постели с чужим мужчиной…» Не успел он до конца это домыслить, как пульс у него участился и с семидесяти пяти подскочил до ста десяти. Ему показалось, что он только что пробежал дистанцию двести метров, — так он разволновался, стоя возле двери в неведомое, которую тихонечко приоткрывала ему Леонильда. Но тут как молния пронеслось в голове: «Одна! Выпить с ней чаю! Она, очевидно, не понимает, что женщина, оставшись дома одна, не должна принимать друзей своего мужа». И он пробормотал:

— Да нет… Большое спасибо. Если бы Хуан был дома…

Конечно, это его голос прозвучал жалобно, как голос ребенка, которому дают монетку, а он отказывается только потому, что приучен не брать подарков. И так он огорчился, что тут же подумал: «Что же я за идиот такой! Надо было согласиться. Хоть бы она повторила свое приглашение!» А вслух произнес:

— Подумать только, Леонильда, а я ведь вас не узнал.

Но думал он совсем о другом, и женщина, казалось, прекрасно понимала, какие разноречивые чувства будоражат сейчас мужчину, а Карл снова подумал: «Что же я за идиот! Почему не принял приглашение?» Но Эухенио, стремясь положить конец этому наваждению, продолжал свое:

— Я вас не узнал, а когда увидел, что вы мне улыбаетесь, подумал — кто бы это мог быть?

Пока он говорил, в голове у него звенело только одно: «Почему бы ей не повторить своего приглашения выпить чаю?»

Леонильда ласково смотрела ему в глаза. В ее улыбке сквозило едва заметное презрение: женщина, казалось, насквозь видит лицемерие мужчины, напрасно старающегося разыграть комедию о «добродетельном горожанине». Молчание превращалось для Эухенио в грохочущую бурю, среди шума которой он как бы с удивлением различал едва шелестящий призыв Леонильды: «Да решайтесь же. Я одна. Никто ничего не узнает».

Больше им не о чем было разговаривать. Но они по-прежнему не могли сойти с дорожки, проложенной их взаимным влечением и подспудными противоречивыми мыслями. Эухенио проговорил, еле ворочая одеревеневшим от напряжения языком:

— Так, значит, вашего мужа нету? Ушел… и оставил вас одну?

Она расхохоталась, потом, слегка склонив голову к левому плечу и продолжая смеяться, покрутила ремешки своей сумочки и, вызывающе глядя на него, ответила:

— Он оставил меня совсем одну. Одну-одинешеньку. Мне стало очень скучно, и я вышла прогуляться. Почему же вам не попить со мной чаю?

Пульс у Карла опять подскочил с восьмидесяти до ста десяти. В глазах мелькнула нерешительная искорка: «Потерять друга? Остаться наедине? Интересно, чем все это кончится?!»

Леонильда внимательно и немного насмешливо наблюдала за ним. Она видела, что его мучают сомнения, и, все еще не сходя с той же дорожки, слегка склонив голову, с призывной, как у cocotte[45], улыбкой, смотрела на него прищурившись и, как бы поддразнивая, говорила:

— Вы только подумайте! Мне придется сказать Хуану, что если и впредь он станет оставлять меня одну, я вынуждена буду найти себе поклонника. Как забавно! Поклонник — в мои-то годы! Разве кто-нибудь в меня влюбится? Но почему бы вам все-таки не зайти? Выпьете чаю и уйдете… Что случилось, почему вы такой грустный?

Она была права. Карлу никогда еще не было так грустно. Он думал, что вот сейчас он предает своего друга. Какие угрызения совести он испытает, едва лишь оторвется от этой женщины, и какие оба они будут грязные! Однако улыбка Леонильды была такой призывной. Карл вновь подумал: «Предать друга ради женщины? Он вправе тогда будет сказать мне: „Ты разве не знаешь, что мир переполнен женщинами? Так вот ведь — ты нашел мою жену, мою единственную. И это ты! А в мире полно женщин“». Вот она неожиданность, которую он сегодня предчувствовал…

Сердце у Эухенио стучало, будто он пробежал двести метров. И он был более не в силах сопротивляться. Леонильда побеждала его, не двигаясь с места, по-прежнему склонив к левому плечу голову и открывая в беззастенчивой улыбке ровную линию белых зубов и розоватых десен.

Ужасная слабость овладела всем его существом. Она навалилась ему на плечи, а руки и ноги налились свинцом и все вокруг закачалось: он словно бы оказался высоко над землею, на гребне тучи, люди и города остались далеко внизу.

В то же время он безумно хотел окунуться в незнакомый мир ощущений, который предлагала ему замужняя женщина, но, вопреки своему желанию, он не мог преодолеть какую-то инерцию и сдвинуться с места, и земля уходила у него из-под ног.

И тут она, очень тихо, снова предложила:

— Выпьете чаю и уйдете…

Он решительно ответил:

— Пошли. Составлю вам компанию, выпьем вместе чаю, — а сам подумал: «Когда мы останемся одни, я возьму ее за руку, потом поцелую, а там уж дотронусь до груди — это и все, и ничего. Возможно, она скажет: „Нет, оставьте меня“. Но я отнесу ее на постель, на широкую супружескую постель, на которой она уже столько лет спит с Хуаном».

Она спокойно и доверчиво шла с ним рядом. Карл чувствовал себя нелепо, словно деревянный человечек, качающийся на неустойчивых ножках. Чтобы хоть что-то сказать, Леонильда спросила:

— Вы все еще живете врозь с женой?

— Да.

— И не тоскуете по ней?

— Нет.

— Ох, какие же вы, мужчины… какие…

Целых две секунды Эухенио хотелось громко расхохотаться, и про себя он повторял: «Какие мы, мужчины, какие… А вы-то, вы хороши — приглашаете меня на чашку чаю в отсутствие мужа!», но, подумав снова о том, как он останется с глазу на глаз с Леонильдой в квартире, он уже не мог избавиться от Хуана. Ему представился Хуан, мчащийся после работы в подпольный дом терпимости и выбирающий там себе проституток с самым роскошным задом, и тогда он с интересом взглянул на Леонильду, спрашивая себя, подойдет ли он этой женщине, и тут вдруг уже оказался перед какой-то деревянной дверью; Леонильда вытащила ключ и, чуть улыбаясь, открыла ее. Они поднялись по лестнице и теперь едва осмеливались взглянуть друг другу в глаза.

«Находись я сейчас возле водопада, и то у меня не шумело бы так в ушах», — думал Эухенио.

Щелкнул еще один замок, стало темнее, но вскоре он уже различил обстановку кабинета; вновь повернулся ключ, и косые желтые лучи упали на спинку диванов. Он увидел, что стены были оклеены зелеными обоями, и, не в силах держаться на ногах, свалился в кресло. У него разболелись суставы — слишком стремительно мчался он мысленно к исполнению своего желания, и теперь все сочленения его тела словно покрылись плесенью тоски.

Кровь, казалось, сбилась в огромный сгусток, заблокировавший сердце, и какая-то слабость разливалась изнутри, поднимаясь вверх от коленных суставов и глубоко погружая его в это холодное кожаное кресло, в то время как голос отсутствующего мужа шептал ему в уши: «Мерзавец, ведь это моя жена, моя единственная женщина. Ты не знал? Единственная на всем свете!»

Насмешливая улыбка появилась на лице Эухенио: «Оказывается, все мужья имеют одну-единственную женщину, когда узнают, что она готова лечь в постель с другим».

Он понял, что Леонильда еще в комнате, лишь услышав ее слова:

— Извините, Эухенио, я пойду сниму пальто.

Она исчезла. Карл с трудом поднялся с кресла и, стоя неподвижно, стал сильно трясти головой. Он знал этот прием — видел, как боксеры после нокдауна делают так. Он глубоко вздохнул и, теперь уже полностью овладев собой, уютно устроился на диване. Ему самому было любопытно, как он поведет себя с этой женщиной.

Затянутая в темный английский костюм из легкой шерсти, появилась Леонильда. Она тоже, казалось, овладела собой, и тогда Эухенио насмешливо спросил:

— Значит, вы очень скучаете?

Она села в кресло прямо напротив дивана, скрестила ноги, немного подумала и, как бы решившись, ответила:

— Да, очень.

Наступила тревожная тишина, оба изучающе смотрели друг другу в глаза, а Карлу казалось, что он слышит как будто записанные на пленку слова: «Совсем одни. Десять минут назад ты спокойно шествовал по скучным воскресным улицам, не зная, чем заняться, и ожидая необыкновенного события. Ох, жизнь! А теперь не знаешь, с чего начать комедию. Обнять ее, поцеловать руку, незаметно погладить грудь. Ни одна женщина не устоит перед мужчиной, когда он ласкает ее грудь».

У мужчины опять загрохотал в голове водопад, и, стараясь протолкнуть застрявшие в пересохшем горле слова, он, едва ворочая языком, с неискренней улыбкой человека, который не находит темы для разговора, пробормотал:

— А вы ничего не предпринимаете, чтобы не скучать?

— Хожу в кино.

— Вот как! А кто из актрис вам больше нравится?

Они вновь внимательно посмотрели друг на друга. Леонильда, удобно облокотившись на ручку кресла, глупо улыбалась, щуря глаза, и казалось, что она читает мысли Карла и издевается над его нерешительностью. Она сидела, обхватив колено длинными тонкими руками, и в какие то мгновения выглядела опьяненной этим приключением, и Карл опять спросил:

— Значит, вы скучаете?

— Скучаю.

— А он что говорит?

— Кто? Хуан? А что, по-вашему, он может сказать? Иногда он говорит, что ему не надо было на мне жениться. А иногда, наоборот, говорит, что у меня вид женщины, созданной, чтобы иметь любовника. Как вам кажется, принадлежу я к женщинам, которых любят? Я тоже часто думаю — зачем мы поженились?

Эухенио взял сигарету. Он давно заметил, что любое беспокойство легко снимается, если занять себя какой-нибудь ерундовой, механически выполняемой работой. Он медленно затянулся, набрал полный рот дыма, потом постепенно выпустил его и, уже овладев собой, совершенно спокойным голосом спросил:

— Так что же, Хуан никогда не спрашивал, не хочется ли вам иметь любовника? Вернее сказать, никогда не намекал, что вам нужно завести себе любовника?

— Нет…

— Тогда почему же вы сегодня пригласили меня? Хотите изменить мужу… И выбрали меня?

— О нет, Эухенио! Какая дикость! Хуан очень хороший. Он целый день занят…

— И потому что он хороший и целый день занят, вы приглашаете меня на чашку чаю?

— Ну что в этом плохого?..

— В самом деле, ничего плохого. Одно только — вы рискуете столкнуться с нахалом, который попытается уложить вас в постель!

Леонильда, не сдержавшись, даже подскочила на кресле:

— Я бы закричала, Эухенио, не сомневайтесь. Ведь я скучаю, но при этом занята целый день. Мне просто тошно сидеть одной в четырех стенах. Ужас какой-то! Вы понимаете, какие мысли бродят в голове у женщины, весь день запертой в четырех стенах своей квартиры?

Она начинала бунтовать. Следовало поостеречься.

— А он не замечает, что с вами происходит?

— Замечает…

— И что же?

— Так это ведь муж…

— А почему вы не развлекаетесь чтением?

— О, пожалуйста, оставьте. Книги — это кошмар. Что мне читать? Из книг разве можно что-нибудь почерпнуть?!

Теперь она удобно уселась в глубоком кресле и при слабом освещении казалась грустной, а кожа у нее стала матовой. С тоской в голосе она открыла ему свое сокровенное желание:

— Знаете, Эухенио, мне хотелось бы жить совсем в другом месте…

— Где же?

— Не знаю. Мне хотелось бы ехать и ехать, даже не думая, где поселиться. А вместо этого… Хотите знать, что делает Хуан, когда возвращается домой? Принимается читать газеты!

— В газетах много очень интересных новостей.

— Знаю, знаю… Какой же вы шутник! Он читает газеты и на все мои вопросы односложно отвечает «да» или «нет». Вот так мы разговариваем. Нам нечего сказать друг другу. Как мне хотелось бы куда-нибудь уехать, далеко-далеко… Сесть в поезд — пусть льет дождь, — обедать на вокзалах, в ресторане. Не подумайте, Эухенио, что я сошла с ума…

— Да я ничего не думаю…

— А он — наоборот, его с места не сдвинешь, только когда я уж вовсе не выдерживаю, соглашается поменять квартиру. Похоже, он пришит к дому. Вот именно, Эухенио, пришит к дому. Кажется, все мужчины, достигнув тридцати лет, не хотят уже с места сдвинуться. А мне хотелось бы куда-нибудь уехать далеко. И жить, как живут киноактрисы. Как вы думаете, о жизни киноактрис правду пишут в газетах или нет?

— Правду… процентов на десять.

— Вот видите, Эухенио… именно так мне хотелось бы жить. Но теперь это невозможно.

— Конечно, конечно… И все-таки, зачем вы меня пригласили?

— Просто хотелось поговорить с вами. — Она тряхнула головой, как бы отгоняя от себя некстати появившиеся мысли. — Нет, я никогда не смогла бы изменить Хуану. Никогда. Избави бог. Вы поймите… Вдруг узнали бы его друзья… Какой для него позор! А вы, вы первый же сказали бы: «Супруга Хуана изменяет ему, и не с кем-нибудь, а со мной…»

— А вам не хотелось, чтобы вас поцеловали?

— Нет.

— Вы уверены? — Эухенио не мог скрыть лукавой улыбки и продолжал настаивать: — Не знаю почему, но мне кажется, что вы лжете.

На минуту Леонильда смутилась. В глазах у нее был испуг, словно бы она внезапно оказалась где-то высоко-высоко и земля ускользала у нее из-под ног. Если бы Эухенио и задался целью уяснить себе, в чем тут дело, сейчас это было невозможно. Она выглядела теперь более утонченной в этой непостижимой прозрачности, паря где-то высоко над землей, под самым небом.

— Пообещайте мне никому не рассказывать, хорошо?

— Конечно.

— Ну так вот — однажды один друг Хуана поцеловал меня.

— Вы хотели, чтобы он вас поцеловал.

— Нет, вышло все… совсем случайно.

— Ну, и вам было приятно?

— Тогда я ужасно рассердилась. И сразу его прогнала. С тех пор прошло уже несколько лет.

— А он больше к вам не приходил?

— Нет… Ох, вы плохо обо мне подумаете!

— Нет.

— Ну хорошо, потом я не раз с сожалением думала, почему этот друг больше не приходит.

— Вы бы ему отдались?

— Что вы, нет… Но вот вы скажите мне, Эухенио, что же это происходит с мужчиной, что он может вот так грубо набрасываться на жену своего друга? Друга, которого любит, — ведь он любил Хуана.

— В общем-то, если подойти с точки зрения метафизики, трудно установить, что происходит. Другое дело, если объяснять с точки зрения материалистической: тут можно сказать, что мужчина, видя вас, почувствовал некоторое возбуждение, а вы, возможно, об этом догадались. Можно так же предположить, что вы умышленно способствовали его возбуждению. Вы принадлежите к тому типу женщин, которым нравится зажигать друзей своего мужа.

— Это неправда, Эухенио. Вы же видите… между нами ничего не происходит…

— Потому что я сдерживаюсь.

— Вы сдерживаетесь? А я и не заметила.

— С тех самых пор, как вы пригласили меня на чай. Да, сдерживаюсь, а кроме того, я при этом развлекаюсь.

— Развлекаетесь? Каким образом?

— Наблюдая за другим человеком. Играю, как кошка с мышкой. Вот смотрю вам в глаза и в глубине их вижу бурю желаний и сомнений.

— Эухенио!

— Что?

— Теперь вы расскажете своей жене, что я пригласила вас пить чай?

— Нет… я ведь с ней не живу. Но даже если бы я не жил отдельно, все равно не рассказал бы, потому что у нее наверняка хватило бы времени сбегать ко всем своим приятельницам и сообщить им: «А вы знаете, жена Хуана пригласила моего мужа выпить с ней чаю, когда она была совсем одна…»

— Как непорядочно!

— Ничего подобного. Она честная женщина. И все честные женщины более или менее похожи на нее. Более или менее развратные, более или менее скучные. Иногда они и не прочь бы переспать с приглянувшимся мужчиной, но тут же отступают, и даже с собственным мужем не очень-то спят…

— А что вы подумали, когда я вас пригласила?..

— Когда вы меня пригласили, я было уклонился, но тут же подумал, какой же я идиот, что отказался, непременно соглашусь, если меня еще раз позовут. Когда же вы стали настаивать, чтобы я зашел попить чаю, то я почувствовал ужасное волнение и любопытство…

— Продолжайте, продолжайте, мне так нравится вас слушать.

— Любопытство и волнение. Вот именно. Приключение. Так я подумал, когда шагал рядом с вами. Давно уж я не спал с замужними женщинами, а тем более с женой моего друга…

— Эухенио, вы невыносимы. Я запрещаю вам говорить такое.

— Тогда замолкаю.

— Нет, продолжайте.

— Хорошо. Так на чем мы остановились? Да, я уже говорил, в последнее время меня привлекает лишь одухотворенная любовь… иначе говоря, только молоденькие. Одно понять не могу — почему говорят, что молодые женщины одухотворены?

— Вы в кого-нибудь влюбились?

— Ну нет, но было несколько случаев, и я смог убедиться, что самые, казалось бы умные девушки отличаются невероятной узостью интересов. Вот послушайте. Совсем недавно я познакомился с молоденькой девушкой — она и литературой занимается, и туберкулезом болеет. Пошли мы в кафе, и уже через пять минут она стала болтать о своих цветных пижамах, говорить о своих руках, «бледных, как слоновая кость», и о слабом табаке, и о музыке Дебюсси… Так знаете, что я сделал? Напрочь отмел ее доверительные признания о таких значительных вещах, спросив ее, все ли у нее в порядке по женской части и ежедневно ли бывает стул…

Леонильда оглушительно расхохоталась.

— Ох, Эухенио, Эухенио, вы изумительный дикарь!..

Карл продолжал:

— Она не обиделась, а так как она выглядела ужасно худенькой, мне стало ее жаль. Я решил ей помочь. Составил для нее прекрасный режим дня: с утра шведская гимнастика, за завтраком — цитрусовые, и, поверьте мне, Леонильда… я дошел до того, что не просто беспокоился, справляет ли она нужду ежедневно, но и каков характер стула, объясняя ей, что идеально иметь стул, похожий на яблочное пюре.

— Перестаньте, Эухенио, смените тему…

— Нет, Леонильда… вы должны понять, какое у меня доброе сердце. Я вовсе не дикарь. Я сказал этой девушке: сначала ты должна прибавить десять кило, а уж потом можешь лишаться невинности. Вам не кажется, Леонильда, что девушки с четырнадцати лет должны были бы иметь право спать, с кем им только захочется?

— А как же дети?

— Надо остерегаться. Ужасно ведь, Леонильда, заставлять женщину охранять свою собственную невинность… Ну ладно, так вот, для этой девушки в моих уроках было мало одухотворенности, и она меня оставила, наверное ради какого-нибудь кудрявого юнца, который носит желтенькие перчатки и читает Жана Кокто.

Пока Карл разглагольствовал, Леонильда думала: «Какой он болтун». Стараясь не выдать, что настроение у нее становится все хуже и хуже и что она нервничает, Леонильда протянула руку, поправила искусственный цветок в вазочке и сказала:

— Так вы, Эухенио, рассказывали о…

— Вам скучно?

— С чего вы взяли, Карл?

— По крайней мере в мыслях вы были где-то далеко отсюда.

— Да, вы правы, Эухенио. Я вспоминала, о чем вы думали, когда мы встретились.

— Мне пришло сразу же на ум, как я уже рассказывал, что я стою у истока удивительного приключения. Во всяком, случае, приключения загадочного. С другой стороны, в какой-то степени даже интересно — подвергнуться риску стать под пулю, которую пустит в тебя муж, он же твой друг. Может, и не это… А как вам кажется… Хуан мог бы меня убить?

— Нет… по-моему, нет. Ему, бедняге, было бы так неприятно…

— Вот видите… Мы, современные мужья, не годимся даже для того, чтобы свернуть шею мерзавцу, который крадет у нас жену. Конечно, то, что теперь не сворачивают шею супруге, это достижение науки и цивилизации… но как бы там ни было, а иногда приятно было бы кого-нибудь прикончить… во имя предрассудков. Кроме того, Леонильда, Хуан не убил бы ни вас, ни меня не потому, что он добрый, — он просто понял бы, что вы наставили ему большие, с этот дом, рога, пытаясь хоть чуть-чуть восстановить справедливость… Ну ладно, вернемся к тому, с чего начали… Когда я вошел, первое, о чем подумал, — как разыграть с вами любовную комедию… начать с целования рук или дотронуться до груди…

— Эухенио!..

— Именно об этом я думал.

— Я не разрешаю вам…

— Вот теперь вы разыгрываете комедию…

— Ну хорошо… но не говорите так.

— Прекрасно… Отменяется описание сеанса массажа…

— Эухенио…

— Леонильда… Вы не даете мне связно выразить мои мысли.

— Выражайте их поскромнее.

— Дело вот в чем. Когда мы вошли, я ждал, что вы закружитесь в танце и скажете: «Вот я какая храбрая, решила сегодня наставить рога своему мужу!» Я мечтал, Леонильда, что вы так скажете. А может быть, расстегнете блузку и скажете: «Поцелуйте меня в грудь». Или нет: «Преклоните колени вот здесь, у моих ног, и положите голову мне на колени». Еще, когда вы потом вошли, мелькнула у меня мысль: как было бы прекрасно, если б она появилась обнаженной, но закутанной в плащ.

— Вы безумный…

— Леонильда… это только предположения. Я же не говорю, что вы обязательно должны были так поступить, ничего подобного… Я ограничиваюсь тем, что представляю себе, как было бы замечательно, если б так случилось…

— Слава богу.

— Я понимаю… не случилось… Когда мы вошли, вы сказали: «Мне так скучно…» Тогда, поверьте, я ужасно расстроился.

— Почему?

— Не знаю. Мне стало жаль вас, вас и Хуана.

— Жаль… жаль его…

— И вас. — Эухенио теперь ходил по кабинету из угла в угол. — Конечно, мне стало жаль. Я понял сложности вашей жизни. Эти сложности преследуют всех замужних женщин. Супруг всегда на службе, жена — постоянно одна, как вы говорите, запертая в четырех стенах.

— Нам с ним не о чем говорить, Эухенио.

— Это естественно. Сколько лет вы женаты?

— Десять…

— И вам все еще хочется сказать что-то новое мужчине, с которым прожили десять лет, то есть три тысячи шестьсот дней?! Нет, Леонильда… нет…

— Он приходит, уютно устраивается вот в этом кресле и читает свои газеты. В нашем доме есть пятая стена — газеты. Мы смотрим друг на друга и не знаем, что сказать, вернее, знаем наизусть…

— Ничего нового вы мне не открываете. Такое происходит между всеми супругами, и даже между женихом и невестой. Эти тоже страшно скучают, если, конечно, они не совсем уж дураки. И мы с вами, Леонильда, если б долго встречались, тоже оказались бы точно в таком положении.

— Может быть…

— Меня радует, что вы тоже так думаете. Вообще-то, знакомство с женщиной — это всегда еще одно горестное воспоминание. Каждая девушка, пройдя через нашу жизнь, оставляет внутри нас ржавый след. Возможно, и каждый мужчина разбивает в жизни женщины какую-то грань доброты, которую предыдущий оставил нетронутой лишь потому, что не нашел способа ее разрушить. Мы все квиты. Отличная стая мерзавцев…

— Вы ни во что не верите…

— Может, Леонильда, вы хотите, чтобы я в вас поверил?

— Что же это, жизнь вечно будет такой?

— А какой бы вы хотели, чтобы она была?

— Не знаю… не знаю. Так, значит, все супружеские пары живут, как мы с Хуаном.

— Более или менее, девяносто девять из ста.

— Что же делать?

До этого момента разговор их окольными путями шел спокойно, но тут вдруг в душе Карла поднялась целая буря чувств. Он грубо схватил женщину за руку, притянул к себе и поцеловал. Она старалась уклониться от его губ. Он отпустил ее и, глядя на нее с нежностью, сказал:

— Я поцеловал тебя потому, что ты разнесчастная бабенка. Обыкновенная бабенка, которая верит кинобредням. Посмотри мне в глаза. — Она, покраснев от стыда, забилась в угол кресла. — Вот видишь: я уже не хочу тебя. Попытайтесь, — он перестал говорить ей «ты», — полюбить Хуана. Он хороший человек. Я тоже хороший человек. Мы, мужчины, все хорошие люди. Но над каждым из нас насмехается какая-нибудь женщина, над каждой женщиной где-то насмехается какой-то мужчина. Вот так все оно и тянется, как я вам уже говорил, — значит, мы квиты.

Сидя напротив, они почти спокойно смотрели друг на друга и чувствовали себя так, будто остались одни на всем белом свете. Ничего нового они уже узнать не могли, и говорить им было не о чем… Карл поднялся.

— До свидания, сеньора.

Она как-то двусмысленно улыбнулась и осторожно спросила:

— Вы не рассердитесь? Я расскажу Хуану, когда он вернется, что вы заходили.

— Как? Вы ему расскажете?

— А разве мы делали что-нибудь плохое?

— Вы правы. До свидания.

И пока он шел к массивным деревянным дверям, Леонильда сидела неподвижно и смотрела ему в спину.

Перевод А. Шлейфер

Красная луна

нем ничто этого не предвещало.

Коммерческая жизнь города кипела, как и всегда. Людской поток вливался в стеклянные двери огромных магазинов, расплескивался перед витринами, тянувшимися сплошной стеной вдоль темных улиц, где смешивались запахи прорезиненных тканей, цветов и всякой снеди.

Кассиры восседали в своих прозрачных укрытиях, администраторы, стоя на ковровых дорожках в центре торгового зала, бдительно надзирали за подчиненными.

Подписывались контракты и погашались ссуды.

В различных местах города, в разное время дня многочисленные юные пары поклялись друг другу в вечной любви, забыв, что плоть их бренна; несколько шоферов пренебрегли безопасностью пешеходов; небо за уходящими ввысь зелеными ажурными опорами высоковольтной линии было пепельно-серым, как бывает всегда, когда воздух перенасыщен влагой.

Ничто этого не предвещало.

Вечером засветились огни небоскребов.

Великолепие сверкающих фасадов, четко прочерчивающих в трех измерениях темноту, потрясало наивных людей. Многие воображали себе те несметные сокровища, что были, по их мнению, укрыты здесь под броней из железа и бетона. Дюжие стражи порядка, с полным сознанием возложенного на них долга, проходя вдоль этих зданий, тщательно осматривали дверные и оконные проемы нижних этажей, чтобы предотвратить действие какой-нибудь адской машины, если ее ненароком сюда подбросят. На улицах темнели силуэты: конная полиция, поводья натянуты, оружие — зачехленные карабины и специальные пистолеты, заряженные слезоточивым газом.

Люди робкие с благодарностью смотрели на зачехленное смертоносное оружие и думали: «Как мы хорошо защищены!»; а иностранные туристы, проезжая мимо, приказывали шоферу остановиться и тростью указывали тем, кто был с ними в автомобиле, на сияющие названия международных фирм. Названия эти сверкали на самой разной высоте на бесконечных, поднимавшихся вверх ступенями фасадах, и многие иностранцы пыжились от гордости и думали о могуществе своей далекой родины, чью экономическую экспансию олицетворяли эти филиалы, — поэтому названия и надо было поместить под самые облака. Таких высот они достигли.

С плоских крыш, вознесенных под самые звезды, долетала музыка — синкопы блюзов, то и дело уносимых в сторону ветром. Матовые фонарики освещали висячие сады. Среди листвы диковинных растений, под почтительным и неусыпным наблюдением официантов, танцевали элегантно одетые богатые бездельники, молодые мужчины и женщины; прекрасно держаться им помогал спорт, а оставаться ко всему безразличными — пресыщение. Некоторые мужчины — ни дать ни взять мясники в смокингах — нагло улыбались, и абсолютно все, говоря о тех, кто был там, внизу, казалось потешались над чем-то таким, что они могли расплющить одним ударом кулака.

Люди пожилые, развалившись в креслах из японской соломки, глядели на голубоватый дымок своих гаванских сигар или кривили губы в коварной гримасе, а взгляды их твердо и властно излучали непреклонную уверенность в себе и в их общей готовности постоять друг за друга. Но даже здесь, в этом праздничном гуле, со стороны казалось, что каждый из них сидит за круглым столом в председательском кресле какого-нибудь консорциума, обсуждающего кабальную ссуду некоему африканскому государству, какой-нибудь стране, под джунглями которой, возможно, потекут нефтяные реки.

С тех небоскребов, что пониже, видны были крыши автомобилей и трамваев, проносившихся по улицам, словно по каким-то глубоким и мрачным каналам, а там, где все затоплял нестерпимо яркий свет, — толпы крошечных человечков, в погоне за дешевыми удовольствиями входивших и выходивших из третьеразрядных дансингов, из дверей которых, как из доменной печи, вырывался раскаленный воздух.

С тротуара темневшие на зеленоватом или желтоватом фоне небоскребы казались наклоненными в разные стороны пирамидами, составленными из кубов разной величины: от большого до самого маленького. Эти бетонные кубы исчезали, когда гасли невидимые снизу светящиеся надписи на зданиях, и тут же снова появлялись, словно сверхдредноуты, громоздившиеся белесыми глыбами в вышине и грозившие оттуда жерлами бортовых орудий, едва во тьме снова загорались огни. Вот тогда-то это и случилось.

Первая скрипка оркестра в саду на крыше небоскреба «Империус» собирался поставить на пюпитр ноты «Голубого Дуная», когда официант подал ему конверт. Музыкант быстро вскрыл его и прочитал записку; затем, взглянув поверх пенсне на оркестрантов, он положил скрипку на рояль, передал письмо кларнетисту и, будто очень спеша куда-то, бросился к лесенке, по которой можно было подняться на окружавший эстраду балкон, поискал глазами выход из сада и исчез на служебной лестнице, убедившись, что идти к лифту не стоит.

Кавалеры и дамы, сидевшие за столиками, застыли, не донеся бокала до губ, когда увидели, как необычно и непочтительно повел себя этот человек. Но этого мало, не успели еще они прийти в себя от изумления, как примеру скрипача последовали его товарищи: было видно, как один за другим, побледневшие и очень сосредоточенные, музыканты покидали эстраду.

Следует заметить, что, несмотря на спешку, в которой все происходило, участники этой сцены проявляли известную аккуратность. И более других отличился виолончелист, который спрятал свой инструмент в футляр. Создавалось впечатление, будто они хотели снять с себя некую ответственность и умывали руки. Так сказал потом один свидетель.

И если бы только они…

Но за ними последовали официанты. Публика, онемев от удивления и не осмеливаясь произнести ни слова (ведь официанты в этих заведениях на редкость дюжие парни), увидела, как они сбрасывают форменные фраки и небрежно кидают их на столы. Сомневался лишь метрдотель, но, увидев, что кассир покинул свой высокий стул, даже не потрудившись запереть кассу, присоединился к беглецам и он, вконец расстроенный. Кое-кто захотел воспользоваться лифтом. Лифт не работал.

Внезапно погасли фонари. В темноте сидевшие за мраморными столиками мужчины и женщины, еще несколько минут назад занятые лишь хитросплетениями своих дум и блаженно наслаждавшиеся жизнью, поняли, что дольше оставаться здесь нельзя. Происходило нечто, чего нельзя было выразить словами: и тогда в страхе, но соблюдая порядок и стараясь не замечать нелепости своего бегства, все молча стали спускаться по мраморным лестницам.

Бетонное здание наполнилось гулом. Но не звуками человеческого голоса — никто не осмеливался заговорить, — а шорохами, стуком каблуков и вздохами. Время от времени кто-нибудь зажигал спичку, и тогда по стенам, вдоль лестничных пролетов, там и сям, выше и ниже, двигались сгорбленные тени с огромными опущенными головами, а на поворотах лестниц тени распадались на прыгающие неправильные треугольники.

Нм одного несчастного случая зафиксировано не было.

Иногда какой-нибудь уставший пожилой человек или напуганная молодая женщина опускались на край ступени и, сжав голову руками, недвижно сидели, и никто не спотыкался о них. Толпа словно угадывала их присутствие и осторожно обходила неподвижную скорчившуюся фигуру.

Охранник этого небоскреба на две секунды зажег электрический фонарик, и яркое пятно света выхватило из темноты мужчин и женщин, которые, взявшись за руки, очень осторожно спускались по лестнице. Кто мог, держался за перила.

А первые, уже вышедшие на улицу, жадно вдыхали всей грудью свежий воздух. Нигде не видно было ни огонька.

Кто-то чиркнул спичкой о спущенную железную штору, и стали видны сидящие в задумчивости на порогах старинных домов маленькие дети. Они с несвойственной их возрасту серьезностью смотрели на взрослых, но ни о чем не спрашивали.

Из дверей других небоскребов так же молча выливались толпы людей.

Одна пожилая дама решила пересечь улицу и наткнулась на брошенную машину, немного подальше несколько пьяных, совсем перепуганных, укрылись в трамвае, вагоновожатый которого убежал; многие, совсем запыхавшись, опускались на гранитный поребрик панели.

Дети, недвижно сидевшие, поджав ноги, у стен, молча прислушивались к быстрым шагам теней, проносившихся мимо.

В считанные минуты все жители города высыпали на улицу.

То тут, то там, беспорядочно мелькая, будто светлячки, вспыхивали мигающие огоньки электрических фонариков. Какой-то изобретательный отважный человек попытался осветить улицу керосиновой лампой, но пламя за красноватыми стеклами трижды гасло. Беззвучно дул яростный ветер, холодный и насыщенный электричеством.

Время шло, и толпа становилась все гуще.

Несметное множество куцых теней шли в ночи, как автоматы, пересекая другие не такие плотные громадные тени, и становилось понятно, что многие люди только что выскочили из постели, потому что движения их были так несуразны, как будто брели они в полусне.

Иные же, потрясенные своей участью, молча шли навстречу судьбе, которая грезилась им как высящийся за этой завесой молчания и дыма огромный страж.

Толпа заполнила все, с востока на запад тянувшиеся городские улицы во всю их ширину. Впотьмах толпа превратилась в плотную черную массу, медленно движущуюся вперед; она казалась телом какого-то чудовища, все части которого были связаны воедино его прерывистым, тяжелым дыханием.

Вдруг один мужчина почувствовал, что кто-то настойчиво тянет его за рукав. Он забормотал, спрашивая, в чем дело, и, не получив ответа, чиркнул спичкой и обнаружил плоскую волосатую морду огромной обезьяны, испуганные глаза которой, казалось, вопрошали о том, что же происходит. Сильным рывком он избавился от обезьяны, но многие, кто находился рядом с ним, заметили, что дикие звери гуляют на свободе.

Кто-то другой обнаружил по проступающим и в темноте, среди шаркающих ног, желтым полосам замешавшихся в толпу тигров, но звери были так напуганы, что прижимались брюхом к самой земле, преграждая путь толпе, и лишь пинками удалось их поднять. Тогда звери кинулись бежать и, как будто по приказу, пошли во главе толпы.

Они обгоняли друг друга, поджав хвост и прижав уши. Настойчиво продвигаясь вперед, животные вертели головами, и ярко светились их глаза, огромные, как желтые стеклянные шары. Несмотря на то, что тигры шли довольно медленно, собакам, чтобы не отставать от них, пришлось бежать порезвее.

Внезапно над бетонной пирамидой одного из небоскребов поднялась кроваво-красная луна. Она казалась кровавым оком, вырвавшимся из своей орбиты, и стремительно, с каждым мгновением становилась все больше и больше. Город, залитый красным светом, постепенно проступал из тьмы, пока не показались ограждения плоских крыш на той же высоте, что и кривая линия небосвода.

Вертикальные плоскости небоскребов расчерчивали алыми квадратами черное, как смоль, небо. На спускающихся ступенями стенах красноватые испарения оседали каким-то кровавым туманом. Казалось, сейчас на крыше самого высокого небоскреба появится страшный железный бог с изрыгающей пламя утробой и раздувшимися от сожранного мяса щеками.

Не слышно было ни звука, как будто потрясенные этим огненно-красным светом люди совсем оглохли.

Огромные тяжелые тени, рассеченные чудовищными гильотинами, падали на человеческие существа, которые все шли и шли, и были они так многочисленны, что, идя плечом к плечу, они заполнили все улицы от начала их и до конца. Где-то в глубине, в рыжих отсветах, на различной высоте проступали черные параллели карнизов и железных балконов. Стекла высоких окон сияли, будто они были изо льда, а за ними полыхал пожар.

При этом страшном освещении, в этом безмолвии невозможно было отличить мужские лица от женских. От тоскливого напряжения — люди все шли и шли — все выглядели одинаково: мрачные, со стиснутыми зубами и полуприкрытыми веками. Многих мучила жажда, и они без конца облизывали губы. Другие, двигаясь точно сомнамбулы, прижимались губами к холодным цилиндрам почтовых ящиков или к прямоугольникам трансформаторных отдушин, и пот тяжелыми каплями катился у людей со лба.

От застывшей на иссиня-черном небе луны исходила вязкая кровавая эманация, как на бойне.

Толпа, медленно раскачиваясь, даже и не шла, а волнообразно текла вперед; люди, едва волоча ноги, опирались друг на друга, многие спали на ходу, загипнотизированные перебегавшим с одного на другого красным лучом, делавшим темные глазницы еще более глубокими и еще более безобразными лица.

А дети так и сидели спокойно в переулках на пороге своих домов.

Теперь впереди бежали и лошади, и толпа стала еще гуще, но вот от нее отделился слон и, сопровождаемый двумя конями, мелкой рысцой побежал к побережью. Жеребцы с развевавшимися гривами словно шептали ему какую-то тайну, приникая к огромным ушам толстокожего животного.

Бегемоты, напротив, шли устало, будто ныряли в воздух, с трудом хватая его своими бронированными мордами. Тигр терся о стены, с большой неохотой тащась вперед.

Молчание толпы стало невыносимым. Какой-то человек вскарабкался на балкон и, сложив руки рупором, дико заорал:

— Друзья! Да что же это, друзья! Я не умею произносить речей, это так, не умею, но давайте придем к единому мнению…

Толпа все так же волнообразно текла мимо, даже не глядя на него, и тогда мужчина, утерев волосатой рукой со лба пот, растворился в ней.

Через секунду послышались далекие раскаты грома.

Инстинктивно все приложили палец к губам, а другую руку поднесли к уху. Сомнений не оставалось.

В огражденном огнем и мраком пространстве быстрее, чем горит нефть в океане, перемещалась, медленно вращаясь вокруг собственной оси, металлическая конструкция подъемного крана.

От земли до неба косо лег черный конический профиль гигантской пушки: сверкнул огонь, пушка откатилась на лафете, и протяжный свист прорезал воздух — летел снаряд.

Под кровавой луной, как бы заблокированной среди рыжих небоскребов, толпа разразилась криком ужаса:

— Мы не хотим войны!.. Не хотим… не хотим… не хотим!..

Они поняли: пожар вспыхнул на всей планете и не спастись никому.

Перевод А. Шлейфер

Примечания

1

Лунфардо — городской разговорный язык аргентинцев; сплав просторечия и арго.

2

См. вступительные статьи И. Тертерян в кн.: Онетти Х. К. Прощания. М., 1976 и Онетти Х. К. Избранное (серия «Мастера современной прозы»). М., 1983.

3

Гизо Франсуа (1787–1874) — французский государственный деятель, автор трудов по истории, экономике и праву. — Здесь и далее примеч. переводчика.

4

Рокамболь — герой знаменитой серии авантюрных романов французского писателя П.-А. Понсон дю Террайли (1829–1871), олицетворение плутовского начала.

5

Шербюлье Виктор (1829–1899) — французский писатель, академик; автор нравоописательных романов, утонченный стилист.

6

Ле Дантек Филипп (1869–1917) — французский биолог, врач, сторонник материалистических взглядов на природу общества.

7

«Поцелуй меня!» (англ.).

8

Лебон Густав (1841–1931) — французский медик и социолог.

9

Шарль Бодлер. «Цветы зла», XXIV. Перевод В. Шора.

10

Лида Борелли (1888–1959) — итальянская драматическая актриса, снимавшаяся и в кино.

11

Флореста — одно из предместий Буэнос-Айреса.

12

Дардо Роча (1838–1921) — аргентинский писатель, политик и правовед.

13

Меркадо дель Плата — один из рынков Буэнос-Айреса.

14

Всего хорошего (ит.).

15

Итальянское ругательство.

16

Растакуэр (фр.) — иностранец, живущий на широкую ногу, об источнике доходов которого ничего не известно.

17

Перенапряжение, стресс (фр.).

18

Кто это, Фанни? (фр.).

19

Книги для мсье… (фр.).

20

Хорошо, дай мальчику на чай (фр.).

21

Прекрасно, прекрасно, а так ты берешь? (фр.).

22

Ферранти Себастьян де (1884–1930) — итальянский инженер-изобретатель; сделал ряд важных открытий в области электротехники.

23

Сименс Эрнст Вернер (1816–1892) — немецкий электротехник и предприниматель.

24

Тесла Никола (1856–1943) — один из крупнейших изобретателей в области электротехники и радиотехники.

25

Бароха Пио (1872–1956) — крупный испанский писатель.

26

Каролина Имбернисьо (1858–1916) — итальянская писательница, многочисленные бытописательные романы которой пользовались огромной популярностью в Италии и Испании.

27

Флорес — одно из столичных предместий.

28

Борьба за существование (англ.).

29

Готский альманах — дипломатический и генеалогический ежегодник, издававшийся в г. Гота (Германия) с 1763 г.; выходил на немецком и французском языках.

30

Фернан Гонсалес (X в.) — исторический персонаж, герой многих испанских романсов.

31

Перевод Р. Райт-Ковалевой и М. Ковалевой.

32

Райт Франк Ллойд (1869–1959) — американский архитектор, основоположник «органической архитектуры».

33

Для дальнейшего согласования (лат.).

34

Полудевы (фр.).

35

Мате — парагвайский чай, напиток из молодых листьев южноамериканского растения.

36

Фош Фердинанд (1851–1929) — французский маршал времен первой мировой войны.

37

Примо де Ривера — испанский генерал, диктатор Испании в 1923–1929 гг., инициатор создания профашистских «корпораций».

38

Муньейра — галисийский народный танец.

39

Макеты (фр.).

40

Коктейля (англ.).

41

Сквадрист (ит.).

42

Командир отделения сквадристов, членов боевых фашистских отрядов (сквадр) в Италии (ит.).

43

Содержанки (фр.).

44

Витражи (фр.).

45

Содержанки (фр.).

Content

Роберто Арльт

Вызов молчащим небесам

ЗЛАЯ ИГРУШКА (Роман)

Глава первая РАЗБОЙНИКИ

Глава вторая ТРУДЫ И ДНИ

Глава третья ЗЛАЯ ИГРУШКА

Глава четвертая ИУДА ИСКАРИОТ

КОЛДОВСКАЯ ЛЮБОВЬ (Роман)

Бальдер идет навстречу судьбе

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Предыстория необыкновенного события

Огонь гаснет

ГЛАВА ВТОРАЯ

Серая жизнь

Из дневника Бальдера

Ущербная воля

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Необыкновенное событие свершается

Наудачу

Темные места

Сомнения

Признание

В Стране Возможностей

Во имя нашей морали

Зов Сумрачного Пути

В атмосфере кошмара

Из дневника героя нашей истории

Когда любовь набрала силу

Из дневника героя нашей повести

Наваждение

Последний винтик

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Колдовской обряд

Из дневника Бальдера

Мечта о путешествии

Исход битвы

РАССКАЗЫ

Горбунок

Эстер Примавера

Несостоявшийся писатель

В воскресенье после обеда

Красная луна

Примечания