Мин Евгений Миронович

Ценный подарок (сборник)

Художник Михаил Беломлинский

Житейские истории

Ценный подарок

Вадим Бескозырный, молодой, подающий надежды критик, опубликовал в столичном журнале статью о новой книге стихов патриарха местных писателей города Верхнедольска Афанасия Ильича Устюжанинова.

Именитому литератору так понравилась статья, что он прочел ее за вечерним чаем жене и дочери Дине.

Татьяна Ивановна в течение тридцати лет семейной жизни столько раз слушала поэмы, оратории, гражданскую и любовную лирику мужа, что выработала безупречную технику кажущегося внимания при внутренней сосредоточенности.

Глядя сейчас преданными глазами на Афанасия Ильича, она с тоской размышляла, что Дине уже двадцать пять, она умна, красива, но и слышать не хочет о замужестве. Какое легкомыслие! Вот дочь их соседа по лестничной клетке пропрыгала до тридцати двух лет и вышла замуж за какого-то сторублевого.

Дина, слушая отца, смотрела в стакан с чаем, думая, скоро ли все это кончится и удастся ли ей, пользуясь хорошим настроением папули, выбить из него монету на покупку индийского кулона.

Кончив читать, Устюжанинов взглянул на жену:

— Ну как?

— Умно, доказательно, но мне кажется, что он недооценил тебя.

— Конечно, ты стоишь большего, папуля, — поддержала мать Дина.

— Ну нет, — скромничал Устюжанинов, — он вполне объективен и судит без оглядок на имена.

Бескозырный… Он уже сейчас побьет наших критических тузов: умеет мыслить, талант, стиль, знает поэзию. Ну, я пойду, поработаю немного.

С этими словами Афанасий Ильич отправился в кабинет. Там, удобно расположившись в старинном кожаном кресле, он неторопливо перечитывал статью «Звездный час Афанасия Устюжанинова», подчеркивая красным карандашом ударные места.

— Ты случайно не знаешь, кто этот Бескозырный, молодой или старый? — нарочито равнодушным тоном спросила у дочери Татьяна Ивановна.

— Случайно знаю. Он муж моей подруги, молодой и умный.

Узнав, что молодой критик женат, Татьяна Ивановна потеряла к нему всякий интерес, собрала со стола чайную посуду и с обиженным выражением лица ушла на кухню.

Оставшись одна, Дина закурила длинную ароматную сигарету и, расхаживая по столовой, обдумывала план финансового наступления на папулю.

Спустя три дня в женской уборной — дамском клубе Института мод, где в течение рабочего дня проходила покупка и продажа украшений, а также всех деталей женского туалета, рисовальщицы Дина Устюжанинова и Наденька Бескозырная вели оживленную беседу.

Осторожно держа в руках индийский кулон, Наденька сказала:

— Дивный!

— Еще бы! — вскинула голову Дина. — Кондиционный.

— Ты его поверх платья будешь носить или на голую шею?

— Ясно, на голую. Она у меня, слава богу, качественная, — засмеялась Дина.

— Конечно, такой и у наших манекенщиц нет. Это он тебе подарил?

— Он? — дернула плечиком Дина. — Дождешься от них. Наши мужики теперь сплошное потребительское общество. Папуля финансировал. Ой! — вдруг спохватилась она. — Голова у меня дырявая, как баскетбольная корзинка. Все забываю сказать, что папуля приглашает Вадима и тебя на свой день рождения, который имеет честь быть послезавтра.

— Приглашает, зачем? — растерялась Наденька.

— Не зачем, а почему. Папуля хочет омолодиться, ему нужна свежая творческая кровь. Он влюблен в твоего Вадима, говорит, что это талант, мыслитель, знаток поэзии и те де и те пе.

Наденька задумалась.

— Не знаю, согласится ли Вадим, он такой застенчивый.

— Застенчивый? Три года женат и все еще стесняется, — рассмеялась Дина. — В общем, так: послезавтра в семь, дорогих подарков не делать, папуля не любит.

— Хорошо, а что мне надеть?

— Надень «шахматку». Вещь скромная и откровенная.

Наденька с трудом дождалась конца рабочего дня, а потом так спешила домой, что даже не забежала ни в один из магазинов. Дома она застала обычную картину: Вадим, склонившись над машинкой, что-то выстукивал одним пальцем. Наденька тихо подошла к мужу и, закрыв руками его глаза, сказала измененным голосом:

— Угадай, кто?

Бескозырный мягко отвел руки жены, встал со стула, повернулся и увидел Наденьку.

— Надюша! Как раз вовремя: я пишу статью о слиянии этики с эстетикой в образе положительного героя. Хочешь, я тебе чуть-чуть почитаю?

— Может быть, потом? — жалобно спросила Наденька. — Потом ты прочтешь все, что написал, Вадик, а сейчас я тебе скажу такое!.. Слушай! Афанасий Ильич Устюжанинов ужас как расхваливает тебя. Он говорит, что ты — талант, мыслитель, знаток поэзии и т. д. и т. п.

— Выдумщица! — обнял Наденьку Вадим. — О критиках так говорят только после их кончины, да и то не о всех.

— Он сказал Дине, а она мне. Нет, это еще не все. Послезавтра мы приглашены на день рождения к Афанасию Ильичу.

— На день рождения! При чем тут мы?

— Он хочет омолодиться, ему нужна свежая творческая кровь, — так серьезно сказала Наденька, что Вадим весело засмеялся.

— Свежая кровь?.. Но мы не пойдем туда.

— Как не пойдем, — высвободилась Наденька из объятий мужа. — Ты стесняешься? Взрослый мужчина, а застенчив. Сейчас и девушкам застенчивость не нужна.

— Узнаю твою подружку Дину. Я не стесняюсь, но у меня принцип не обедать и не ужинать у тех писателей, о которых я пишу.

— Другие ходят, а ты — нет.

— Другие — это другие. Мы не пойдем к Устюжанинову.

Милое, приветливое лицо Наденьки стало обиженно-сердитым.

— Ты просто не хочешь со мной никуда ходить. Мы сидим дома, как пенсики. Ты стыдишься меня! — выкрикнула она и убежала на кухню. Весь вечер Наденька не разговаривала с мужем, а Вадим, после бесплодных попыток объяснить правоту своих принципов, снова уселся писать статью о слиянии этики и эстетики. Ужинали молча. Наденьке казалось, что жизнь ее загублена, три года она живет с чужим человеком. Вадим думал, что не такой должна быть жена творческого работника. Ночью они помирились.

На другой день они обошли десятки магазинов, выбирая подарок Устюжанинову. В комиссионном Вадиму понравился серебряный кубок с червленым изображением Александровской колонны. Для приобретения его не хватило бы и трехмесячного гонорара Бескозырного. В другом магазине супруги долго перебирали галстуки, пока Вадим не вспомнил, что Афанасий Ильич носит только свитера и косоворотки. Наденьке приглянулись хлопчатобумажные носки, но Вадим сказал, что это неприлично: можно дарить чулки только той женщине, с которой состоишь в близких отношениях. Наденька, подумав, что Вадим никогда не дарил ей чулок, едва не обиделась, но обижаться было не на что: все предметы одежды для Вадима и для себя покупала она сама.

В лавке уцененных товаров попался им на глаза совсем новенький спиннинг, но в стихотворениях Устюжанинова не упоминались ни лещ, ни судак, ни окунь, ни какая-нибудь другая рыба. Эта идея отпала. В канцелярском Наденьке понравилась пишущая ручка с золотым пером.

Вадим поморщился:

— Банально! Всем бухгалтерам дарят.

— Вадик, — усталым голосом сказала Наденька, — зайдем в книжный, может быть там…

— Маловероятно, но, если ты хочешь…

После примирения он ни в чем не мог отказать жене.

В книжном магазине на полках стояло много таких книг, которые, казалось, издавали только для того, чтобы никто их не покупал.

Лицо у Наденьки стало печальным.

— Заглянем в букинистический отдел, — предложил Вадим, — может быть, клюнет.

Едва они приблизились к витрине, за стеклом которой лежали старые книги, Вадим, побледнев, почему-то шепотом сказал:

— Смотри! Видишь, там в углу маленькая книжка?

— Вижу, такая старенькая, еле дышит.

— Еле дышит? Да ты прочти, что написано на обложке.

— Ничего особенного: А. Устюжанинов «Круги по воде». Ну и что?

— Ну и что? Знаешь ли ты, когда Афанасий Ильич подписывался одной буквой «А»? Нас с тобой еще на свете не было.

— Раритет, — сказал продавец с бородкой клинышком, каких теперь не носят даже молодые люди.

— Разрешите посмотреть, — попросил Бескозырный.

— Будьте добры, молодой человек, — приподнял стекло витрины продавец и, передавая книжку Бескозырному, сказал:

— Только вы, пожалуйста, не раскрывайте здесь, лучше дома в спокойной обстановке, не то еще рассыплется на листочки.

Бескозырный так трепетно держал старую книгу, как три года назад — руку Наденьки, согласившейся стать его женой.

— «Круги по воде», «Круги по воде», — повторял он, — может быть, у Афанасия Ильича самого нет этой книги, представляешь, как обрадуется старик?

Дома Вадим несколько раз порывался снять с книги магазинную обертку, но боязнь, что книга рассыплется на листочки, останавливала его.

В день рождения Афанасия Ильича Наденька пораньше отпросилась с работы, просидела в парикмахерской два часа, а придя домой, ужаснулась, вымыла волосы, высушила их и сделала сама простую, легкую прическу, которая так шла к ее милому лицу.

Когда с этим было покончено, Наденька, перемерив несколько платьев, остановилась на «шахматке».

— Тебе нравится? — спросила она, пройдя мимо Вадима походкой, какой ходят у них в Институте мод манекенщицы.

— Очень! — влюбленно посмотрел на нее Бескозырный. — Но, мне кажется, многовато спины.

— И совсем немного. Разве ты не видел, как теперь женщины открывают спину?

— Нет, знаешь, как-то не приходилось.

— Умница, — поцеловала мужа Надя.

Сборы были закончены. Уходя, Вадим положил книжку «Круги по воде» в правый карман пиджака.

Только в половине восьмого они добрались к Устюжанинову. Их встретила Дина. На ней было такое платье, что рядом с ним «шахматка»

Наденьки казалась наглухо застегнутым мундиром.

— Где вы болтались, зверики? — поцеловала она Наденьку и совсем не по-товарищески Вадима. Это не понравилось Наденьке, но она не подала виду: смешно и глупо ревновать к подруге.

— Скоренько раздевайтесь, — командовала Дина, — папуля уже губы дует.

Вадим помог раздеться Наденьке, а пока он раздевался сам и Наденька сменила сапоги на туфли, Дина секретным шепотом сообщила подруге:

— Сейчас ты увидишь моего нового.

— Дина, опять! Так же нельзя!

— Можно, я еще, слава богу, не замужем. Классный экземпляр — боксер. Рост сто восемьдесят девять. Ну, шагом марш!

В столовой было шумно и людно. Некоторых из гостей Бескозырный знал: Кеша Пасынков, заросший пегой бородой по глаза, прозаик, писавший о колхозах и за это прозванный «деревенщиком»; узколицый, с мерцающими глазами, язвительный критик Арнольд Термос; сверстник Устюжанинова Иван Иванович Лопоногов, лет десять тому назад известный драматург, а теперь пишущий мемуары о своем значении в истории драматической сцены; главный режиссер местного театра Сергей Сергеевич Сергун. Рядом с каждым из них сидели жены, державшиеся прямо и строго, как часовые у денежного ящика. Были еще начинающие поэты разного возраста от двадцати до пятидесяти. Бескозырный не раз видел их на совещаниях, но фамилий не запомнил. Афанасий Ильич сидел на одном торце стола, на другом — пожилая красивая дама, как догадался Бескозырный, жена Устюжанинова.

— Вот они — нарушители, папуля, — подвела Дина Наденьку и Вадима к отцу.

— Явился, — картинно нахмурил брови Устюжанинов, — и жену привел. Подумать только, такой ребенок и уже женат.

Папуля, теперь этим делом только дети занимаются, взрослые предпочитают холостую жизнь, — очень серьезно сказала Дина.

Мужчины засмеялись, на лицах жен застыло неодобрение, а Динин боксер крикнул: «Горько!»

— Хороша, хороша у вас жена, Бескозырный, — прицелился Афанасий Ильич к Наденьке глазом старого охотника, который давно уже не занимается охотой, но понимает толк в дичи, — ради такой жены прощаю вам опоздание, Вадим… как по отчеству?

— Владиславович.

— Какой там Владиславович, — махнул рукой старый поэт, — просто Вадим. А вас как, девушка, простите, мадам Бескозырная?

— Наденька, — сказала она и смутилась, потому что так называли ее в Институте мод.

— Наденька, — повторил Устюжанинов. — Надежда хорошее имя для жены писателя. Прекрасно жить с надеждой. Ну, вот что, Дина, ты возьми их под свое крыло.

— Слушаюсь, папуля, — шутливо по-солдатски вытянулась Дина и усадила Вадима рядом с собой. По другую сторону от нее сидел боксер. Наденька была с левой стороны от мужа, справа от нее сидел какой-то лысый без возраста мужчина. Ему можно было дать и сорок и пятьдесят лет. Его ничто не занимало, кроме содержимого тарелки.

— А это кто? — тихо спросила Наденька подругу.

— Черт его знает кто! — не стесняясь, громко сказала Дина. — Явился и сказал, что он — читатель, хочет поздравить выдающегося поэта, прочел какое-то папулино стихотворение, папуля растрогался и велел пустить. Папуля у нас — либерал.

Один за другим, гости предлагали тосты за Устюжанинова. Начинающие поэты исполнили песню на стихи Афанасия Ильича. Главный режиссер подошел к хозяину дома и хорошо поставленным голосом сказал:

— Ты должен написать нам пьесу. Ты — природный драматург, наш будущий Островский.

— Островский устарел! — пропищал критик Термос. — Театру нужны новые формы.

— Люблю формы, — захохотал Динин боксер и, выпив фужер водки, положил руку на большое квадратное колено Дины.

— Перестань! — скинула его руку Дина.

Человек без возраста выпил большую рюмку водки и приканчивал заливного судака.

Застолье продолжалось. Пили за Устюжанинова, за новые формы, за здоровье дам, которые никак не могли остановить мужей. Один Бескозырный не пил. Он держал правую руку в кармане и думал, как же передать книжку Афанасию Ильичу.

— Наденька, — спрашивал он жену, — когда же?

Наденька не слышала его. Она выпила одну рюмку водки, глаза ее блестели, щеки разгорелись. Она в первый раз была в таком обществе, ей нравилось все: и песня начинающих поэтов, и красивая выдержанная дама, сидевшая на одном из торцов стола против Устюжанинова, и особенно он сам, такой добрый, красивый, молодой, несмотря на свой возраст, и сама она казалась себе гораздо красивей и лучше, чем в Институте и дома.

Устюжанинов поднялся и долго стучал ножом по фужеру, пока не установилась тишина.

— Друзья мои, мы пили за поэзию, за прозу, за драматургию, поднимемте бокалы за критику, чтобы она была талантлива и честна.

— Оценил! Наконец-то! — пронзительно крикнул Термос.

— Он что, из команды твоего папаши? — спросил Дину боксер. Та поморщилась:

— Да помолчи ты!

Устюжанинов снова постучал по фужеру:

— Тише, друзья, тише! Я предлагаю поднять бокал за Вадима Владиславовича Бескозырного, достойного быть членом нашей писательской организации. Иди сюда, Вадим!.. Возьми бокал.

Вадим вышел из-за стола. Держа бокал с вином в левой руке и все еще опустив в карман правую, он подошел к Устюжанинову.

— Разрешите, Афанасий Ильич, сказать мне… — начал он.

— Говори, говори, — подбодрил его старый поэт.

Вадим начал медленно извлекать книжку из кармана.

— Э, нет, — рассмеялся руководитель местных писателей, — по бумажке говорить мы не будем. У нас здесь не собрание.

— Я за! — пробормотал человек без возраста и выпил рюмку до дна.

— Это не бумажка, Афанасий Ильич, — громко сказал Вадим, — это ваша старая книжка. Только вы ее разворачивайте осторожно.

— Ничего, справимся, — уверенно произнес Устюжанинов и, взяв из рук Вадима книжку, резко сорвал магазинную обертку.

— «Круги по воде»… Фу ты!.. Когда это было… Спасибо, Вадим, — с дрожью в голосе произнес он и начал перелистывать книгу. — Бумага скверная, шрифт слепой. Такое время было. Бедность! Интересно, что же тут напечатано? Ничего не вижу, ничего. Где мои очки, — стал он рыться в карманах пиджака и брюк, — где они? Таню-ша, — крикнул он через весь стол жене, — будь добра, найди их!

— Сейчас, сейчас, не волнуйся, — откликнулась Татьяна Ивановна.

Она быстро вышла из комнаты. Афанасий Ильич продолжал рыться в карманах, с отчаяньем повторяя:

— Где же?.. Где?

Вадим стоял перед Устюжаниновым, высоко держа бокал в левой руке.

Наденька, широко раскрыв глаза, не мигая смотрела на мужа. Ей было радостно видеть, какой он красивый, но вдруг что-то кольнуло ее в совершенно здоровое сердце, пришла тревожная мысль, что она недостойна Вадима и какая-нибудь Дина может увести его и называть своим.

За столом стало шумно и бестолково.

Татьяна Ивановна вернулась и передала Устюжанинову футляр с очками.

— Спасибо, Дорогая, — сказал он, — садись на мое место.

— Неудобно, я хозяйка.

— Удобно, удобно, — усадил ее Афанасий Ильич. — Ты видишь: «Круги по воде». Помнишь, когда это было? Пусть гости узнают, что тогда писал Устюжанинов. Внимание! — могучим басом покрыл он шум. — Дорогие друзья, у меня в руках первая моя книжка «Круги по воде». Хотите, я вам прочту кое-что?

— Просим! — вяло отозвалось несколько голосов.

— Хотим, хотим! — как на параде прокричали молодые поэты.

Афанасий Ильич раскрыл книжку.

— «Дождь в летнюю ночь», — объявил он и тут же прочувствованно сказал жене. — Помнишь: лес, гроза, мы с тобой — одни?

— Не нужно, — застеснялась она, как молоденькая девушка, — это наше личное.

— Личное поэта принадлежит всем, если он поэт, — сказал Устюжанинов и громко, волнуясь прочел стихотворение. Все зааплодировали, и даже критик Термос осторожно похлопал узкой ладонью по другой.

— Живет, — радовался Устюжанинов, — тридцать лет живет. Ну, давайте дальше.

Он перевернул страницу и прочел: «Прогулка». Тут же он остановился:

— Интересно, что-то написано на полях карандашиком? Минутку… Посмотрим: «Брови, как подковы» — банально. — «Такой красивой я еще не видел» — перепев Есенина.

— Афанасий Ильич, — жалко оправдывался Бескозырный, но именитый поэт, словно не видя его, переворачивал ветхие листочки, читая то, что написано на полях: «Неграмотно, даже в шестом классе так не пишут».

— Хук левой, — захохотал Динин боксер и потянулся к бутылке, но Дина резко ударила по руке:

— Хватит, я сказала тебе, хватит!

Афанасий Ильич продолжал читать заметки на полях: «Мысль неплохая, но сказано бессвязно», «Ритм где? Будто по деревянной мостовой скачет».

Все гости словно протрезвились, тишина стояла такая, как на гражданской панихиде, и только критик Термос хихикал в платок.

Вадим еле держался на ногах, боясь выронить бокал. Наденька все еще не понимала, что случилось, но чувство тревоги охватывало ее, а человек без возраста, уже насытившись и напившись, прижимаясь к ней боком, невнятно бурчал:

— Девушка, хотите, я прочту вам свои стихи про любовь, они нравятся всем девушкам.

— Уйдите, уйдите, — отталкивала его Наденька, а он все мычал:

— Стихи… Девушкам нравятся. Одна моя жена не понимает.

— Прими валидол, — умоляла мужа Татьяна Ивановна, — у тебя сердце.

— Оставь, — отмахнулся он.

Прочтя заметки до последней страницы, Устюжанинов в упор посмотрел на Вадима.

— Так, Вадим Владиславович, спасибо за критику.

— Афанасий Ильич, честное слово, — как мальчик оправдывался Бескозырный, — это не я.

— Не юли! Критик должен быть честен. За твое здоровье, правдолюбец. Любуйтесь им, друзья. Вот автор этих заметок.

Поднялся гул возмущенья, и особенно громко кричал самый бездарный из начинающих поэтов.

— Это не я, — повторил Вадим и, поставив бокал с вином на стол, бросился к выходу, забыв о жене.

— Вадик! — вскочила Наденька, но человек без возраста удерживал ее за платье, говоря:

— Девушка, не покидайте меня… Я вам прочту…

Наденька вырвалась из его рук, так что затрещало платье, и кинулась в переднюю. Дина устремилась за ней.

В передней Вадим уже в пальто растерянно искал Наденьку, а когда увидел ее, задыхаясь, сказал:

— Идем, скорее идем!

— Сейчас, Вадик, — с лихорадочной быстротой меняла Наденька туфли на сапоги, а Дина успела спросить:

— Ну, как тебе мой?

— Красивый, но, прости, по-моему, глупый.

— Подумаешь! Для мужчины это не имеет значения.

На улице было холодно, мелкий, острый снег тысячью иголок вонзался в лицо.

— Поедем на такси, — предложил Вадим.

— Нет, лучше пойдем пешком, — сказала Наденька, хотя она и любила ездить в машинах.

Она крепко взяла Вадима под руку, и они долго шли молча.

— Теперь все, — сказал Бескозырный, — теперь он меня в Союз не примет.

— Чепуха! Вот у нас в одном ателье искалечили платье жене большого начальника. Она сердилась, ногами топала, заведующая вся дрожала, а потом обошлось: эта заказчица снова к нам пришла.

— Ну, зачем я купил эту книжку? — горестно произнес Бескозырный. — Лучше бы золотое перо, хоть это — пошлость, но вреда от него бы не было.

— Ты купил эту книжку? — жалостливо посмотрела на мужа Наденька. — Не сочиняй! Это я затащила тебя в книжный магазин. Я виновата.

Бескозырный, взглянув на жену, улыбнулся, подумав, что она — лучшая из жен на свете и что нужно будет написать статью о том, как еще не раскрыт образ жены в художественной литературе.

Через две недели Афанасий Ильич позвонил Бескозырному:

— Добрый день, Вадим, вы свободны сегодня вечером? Можете прийти ко мне в семь часов?

— Простите, Афанасий Ильич. Конечно, я свободен, но куда прийти?

— Как куда? Ко мне домой. Адрес помните? Или забыли после того, как я на вас страха нагнал?

— Помню, Афанасий Ильич.

— Только не опаздывайте, люблю точность, — Устюжанинов положил трубку.

Наденька, бывшая при этом разговоре, так волновалась, что у нее дрожали губы.

— Я пойду с тобой, Вадик, — решительно сказала она.

— Это еще зачем? Мама ведет мальчика в школу.

— Не шути, он может опять наговорить тебе что-нибудь такое, ты разволнуешься… А мне дорого твое здоровье.

— Глупенький Надюш, — обнял жену Бескозырный. — Здоровье?.. По-моему, когда человек начинает думать о своем здоровье, значит он уже стар и ему лет сорок, не меньше. Мне еще далеко до этого. Все будет в порядке. Конечно, Афанасий Ильич — лев, но я не заяц, — сказал он, не без страха подумав о встрече с Устюжаниновым.

Ровно в семь Бескозырный пришел к Афанасию Ильичу. Дверь открыла Дина. Она была в пальто и шляпе. Рядом с ней стоял очень высокий и очень тощий молодой человек.

— Привет, Вадик, — сказала Дина, — это мой Сашенька, восходящая звезда физики.

Бескозырный, назвав себя, пожал руку Сашеньки, не почувствовав ее, и подумал, как широк диапазон «моих» у Дины.

— Мы уходим, — сказала Дина.

— В кино?

— У нас это называется в кино, — засмеялась Дина. — Иди к отцу в кабинет.

В кабинете Устюжанинов вышел навстречу Вадиму, пожал его руку своей еще сильной рукой и сказал:

— Пришли, не побоялись, садитесь вон туда.

Они сели за маленький столик, на котором стояла бутылка коньяка, две рюмки и ваза с апельсинами.

В дверь осторожно постучали:

— Входи, входи, птичка.

Вошла Татьяна Ивановна, внося поднос, на котором стоял кофейник и две чашки. Вадиму показалось странным и чуть смешным, что Устюжанинов называет пожилую, полную женщину птичкой, но он подумал, что, может быть, так же он будет называть Наденьку, если они доживут…

— Познакомьтесь, — сказал Афанасий Ильич, — это моя единственная на всю жизнь жена Татьяна Ивановна, а это один из самых злейших критиков на свете Вадим Бескозырный.

— Очень рада, — сказала Татьяна Ивановна, протягивая Вадиму маленькую руку. Он пожал ее должно быть слишком сильно, потому что женщина чуть поморщилась. Он также заметил, что она бросила невольный взгляд на полную бутылку. Афанасий Ильич, поймав этот взгляд, шутливо пропел:

— Уж я не тот, что некогда я был… Иди, у нас разговор специальный.

Глядя вслед Татьяне Ивановне, Бескозырный подумал, что она чем-то похожа на Наденьку, хотя они были такими разными.

— Приступим! — сказал Афанасий Ильич, наливая коньяк по рюмкам. — Чокнемся за продолжение знакомства.

Выпили. Афанасий Ильич гораздо легче, чем Вадим.

— Ну, а теперь к делу, — сказал Устюжанинов, взяв со стола злокозненные «Круги по воде».

— Афанасий Ильич, это не я… — начал Бескозырный.

— Молчи! — прорычал именитый поэт. — Я вот эти две недели читал книжку и твои заметки. Малость остыл, подумал и увидел, что многое здесь справедливо, горько, но справедливо. Вот, слушай и суди.

Тут Устюжанинов стал разбирать пометки, сделанные на полях, обсуждать их строго, как будто речь шла не о нем, а о ком-то другом, соглашаться с ними и отпускать по своему адресу нелестные суждения. Отложив в сторону книжку, он наполнил еще две рюмки, без слов чокнулся с Вадимом и продолжал говорить:

— Да, честно сказать, много я тогда мусора писал, но ведь знаешь, молод был и деньги нужны, а когда пишешь и о деньгах думаешь, это скверно получается. Ну, хорошо, я глуп был, неопытен, и все, что писал, мне хорошим казалось. А что же они, эти критики, не замечали. Жалели молодого? Пусть так? Но ведь я и потом некоторые из этих стишков переиздавал. Тоже хвалил Термос наш преподобный. А ты вот правду сказал.

— Афанасий Ильич, это не я, — умоляюще произнес Вадим.

— Опять ты за свое! — рассердился Устюжанинов. — Боишься меня! Ладно, пускай не ты. Ну а скажи, согласен ты с этими заметками?

— Согласен, — тихо, но мужественно сказал Вадим.

— Молодец! — похлопал его по плечу Устюжанинов. — Честный и смелый. Такие люди нужны нам. Давай за тебя, за твое будущее, — налил он еще по рюмке.

— Афанасий Ильич, — стесняясь, сказал Вадим, — не могу, не привык.

— Не привык, — улыбнулся Устюжанинов, — а я в твои годы…

И осушил рюмку один.

Возмездие

Прозаик Ярослав Иванович Копьев созрел для повести.

Все было продумано: идея нового произведения, конструкция, характеры, пейзажи, диалоги. Оставалось сесть за стол и писать. Обстановка благоприятствовала творчеству — сын Костик находился в строительном отряде, жена Варвара Михайловна — на службе, сосед сверху, пианист, уехал на гастроли, телефон отключен.

По привычке плотно затворив дверь кабинета, Ярослав Иванович открыл ящик письменного стола и хотел достать оттуда стопу шведской бумаги. На этой бумаге он писал все заметки, наброски, рукописи, предназначенные для перепечатки. Шведская бумага была его талисманом. Именно на такой бумаге он в свое время написал повесть «Вверх да вниз, да обратно», принесшую ему первый литературный успех, за которым вскоре последовала известность.

Открыв ящик, Ярослав Иванович увидел, что счастливой бумаги нет, лежали только папки с надписями «Письма читателей». На минуту он подумал, что нужно ответить на добрые послания корреспондентов. Но эта мысль, едва мелькнув, тотчас же исчезла. Тревога охватила Копьева.

«Где она может быть? — беспокойно подумал он. — Ведь я сам недавно видел ее. Не могли же взять Костя или Варя? Это было бы чудовищным неуважением к моему труду. Не надо волноваться, я найду ее».

Выкурив подряд две сигареты и приняв таблетку валидола, Ярослав Иванович принялся за поиски. Он обшарил все ящики письменного стола, там были черновики старых произведений и афиша спектакля по его пьесе «Не свои и не чужие».

В одном из ящиков хранилась папка с положительными рецензиями на повести Копьева — отрицательных он не хранил; в другом — груда юбилейных адресов в синих и красных обложках, поднесенных Ярославу Ивановичу в дни его юбилеев. Копьев с удовольствием перечитал бы красивые слова, но сейчас ему было не до этого.

— Спокойно, спокойно, — уговаривал он себя. — Она непременно найдется. Наверное, она на антресолях.

Осмотр антресолей не дал ничего. Там был Костин спортивный инвентарь и гора непрочитанных книжек, с дарственными надписями товарищей по перу.

— Где она может быть, где? — стонал Копьев. — Женщ-щина, — шипел он, — это ее проделки. Она унесла бумагу в свою контору и пустила на канцелярщину. Хорошо, я поговорю с ней…

Он кинулся в кабинет, включил телефон и дрожащим пальцем набрал служебный номер телефона жены.

— Слушаю, — отозвался приятный женский голос.

— Это ты, Варвара!.. — прохрипел в трубку Копьев и, не дав жене ответить, стал громко, быстро говорить, давясь словами. — Варвара! Как же так?! Где бумага?.. Допустимо ли?..

Жена мягким, размеренным голосом, каким обычно говорят опытные учительницы с трудновоспитуемыми детьми, попросила его не волноваться и рассказать, что случилось. Копьев, вспомнив, что он не только прозаик, но и член правления организации, взял себя в руки и почти связно рассказал о печальном происшествии.

— Милый, — ласково сказала жена, — какой ты забывчивый! Неделю назад ты подарил последнюю пачку «шведки» Ляле Камерницкой, твоей ученице, пожелав ей литературного успеха.

— Было, — согласился Копьев, — но ты могла бы удержать меня.

— Я пыталась, но ты сказал, что это не мое дело.

— Наверное, я пошутил, — оправдывался Ярослав Иванович. — Впрочем, не будем ворошить прошлого. Что же делать сейчас? У меня творческий взрыв.

— Дорогой мой, это очень просто: пойди в хозяйственный отдел вашей организации.

— Эврика! — вскричал Копьев и, не попрощавшись, положил трубку.

В хозяйственном отделе организации не было никого, кроме сторожа, который, воткнувшись всем телом в телевизор, смотрел повторение хоккейного матча, передававшегося вчера вечером.

— Здравствуйте, Александр Ефимович, — вежливо приветствовал его Копьев.

— Ах ты, тудыть твою в качель! — вскричал сторож. — Обратно Баранчиков скиксовал. Нет, ты смотри, что «спартачки» делают!

Копьев был чужд хоккейным баталиям, его занимала одна жгучая мысль, поэтому, не разделяя накала страстей Александра Ефимыча, он всячески постарался вывести его из сомнамбулического состояния. Наконец сторож сказал волчьим голосом:

— Чего нужно? — и посмотрел на члена правления так, будто видел его в первый раз.

— Где все ваши? — требовательно спросил Копьев.

— Кто где. Кто заседает, а Ия Герасимовна рожает.

— Такая старуха?!

— Так это же не она, а ейная внучка. Ия Герасимовна болеет за нее. Это еще потрудней будет, чем рожать. Смотри-ка, Кустиков долбанул клюшкой Харламова! За это с поля удалять нужно. А судья чего моргает?!

Положение на хоккейном поле складывалось сложное, но Ярослава Ивановича это ничуть не интересовало.

— Хорошо, — нетерпеливо сказал он, — пусть рожает, пусть болеет, пусть делает что хочет, мы обойдемся без нее. Сейчас вы откроете чулан и выдадите мне две пачки шведской бумаги.

— Как? — впился в него свинцовыми дробинками глаз сторож. — Чего ты толкуешь?

— Откроете чулан и выдадите мне две пачки шведской бумаги, — громко повторил Ярослав Иванович.

— А ты не кричи, — обиделся Ефимыч, — в нашем семействе глухих не было. Дед Варфоломеич до девяноста лет дотянул, а слышал, как между обоями тараканы шуршат. Открыть, говоришь, тебе чулан? Это через чего же?

— Неужели не понимаете, мне нужна шведская бумага!

— Тебе надобна, а мне на грабеж идти?

— Какой грабеж? Ключ у вас от чулана есть?

— Непременно имеем.

— Выдайте мне бумагу, а я вам — расписку, и деньги заплачу.

— Деньги, — вздохнул Ефимыч, — нет уж, не приспособлен я деньги при себе иметь. Могу их пустить не по назначению.

— Хорошо, — рассердился Копьев, — тогда возьмите расписку, а мне — бумагу!

— Не дам, — тупо сказал Ефимыч, — не могу я народное добро посторонним раздавать.

Ярослав Иванович побледнел.

— Что вы несете! Какой я посторонний, я — член правления!

— А это нам не к делу, — сказал Ефимыч и встал у чулана с бумагой, как часовой у порохового погреба. — Мы только завхозотделом товарищу Бубликову и председателю Толоконцеву подчиняемся, а другие-разные нам ни к чему.

— Ах вы!.. — разъярился Копьев. — Это я-то разный! Ну, погодите, вы еще поплатитесь!..

С этими словами он выскочил на улицу.

В расстегнутом пальто автор семи романов, трех повестей и шести непоставленных пьес мчался в здание правления, расположенное неподалеку от хозяйственного отдела. Резкий мартовский ветер со снегом бил ему в лицо, кинжалы сосулек угрожающе свисали с крыш, и, если бы это увидела Варвара Михайловна, ужас пронзил бы ее трепетное супружеское сердце.

Тяжело дыша, останавливаясь через каждые пять ступенек, Копьев поднялся в приемную председателя.

Секретарша Толоконцева, похожая на маркизу, встретила Копьева хорошо отработанной улыбкой.

— Ярослав Иванович, — нараспев произнесла она, — я так счастлива видеть вас. Куда вы исчезли?

Копьев, обычно вежливый и по-старомодному галантный с этой красивой дамой без возраста, даже не поздоровался с ней и мрачно спросил:

— Толоконцев у себя?

— Конечно. Роман Борисыч будет рад видеть вас.

Копьев сильно толкнул дубовую дверь и вошел в председательский кабинет.

Большой, густоволосый, с вислыми плечами и каменной шеей борца, председатель сидел верхом на стуле, закрыв своим могучим телом экран телевизора.

— Вперед, вперед, Дубинин! — кричал он высоким пронзительным тенорком. — Шайба!.. Шайба!..

Ярослав Иванович зажал уши обеими руками, боясь, что лопнут барабанные перепонки.

Матч окончился. Толоконцев, выключив телевизор, увидел Копьева и направился к нему.

— Привет, Яроша, — протянул он широкую, как лопата, руку, но Ярослав Иванович невольно отошел в сторону, избегая пожатия председателя.

— Ну что, видел, какая игра? Дали мы им! — ликовал Толоконцев.

— Нет, я вообще не любитель этих кулачных боев, — сухо сказал Копьев.

— Не любитель, — с состраданием посмотрел на него председатель. — Да что ты? Как же так? Это — зрелище эпохи. В Риме были гладиаторы, в Испании — коррида. А сейчас — хоккей. Понимаешь, он объединяет людей всей планеты, разных рас и вероисповеданий.

Коротко, как только мог, многословный прозаик Копьев изложил свои невзгоды и не удержался, чтобы не пожаловаться на сторожа. Выслушав его, Толоконцев стал похлопывать себя по обильным мягким местам и залился беззаботным детским смехом.

— Не дает! — хохотал он. — Так, говоришь, не дает?

Ярослав Иванович обиделся и решил уйти, но Толоконцев удержал его:

— Не сердись, сейчас мы все уладим. Так, говоришь, не дает посторонним?

В хозяйственном отделе все решилось просто. Увидев Толоконцева, Ефимыч отрапортовал:

— Здравжелам!

По требованию председателя он передал ему ключ от чулана с бумагой. Толоконцев вручил ключ трепещущему Копьеву, сказав:

— Иди, бери что хочешь.

— Свет зажги, — сказал Ефимыч, — а то головку зашибешь, выключатель там вот…

Ярослав Иванович включил свет, сбросил пальто, открыл дверь чулана и скрылся в нем. Минут пятнадцать его не было, и председатель стал волноваться:

— Что с ним, Ефимыч?

— А кто его знает, может, задохся. Там, знаете, атмосфера…

Наконец появился Копьев, весь в пыли, лицо его было полно страдания.

— Ну как? — спросил Толоконцев.

— Никак, — с мукой в голосе ответил Копьев. — Финская бумага есть, голландская — тоже, а шведской нет.

— Позволь, а разве тебе не все равно?.. Закрывай кладовку, Ефимыч! Я сделал все, что мог.

Домой Ярослав Иванович возвращался по грязным, обледенелым улицам; мрачные мысли теснились в его голове. Он припомнил Оленьку Праздникову, в которую был безнадежно влюблен на первом курсе института, она предпочла ему офицера с двумя звездочками на погонах. Вспомнилось начало литературной деятельности, как он рассылал пакеты с рукописями по всем редакциям, и они, будто бумеранг, возвращались к нему; пришла на память давняя рецензия критика Оскара Безвредного, дружески советовавшего бросить писать и заняться общественно полезным трудом.

Дверь ему открыла Варвара Михайловна.

— Ярик пришел! — весело воскликнула она, помогла мужу снять пальто и так крепко обняла его, как не обнимала уже лет пять.

— Ну, зачем это, зачем? — бурчал Копьев, но Варвара Михайловна, не обращая внимания на его воркотню, потащила мужа в кабинет, радостно приговаривая:

— Иди, иди, сейчас ты увидишь!..

В кабинете на письменном столе лежали две пачки шведской бумаги.

Ярослав Иванович замер от удивления. Мелкие капли пота выступили у него на лбу.

— Что это? — дрожащим голосом спросил он.

— Не узнаешь? Это твоя шведская.

— Шведская? — осторожно погладил бумагу прозаик, чувствуя, как силы возвращаются к нему. — Откуда она?

— Мне достал наш переплетчик Коленька, чудо-мальчик.

— Милая, — обнял жену Ярослав Иванович так, как он не обнимал ее уже десять лет, и она не сказала: «Зачем?»

Ночью Копьев писал. Он писал на следующий день и еще две недели подряд.

На пятнадцатый день он позвонил Сене Горбовичу, соученику по школе. Ему первому он читал еще не законченные произведения.

Сеня пришел поздно вечером, раньше он никак не мог освободиться от какой-то сверхурочной работы. Копьев усадил его в удобное кресло и, сказав: «Ну, слушай, ты — моя лакмусовая бумажка», — стал читать первую главу повести, напечатанной на шведской бумаге, принесенной женой.

— Как? — взволнованно спросил он, кончив чтение.

— Разреши посмотреть, — попросил Сеня.

— Ишь ты, — улыбнулся Копьев, — совсем как заправский критик! Раньше ты воспринимал на слух. На, бери!

Сеня читал долго и медленно. Ярослава Ивановича охватило нетерпение.

— Ну же, — подбадривал он Сеню, — да ты не обращай внимания на опечатки. Машинистка исправит. Она у меня с высшим филологическим.

— Понимаешь ли, — виновато сказал Сеня, — дело не в опечатках.

— А в чем же? — насторожился Копьев.

— Видишь ли, вот тут у тебя на пятой странице написано: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

— Лев Толстой? — удивленно спросил Копьев.

— Именно. А он у тебя без кавычек. И гляди дальше: на четырнадцатой странице ты пишешь: «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой». Это, по-моему, из Чехова. А на тридцать пятой: «Море смеялось». Горький. Это мы еще в школе проходили. И так у тебя везде.

— Дай сюда, — побагровев, сказал Копьев.

— Пожалуйста, бери, — протянул рукопись Сеня. — Ты не сердись, я ведь ничего не понимаю в вашем деле. Может быть, это теперь так нужно: свое с чужим перемешивать.

— Все, — поднялся из-за стола Копьев и протянул Сене руку. — Спасибо.

— Да нет же, — оправдывался бывший соученик, — может, так нужно…

— Извини, — сказал Копьев, — чаем не пою, жена спит, ей рано вставать.

Проводив первого критика будущей повести, Ярослав Иванович вернулся в кабинет, сел за стол и стал перелистывать рукопись, яростно отчеркивая что-то на полях. Время шло, окна в доме напротив погасли, и светилась только квартира капитана дальнего плавания Игоря Северянина, недавно вернувшегося из рейса и ставшего, как он говорил, на прикол.

Ярослав Иванович отложил рукопись в сторону; взявшись за голову, ерошил остатки когда-то кудрявых волос. И вдруг он закричал неожиданно громко:

— Варя! Варя! Иди сюда!

— Ярик, я уже сплю, — отозвалась заспанным голосом жена.

— Иди сюда! — сердито повторил Копьев. — Ты слышишь? Я зову тебя.

— Иду, иду, — с ласковой послушностью откликнулась жена и вскоре появилась в кабинете. На ней был легкий халатик и ночные туфли на высоких каблуках.

— Садись, — показал Копьев на кресло, в котором недавно располагался Сеня.

— Ты хочешь почитать мне что-нибудь? — спросила жена, искусно превращая зевок в улыбку.

— Нет, — посмотрел на нее Копьев проницательным взглядом следователя. — Скажи, где ты раздобыла шведскую бумагу?

— Боже мой! — возмутилась жена. — Из-за такого пустяка ты будишь меня?

— Где ты раздобыла шведскую бумагу? — жестко повторил Ярослав Иванович.

— Странный вопрос… Ты же знаешь, ее достал наш Коленька-переплетчик, чудо-мальчик…

— Где он взял ее? — продолжал допрос Копьев.

Варваре Михайловне так хотелось спать, что она чуть не упала с кресла.

— Откуда я знаю! — рассердилась жена. — Наверное, украл. Они все крадут.

— Украл? — повторил Копьев. — Тогда все ясно. Можешь идти спать.

— Тебе тоже пора, — сказала жена, но, увидев глаза мужа, прибавила: — Хорошо, посиди еще немного, у тебя, кажется, творческий взрыв.

Поцеловав Копьева в лоб, стуча каблучками ночных туфель, она ушла в спальню.

Оставшись один, Ярослав Иванович, взявшись руками за годову, бормотал:

— Все ясно, все ясно! Он украл бумагу в учреждении, я писал на этой украденной бумаге и незаметно для себя обокрал Толстого, Горького, Чехова. Какая же это заразная болезнь!

Обыкновенное

Она была молоденькая девушка, сержант-машинистка в армейской газете, он — капитан, военный корреспондент.

Как все журналисты, он писал информации, очерки и статьи о боевых действиях. Кроме того, в свободное время сочинял маленькие рассказы о любви.

— Вот что, капитан, — сказал ему редактор, — брось ты это, Максим Горький из тебя не выйдет.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — четко ответил он и продолжал писать.

Он был уверен, что его рассказы станут событием в литературе и будут долго жить. Но как сохранить их? Почерк у него был такой, что только он один мог разобрать его.

Однажды ночью он тихо постучал в дверь комнаты, где помещалась сержант-машинистка. Дом, который занимала армейская газета, был так мал, что девушка жила и работала в одной и той же комнате.

— Кто там? — раздался тревожный голос.

— Это я, пусти, пожалуйста.

— Товарищ капитан, я уже сплю.

— Не бойся, у меня дело.

Девушка поняла, что он не думает о плохом, и сказала:

— Подождите, товарищ капитан, я оденусь.

Она одевалась недолго. Он в нетерпении ждал, пока не открылась дверь. Девушка, как всегда, была в военном костюме, коротких сапогах. Офицерский ремень со звездой перетягивал ее тоненькую талию.

— Проходите, товарищ капитан, — сказала она.

Он вошел в узкую длинную комнату и впился глазами в машинку, стоявшую на столе.

— Садитесь, товарищ капитан, — улыбнулась девушка застенчивой и нежной улыбкой. — У вас срочная корреспонденция?

— Нет, другое. Видишь ли, я пишу рассказы, но редактор не одобряет их. Поэтому я не могу печатать днем. Извини, что пришел так поздно.

— Что вы, товарищ капитан, я уже выспалась. Здесь я сплю мало, не то что дома. Пожалуйста, диктуйте, — села она за пишущую машинку и по привычке вставила лист с копиркой.

— «Рассказ о потерянной и возвращенной любви», — громко прочел он и стал диктовать, искоса наблюдая за машинисткой.

Она сидела прямо. Длинные, сильные пальцы ровными ударами били по клавишам, губы, казалось, повторяли каждое слово, которое она печатала.

— Все! — сказал он.

— Уже? — вздохнула она и, вынув из машинки рукопись, протянула ему первый экземпляр. — Посмотрите, может, я наврала.

Он уселся за стол, стал внимательно рассматривать свой рассказ. В перепечатанном виде он казался еще лучше.

— Молодец! Ни одной ошибки.

— Слава богу! Когда мне нравится, я совсем не ошибаюсь.

— Так тебе понравилось? — стараясь казаться безразличным, спросил он.

— Ужасно! Скажите, товарищ капитан, вы все это из жизни взяли?

— Конечно. Каждый писатель пишет о том, что он пережил.

Она посмотрела на него с наивным восторгом:

— Значит, тот молодой человек, который так любил, это вы?

— Ну, не совсем, но отдельные мои черты у него есть, а что ты думаешь о героине?

Девушка смутилась, но сказала отважно:

— Пожалуйста, не смейтесь, товарищ капитан, я хочу быть такой, как она, если полюблю. Я ведь еще никого не любила по-настоящему. Вот в девятом классе, — вдруг засмеялась она, — я влюбилась в одного мальчишку, он был хорошенький, но глупый. Это скоро прошло, как весенний дождик. Простите, что я болтаю чепуху. Я ведь всего десятилетку кончила, а по литературе у меня были только четверки, а один раз, стыдно сказать, схватила тройку.

— Это неважно, — рассеянно сказал он, укладывая листки рассказа в планшетку.

— Товарищ капитан, — сказала она, — вот еще копия, я отпечатала по привычке, если вам не нужно, может быть, отдадите мне?

— Тебе, зачем?

— Хочу прочесть сама.

— Стоит ли? Это не классика, — с ложной скромностью сказал он, но, увидев, как она огорчилась, великодушно согласился. — Давай я подпишу на память.

Быстро и размашисто он написал на копии свою фамилию, которая должна стать знаменитой.

Когда он вернулся в корреспондентскую, там было темно и душно. Он сел на койку, зажег на тумбочке лампу, вынул блокнот, раскрыв его, записал: «девичья свежесть чувств», «первая влюбленность — как весенний дождик». Затем он спрятал блокнот, положил планшет с рассказом под подушку, погасил свет, разделся, лёг и, прежде чем уснуть, успел подумать о том, что девушка, получавшая четверки по литературе, понимала больше, чем редактор газеты.

Остаток ночи девушка-сержант провела без сна, вновь и вновь перечитывая рассказ. В нем было все, чего она еще не испытала за свою короткую жизнь.

С новым рассказом он пришел на третью ночь. Это был рассказ о том, как смелый, благородный мужчина спас невинную девушку от негодяя, пытавшегося погубить ее. Герой трепетно и нежно любил героиню, скрывая свою любовь, а она, не зная этого, вышла замуж за другого.

Печатая, девушка отрывала руки от клавиш, подносила платок к глазам и говорила:

— Это соринка, товарищ капитан, противная соринка, со мной бывает, у меня такие глаза.

— Соринка, соринка, — соглашался он, а сам испытывал чувство радости, думая: «Она плачет! Это хорошо. Мои рассказы будут трогать женщин».

Военная весна на участке фронта, где стояла армейская газета, была тихой. Он писал много и быстро. В тумбочке девушки-сержанта скопились рассказы о любви: гордой, самоотверженной, чистой, о хрупких и нежных девушках, пламенных женщинах, о благородных, великодушных мужчинах. Девушка-сержант любила этих мужчин. Ей казалось, что все они похожи на капитана. Стыдясь, она боялась признаться себе, что любит его.

Он все больше и больше привыкал к этой девушке. Глядя на нее, он вспоминал дни утраченного мира, видел, как она в легком халатике, открывающем до колен ноги, стоит на подоконнике, моет стекла. Ветер вздувает халат, а она, смеясь, поправляет его. Он видел, как она, высоко подпрыгнув, закидывает мяч в сетку на баскетбольной площадке.

Подписав копию нового рассказа, он задерживался в узкой длинной комнате. Девушка поила его горячим жидким чаем. Он приносил с собой галеты из офицерского пайка.

Весело разгрызая их, она говорила:

— Вкусно! А когда война кончится, товарищ капитан, вы придете к нам в гости и мама угостит вас яблочным пирогом с коричневой корочкой, тоненькой, как обложка общей школьной тетрадки. Вы придете, товарищ капитан?

— Конечно приду. Ты будешь перепечатывать мои рассказы, а может быть, повести или роман.

— Роман! Я так люблю романы. У вас получится роман.

Однажды он сказал:

— Послушай, почему ты все называешь меня по уставу — «товарищ капитан»?

— Так нужно.

— Неужели я для тебя старый?

— Нет, вы молодой… «И красивый», — хотела добавить она и удержалась.

— Если не старый, зови меня по имени.

— Нельзя.

— Почему же нельзя?

— Просто так…

Прошла весна военного затишья. Летом начались бои. Капитана послали в двухнедельную командировку на один из самых горячих участков фронта.

Он не вернулся ни через две, ни через три недели. Сведений о нем не было. Товарищи-корреспонденты считали его погибшим, редактор сказал:

— Война. Отличный был журналист, хотя и занимался художествами.

Девушка-сержант была ровна и спокойна, как всегда, только теперь она делала опечатки.

Он объявился месяц спустя, худой, загорелый дочерна, но, как смеялись ребята, стал мужчиной больше, чем прежде.

Она столкнулась с ним в одном из темных коридоров армейской газеты.

— Ты жив!.. Ты жив!.. — припала она головой к выцветшей потной гимнастерке. — Ты жив! — повторяла она, не боясь, что кто-нибудь увидит их. — Ты жив! Приходи сегодня.

— У меня нет нового рассказа.

— Приходи просто так.

Он пришел и оставался в узкой длинной комнате дольше, чем всегда.

Потом две недели не было ни одного рассказа.

В начале третьей недели его откомандировали для прохождения дальнейшей службы во фронтовую газету.

— Вырвали! — сказал редактор. — Вырвали такого журналиста. Против этих чертей не попрешь.

Они расстались спокойно и строго.

— Война скоро кончится, — сказал он.

— Конечно, и по радио говорят, — посмотрела она куда-то в сторону.

— А потом ты будешь моей женой. Другой такой машинистки мне не найти, — не то шутя, не то серьезно сказал он.

— Я еще и яблочные пироги умею печь, хуже, чем мама, но умею.

Он не улыбнулся и сказал:

— Ты будешь беречь копии?

— Всегда, — сказала она и хотела поцеловать его, но тут подошли товарищи-корреспонденты.

И они попрощались за руку.

Война развеяла их. Сначала девушка получала много треугольников, написанных одной ей понятным почерком. Потом этих треугольников становилось все меньше и меньше, и наконец они исчезли совсем.

Спустя пятнадцать лет после того, как настал мир, бывший капитан шел по главному проспекту города. Был сухой, солнечный день с легким морозцем поздней осени. Все деревья давно сбросили листья, и только тополя зеленели, невольно напоминая ему давно отцветшую молодость. Впрочем, размышлять было некогда. Лавируя между прохожими, он по близорукости наткнулся на какую-то женщину.

— Извините, — сказал он.

— Не узнаете, товарищ капитан? — рассмеялась она знакомым звонким смехом.

Он поднял глаза и увидел ее.

— Это ты? — растерянно сказал он.

— Это ты, — уже не смеялась она.

Они как-то странно смотрели друг на друга. Он видел красивую, начинавшую полнеть женщину. Перед ней был сутуловатый пожилой мужчина, с лицом словно покрытым серым пеплом.

— Посидим, — сказала она, — мы мешаем людям.

Они сели в садике у знаменитого собора, колоннада которого, как руки, охватывает площадь.

Он закурил сигарету, она спросила:

— Ты куришь? Там ты не курил. Странно, — улыбнулась она прежней молодой улыбкой. — Впрочем, в жизни много странного.

Он понял ее.

Знаешь, как-то все нелепо получилось. Я перестал писать тебе, потому что у меня были повреждены обе руки. Я не хотел, чтобы кто-нибудь писал за меня. А потом она спасла мои руки.

— И в благодарность ты женился на ней.

— Да, я не мог иначе.

— Ей нравятся твои рассказы?

— Нет, она предпочитает детективы.

— У вас есть дети?

— Нет. Сначала она защищала кандидатскую, потом докторскую.

— Знаешь, — сказала она, — я долго искала твою фамилию в книгах и журналах.

Он горько улыбнулся.

— Редактор был прав, Максим Горький из меня не получился. Заведую отделом городского хозяйства в газете. А ты замужем? — неожиданно спросил он.

— Конечно. Муж у меня таксист, у нас двое детей, мальчик и девочка. А я работаю мастером на кондитерской фабрике.

Он все время хотел задать какой-то вопрос и не решался. Наконец он спросил:

— У тебя сохранились копии?

— Я долго хранила их, потом он нашел их и все изорвал.

— Как дико!

— Конечно, я давно рассказала ему о нас с тобой. Он все понял, но рассказов он простить не мог никак.

— Ну и что же, — жестко улыбнулся он. — Они заслуживали этого, дрянь порядочная!

— А мне казалось, что ты можешь стать настоящим писателем.

— Ты счастлива? — спросил он.

Она ненадолго задумалась и сказала:

— Помнишь, у тебя в одном рассказе есть фраза: «Настоящее счастье бывает только раз, остальное просто жизнь».

— Нет, не помню, — сказал он, хотя помнил рассказ «Солнечное сплетение», и тоненькую девушку в армейской форме, и дребезжащую пишущую машинку. Он помнил все это, хотел забыть и не мог.

Больше им говорить было не о чем. Они попрощались за руку. Она ушла на кондитерскую фабрику, он в газету, в отдел городского хозяйства.

Цветы

Прижимая к себе скрипку, как автомат, с которым он не расставался почти четыре года, стоя в выцветшей военной гимнастерке со следами погон, Анисим Дробинцев чувствовал себя одиноким в большом холодном зале, хотя рядом с ним толпились такие же мальчишки, только все они — в гражданской одежде.

Анисим ждал и боялся, когда раскроется белая с золотом дверь и чужой голос вызовет его. Он знал, что провалится на экзамене, хотя до войны он был неплохим учеником в музыкальной школе. На фронте, в ансамбле, он исполнял далеко не классические произведения и, конечно же, растратил свою небольшую технику.

— Дрожишь, — услышал он у себя за спиной, повернулся и увидел высокого черноволосого мальчика с закрученными, как пружинки, волосами.

— Чего? — посмотрел на него Анисим.

Тот, окинув беглым взглядом приземистую сильную фигуру Анисима, сказал:

— Тоже на струнный? А тебе с твоей комплекцией лучше бы в духовики.

Анисим хотел отойти в сторону, но черноволосый, приветливо улыбаясь, удержал его:

— Ну, ты не обижайся, есть у меня дурацкая манера лезть в чужие дела. Как тебя зовут?

— Аниська, — неожиданно для себя выговорил Анисим имя, которым его называли в армейском ансамбле как младшего.

— Аниська! Похоже на ириску. А меня — Игорь, зови просто Горя. Ты, значит, на фронте был? — с завистью спросил Игорь, глядя на медаль «За оборону Ленинграда». — Я бы тоже пошел, но у меня другое… Хорошо, не будем об этом. Поступим в консерваторию, станем друзьями. Ты, я вижу, настоящий парень.

— Надо еще, чтобы взяли.

— Возьмут! Кого же им брать? Жить будем вместе в общежитии. Может быть, у тебя собственная площадь?

— Нет, временная прописка.

— Я на птичьих правах у тетки.

Белая с золотым дверь отворилась, длинная плоская старуха по-птичьи прокричала:

— Брагин!

И он легко и весело пошел навстречу своей судьбе.

Анисим побаивался за своего нового друга. Слишком он был уверен в себе, начальство не любит таких. Не прошло и десяти минут, как Игорь счастливый, с гордо поднятой головой появился в зале.

— Ну? — спросил Анисим.

— Виктория!

Анисима вызвали последним. Его держали долго.

Когда Анисим вышел, Игорь кинулся к нему и, тряся его за плечи, спрашивал:

— Говори! Ну же говори, дубина?

— Сказали «идите».

— Салют! Если говорят «спасибо» — твое дело плохо, а если «идите» — можешь спать спокойно.

Так началась их студенческая жизнь.

Скоро они уже знали все друг о друге. Игорь в детстве жил с родителями на Васильевском. Отец профессор географии, и дед был профессором, и прадед тоже. Можно подумать, что все они родились профессорами. Мама, что скажешь про нее, — красивая женщина.

— Как это? — не понял Анисим. — Она же мать.

— Конечно, но, знаешь, есть такие женщины, для которых главное быть красивыми. По вечерам она часто уходила к подругам, отец сидел в кабинете, играл на рояле.

— У вас и рояль был?

— Самой лучшей фирмы. Отец играет, а я приткнусь где-нибудь на диване. Как-то, когда отца не было дома, я пробрался к нему в кабинет, сел за рояль и стал играть. Трудно было, ноги до педалей едва достают, как на взрослом велосипеде. Я увлекся и не заметил, что появился отец. Когда я кончил играть, он подошел ко мне, взял за плечо и сказал:

— Играешь?

Я испугался.

— Прости, папа.

— Играй! — сказал он.

Я сыграл все, что у него слышал. Вскоре меня отдали в музыкальную школу. Началась война, все мы уехали в эвакуацию, в Ташкент. Ты был там?

— Нет, я нигде, кроме Ленинграда, не был.

— Будешь! Мы с тобой, Аниська, еще весь свет объездим. Ташкент красивый город. Там тоже люди голодали. Не веришь? На базаре яблоки, дыни, виноград. За них тысячи просили или вещь отдай. Мы, в общем-то, прилично жили, все-таки отец профессор, мама сбывала на базаре свои золотые штучки. Ну, а потом они оба заболели и умерли от брюшняка. Меня тетка забрала, бухгалтерша, сестра отца, она с нами в эвакуацию поехала. Женщина обыкновенная, только музыки не выносит, говорит, что она ей на печень действует. Мне это не помешало, меня скоро в музыкальный интернат взяли. Ну, хватит! Рассказывай про себя.

— Нечего говорить.

— Не скрывай! Ты — как теткин сундук с замком.

Анисим подумал, что нехорошо таиться от друга. Медленно расставляя слова, он говорил:

— Родился в одна тысяча двадцать шестом году. Отец Савелий Маркелович работал сталеваром на Кировском. Мать служила табельщицей там же. Была еще сестренка Аня с тридцатого года рождения. Отец хотел, чтобы я тоже был сталеваром — прочная профессия, мать настояла отдать в музыкальную школу — говорили, у меня хороший слух. Как ударила война, отца забрали на фронт и скоро убили. Матери удалось, чтобы меня взяли воспитанником в военный ансамбль. Потом блокада — мать и Аня умерли с голоду.

Нервное, подвижное лицо Игоря застыло, пока он слушал Анисима.

— Вижу, Аниська, ты много хватил.

— Война. Всех придавила.

— Да, — вздрогнул Игорь, будто вступил ногой в холодную воду, — но художник должен испытать несчастье.

— Несчастье? Зачем?

— Он должен узнать не только радость, но и горе, все, чем живут люди, иначе он будет пуст, как барабан.

На первом и втором курсах Игорь и Анисим шли, как говорится, нога в ногу, у них были одинаковые отметки и по специальности и по общим предметам. Игорь схватывал все на лету, Анисим добивался упорным трудом. Они сходились во вкусах, во взглядах на жизнь, только Анисим не одобрял, что Игорь увлекался девчонками и одна влюбленность быстро сменяла другую.

— Нельзя же так, — сурово, будто он был лет на двадцать старше, говорил Анисим. — Ты же растратишь себя на пустяки.

— Любовь — это не пустяки. Любовь — это счастье. Без любви художник не может жить.

В начале третьего курса Анисиму, как фронтовику и сыну погибшего солдата, дали ордер на комнату.

— Так, — сказал Игорь, — разводимся.

— Что ты! Будешь у меня жить.

— Нет, — засмеялся Игорь, — если у мужчины появляется комната, там сразу появится женщина. Тут уже дружбе конец.

— Брось! — сдвинул брови Анисим. — Я не ты.

В жакт друзья пришли вместе. За столом паспортистки сидела молоденькая девушка с прямыми русыми волосами, которые все время падали ей на лоб. Откидывая их, она поднимала голову, и тогда открывалось милое лицо с яркими глазами.

— Добрый вечер, бон суар, как говорят мои друзья в Париже, — с шутливой изысканностью поклонился Игорь.

Девушка, не обратив на него внимания, спросила Анисима:

— Вы к нам въезжаете?

— Я, — положил он перед ней документы.

Она, внимательно просмотрев их, сказала:

— Приходите в среду, в шестнадцать ноль-ноль.

— Скромная, — сказал Анисим, когда они с Игорем вышли на улицу.

— Ромашка.

— Как это ромашка?

— Милая и простая. Такие женщины опасны. Женишься, нарожает она тебе кучу детей. Рано на себя хомут надел.

— А что, лучше, как ты, птичкой с дерева на дерево порхать, на дорожке воробушком зернышки клевать? — мрачно спросил Анисим.

— Воробушком?! — яростно взорвался Игорь. — Посмотрим, кому воробушком чирикать, а кому соловьем петь.

Друзья поссорились. Они все еще продолжали жить в общежитии, потому что Анисим и Нелли, ставшая его женой, ремонтировали комнату, запущенную в войну. Игорь и Анисим страдали от размолвки, но никто не хотел первым протянуть руку.

Занятия в консерватории шли своим чередом. Трудолюбие Анисима ставили в пример, об Игоре все говорили, что это талант, но он не обращал внимания на похвалы, ему дороже всего было всегда правдивое слово Анисима.

Однажды Анисим подошел к Игорю и сказал:

— Послушай, Горька, дурость все это, дураки мы. И Нелли так считает.

— Нелли! — улыбнулся Игорь. — Она у тебя не только красивая, а и умная. С женщинами это редко бывает. Слушай, — засмеялся он, — а ты не боишься, что ее отобьют. Какой-нибудь фрукт? Она ведь красивая.

— Не боюсь, — очень серьезно сказал Анисим, — она мне на всю жизнь.

— Так, значит, — скривил губы Игорь, — свили гнездышко.

— Не гнездышко, а дом. Он каждому художнику нужен, и тебе тоже.

— Нет, художник должен быть свободен.

— Ладно, хватит болтать. Приходи сегодня в восемь. Адрес помнишь?

— Как первую любовь.

Игорь пришел ровно в восемь и принес букет роз, на который он потратил немалую часть стипендии. В комнате был накрыт стол, на диване сидела неумело причесанная Нелли в единственном своем нарядном платье.

— Это тебе, юная супруга, — поднес ей цветы Игорь.

— Ну, зачем вы, — застеснялась Нелли, неловко взяв букет.

— Какое там «вы», — засмеялся Игорь, — мы ведь, наверное, ровесники? Впрочем, у женщин возраста не бывает.

Нелли вопросительно посмотрела на мужа.

— Можно, — кивнул Анисим, — мы свои. Давай букет, я его поставлю в вазу.

— Садись, Горя, — все еще неуверенно сказала Нелли, — садись вон туда, а мы рядом с Анисей.

Игорь, не слушая ее, осматривал комнату, пока взгляд его не наткнулся на гитару, висевшую на стене над диваном.

— Инструмент! Давай его сюда, Нелли.

— Она старенькая.

— А ну, быстро!

Держа в руках гитару, Игорь внимательно рассматривал ее. Он взял несколько аккордов.

— Дребезжит, как разбитая телега. Дикари, так обращаться с гитарой. Это же второй инструмент после скрипки.

Он стал настраивать гитару. Нелли с испугом смотрела на него.

— Все, — сказал Игорь. — Это ты ее так истерзала?

— Нет, я не играла, я пела. Мне ее в деревне за успехи в самодеятельности подарили.

— Пела? — как-то по-новому посмотрел на нее Игорь. — Романсы, русские народные?

— Русские.

— Русские? Ты знаешь, Аниська, что такое русская народная песня? Слышал Лидию Русланову? У нее голос, как птица, летит. Спой, Нелли.

Нелли посмотрела на мужа. Он кивнул головой.

— Подожди, Горя, я сейчас, — сказала Нелли.

Она открыла неказистый, дешевый шкаф, вынула оттуда туфли на высоком каблуке и цветастый платок, надела туфли, накинула платок на плечи, высоко подняла голову и встала перед Игорем.

— Что будем петь? — спросил Игорь, подражая известному гитаристу.

— Про степь и ямщика, знаешь?

— Попытаюсь, — иронически улыбнулся Игорь.

Игорь играл. Нелли пела. Анисим смотрел на нее и не верил, что эта красивая, смелая женщина его жена.

Песня кончилась.

— Молодец! — воскликнул Игорь. — Умница, еще одну.

И Нелли повелительно сказала:

— «Валенки»!

Снова Игорь играл, Нелли пела. Анисим с восторгом и страхом смотрел на нее.

Отзвучал последний аккорд.

— Еще, еще! — требовал Игорь.

— Не могу, туфли жмут.

— А ты их долой. Твои ножки во всех видах хороши.

— Брось! — сурово сказал Анисим.

Нелли раскрыла шкаф, спрятала туфли на высоком каблуке, цветастый платок и обулась в тапочки.

— Быстро за стол, ребятки, — сказала она.

За столом сидели долго. Игорь, приученный к общественному питанию, жадно поглощал нехитрые, но вкусные блюда и, только когда насытился, стал говорить:

— Слушай, Аниська, ты же тиран, изверг рода человеческого. Держать под замком такое чудо. У нее талант, голос.

— Не нужно, Горя, — застенчиво улыбалась Нелли. Ей было приятно и стыдно слушать слова Игоря.

Ушел Игорь поздно. Анисим уговаривал его остаться ночевать, а он невесело улыбнулся:

— Нет, Аниська, не буду мешать раю в шалаше. Знаешь, есть такая игра «третий лишний». А ты подумай, Неличка, голос у тебя настоящий.

Дробинцевы остались вдвоем. Нелли сняла свое единственное нарядное платье, распустила прическу, надела короткий ситцевый халат, и Анисим невольно вспомнил слово «ромашка», которым когда-то назвал Игорь его будущую жену.

Любуясь, как красиво и ловко моет Нелли посуду, он спросил:

— Ну, как тебе Игорь?

— Красивый.

— Еще бы, за ним сколько девчонок бегает.

— Бегают, — задумчиво сказала Нелли, — а он один.

— Как это один? Он сам не хочет жениться.

— Да нет, я не об этом. Просто он один.

Анисим не понял ее, но не стал переспрашивать.

На четвертом курсе Игоря исключили из консерватории. Можно подумать, что он сам хотел этого. Он демонстративно не посещал занятия по общественным наукам, считая, что они не нужны музыканту. Исключение Брагина поразило всю консерваторию. Некоторые профессора защищали Игоря, считая эту меру слишком жестокой. Брагин — будущее музыкальной культуры. Но им ничего не удалось сделать.

Пока Игорю разрешили жить в общежитии. Целыми днями он сидел на койке, низко опустив голову. Когда пришел Анисим, Игорь посмотрел на него и сказал:

— Жалеть пришел? Не нуждаюсь.

Анисим молчал.

— Уходи! — вскочил на ноги Игорь. — Никто мне не нужен, не пропаду. В джаз пойду, в пивной играть буду.

Анисим пошел в партком.

Секретарь парткома Дорошенко, аккуратно одетый и гладко причесанный молодой человек, указал Анисиму на стул против своего стола, и Анисим сел на краешек стула.

— Я насчет Брагина, — начал Анисим, но Дорошенко перебил его:

— Знаю, все решено.

Анисим будто не заметил этих слов и стал говорить, почему Игоря нельзя исключать из консерватории, хотя он заслуживает серьезного взыскания.

— Все? — спросил Дорошенко, когда Анисим кончил говорить.

— Все.

— Брагин дружок твой?

— С первого курса.

Дорошенко встал и начал ходить вдоль стола, разъясняя, что дружба должна основываться на идейной близости, и Анисиму, молодому кандидату в члены нашей партии, нужно почитать, как дружили классики марксизма. Он еще сказал, что во время обострившейся классовой борьбы нельзя давать никакой лазейки чуждым элементам. Он говорил долго, но Анисим не слушал его.

Спустя неделю Анисим пошел на прием к первому секретарю райкома. Он решился на этот шаг лишь после того, как вспомнил слова отца: «Если у тебя серьезное общественное дело, иди к большому начальству».

Секретарь, пожилой, с толстым шрамом через правую щеку, с медалью «За оборону Ленинграда», усадил Анисима на стул против своего стола. Анисим уселся, стараясь держаться как можно прямее.

— Что тянешься? — спросил секретарь. — Медали у нас с тобой одинаковые. Кем был, солдатом?

— Нет, — стеснительно сказал Анисим, — музыкант.

— Музыка тоже нужна, с ней воевать легче.

— А вы в каком звании были, — решился спросить Анисим, — майор?

— Высоко метнул, всего старшиной.

— Старшина — это опора.

— Опора, — засмеялся секретарь и спросил: — Ты в какой армии служил?

— В пятьдесят второй.

— А я в сорок второй. Выходит, рядом стояли. Могли встретиться. Ну, ладно, хватит болтать. Объясни, по какому делу.

Анисим стал говорить быстро. Он хотел рассказать обо всем и боялся отнимать время у секретаря райкома. Тот ничего не записывал в большом блокноте, лежавшем перед ним, и только останавливал Анисима:

— Не строчи как пулемет. Почему он не посещал общественные дисциплины?

— Скучно ему было там.

— А тебе?

— И мне тоже.

— Зачем же ты ходил?

— Сказали — надо, я и ходил. У нас дома всегда порядок был.

Затем секретарь спросил, почему он называет Игоря талантом.

— Это сразу видно, это вам у нас каждый скажет. Нельзя его исключать!

Секретарь посмотрел на ручные часы:

— Иди, в общем, разберемся.

Анисим ушел и думал, что, наверное, ничего не получится.

Игоря Брагина восстановили в консерватории. В середине пятого курса его послали на международный конкурс скрипачей.

— Станет знаменитым, забудет, — сказала Нелли.

— Он не такой.

На конкурсе Игорь Брагин получил первую премию и прислал Дробинцевым телеграмму: «Жив. Ждите. Игорь Брагин».

— Мог бы просто подписаться «Горя», — сказала Нелли Анисиму.

— Нельзя, международная.

Вскоре пришла еще одна телеграмма: «Буду двадцать пятого, двадцать третьим, вагон шестой. Брагин».

У Анисима в этот вечер не было концерта. Нелли отпросилась с курсов бухгалтеров, где она теперь училась.

— Прическу будешь делать? — спросил Анисим.

— Нет, зачем?

Цветы купили на Кузнечном, последний букет хризантем.

Дробинцевы чуть не опоздали к приходу поезда. На том месте, где должен был остановиться шестой вагон, собрались встречавшие. В первом ряду стоял Дорошенко.

Подошел поезд. Игорь, такой красивый и счастливый, каким Нелли не видела его никогда, легко соскочил на платформу. Встречавшие окружили его. Нелли и Анисим стояли в стороне. Игорь, возвышавшийся над всеми, увидел их и, расчищая путь, бросился к ним.

— Тебе! — протянула ему букет Нелли.

— Оля-ля-ля! — пропел он. — Хризантемы мои любимые цветы! — восклицал он и стал целовать Нелли. Ей было радостно и стыдно.

Увидев, что толпа встречавших приближается, Игорь крикнул:

— Бегом!

Подхватив Нелли под руку, он потащил ее к остановке такси. Анисим едва успевал за ними.

В машине Нелли сидела рядом с Игорем. Ей невольно передавалось его счастье, будто она сама получила премию.

Дома у Дробинцевых, небрежно сбросив пальто на диван, Игорь осматривался вокруг, словно не был здесь много лет.

— Здорово у вас, ребята. Знаешь, Аниська, слава хорошо, а дома лучше. Нет, честное слово, мне никого не нужно, кроме тебя, Неличка, и тебя, Аниська. А у вас все по-прежнему. Стоп! Где инструмент?

— Я ее одной подруге подарила, — нехотя сказала Нелли.

— Как же ты могла?.. Как же ты можешь без нее?

— Ей она нужнее, она музыке учится. Идемте ужинать.

Ужинали. Пили чай. Игорь сначала оживленно рассказывал о конкурсе, о том, что там было трудно и казалось, судьба его висела на ниточке. Потом он как-то неожиданно погас и тускло сказал:

— Ну, мне пора в казарму.

С этого вечера он стал редко бывать у Дробинцевых.

— Много работает, — оправдывал его Анисим, — да еще эти девчонки. Ему нужна настоящая жена. Нет ли у тебя такой подружки, Нелли?

Она промолчала.

К лету Игорь и Анисим окончили консерваторию. Брагина вызвали в Москву. На вокзале он попрощался с Нелли за руку.

— Что вы, ребята, — сказал Анисим, — расстаетесь, как чужие, поцелуйтесь на прощание.

— Не нужно, Анися, — сказала Нелли.

Игорь смотрел куда-то в сторону.

Через неделю после отъезда Игоря Анисима распределили в инструментальный ансамбль. Это был серьезный, сложившийся на протяжении многих лет коллектив. Ансамбль чуждался скоро проходящей моды, и поэтому молодежь назвала его «осколком». Совсем недавно умер первая скрипка, и Анисим занял его место. Он почувствовал себя здесь, как когда-то в армейском ансамбле, только его сразу стали называть Анисим Савельевич. Немало времени потребовалось ему, чтобы понять и почувствовать в старомодности ансамбля его своеобразие. Старожилы ансамбля признали Анисима, как это делают музыканты, без слов.

В первое время Игорь писал часто. Письма были короткие, сквозь юмор и насмешку пробивались грустные ноты. Он писал о Москве, о музыкантах и ничего о своих успехах.

Как-то пришел тоненький конверт, в котором была только вырезка из газеты. Рецензент писал о несправедливости критики к талантливым музыкантам, ссылался на слова Пушкина: «Мы ленивы и нелюбопытны», подробно разбирал манеру игры Брагина и заканчивал: «Я не ошибусь, если скажу, что перед этим талантливым молодым человеком откроется большой путь».

— Ну, что скажешь, Нелюша? — волновался Анисим. — Подумай, это в «Московской газете»!

— Горя может, — сказала Нелли и ушла на кухню.

Анисим несколько раз перечитал рецензию и спрятал ее в резную коробочку, подарок, который прислали Нелли из деревни.

И снова от Игоря не было писем. Рецензии на его концерты появлялись все чаще и чаще. Анисим прятал их в резную коробку.

Наконец-то пришла весть от Игоря. Письмо, а в нем фотография молоденькой улыбающейся девушки.

«Ребята, — читал вслух Анисим, — ругайте, кляните меня, я — скот, ослиное ухо, барабанная кожа. Но теперь я буду другим. Я женился! Представьте себе, ее зовут Нелли! Какое совпадение. Я буду счастлив, как этот недостойный Аниська. Она умна, добра, красива. Я люблю! Ждите писем. Горя».

Кончив читать, Анисим увидел, что Нелли внимательно рассматривает фотографию жены Игоря.

— Ну, как? — спросил он.

— Смеется, а глаза злые.

— Это у нас снимать не умеют. Красивая.

— Губы хорошие, а глаза злые.

Спустя шесть месяцев Игорь писал:

«Ребята, поздравьте, я опять холост. Мы разошлись. Не спрашивайте, почему. Если вы услышите о женщине, которую зовут Нелли Брагина, помните, что она не имеет ко мне никакого отношения. Художник должен быть свободен. Лечу в Австралию. Ждите писем! Игорь».

Больше писем от Игоря не было. Несколько раз он приезжал на гастроли, но так случалось, что в это время Анисим Савельевич с ансамблем был в отъезде.

Годы шли. Дробинцевы жили спокойно и дружно. Выросли дети. Дочь Анечка, окончив университет, уехала с мужем на Дальний Восток. Сын Борис неожиданно бросил технологический институт и стал шофером такси. Нелли Кондратьевна работала главным бухгалтером обувного объединения. Она пополнела, но это была красивая полнота зрелой женщины. Анисим Савельевич изменился сильнее, стал сутулиться, поседел, но был силен, здоров, мастерство его окрепло. Несколько раз в рецензиях «Вечерней газеты» о нем появлялось несколько строчек.

Время летело, но слава Брагина, казалось, обгоняет его. Знатоки и любители музыки стояли в очередях, чтобы купить билеты на концерты Игоря Брагина. Газеты писали о нем взахлеб, называя его «золотой скрипкой». Он с триумфом объездил все страны света.

Как-то в музыкальных кругах Анисим Савельевич услышал, что Брагин женился не то на шведке, не то на англичанке.

Волнуясь, Анисим Савельевич говорил Нелли:

— Ну зачем он это?.. Она — чужой человек из чужой страны.

— Игорь такой, — задумчиво сказала Нелли. — Он хочет быть один и не может быть один.

Анисим, как когда-то давно, не понял, что это значит. И ничего не спросил. Он не любил лишних вопросов.

— Нет, ты посмотри, Нелюша, — размахивал Анисим Савельевич твердым изящным конвертом, — письмо от Игоря. Объявился! Сколько лет не подавал весточки!

Осторожно вскрыв конверт, Анисим Савельевич извлек оттуда блестящий кусок картона, испещренный мелкими буквами, и прочел: «Дорогой Аниська, прошу тебя прийти вместе с Нелли двадцать пятого сентября в Большой зал в 20.00 на мой юбилей. Шестой ряд, места 25–26».

— Видишь! — воскликнул Анисим Савельевич. — Он не забыл нас.

— Горя наш друг, — сказала Нелли. — Какой же подарок ему сделать? — задумалась она и вдруг сказала: — Хризантемы.

— Что? — не понял Анисим Савельевич. — Он же не девушка.

— Хризантемы — его любимые цветы.

— Вот ты помнишь, а я нет, — ласково посмотрел Анисим Савельевич. — А где купить? Сейчас сентябрь.

— Хризантемы цветут долго.

— Букет или корзину?

— Корзину. Пойдешь в цветочный магазин на площади, там большой выбор. Мы недавно купили для одной сотрудницы на свадьбу.

Выстояв в магазине очередь, Анисим Савельевич приблизился к прилавку.

— Что вы хотите? — приветливо спросила его высокая молоденькая продавщица. Голова ее на стройной, длинной шее сама казалась цветком.

— Корзину хризантем, большую. Жена сказала, что у вас покупали для невесты.

— Невест больше, чем хризантем, — улыбнулась девушка, — хризантем у нас нет.

И она отошла к другому покупателю.

Анисим Савельевич редко ходил в магазины, не вступал в споры с продавцами, он считал, что работники прилавка понимают в своем деле не меньше, чем они, музыканты, в своем. Но сейчас он отступил от своих правил и пошел к заведующему.

Заведующий, близорукий, большелобый, был очень похож на Бориса Яковлевича, самого доброго человека у них в ансамбле. Усадив Анисима Савельевича в низенькое кресло, из которого хотелось встать поскорее, он сказал: «Прошу вас, пожалуйста», — и при этом посмотрел на ручные часы.

Анисим Савельевич, как всегда, был немногословен:

— Я хотел бы купить у вас корзину цветов, большую. Она нужна мне двадцать пятого.

Заведующий приятно улыбнулся. Один из передних зубов у него был с золотой коронкой, так же как у Бориса.

— Двадцать пятого не могу. Завоз хризантем тридцатого. — И он поднялся с кресла.

Анисим Савельевич тоже хотел встать, но низенькое кресло не пустило его. И, должно быть, не только оттого, что он был взволнован, но и потому, что низенькое кресло раздражало его, он стал говорить запальчиво, резко и только постепенно пришел в себя.

— Нельзя, — говорил он, — нельзя, как вы можете?.. Я же не за колбасой или селедкой пришел. Без этого можно и обойтись! У вас — цветы, а цветы — это красота. Они нужны мне не для невест, их много, — не заметив, повторил он фразу продавщицы. — Двадцать пятого юбилей Игоря Брагина — великого скрипача. Его нельзя перенести ни на двадцать девятое, ни на тридцатое. Брагин и так откладывал празднование три года.

И, словно забыв о хризантемах, Анисим Савельевич сбивчиво стал говорить о Брагине, о музыке, о том, что они с Игорем Брагиным дружны больше тридцати лет и он не может, не имеет права прийти на концерт Брагина без хризантем, самых любимых цветов великого скрипача.

Заведующий смотрел на Анисима Савельевича и думал, что не знает Брагина, ему и телевизор некогда смотреть, план трещит, подводит садоводство, на носу косметический ремонт, лучшая продавщица уходит на пенсию, две молодых в декретном. И вдруг он подумал о том, есть ли среди его приятелей такие же, как этот не понимающий простых вещей пожилой человек.

— Сделаем, — тяжело вздохнул он, — как фамилия?

— Дробинцев, Анисим Савельевич.

— Будет, — что-то черкнул заведующий в своем блокноте. — Приходите двадцать пятого, перерыв от четырнадцати до пятнадцати.

— Спасибо, — сказал Анисим Савельевич, тяжело поднимаясь с низенького кресла.

До начала юбилея Брагина оставалось больше часа. Анисим Савельевич, стоя у зеркала, третий раз перевязывал галстук.

— Нелюша, пойди сюда, — позвал он Нелли Кондратьевну, и она вышла из соседней комнаты. На ней было домашнее платье и тапочки.

— Как же так?.. Что ты?.. Еще не одета, — удивился Анисим Савельевич.

— Я не пойду, Анися, мне нездоровится.

— Простудилась, у тебя температура? — встревожился Анисим Савельевич.

— Нет, просто я себя плохо чувствую.

— Как же так?.. Концерт Игоря, юбилей… Я понимаю, тебе нездоровится, но жаль.

— Дай я тебе повяжу галстук, — сказала Нелли Кондратьевна. И она так красиво вывязала галстук, как умела делать только она одна.

— Спасибо, — сказал Анисим Савельевич, — значит, не сможешь?

— Хризантемы уже там? — спросила Нелли Кондратьевна.

— Да, корзину отвезли к администратору, а потом поднимут наверх. Ну, пожалуй, пора идти. Я пойду, а ты отдыхай. Жаль, конечно.

Большой концертный зал был переполнен. Анисим Савельевич стоял с правой стороны концертной эстрады, в углублении, изредка поглядывая на свою корзину с хризантемами. Вокруг толпились люди с букетами цветов. Двое молодых людей, высокий и маленький, болтали о каких-то пустяках. Время от времени маленький спрашивал высокого:

— Где же наша корзина?

— Не дергайся, принесут.

Вглядываясь в зал, Анисим Савельевич находил знакомых музыкантов, но большинства слушателей он, конечно, не знал.

Все держали в руках программки, и только у одной женщины, в первом ряду, не было ничего. Эта молодая красивая женщина с неподвижным фарфоровым лицом была одета и причесана так же, как остальные, но было в ней что-то чужое, и Анисим Савельевич понял, что это иностранная жена Игоря.

Оркестр кончил настраивать инструменты. Дирижер занял свое место, зазвучала фантазия Чайковского. Анисим Савельевич слушал ее рассеянно. Когда эта увертюра к концерту окончилась, дирижер поднял оркестр, раскланялся с публикой и ушел. Наступила пауза. Анисиму Савельевичу она показалась бесконечно долгой.

Оркестранты отодвинули на несколько шагов назад первые ряды стульев, маленькая флейта, тромбоны, арфа ушли. Анисим Савельевич ждал Игоря. Наконец-то он появился на эстраде, за ним шел дирижер. Игорь шел легко и быстро, как всегда, высоко подняв голову. Оркестранты, встав с мест, постукивали смычками по струнам, зал разразился аплодисментами.

Анисим Савельевич жадно рассматривал Игоря. Конечно, он изменился за эти долгие годы, черные пружинки его волос стали серебряными, но было в этом пожилом человеке что-то от дерзкого непокорного мальчика.

Оркестранты сели. Дирижер занял свое место. Игорь встал слева от дирижера, тот взмахнул палочкой, звуки концерта Чайковского полились в зал.

Анисим Савельевич не раз слышал этот концерт в исполнении лучших скрипачей. Восхищаясь их мастерством, он всегда отличал виртуозность от вдохновения, понимал, как достигают они вершин искусства. У Игоря было нечто большее, чем искусство, то, чего Анисим Савельевич не мог бы передать словами. Это нечто овладело не только им, но и дирижером, и оркестром, и всем залом.

В перерыве Анисим Савельевич, забыв о корзине с хризантемами, все еще был охвачен услышанным, и ему казалось, что Чайковский писал концерт, предчувствуя, что его будет играть Игорь Брагин.

Началось второе отделение. Эстрада была пуста. Вышел Игорь, ступая так, будто каждый шаг дается ему с трудом. Анисим Савельевич смотрел на него, в тревоге думая, что Игорь одинок в этом зале и, наверное, одинок в жизни.

Анисим Савельевич никогда не решался играть Первый концерт Шостаковича, чувствуя, что для этого у него не хватит душевных сил.

Сейчас он слушал Игоря, и трагическая мощь музыки потрясла его. Не думая, даже не сердцем, а подсознательно переживал он давно ушедшее: гибель отца, смерть матери и Анечки, то, что он видел на войне.

Игорь кончил играть. Анисим Савельевич, отвернувшись, утирал слезы. В памяти невольно возникла тревожная фраза, давным-давно сказанная мальчиком Игорем: «Художник должен испытать несчастье, иначе он будет пуст, как барабан».

Началось чествование. Один за другим выходили на эстраду женщины и мужчины с букетами и корзинами цветов. Игорь встречал их вежливо и рассеянно, он смотрел в зал и жестом звал кого-то.

Анисим Савельевич увидел, как в первом ряду встала женщина, показавшаяся ему чужой. Не спеша, словно выполняя надоевшую ей обязанность, она вышла на эстраду. Игорь устремился ей навстречу, поцеловал руку и подвел к группе людей, поздравлявших его. Все зааплодировали. Анисиму Савельевичу стало обидно. Будто она, чужая женщина, а не Игорь, играла концерт Чайковского и заставила плакать над Шостаковичем.

Чествование продолжалось. Анисим Савельевич подвинулся к эстраде, чтобы лучше видеть Игоря. Он не заметил, как двое молодых людей из Музыкального общества подошли к его корзине с хризантемами.

— Смотри, вот она, — сказал высокий, — когда же они принесли?

— Олухи мы! — засмеялся маленький. — Идем! Видишь, музыкальное училище пошло, так и школа нас обойдет.

Подхватив корзину, они пошли быстро. Анисим Савельевич увидел их, когда они уже были на эстраде. Он видел их, видел, что они несут его хризантемы, и не в силах был помешать. Не мог же он кинуться на эстраду, крича: «Отдайте! Это мои хризантемы».

Ловко лавируя среди поздравляющих, молодые люди скоро оказались в первом ряду, поставили корзину у ног Игоря и произнесли несколько слов.

Казалось, Игорь не видел этих молодых людей, не слышал сказанных ими слов, он склонился над хризантемами, стараясь уловить запах этих цветов. Затем он распрямился и, вглядываясь в зал, искал кого-то. Лицо у него было счастливое. Анисим Савельевич тоже был счастлив.

Концерт и чествование кончились. Анисим Савельевич стоял у дверей служебного входа, в толпе, где были и пожилые люди и очень много молодежи.

Все ждали. И вот по лестнице стали спускаться участники концерта. Впереди с женой шел Игорь. Сбоку от них — дирижер и толстый румяный администратор, дальше — музыканты и люди, неизвестные Анисиму Савельевичу. Игорь, как обычно, шел быстро, остальные едва успевали за ним. Когда Брагин с женой оказались на улице, в толпе кто-то крикнул:

— Браво, Брагин!

Игорь повернулся лицом к толпе, устало взмахнул рукой и вдруг увидел стоявшего в первом ряду Анисима. Увидел, сначала не поверил себе, потом кинулся к нему и, обняв его за плечи, радостно вскричал:

— Ты, это ты, Аниська!

Толпа умолкла, наблюдая такую необычную сцену, а кто-то из фотокорреспондентов успел запечатлеть ее.

— Знаешь, — взволнованно говорил Игорь, — я был уверен, что ты придешь, а когда принесли корзину хризантем, я понял, что это ваша корзина. Только вы знаете, как я люблю эти цветы. А где Нелли?

Ей немного нездоровится.

— Жаль, очень жаль! Она тонко понимает музыку. Как тебе понравился мой Шостакович?

— Здорово! — невольно сказал Анисим Савельевич студенческое слово, которое у них было высшей оценкой.

— Здорово! — засмеялся Игорь. — А критики говорят, что в моем исполнении концерт слишком трагичен. Ничего они не понимают: жизнь это не болото, а океан. Слушай, Аниська, сколько лет мы с тобой не виделись? Миллион!

— Что же поделаешь, — ты все время за рубежом, пропагандируешь наше искусство.

— Пропагандирую, — как-то невесело сказал Игорь, — но есть еще и другие обстоятельства…

Он бросил незаметный взгляд на жену, но Анисим уловил его и понял все.

Они бы, наверное, еще долго говорили, не обращая внимания ни на кого, но жена Игоря подошла к нему и что-то сказала на чужом языке. Фарфоровое лицо женщины было бесстрастным. Анисим Савельевич не знал этого языка, но чутьем догадался, что слова женщины повелительны. Игорь как-то виновато ответил жене и, вздохнув, сказал Анисиму Савельевичу:

— Увы, надо идти на банкет, все ждут. Идем с нами, Анисим.

— Спасибо, не могу.

— Понимаю, ты по-прежнему верный муж. Впрочем, тебе повезло. Нелли — это клад. Поцелуй ее и завтра позвони мне. «Европейская», двадцать пять. Мы должны увидеться все втроем.

Они попрощались. Игорь взял под руку жену и быстро пошел через улицу. Все сопровождавшие поспешили за ним. Толпа у служебного входа скоро рассеялась. Анисим еще долго смотрел на освещенные окна гостиницы.

Домой он вернулся поздно.

— Пойдем, Анися, я накормлю тебя ужином, — сказала Нелли.

— Спасибо, не хочется.

Волнуясь, подыскивая слова и не находя нужных, Анисим рассказывал обо всем, что он слышал и пережил на концерте.

— Знаешь, Нелюша, особенно потрясающим был Первый концерт Шостаковича, в нем звучало такое трагическое одиночество.

— Игорь всегда был одинок.

Анисим удивился этим словам, но ничего не спросил, продолжая говорить дальше об истории с хризантемами, о том, что Игорь звал его на банкет и что они встретятся втроем. Ему еще много было нужно сказать Нелли, но, заметив, что она рассеянно слушает, он спросил:

— Прости, кажется, ты устала?

Помедлив немного, Нелли сказала:

— Как выглядит Игорь?

— Он такой же красивый, только седой.

— Седой, — глухо повторила Нелли.

— Знаешь, с ним была его жена, иностранка.

— Иностранка, она красивая?

— Нелюша, я в этом мало понимаю. Пожалуй, красивая.

— Игорь всегда любил красивых. Иди спать, Анися, завтра у тебя концерт.

— А ты?

— Я еще посижу. Мне нужно закончить квартальный отчет.

Знаменитая рыба

Был воскресный летний день. Жена находилась на даче, а Петр Иванович Жаворонков сидел дома и бился над квартальным отчетом.

«Пройдет час-другой, и я закончу все», — размышлял он, как вдруг раздался резкий звонок.

Жаворонков пошел в переднюю и, забыв наставление жены спрашивать: «Кто там?» — открыл дверь.

На пороге стояли двое молодых мужчин в высоких болотных сапогах, непромокаемых куртках и фуражках-«капитанках». Один из них был маленький, широкогрудый, другой высокий, узкоплечий. Маленький держал в руках кожаную сумку.

— Извините, — сказал Жаворонков, — вы, кажется, ошиблись адресом.

— Мы! — засмеялся широкогрудый. — Это не по нашим правилам. Сапер ошибается один раз.

Жаворонков не понял, какое отношение имеют эти молодцы к саперам, а они, не обращая на него внимания, уверенно протопали на кухню.

— Хозяйка дома? — мрачно спросил узкоплечий.

— Нет, — как-то виновато сказал Жаворонков, — на даче.

— Жалко, — покачал головой маленький, — толковая она баба.

— Сообразючая, — прибавил длинный.

Жаворонкову не очень понравилось, что какие-то посторонние типы называют его жену «бабой», но ведь она действительно была толковая и сообразительная.

— Ладно, раз уж такой разносол — придется с вами контачить. Кинь сюда, Мишка! — скомандовал длинный маленькому, и тот передал ему большую кожаную суму.

— Что у вас там? — заинтересовался Петр Иванович.

— Рыбка знаменитая.

— Знаменитая?

— А вот, глядите, — вытряхнул длинный в раковину три рыбины. Все они были широкотелые, с маленькими красными глазками, большой круглой чешуей.

— Судак? — неуверенно спросил Жаворонков, который не мог отличить даже морского окуня от леща.

Маленький рыбак захохотал, показав крупные желтые зубы.

— Судак?.. Судак с таким зверем рядом — что котенок с тигром. Сазан это, рыба сладкая. Ее можно с кашей запекать и так жарить. Хозяйка ваша довольна будет. Подарок к столу.

«В самом деле, — подумал Жаворонков, — обрадую жену», — и подошел к раковине, где лежали три рыбины.

— Все брать будете? — спросил длинный. — Советую. Больше таких не сыщете. Это как по «Спортлото» угадать.

— Нет, — сказал Жаворонков, — пожалуй, вот этого, — показал он на самого крупного сазана.

— Ишь ты, хозяин, — засмеялся маленький, — у тебя глаз — ватерпас, лучшую рыбку угадал. Ну, бери!

Странно, как только Жаворонков взглянул попристальней на эту рыбу, она показалась ему на кого-то похожей. Он посмотрел еще раз и вздрогнул. Никакого сомнения: сазан был похож на главного бухгалтера Ивана Христофоровича. У кого еще было такое широкое тело, толстый живот и такие же красные глазки?

Если бы Жаворонков не знал, что Христофорыч жив-здоров, если бы он верил в переселение душ, он подумал бы, что душа Христофорыча переселилась в толстое сазанье тело.

В эту минуту толстый большой сазан тяжело задышал, стал подпрыгивать в раковине и бить хвостом по ее краям, совсем так, как подпрыгивал на стуле Христофорыч и бил руками по столу, когда был рассержен.

В испуге Жаворонков отскочил в сторону.

— Чего испугались? — засмеялся маленький рыбак, и длинный захохотал ему вслед:

— Известное дело, они дергаются, пока дышат. Да вы не бойтесь. Можете стукнуть его молоточком по голове.

— Нет, нет, — отчаянно замахал руками Жаворонков.

Ему показалось чудовищным собственной рукой убить живое существо, да еще так похожее на Ивана Христофоровича.

— Как хотите, он сам дойдет, а можно ему соли под жабры, — сказал длинный рыбак. — Взвешивать, что ли?

И, вынув из кармана куртки безмен, он зацепил крючком за жабру сазана, высоко подняв его в воздухе.

— Три кила четыреста, — сказал длинный рыбак.

— Двести, — поправил его Петр Иванович, хорошо умевший считать.

— Ну ладно, пусть будет двести, — согласился длинный рыбак. — Глаз у вас косит, а спорить не хочу. Выкладайте десять рублей.

Жаворонков заплатил не споря. Молодцы-ребята ушли, оставив после себя грязные следы на паркете.

Жаворонков вернулся в кухню и постоял у раковины. Сазан вел себя мирно. Должно быть, он успокоился, и Петр Иванович мог заняться квартальным отчетом.

Некоторое время он работал увлеченно, как вдруг заметил, что в одном месте у него вместо слова «салазки» написано «сазан», в другом вместо «сказано» — «сазанно».

— Что за чушь такая! — подумал Жаворонков и, оставив отчет, пошел в кухню.

Сазан лежал в раковине. Нет, не лежал, а трепыхался и бил хвостом.

«Что же делать? — подумал Жаворонков. — Стукнуть его молоточком, как советовал длинный рыбак? Нет, ни за что!»

Подумав немного, Жаворонков насыпал в ладонь горсть соли и осторожно приблизился к трепещущему сазану. Чуть приподняв ему жабры, он насыпал туда соли.

Невольно почувствовав себя убийцей, Петр Иванович минуту-другую скорбно смотрел на сазана. Ему казалось, что рыба уснула. Осторожно ступая на цыпочках, Жаворонков вернулся в комнату, сел за стол и, тяжело вздохнув, принялся снова за квартальный отчет. Работа шла трудно, цифры прыгали, их заслоняло широкое тело сазана. И все-таки, взяв себя в руки, он работал. Однако это продолжалось недолго. Спустя полчаса он пошел в кухню.

В раковине прыгал и бил хвостом сазан.

— Ах ты, негодяй! — воскликнул Жаворонков, но в голосе его не было гнева.

«Нет, ты, должно быть, бессмертен, — подумал Жаворонков. — Но что же делать? Вызвать жену. Она найдет выход. Может быть, оставить сазана живым? Заведем аквариум сазанов? Нет, без жены мне этого не решить. Поеду на дачу».

Вернувшись в комнату, Петр Иванович грустным взглядом посмотрел на квартальный отчет, аккуратно завязал папки, направился в кухню, взял две старые газеты, завернул в них сазана и вышел из дома.

Доставивший Жаворонкову так много хлопот сазан на улице вел себя прилично. Петр Иванович прижимал его локтем к боку, и он не двигался.

Но едва Жаворонков с сазаном сел в трамвай, как потерял бдительность, перестав прижимать сазана к боку, и тот выскользнул из газет, полетел по вагону, как птица, вернее, как те летающие рыбы, о которых Жаворонкову только приходилось читать в учебниках зоологии.

Описав небольшой полукруг в воздухе, сазан плюхнулся на колени старушке, мирно дремавшей на своем законном старушечьем месте.

— Господи помилуй, господи помилуй! — затряслась старушка и сбросила на пол подопечного Жаворонкова, а он, неизвестно как, сумел пролететь дальше и уселся на плечо мальчика в космонавтском шлеме, ехавшего вместе с мамой. Мама испугалась еще больше, чем почтенная старушка, а мальчик, засмеявшись, хотел задержать неожиданного пришельца, но тот продолжал свое путешествие.

Под улюлюканье пассажиров Жаворонков бросился вперед, схватил знаменитую рыбу и на первой же остановке выскочил из трамвая.

— Ну, как тебе не стыдно?! Как тебе не совестно! — упрекал он сазана так, словно тот был мыслящим существом.

Плотно зажатый локтем, сазан снова вел себя респектабельно, но Петр Иванович все же не рисковал пользоваться городским общественным транспортом.

В поезде Жаворонков ехал в тамбуре, а в Светогорске шел пешком.

«В конце концов, до нашей дачи каких-нибудь два километра, — размышлял он, — полезно подышать свежим воздухом».

Темнело. Жаворонков был близорук и, должно быть, поэтому не заметил толстое корневище. Он споткнулся, упал и ударился лбом о камень. Сазан выскочил у него из рук и начал перекатываться по мягкой хвое. Наверное, он чувствовал близость озера.

— Стой! Стой! — кричал Жаворонков, ковыляя за ним, потому что повредил не только голову, но и правую ногу.

Неизвестно, чем бы кончилась погоня, если бы вдруг Жаворонков не услышал за своей спиной низкий гудок.

Повернувшись, он увидел мотоцикл с коляской. На месте водителя сидел парень в каске и весь в коже.

— Помогите! — еле выдохнул Жаворонков.

— Что случилось? — спросил кожаный парень, опускаясь на землю.

— Видите, уходит, — показал Жаворонков на сазана, переваливающегося с боку на бок.

— Сазан! — зажглись, как фары, глаза у мотоциклиста. — Сейчас мы его…

Сделав два шага, он догнал проворную рыбу.

— Смотрите, все еще дышит! — воскликнул Жаворонков.

Подумаешь, дело! — усмехнулся молодой человек и резко ударил тяжелой перчаткой по голове сазана. — Тюк!.. И все готово!

Теперь сазан был тих и недвижим.

На сердце у Жаворонкова стало вдруг пусто и холодно.

— Зачем вы?.. Как вы могли?! — дрожащим голосом закричал он.

— Как — зачем? — переспросил парень в каске и начальническим голосом произнес: — Откуда он у вас?

Жаворонков рассердился:

— Извините, это уж мое дело.

— Ваше?.. С браконьерами имеете дело? А ну, давайте в коляску! Поедете в рыбинспекцию. Там узнаете, что почем.

На дачу Жаворонков пришел поздно вечером с пустыми руками. Жена ужаснулась, увидев его разбитый лоб и поцарапанную ногу.

Рассказав любящей супруге обо всем, что случилось, Петр Иванович тяжело вздохнул:

— Знаешь, я так хотел обрадовать тебя подарком — знаменитой рыбой…

— Милый, — улыбнулась жена, — не огорчайся, я совсем не люблю сазанов, моя любимая рыба — бильдюга.

Утром, придя на работу, Жаворонков встретил главного бухгалтера Ивана Христофоровича. У него было широкое тело, толстый живот и маленькие красные глазки.

— Здравствуйте, Иван Христофорович, — сказал Жаворонков так приветливо и ласково, как не говорил с главбухом никогда.

На этом еще не кончилась история с Жаворонковым. Неделю спустя Петр Иванович перестал есть рыбу. Он отказывался не только от хека, бильдюги, мерлузы, но даже от дефицитных окуней, лещей и судаков, которые раздобывала его сообразительная жена.

— Что с тобой, Петя? — волновалась супруга. — В рыбе фосфор, он необходим для мозговой деятельности.

— Нет, не хочу и не буду, — решительно возражал Жаворонков.

Сослуживцы Петра Ивановича по-разному толковали его поведение. Одни говорили, что это — странное заболевание, еще не раскрытое передовой медициной, другие объясняли его переутомлением высшей нервной системы, вызванным квартальным отчетом.

Как-то к Жаворонкову подошел Гоша Ветчинкин, молодой человек, длинный и тощий, с изжеванным лицом. Все знали, что он давно следует учению йогов.

— Простите, Петр Иваныч, — робко сказал Гоша. — Вы, говорят, бросили рыбу употреблять, может, скоро от мяса откажетесь, и тогда с нами будете, с йогами…

— Мясо? — переспросил Жаворонков, глядя на едва стоящего на ногах Гошу. — С вами?.. Нет уж, я сам с собой, а ты… йог с тобой, Гоша.

Немного сантиментов

Поэт Святослав Игоревич Пожарский и композитор Марк Сергеевич Унисон собирались в поездку в энское военно-морское соединение, расположенное на берегу энского моря.

Оба они были пожилые, пожившие люди, известные не только в поэтических и музыкальных кругах, но и за пределами их.

Пожарский выступал охотно и много. Высокий, с шеей и плечами борца, он уверенно выходил на сцену, широко «по-маяковски» расставлял ноги и обрушивал на слушателей всю мощь своего голоса.

Низкорослый, сутуловатый, с редкими седыми волосами, Унисон избегал публичных выступлений, стыдясь своей внешности и того, что он написал мало современных песен. Он долго отказывался от поездки, ссылаясь на возраст и здоровье, но Пожарский подавил его темпераментом.

— Слушай, Марк, будь ты, наконец, мужчиной. Мы еще не старики, и в случае чего я один могу полтора часа держать оборону, а потом ты выступишь с двумя песенками. Мы едем туда, где протекала наша военная молодость. Как ты не понимаешь этого?

Последний довод был неотразим, и композитор уступил, хотя обидно было слушать, что ему отводят второстепенную роль и называют его песни песенками.

Жены собирали друзей в дорогу. Супруга поэта Марина Апостоловна, привычная к вояжам мужа, быстро положила в чемодан три комплекта маек и трусов, джинсы, куртку для вечерних прогулок, чешскую розовую пижаму, тюбик пасты, мыло и несколько поэтических сборников Пожарского, вышедших в разные годы и почему-то не замеченных критикой.

Жена Унисона Фея Мироновна со вздохом укладывала в старомодный чемодан три пары летнего и три пары теплого белья — погода у нас меняется каждый день, — фуфайку, вязаные напульсники, дымчатые очки, куртку-штормовку, коробку с лекарствами от давления, желудка и других болезней, которых не было у Марика, но которые, кто знает, могли появиться в поездке. Кроме туалетных принадлежностей она положила еще три расчески — Марик постоянно терял их и нервничал при этом. Нот композитор не взял, он все играл по памяти.

Провожать друзей пришли обе жены. Марина Апостоловна была строга и горда, Фея Мироновна не могла скрыть тревогу.

Поезд двинулся. Вагоны, постучав по стрелкам, выкатились на прямой путь. Мимо открытого окна мелькали железнодорожные строения, новые дома, похожие друг на друга, как близнецы, которых не может различить даже мать, затем пошли леса, перелески, платформы, маленькие станции, где скорый не останавливался. Друзья молчали. Поэт предвкушал будущий успех, по унылому лицу композитора трудно было угадать, что его занимает. И, может быть, не зря заботливая супруга положила в старенький чемодан желудочные капли.

— Едем, Марк! — хлопнул поэт по плечу композитора рукой, которая сделала бы честь молотобойцу.

— Едем, — поморщился тот.

— Ты понимаешь, для нашего брата странствия — это воздух творчества. Между прочим, Пушкин полжизни провел в дороге, иначе бы он не смог написать ничего стоящего.

— Между прочим, он написал «Бориса Годунова» и «Маленькие трагедии» в Болдино, не выезжая оттуда.

— Я и говорю, он — гений, а нам, рядовым, нужно путешествиями заполнять кладовые мозга. Ты не будешь спорить?

— Нет, — мирно согласился Унисон. Он не разделял мнения, что в спорах рождается истина. Опыт жизни научил его, что в дискуссиях только тратят время и портят нервы.

Ехали дальше, пили чай с печеньем типа «Мария», смотрели на пролетавшие мимо колхозные и совхозные пейзажи, которые я не берусь описать, потому что не владею даром живописца и знанием тонкостей сельского хозяйства.

— Смотри, Марк! — воскликнул Пожарский. — Черт побери, она уже скрылась!

— Что там? — безразлично спросил Унисон.

— Силосная башня. На ее месте стояла редакция нашей газеты. Тогда я написал стихотворение «Чайки в бурю». Его опубликовала наша армейская, а потом — центральная. Я сравнивал чаек с пикирующими бомбардировщиками, а твой ансамбль располагался совсем неподалеку от нас. Тогда ты начинал писать свои песенки.

В тусклых глазах композитора мелькнули золотистые огоньки.

— Вернуть бы, — тихо сказал он.

— Что вернуть? — нарочито грозно сказал поэт. — Войну? Весь мир борется, а ты…

— Брось! — досадливо отмахнулся Унисон.

Поезд мчался, набирая скорость, в открытое окно повеяло запахом моря, который я не могу передать, потому что курю и лишен чувствительного обоняния.

На энском вокзале поэта и композитора встретили высокий, узкий, как школьная линейка, капитан-лейтенант и двое курсантов.

Капитан-лейтенант представился, сказав, что прибыл для встречи выдающихся деятелей литературы и музыки — поэта Святослава Игоревича Пожарского и композитора Марка Сергеевича Унисона.

Композитор словно не заметил ошибку в ударении, но Пожарский мягко сказал:

— Унисон.

Моряк извинился и тотчас же исправил ошибку.

— Разрешите ваши чемоданы, — в один голос сказали курсанты.

— Что вы, я могу и сам.

— Не рекомендую в вашем возрасте.

Унисон обиделся. Он не любил, когда говорили о его возрасте, но безропотно отдал чемодан.

Приезжих поместили в первоклассной гостинице. Номер со всеми коммунальными удобствами выходил окнами на море.

— Прошу располагаться, — сказал капитан-лейтенант. — Отдохнете с часик, я зайду за вами — и на обед.

Обед по качеству и уж бесспорно по количеству не уступал обедам в лучших ресторанах столицы. Даже Унисон ел с аппетитом, а о Пожарском говорить не приходилось. После обеда они гуляли по парку. Поэт торжествовал:

— Видишь, как ездить со мной. Пожарского к плохому не пошлют.

Композитор помалкивал, тревога за будущее выступление грызла его.

— Как ты думаешь, Свята, что мне исполнять?

— Ну, что-нибудь этакое-такое современномажорное. Например, эту музыку на текст Смородинова. Как там у вас:

Мы живем с тобой, живем и день и ночку,

А выходит, жизнь у нас в рассрочку, —

довольно правильно пропел он и поморщился. Как все настоящие стихотворцы, он презирал поэтов-песенников, втайне завидуя их гонорарам.

— Это у меня написано в миноре, — вздохнул композитор.

— Ну, тогда песенку на стишки Продольного:

Ты — земля, ля, ля.

Ты — моя, ля, ля.

— Это тоже в миноре.

— Неважно. Только вы можете разобраться, где си-бемоль и ля-диез. В общем, не бойся, сказал — выручу.

В девятнадцать ноль-ноль концертный зал клуба энского военно-морского соединения был заполнен курсантами. На сцене стоял круглый стол красного дерева, два канцелярских стула с жестяными бирками да еще открытый рояль.

Капитан-лейтенант вышел к самой рампе и командным голосом объявил:

— Товарищи курсанты, к нам прибыли знатные люди литературы и музыки — поэт Святослав Игоревич Пожарский и композитор Марк Сергеевич Унисон.

Он опять повторил ошибку в ударении, но, должно быть не заметив этого, не стал исправлять ее.

— Поприветствуем их, товарищи! — закончил он короткую, но содержательную речь.

Под единодушные аплодисменты курсантов на сцену вышли Пожарский и Унисон. Поэт широко, «по-маяковски» расставил ноги, композитор, сделав неуклюжий кивок, уселся за стол. Сидя, он чувствовал себя уверенней.

— «Чайки в бурю»! — торжественно, с медью в голосе прокричал поэт и прочел свое «бессмертное» стихотворение о чайках, которые пикируют, как бомбардировщики. Затем он читал другие военные стихи: о вражеских торпедах, похожих на акул, о «тиграх» — фашистских танках, которых с одного меткого выстрела уничтожали морские пехотинцы, читал еще много ударных стихов, содействовавших боевым успехам военно-морского флота.

Курсанты встречали каждое стихотворение дружными аплодисментами. Марк Сергеевич Унисон чутким композиторским ухом вслушивался в эти аплодисменты и наконец понял, что они напоминали четкий шаг морской пехоты в дни парадов на Красной площади.

Покончив с военной темой, Пожарский перешел на гражданскую лирику. Смысл ее заключался в том, что любимую нужно любить, как Родину, а Родину любить, как любимую.

В клубе стало жарко. Член Союза композиторов начал дремать, как вдруг из сладкого забвения его вывел все еще свежий голос Пожарского:

— Марк Сергеевич, прошу к роялю.

Композитор встал и, сутулясь больше чем обычно, пошел к роялю, сел, начал играть и петь дребезжащим «композиторским» голосом песни на тексты Смородинова и Продольного. Ему не нравились ни музыка, ни слова, но курсанты аплодировали ему так же, как и поэту.

Когда он кончил играть, Пожарский обратился в зал:

— Товарищи курсанты, есть ли у кого-нибудь вопросы? Не стесняйтесь.

Поднялся один из курсантов и спросил:

— Уважаемый Святослав Игоревич, вот вы расхвалили чаек как боевых птиц, а великий писатель Максим Горький писал: «Чайки мечутся над морем».

Пожарский не растерялся.

— Отвечаю: великий писатель Максим Горький видел чаек дореволюционного времени, а я видел наших чаек.

Стоявший в дверях капитан-лейтенант подал знак, и все курсанты захлопали остроумному поэту.

После концерта капитан-лейтенант пожал мускулистую руку Пожарского и хилую Унисона.

— Благодарю вас, товарищи, за идейно-художественное выступление, отдыхайте, в двадцать два ноль-ноль я зайду за вами, вы приглашены на ужин к вице-адмиралу. Честь имею, — откозырял он и ушел.

— Слышал? — ликовал Пожарский.

— Не пойду! — угрюмился Унисон.

— Как это не пойдешь? Этим ты оскорбишь не только вице-адмирала, но и все военно-морское соединение.

— Не пойду!

Ведущий поэт побагровел.

— Подумай, как твой отказ будет воспринят у вас в президиуме?

Марк Унисон подумал и сдался. Храбрый на фронте, сейчас он побаивался президиума композиторов, где заседали бойкие молодые ребята.

Вечер был блаженно тих. Друзья сидели на скамейке спиной к тенистым липам, наслаждаясь разлитой в воздухе тишиной. Вдруг Унисон тревожно прислушался.

— Слушай, — прошептал он.

Пожарский прислушался и вместе с Унисоном услышал, что по ту сторону лип говорили двое.

— Ну, как тебе этот поэт? — спросил низкий голос.

— Нормально, — ответил тенорок, — вполне подходяще пустить его вместо политчаса.

— Согласен. А что ты скажешь по поводу композитора?

— Жаль старика: бежит вприпрыжку за молодежью. Пошли. Личное время уже кончается.

— Слышал? — спросил Унисон своего друга. — Вот оно, мнение народа.

— Народа? — презрительно процедил Пожарский. — Какие-то дебилы!

Ужин у вице-адмирала был… Нет, я не стану описывать его. Тому, кто бывал на таких ужинах, не нужно мое описание, остальным я не в силах представить изобилие блюд и тонкость беседы. Как говорил великий писатель, «перо мое слабо».

Присутствовали: вице-адмирал, сухонький, остроносый, умевший выжать из своего маленького роста до миллиметра, капитан первого ранга, грузный, лысолобый, похожий на Пожарского, капитан второго ранга, седоватый, с усталым, как у композитора Унисона, лицом, и знакомый нам капитан-лейтенант.

Женщин было четыре: вице-адмиральша Генриетта Максимовна, из тех женщин, которых все называют дамами, Анна Александровна, жена грузного капитана первого ранга, сохранившая, несмотря на свой возраст, стройность фигуры, Нина Андреевна, жена капитана второго ранга. Немолодое лицо ее было полно тревоги. Была еще Зиночка, жена каплейта, совсем молоденькая и, должно быть, очень смешливая, потому что губы ее все время складывались в улыбку.

После ужина поэт долго читал гражданскую лирику. Он мог бы читать ее до конца света, но вице-адмирал, став как-то еще на один миллиметр выше ростом, воспользовавшись короткой паузой, вежливо и твердо произнес:

— Спасибо, Святослав Игоревич.

Затем он, о чем-то посоветовавшись с капитанами первого и второго ранга, сказал:

— Извините, Святослав Игоревич и Марк Сергеевич, у нас возникла необходимость срочного совещания. Оставляю вас на попечение дам.

— Понимаю, — улыбнулся Пожарский когда-то обаятельной, а теперь, как утверждали поэты-песенники, крокодильской улыбкой.

Все высшее командование энского военно-морского соединения удалилось. Вскоре ушел и капитан-лейтенант.

Настала тишина. Потом вице-адмиральша, сделав вид, что ничего не произошло, улыбнулась той прекрасной улыбкой, которая была у нее и тридцать пять лет назад, и сказала глубоким контральто:

— Дорогой Марк Сергеевич, я и все остальные дамы, мы очень просим вас исполнить что-нибудь такое фронтовое, может быть, вы сыграете и споете нам старые песни.

Усталый композитор, вздрогнув, как боевой конь при звуках трубы, встал и распрямился.

Он сел за рояль и начал петь «композиторским» голосом песни, сложенные, когда он был еще старшиной второй статьи в военно-морском ансамбле. Он играл, пел и не видел, как плакали все дамы энского военно-морского соединения.

Плакала величественная вице-адмиральша. Забыв, что она «первая леди», Генриетта Максимовна роняла крупные жемчужные слезы, вспоминая, как она, тоненькая связистка, была без памяти влюблена в маленького, остроносого каплейта, командира подводной «щуки», как эта «щука», уйдя на поиск крейсера противника, пропала без вести, и все считали экипаж погибшим, как в один, самый прекрасный день ее жизни «щука» возвратилась к родному пирсу и девчонка Геня, не стесняясь присутствующих, упала на грудь маленькому каплейту.

Тоненькими ручейками лились слезы по лицу Анны Александровны, жены грузного каперанга. Отчетливо предстал перед ней госпиталь, куда привезли очень большого, ужасающе худого каплейта с поражением обоих глаз. Две недели не отходила от него медсестра Нюра, и лишь только он стал видеть, первые слова его были: «Я не знал, что ты такая красивая».

Беззвучно плакала Нина Андреевна, жена усталого кавторанга, вспоминая, каким веселым и удалым был ее будущий муж. За компанию со всеми плакала жена каплейта Зиночка, и губы ее при этом сохраняли веселое выражение. Стыдясь своих слез, украдкой плакал член Союза композиторов Марк Унисон. Железное спокойствие сохранял только поэт Пожарский, думая, какую бы неожиданную рифму подобрать к слову «моряк».

Ночью, вкусно прихлебывая черный, как деготь, чай, Святослав Игоревич сказал:

— Поздравляю, Марк. Ты знаешь, я честолюбив, но не завистлив. Поздравляю, сегодня ты был триумфатором.

— Какой там триумфатор, просто старик, — проглотил Унисон таблетку от сердца.

— Не скромничай! Эти женщины…

— Женщины всегда остаются женщинами, — улыбнулся композитор такой застенчивой и нежной улыбкой, которую знала только его жена Фея Мироновна, не имевшая никакого отношения к военно-морской службе.

Юбилей

* * *

— Алло!.. Алло!.. Вы меня слышите? — кричит в телефон Круговертов.

— Пека… Очень плохо слышу. Погоди, я возьму другую трубку… Алло!.. Ал-ло!.. Теперь хорошо.

— Добрый вечер, Туся.

— Добрый. Впрочем, не знаю, стоит ли с тобой здороваться. Почему ты не пришел на юбилей нашего выпуска? Двадцать пять лет прошло.

— Не мог, очередное ненужное заседание, а отвертеться не удалось. А у вас интересно было?

— Как тебе сказать, и радостно и грустно.

— Почему грустно?

— «Время гонит лошадей». Нам всем уже за сорок. Пока еще сохраняем человеческий вид. А вот Лена Костричкина сдала так, что смотреть на нее больно. Помнишь, какая у нее фигурка была, все ждали, что Ленка знаменитой гимнасткой станет, а теперь ты бы ее не узнал, все женские формы потеряла, кажется старухой и одета как-то по-старушечьи. Жалко! Но другие девочки — молодцом, приятно выглядят.

— Много вас, ветеранов, было?

— Девчонок — шестнадцать, мальчиков — восемь. Дантес явился, по-прежнему красивый, но толстый и лицо наглое. Увидел меня, полез целоваться, я его быстренько отшила, он говорит: «Я по-товарищески». Знаем мы, как по-товарищески, уже в восьмом классе девчонок тискал. Рассказывал, что во время войны был в какой-то секретной части, где опасно, а орденов не дают. Сейчас служит администратором в Новом театре, хвастает, что к ним публика валом валит, а ему приходится от контрамарочников оборону держать.

— Тип он, этот Дантес.

— Конечно, тип. Слушай дальше: Витя Малышев был. Он сейчас капитан сухогруза, где-то на Камчатке. Специально отпуск взял, чтобы к нам на юбилей приехать. Не то что другие личности, которые предпочли на заседаниях преть. Ляля Мишутина — врач-эпидемиолог, Тося Козлова — директор швейной фабрики, Костя Башмаков — единственный из нашего класса рабочий класс, токарь, его часто по телевизору показывают. Да, знаешь, еще кто был, Сеня Фурман.

— Сенька, дружок мой!

— Семен Семенович Фурман — академик, у него две Звезды, только он их не носит. Мой Белозерский острит, что Семену Семеновичу это не нужно, он сам звезда первой величины.

— Сенька Фурман! Какой же он сейчас?

— Такой же, как был, только на голове ноль растительности. Директор его в президиум затащить хотел, а он ни в какую: «Дайте мне хоть один день человеком, а не академиком побыть», и уселся с нами в последнем ряду.

— Ну, а народный наш был?

— Прислал телеграмму из Чехословакии такого содержания: «Утонул в гастролях. Поздравляю. Прошу навечно считать меня учеником десятого „а“ класса двести семьдесят третьей. Борис».

— Веселый был, — вздохнул Круговертов, — хорошо, чтобы у него веселья на всю жизнь хватило, это ведь быстро сгорающий материал. Давай, Туся, рассказывай по порядку, как вы праздновали.

— Сначала торжественное заседание было. У нас ведь всюду без этого обойтись не могут, как, говорят, в старое время без молебна. Сенька первый не выдержал, встал, подмигнул — и мы за ним стройными рядами.

Пришли в наш бывший класс, подали руку скелету, вот кто не постарел нисколечко, расселись по партам, где кто когда-то сидел. Дантес — на первой, академик — на последней. Тося Козлова рядом с Костей Башмаковым у окна. Знаешь, Пека, я животное не чувствительное, но и у меня чуть слезу не выбило. Сидим молча, вдруг неизвестно откуда взялось вино и пирожные, это, конечно, мальчишки расстарались. Витя Скосырев, он сейчас директором завода, сказал:

— Выпьемте, ребята, за тех, кого больше нет с нами, им мы обязаны тем, что мы живы.

Все встали, выпили молча, девчонки расплакались.

Затем мы выпили за наставников наших, за мужей и жен и за самих себя. Тут мы развеселились, перебивая друг друга, вспоминали смешные истории из школьной жизни, пели старые песни, которые теперь не поют, танцевали старые танцы, над которыми теперь смеется молодежь.

Засиделись далеко за полночь, пока сторожиха, такая же сердитая, как наша Федосия, не выгнала нас.

— Ой, — спохватилась Туся, — заболталась я. Мне нужно моих мужчин кормить. Юрику уже четырнадцать, Белозерскому недавно членкора дали. Читал, наверное, в газетах. А потом еще мне готовиться нужно. Подзащитный попался такой, что своим враньем мешает мне. Пока. Ты звони, целую.

Она положила трубку, а Круговертов подумал: «Почему это женщины так любят целовать по телефону?»

ИЗДАЛЕКА

Поздний вечер. Скорее ночь. Академик Белозерский читает какую-то пухлую диссертацию. Жена лежит в постели с детективом в руках. В соседней комнате спит юноша. У него такое же серьезное лицо, как у отца, и красивое, как у матери. Белозерскому скучно читать то, что известно всем. Жена едва следит за содержанием книги. Завтра сложный процесс, борьба с прокурором, который не может понять тонкости подросткового возраста.

Длинный прерывистый звонок телефона разрезает комнату. Академик, осторожно ступая, идет к телефону и говорит приглушенно:

— Я слушаю вас.

— Это — Париж, — говорит телефонистка. — Мне нужен Белозерски.

— Белозерский у аппарата.

— Виноват, мне нужен мадам Белозерски.

— Мадам? — удивляется академик. — Простите, одну минутку. Ташенька, тебя Париж.

— Париж! — легко спрыгивает жена с постели и в одной рубашке и тапочках бежит к телефону.

— Белозерская слушает! — кричит она в трубку.

— Бонжур, мадам, — слышит она знакомый голос.

— Пека, — смеется она, — как тебе не стыдно разыгрывать, будить ночью пожилую женщину, потенциальную бабушку. Я слышу, ты где-то рядом.

— Ну, знаешь, до бабушки тебе тянуть и тянуть. А я, честное пионерское, в Париже. Вместе с выставкой наших художников. Взяли с трудом мои полотна, и, конечно же, не лучшие.

Академик Белозерский принес халатик жены, заботливо и осторожно накрывает ее плечи.

— Париж! — завистливо вздыхает она. — Это чудо!

— В общем-то, городишко неплохой. А для нас, художников, — Мекка, но тут чудес архитектуры и живописи гораздо меньше, чем туристов. Вавилонское столпотворение: немцы, голландцы, итальянцы и американцы. Знаешь, этих столько здесь, что я не понимаю, кто же у них остался дома. Конечно, я кое-где все-таки побывал. Потом шлялся по улицам. Нет, ты не можешь представить, кого я здесь встретил.

— Сеньку Фурмана. Белозерский говорит, что без него ни один международный съезд или симпозиум не обходится.

— Не угадала. Подумай еще. Впрочем, тебе никогда не догадаться, не хватит фантазии. Не мучься. Встретил я Староверова.

— Ой! Ивана Сергеевича! Неужели он еще жив?

— Конечно, он ведь тогда по дурости нашей стариком нам казался. Нам восемнадцать было, а ему тридцать. Теперь нам к пятидесяти катит, ему чуть за шестьдесят перевалило. Он еще очень молодо выглядит и не поседел совсем. Я на него случайно в одном кафе наткнулся, и, представь себе, он меня сразу узнал: «Здравствуйте, если не ошибаюсь, Пека Круговертов из двести семьдесят третьей». Какая память!

Халатик снова упал с плеч жены, и снова Белозерский осторожно укрыл ее.

— Он что, тоже там туристом? — осторожно спросила Туся.

— А кем же еще, — рассмеялся Пека, — или ты думаешь, что он…

— Не говори глупости, — рассердилась Туся. — Иван Сергеевич, он такой благородный был. Помню, как-то ты сбежал с его урока и еще уселся греться на солнышке против окон нашего класса. Он подошел к окну, увидел тебя и говорит: «Молодые люди, там, кажется, Петр Круговертов?» А потом вернулся на свое место и сказал: «Нет, нет, наш воспитанник не может быть там». Мы тебе потом взбучку дали.

— Балда я был, — вздохнул Круговертов, — ведь он лучший из всех учителей на свете. Помнишь, он целые уроки Пушкина, Гоголя, Лермонтова так читал, что дух захватывало.

— А тетрадки с нашими сочинениями никогда не возвращал. Наверное, сам не хотел огорчаться и нас огорчать.

— Ну и правильно делал. Если бы не он, мы не полюбили бы литературу.

— А помнишь, Пека, какая у него странная привычка была? Он каждый урок заканчивал фразой: «И гениальный Мопассан». О чем же вы с ним беседовали?

— О многом. Он о тебе расспрашивал. Я сказал, что ты член президиума коллегии адвокатов. «Жаль, — вздохнул он, — способная к литературе девочка была, и вкус хороший».

Потом я спросил его, чем он занимается. Оказывается, у нас его книги вышли о Флобере и Мопассане. Теперь их во Франции и в Италии переиздают.

— Оболтусы мы, Пека! Ни одной не читали. Сейчас обязательно прочту.

— Вряд ли, придешь с работы домой, уткнешься носом в телевизор — и вся игра.

— Нет, я непременно прочту. Слушай, ты с ума сошел! Столько болтать, это же валюта.

— Выдержим! У меня здесь одну картинку купили. Хоть и капитализм, а кое-что в искусстве понимают.

— Все, все, Пека, дома расскажешь. Целую.

Она кладет трубку, встает со стула, халатик падает на пол. Белозерский поднимает его, накрывает плечи жены, и, кажется, только теперь она вспоминает о муже.

— Милый, — целует она его. — Ты еще не спишь, Арсюша? Пора, пора, идем спать.

ОДИН ДЕНЬ

Еще день, а на улице темно. В сплошной пелене мокрого снега все куда-то бегут. Спешит Круговертов, он опаздывает на заседание кафедры. Спешит адвокат Белозерская. Опять очень трудный процесс. Снег залепляет глаза. Круговертов случайно наталкивается на бегущую женщину. Они не видят друг друга. Едва удерживаются на ногах. Белозерская говорит злым, непохожим на нее голосом:

— Свинство какое!

Круговертов бурчит:

— Дома нужно сидеть, дамочка.

Вечер. Круговертов зол. Ему нездоровится.

У Белозерских. Наталья Андреевна в мрачном настроении. Процесс проигран.

— Ташенька, — заботливо говорит Белозерский, — может быть, хочешь поговорить по телефону?

— Милый, — гладит она совсем седую голову мужа и, сняв трубку, набирает номер.

— Алло, Пека?

— Он самый. Что это твой колокольчик звучит не так весело?

— Чему радоваться? Ты ведь знаешь, что мне скоро шестьдесят.

— Знаю. В одном классе учились.

— И я уже несколько лет бабушка.

— Знаю, — почему-то вздыхает Круговертов.

Некоторое время оба молчат, кажется, им не о чем говорить, затем она спрашивает:

— Почему ты сегодня мрачный?

— Есть причины, — нехотя отвечает Круговертов.

— Какие?

— Болезнь прихватила.

— Какая?

— Неудобно сказать.

— Пека, — смеется Туся, — что ты стесняешься, как бывшая гимназистка: ей объясняются в любви, у самой коленки дрожат от счастья, а она глазки потупила. Ну?

— Радикулит заел.

— Ой, дурачок, нашел чего стесняться, теперь это болезнь века у всех нас. В каком месте заело?

— Знаешь, неловко… В общем, в конце спины.

— У самой задницы?

— Туся…

— Чего «Туся», мы же не в восьмом классе. Теперь это самое литературное слово, а крестьянские писатели еще народней выражаются для обозначения такого предмета. Со мной тоже было. Меня Белозерский тигровой мазью натирал. Хоть и старый он, а рука у него крепкая.

— Меня жена тоже.

— Помогло?

— Нет, нисколько. Потом только чесалось.

— Не паникуй, есть еще одно хорошее средство — заячья лапка. Слушай меня и записывай, как пользоваться ею.

— Сейчас, сейчас, — оживляется Круговертов. — Только ты не спеши.

— А теперь еще есть лекарство, бруфен называется. Купи его и принимай по четыре таблетки в день.

— Бруфен, по четыре таблетки. Записал. Сейчас поковыляю в аптеку.

— Не трудись. Будто ты не знаешь, что в аптеках всегда нет того, что тебе нужно.

— Как же быть?

— Поезжай в семнадцатую на Московскую. Там Ирка Кругель командует. Помнишь ее?

— Относительно, колобок такая. Теперь, наверное, не узнаю.

— Скажешь, что ты Пека из двести семьдесят третьей. Иди сам, жену не посылай. Представь себе, Ирка до сих пор девица. Чудо века! Терпеть не может замужних женщин. Понял?

— Слушай, Туся, — засмеялся Круговертов, — ведь ты всего этого про лекарства в десятом классе не знала, а считалась самой умной девчонкой.

— Конечно, не знала. Значит, жизнь не даром прожита. Ну, иди быстренько. Целую!

Она вернулась от телефона.

— Видишь, Ташенька, — сказал муж, — я говорил: нужно поговорить по телефону — настроение исправится.

Помолчав немного, он прибавил:

— Хорошо учиться в одной школе, а мы, академики, все в разных учились.

Ветераны

В это воскресенье Озимовы завтракали не всей семьей.

Еще вчера родители Сани уехали в Кавголово. Они хотели взять с собой сына, но мама потрогала его лоб и поставила градусник — температура набежала до 37,6°. Пустяшная, конечно. Другая не обратила бы на это внимания, но Санина мама была образцовой сестрой в поликлинике и строго соблюдала все предписания медицины. Саню оставили дома с бабушкой и дедушкой.

Сейчас он, сидя вместе с дедом за обеденным столом в ожидании завтрака, тоскливо смотрел на улицу. Погода — классная. Солнце, чуть подтаивает снежок. Мимо окон прошли Валера Скобелев и Света Миронова. Он без головного убора, фасонит волосами, Светка в заграничной шапочке — отец, капитан, из плаванья привез. Валера в десять раз хуже его на лыжах ходит, Светка, что говорить, — девчонка.

«Противно смотреть на них», — подумал Саня и оторвался от окна.

— Дед, а дед, — неожиданно спросил он, — ты про войну сны видишь?

— Бывает, — нехотя ответил Алексей Гаврилович.

— И товарищи боевые снятся?

— Снятся, да чаще те, которых давно нет на свете.

— Они такие же герои были, как ты?

— Нет, мне до них далеко. Герои, а до звездочки не дожили. Что там звездочки, люди они были. Ладно, хватит об этом, я уже тебе рассказывал.

В коридоре зазвонил телефон, а затем раздался голос бабушки:

— Да, квартира Алексея Гавриловича Озимова… Правильно. Московская, двадцать три, квартира восемь.

Тут она заговорила так тихо, что ни дед, ни Саня ничего не услышали. Потом бабушка положила трубку на аппарат и, шаркая тапочками, ушла на кухню.

— Анна, иди сюда! — требовательно крикнул Озимов.

— Некогда мне, Алеша, — отозвалась бабушка, — все у меня горит.

— Иди, говорят тебе! — рассердился Алексей Гаврилович.

Вошла бабушка. Лицо у нее разрумянилось от плиты, а платье было повязано неизносимым фартуком, который муж привез ей много лет тому назад из Берлина.

— Ну, — спросил Озимов, — с кем ты растрезвонилась? Секретные разговоры?

— Дети звонили, — смущенно сказала бабушка.

— Дети? — переспросил Алексей Гаврилович. — Таня и Андрей?

Они все еще называли дочь и зятя детьми, хотя им катило под сорок. Да и какие же они взрослые, если не испытали войны.

Саня взволновался, он подумал, что мама и папа звонили из Кавголова, опомнились и зовут его туда.

— Можно собираться? — спросил он. — Бабушка, я быстро оденусь, а в Кавголове я их найду, они всегда на одном определенном месте.

— Сиди ты, — махнула рукой бабушка, — это настоящие дети — девочка и мальчик из шестого «б» класса двести семьдесят третьей школы Московского района. Они к Алексею Гавриловичу едут, теперь уже недалеко от нас.

— Ко мне, — поугрюмел Озимов, — зачем еще?

— Наверно, познакомиться хотят.

— Вот, значит, какая диспозиция. Сначала ко мне молодых бородачей насылали, теперь детей нацелили. Нечего мне рассказывать им, пусть идут к другим. Есть у нас охотники мемуары расписывать. Я свое дело на войне сделал, и хвастать мне нечем. Придут, скажи, что нет меня, придумай, куда уехал. Будьте здоровы, ребята, делайте уроки.

Саня увидел, как бабушка словно стала выше ростом, и лицо ее сделалось строгим.

— Нельзя, Озимов, — сказала она, называя деда по фамилии, — нельзя так, может быть, они не по своей воле идут, наверное им такое школьное задание дали. Ты их прими, скажи им два слова, и будут довольны.

Алексей Гаврилович взглянул на жену, улыбнулся, и морщины на его лице стали не такими глубокими, как прежде.

— Гляди, Саня, — сказал он внуку, — видишь, как бабка мной командует. Тоже военная косточка пробилась. Она ведь на войне поваром была. Ты не думай, повар на фронте — фигура существенная. Она не меньше, чем политрук, боевой дух поднимает. Ладно, пусть идут, только я перед ними героических речей произносить не буду.

— Спасибо, Алешенька, — улыбнулась бабушка и осторожно сказала: — Может, ты переоденешься. Как-то неудобно перед гостями в затрапезном виде показываться.

— Нет уж, — загремел Озимов, — ты еще мне прикажешь мундир надеть со всеми регалиями, будто на прием к командующему иду. Корми нас с парнем, не то у нас кишки к спине присохнут.

— Сейчас, сейчас, — заспешила бабушка, ушла на кухню и скоро вернулась с тарелкой толстых, румяных лепешек. Поставив их на стол, она ушла и вернулась с блюдом, на котором стояли кофейник и пять чашек. Бабушка расставила чашки, затем вынула из серванта тарелки с ножами и вилками.

— Пять, — подозрительно посмотрел на жену Алексей Гаврилович. — Нас, кажется, трое.

— Дети придут. Они издалека едут, проголодались, наверное.

— Расход оставляешь, повар, — улыбнулся Озимов. — Мы ждать не будем. Начинаем, Саня!

Саня, у которого в носу щекотало вкусным запахом лепешек, не дожидаясь вторичного приглашения, взял самую толстую румяную лепешку и принялся ее уничтожать. Дед последовал его примеру.

В передней раздался тоненький звонок. Бабушка ушла и возвратилась минуты через три. С ней была белокурая, черноглазая девчушка и серьезный мальчик в очках с толстыми стеклами.

— Прибыли, — не очень любезно сказал Озимов, — давайте знакомиться.

— Лена Новосельцева, — присела девочка.

— Семен Петрускевич, — вытянул руки по швам мальчик.

— Садитесь завтракать, потом поговорим, — пригласила их Анна Власьевна.

— Спасибо, мы сыты, — застеснялась девочка.

— Мы не голодны, — сказал мальчик.

— Садитесь, — внимательно посмотрел на них Озимов. — Таких лепешек и генералы не едят.

Лена присела на краешек стула, мелкими глотками пила кофе, который налила ей Анна Власьевна, осторожно отламывая кусочки лепешки.

Семен Петрускевич ел сосредоточенно, изредка поглядывая на Озимова сквозь толстые стекла очков. Ему не верилось, что этот старый морщинистый человек в домашнем свитере, теплых фланелевых штанах и обрезанных валенках был когда-то грозой фашистских асов.

Завтракали молча. Озимов смотрел на белокурую девочку с черными глазами и думал, что только раз в жизни видел такое сочетание цвета волос и глаз. Это была Карима Черкизова, самая веселая и смелая, техник в эскадрилье. Она мечтала дойти до Берлина, а погибла от шальной пули под Киевом. Когда Кариму опускали в землю, плакали даже летчики, видевшие семь смертей.

— Послушай, Лена, у тебя не было родственницы, чтобы с такими же волосами и глазами?

— Нет, — как-то виновато сказала Лена, — у меня и мама и сестры — все черненькие.

Завтракали молча, потом Анна Власьевна убрала посуду со стола, а Озимов, Лена, Семен Петрускевич и Саня остались в столовой.

— Ну, — сказал Алексей Гаврилович.

Лена и Семен Петрускевич молчали, не зная с чего начать. Она застенчиво потупилась, а он, сняв очки, протирал совершенно чистые стекла.

— Да ну ты, шевелись, — незаметно от деда ткнул его в бок Саня.

Семен Петрускевич надел очки и твердо произнес:

— Товарищ Герой Советского Союза, Алексей Гаврилович Озимов, дважды кавалер ордена Ленина, боевого Красного Знамени, а также орденов Отечественной войны и Красной Звезды, мы хотели бы получить данные о вашей геройской деятельности.

Произнеся такую речь, он даже вспотел.

— Орденов? — насмешливо улыбнулся Озимов. — А почему медали забыл?

— «За оборону Ленинграда», «За взятие Будапешта»…

— Хватит, — остановил его Озимов, — память у тебя крепкая, я и сам не помню. Так говорите, чего вы от меня хотите.

Он мельком взглянул на белокурую, черноглазую Лену, и в памяти опять возникла Карима Черкизова.

— Алексей Гаврилович, — робко сказала она, — нам нужны детали, подробности.

— Детали? Какие там детали? Кончил Ейское училище, летал под Ленинградом, на Северо-Западном фронте, на Первом Украинском, кончил войну в Берлине. Хватит, что ли?

Семен Петрускевич, вытянув руки по швам, сказал:

— Товарищ Герой Советского Союза, Алексей Гаврилович Озимов, извините, нам нужно описание ваших боевых подвигов и ваши переживания.

— Подвиги, — рассердился Озимов, — не к тому пришли, идите к полковнику Нагорничных, он вам все распишет в лучшем виде. Мое ощущение было одно — сбить противника…

— Мы уже были у него, — сказала Лена, — три блокнота исписали.

— Мы — следопыты, — с достоинством сказал Семен Петрускевич, — два года этим занимаемся, можно сказать ветераны, а вы у нас неохваченный.

Озимов хотел сказать, что нечего героев искать, как грибы, но, взглянув на белокурую девочку, смягчился.

— Вот что, ребята, устал я, пойду отдохну, а вы пока с Александром займитесь, у него хорошие игры есть, — сказал он и, чуть прихрамывая на правую ногу, ушел в свою комнату.

Ребята, опечаленные, остались в столовой.

— Так, — горько сказала Лена, — ничего не вышло, идем домой, Семен Петрускевич.

Саня рассмеялся:

— Что это ты его так зовешь, будто он профессор.

— Его у нас все Семеном Петрускевичем зовут, и еще профессором.

— Брось ты! — рассердился Семен Петрускевич.

— Идемте ко мне, — сказал Саня, — дед отдохнет, добрее станет, я всю его натуру знаю. Пошли!

Лена вопросительно взглянула на Семена Петрускевича, он кивнул головой, и «ветераны» пошли вслед за Саней.

Через полчаса из своей комнаты вышел Озимов и, не видя никого, направился к Анне Власьевне.

— Ну что, мать, ушли эти «ветераны»?

— Нет, Алеша, все с Саней играют.

— Ну и дело, путь своими ребячьими забавами занимаются, я пойду к себе, отсижусь еще.

Когда, час спустя, он снова вернулся в столовую, Лена и Семен Петрускевич уже ушли, а у окна сидел Саня и смотрел на искрящийся снег.

— Ушли твои следопыты? — спросил Озимов.

— Ушли, — нехотя ответил Саня.

— Так. В какие игры играли?

— В морской бой и в настольный теннис.

— Кто же верх взял?

В следующее воскресенье Озимовы завтракали всей семьей. Мама шпыняла Саню: «Сиди прямо. Не клади локти на стол». Сане просто есть не хотелось. Выручила соседка по лестничной клетке, пенсионерка со стажем Софья Марковна. Дедушка называл ее Софинформбюро: она знала все, что делается в доме.

— Присаживайтесь к нам, Софья Марковна, — предложила бабушка.

— Спасибо, — отказалась соседка. — Я на минуточку, Алексею Гавриловичу сюрприз принесла. «Детская газета». Здесь о вас пишут, — вот, пожалуйста, — вынула она из сумочки вчетверо сложенную газету и протянула ее Озимову.

— Обо мне? — удивился Алексей Гаврилович. — Что там?

Он надел очки, развернул газету и углубился в чтение.

— Так, так, — тихо и грозно сказал он, кончив читать. — Откуда они все это узнали?

— Так они же следопыты, — хотел сохранить невозмутимое спокойствие Саня и покраснел.

— Как же это им стало известно, что меня сбили под Воронежем, и я не только остался цел, но еще взял в плен фрица и привел его в часть? Кто им рассказал про Кариму Черкизову? Ты, — ткнул он пальцем в сторону Сани, — тебе лично все доверили, а ты…

— Дед, — заныл Саня, — я же ничего такого, я только хотел, чтобы все знали, какой ты у меня.

— Дед, — усмехнулся Озимов, — дед свое отыграл, ты о себе думай, чтобы человеком стать.

— Извините, Алексей Гаврилович, — вмешалась Софья Марковна, — это, конечно, не мое дело, но, простите, ваше высказывание непатриотично. Теперь на всех собраниях указывают, что фронтовики должны передавать опыт, молодым поколениям.

— Извините, Софья Марковна, — сказал Озимов. — У нас не собранье, а семья.

Софья Марковна вспыхнула сухим румянцем:

— Спасибо!.. Вот и делай людям добро!

Попрощалась она и быстро ушла мелкими шажками.

Остальные члены семьи молча сидели за столом. Озимов еще раз перечитал статью, подумав: «Ни к чему это… Но хорошо, что про Кариму написали. Ведь до сих пор о ней ничего не сказано, а она стоила всех нас».

Тайна беличьей лапы

Как-то в одном обществе зашел разговор о доверии, которое должны питать дети к взрослым, о цене этого доверия и о том, как трудно удержать его. Спорили долго и жарко. Я молчал. На память мне приходило давнее время.

Наша семья жила тогда в большом провинциальном городе, известном только тем, что здесь в прошлом веке находились в ссылке два знаменитых русских писателя.

Зимой город был завален непролазными снегами, летом, в жару, река, пересыхая, становилась ручейком, листья деревьев покрывала мелкая серая пыль, дышать было нечем, и родители, кто мог, вывозили детей за город.

Было мне одиннадцать лет. В тот год мы жили в деревне Ганичеве. Спустя четыре года она стала колхозом.

Дом, в котором мы поселились, новый, бревенчатый, пахнул сосной и смолой. Хозяин его, большой, чернобородый мужчина, был похож на Пугачева, по тем картинкам, которые я видел в «Капитанской дочке».

Телевизора тогда еще не изобрели, я читал все, что попадется под руку, порой совсем неподходящие книги. К Пушкину это не относится. Пушкин, по-моему, — для старых и малых.

Жена хозяина была выше мужа и шире в плечах, взрослый сын — здоровяк. Видели мы хозяев редко, они рыбачили, надолго уходя на промысел, а когда возвращались, жили всей семьей во дворе в крепко сколоченном сарае. В отличие от других крестьян, у них не было домашнего скота, и только одну корову они держали у сестры хозяйки.

Входили мы в дом через сени, а потом через кухню, большую часть которой занимала русская печь. Я впервые увидел ее, мама относилась к ней с недоверием, предпочитая готовить на примусе и керосинке.

Вслед за кухней шли три комнаты, с чисто выскребенными полами и обоями в веселеньких цветочках.

В первой комнате жили мама с папой, когда он приезжал из города, во второй — я с четырехлетним братом Шуриком, в третьей комнате, выходившей на другую сторону дома, — старуха полька Людвига Францевна с молодой дочерью, которую, как требовала мать, все звали Изабеллой Иоанновной.

Старуха была высокая, худая. Даже в жаркие дни она ходила вся в черном. Сколько лет было Изабелле Иоанновне? Не знаю. Думаю, что не больше двадцати, но тогда она казалась мне пожилой и смешило, что мать называла ее «девочка». Она была светло-рыженькая, невысокого роста, белокожая, с маленькими острыми зубками.

Людвига Францевна, несмотря на всю мрачность, сошлась с моей мамой. Впрочем, не было человека, которого не привлекала бы мамина доброта. Когда потом моя первая жена ушла от меня, она еще долго приходила к маме, делясь своими радостями и бедами, и мама помогала ей наладить новую жизнь.

Мама узнала от Людвиги Францевны, что немцы во время первой мировой войны зверски убили ее мужа. После этого она с маленькой Изабеллочкой бежала в Россию.

По субботам к вечеру приезжал папа. Он был одет так, будто собрался в театр или в гости. На нем был новенький светлый костюм с опущенными плечами, брюки «дудочкой», узконосые, длинные ботинки, такой пестрый галстук, от которого у меня рябило в глазах.

Папе все нравилось в деревне: воздух, запах деревьев и трав. Он говорил, что если бы не служба, он всегда бы жил в деревне, а к старости он непременно уйдет из каменного городского мешка.

— Тебе еще далеко до старости, — улыбалась мама, — ты успеешь передумать.

— Нет, — приглаживал папа свои тонко подстриженные усики, — время пожирает нас. Мы незаметно состаримся и непременно переедем сюда — поставим дом над рекой и будем жить в слиянии с природой.

Однажды, увлекшись, он сказал:

— Знаешь, Оленька, может быть, тогда здесь уже будут городские удобства, электричество, водопровод. Все-таки это очень приятно, принимать душ.

— Водопровод, — не выдержал я, хотя мне было запрещено вмешиваться в разговоры взрослых, — это здорово, а то мама и Изабелла Иоанновна таскают воду из колодца. Людвиге Францевне не позволяют, потому что она старая, а про меня говорят — он маленький.

— Оля, ты сама носишь воду! — возмутился папа и даже покраснел. — Женщина не должна делать этого. Нужно нанять бабу.

В Ганичеве мою маму тоже называли бабой, и я не очень понял, о чем говорил папа, но спросить его не решился.

Снова пригладив усики, папа сказал:

— Сегодня, Оленька, я сам наполню всю кадку, и вам хватит на неделю.

В воскресенье, после обеда, он уехал в город, сказав, что у него деловая встреча. Река, лес, все это так прекрасно, но дела есть дела.

— Поезжай, милый, — сказала мама.

— Ждите меня в следующую субботу, а может быть, даже в четверг, — пообещал папа.

После его отъезда я заглянул в сени, кадка для воды была пуста. Должно быть, папа забыл наполнить ее.

В четверг и даже в субботу он не приехал и явился только в воскресенье к обеду. Я видел, что мама скучает, и старался утешить ее, говоря, что ничего страшного с папой случиться не может, он большой и сильный.

— Конечно, — говорила мама, — но есть такие дела, которые нельзя отложить.

В Ганичеве я скучал. Городской мальчик, я не сошелся с деревенскими ребятами. Они смеялись над моими короткими штанами и панамой. Они с разбега бросались в реку, а я, не умея плавать, стоял на берегу. Они дразнили меня «красненький». Волосы мои тогда были огненного цвета. Они играли в бабки и городки, а я в крокет. Гулять я ходил с мамой и братом Шуриком. Мама боялась заблудиться, и поэтому мы не удалялись дальше опушки леса. Купаться, просто окунуться, войти в воду, мама не позволяла, говоря, что вода холодная, вот когда она потеплеет, можно будет, но вода не становилась теплее.

Однажды, в субботу, папа привез студента Геннадия Семеновича. Он познакомил его со всеми жильцами нашего дома. Они называли себя по имени-отчеству. Когда очередь дошла до меня, я, невольно подражая другим, назвал себя Сергеем Адамычем.

Все смеялись, а студент сказал:

— Честное слово, ничего смешного. Мы и не заметим, как он станет Сергеем Адамовичем, а все мы будем старичками.

Пана грустно погладил картинные усики и сказал:

— Моменто мори.

Конечно, я не понял, что это значит.

Мне очень хотелось поговорить со студентом, и я спросил:

— Простите, Геннадий Семенович, что это за молоточки у вас на тужурке?

— Это эмблема, знак того, что я будущий путеец, человек, который строит железные дороги, для нас это самое главное.

— Я думаю, нам нужнее шоссе, — сказал как всегда непререкаемым тоном папа.

Они начали спорить о вещах, незнакомых мне, но я не хотел уходить с крылечка.

Пошел дождь. Медленно падали круглые тяжелые, как ртуть, капли.

— Изабелла, — сказала Людвига Францевна, — девочка, ты видишь, идет дождь.

— Дождик, дождик, перестань, — весело пропела Изабелла Иоанновна.

— Летний дождь полезен для человеческого роста, — серьезно сказал студент и подмигнул мне.

Старая полька, не обратив на него внимания, будто он был неодушевленным предметом, что-то сказала по-польски Изабелле Иоанновне и увела ее. За ними ушла и мама.

Дождь все припускал. Мелкой и частой дробью он бил по крыше. Папа и студент стояли на крылечке под навесом, забыв, что рядом с ними я.

Сначала папа сердился на погоду, которая всю неделю пышет жаром, а к субботе разражается дождем. Потом он как-то неожиданно спросил студента:

— Ну, как понравилась эта птичка Изабеллочка?

— Красивая девушка.

— По всем статьям хороша, — погладил папа свои усики, — но боюсь, что под охраной Людвиги Францевны она останется старой девой.

— Папа, — вмешался я, — что такое «старая дева»? Сколько лет нужно, чтобы считаться старой девой?

— Старой девой? — задумчиво переспросил папа и тут же рассердился: — Что ты болтаешь и подслушиваешь разговоры взрослых? Марш домой! Да и мы пойдем, Геннадий, знаете, разыгрался аппетит.

Дождь струился длинными тонкими нитями.

Вечером играли в лото. Папа зевал, Людвига Францевна была мрачна, как всегда, я ошибался больше, чем обычно, студент и Изабелла Иоанновна сидели на крылечке под навесом. Время от времени оттуда доносились взрывы смеха. Людвига Францевна, забыв про лото, кричала:

— Белочка, веди себя прилично, помни, что ты девушка.

— Помню, мамочка, — смеялась Изабелла Иоанновна, — у меня хорошая память.

Старуха умолкала, но при новом взрыве смеха кричала:

— Изабелла, когда ты выйдешь замуж, ты будешь слушаться своего мужа, а сейчас ты должна слушаться маму.

— Милая мамочка, — еще громче смеялась Изабелла Иоанновна, — я надеюсь, что мой муж, если найдется такой безумец, будет слушаться меня.

Я не понимал, почему так смело разговаривает Изабелла Иоанновна со своей матерью, раньше этого не было никогда.

Игра в лото не ладилась. Разошлись рано.

Я уже спал, как вдруг, расслышав шаги, открыл глаза и увидел студента.

— Геннадий Семеныч! — вскричал я.

— Тише, тише, кот на крыше, Сергей Адамыч, — смеялся студент.

— Пожалуйста, не называйте меня так, — попросил я.

— Хорошо, я буду звать тебя «бледнолицый брат мой», а ты зови меня Орлиное Перо. Ты читал Майн Рида?

— Еще бы!

— Молодец, — кивнул головой студент, — теперь у нас будет дружба людей племени коротковолосых.

Я подумал, что студент шутит, как может будущий путеец дружить с обыкновенным мальчишкой.

— Спать, спать, — сказал студент, — завтра мы пойдем охотиться на антилоп. Спать, — повторил он, укладываясь на топчане, который здесь поставили для него.

— А ты счастливый, — вдруг сказал он.

— Чем?

— Тем, что рядом с тобой живет девушка из племени Белочек.

— Какая белочка?

— Глава племени Черный Амулет зовет ее Изабелла Иоанновна, а наше племя знает, что она Белочка, у нее такая маленькая ножка, какой нет ни у кого, впрочем, тебе не понять. Спать, спать!

Утром все еще шел дождь, папа уехал, взяв с собой студента. Мне казалось, что ему не очень хочется уезжать. Попрощаться с Изабеллой Иоанновной и Людвигой Францевной он не смог. Они вставали поздно. Отведя меня в сторону, студент сказал:

— Бледнолицый брат мой, передай от меня привет Белочке, скажи, что я еще приеду. Только пусть этого не слышит Черный Амулет. Понял?

— Понял, — сказал я, и мне показалось, что у моего друга Орлиное Перо невеселое лицо.

Студент вернулся в среду днем. Он приехал на велосипеде, к багажнику которого был привязан чемодан.

В те годы для нас, мальчишек, велосипед был такой же заманчивой мечтой, как автомобиль для нынешних молодых людей. Я не раз просил папу:

— Купи мне двухколесный.

— Нельзя, — говорил он, — у тебя еще ноги не достают до педалей, сначала вырасти.

— Нельзя, — сказала мама, — ты разобьешься.

Теперь, даже не поздоровавшись, я смотрел не на студента, а на его сверкающий никелем на солнце велосипед.

Спрыгнув на землю, держась за рогатый руль, студент сказал:

— Здравствуй, бледнолицый брат мой, нравится тебе мой мустанг?

— Очень, — еле выдохнул я.

— А у тебя есть такой мустанг?

— Нет, мне не покупают, говорят, что я маленький.

— Чепуха, у каждого индейца должен быть свой мустанг. Пока мы будем пользоваться одним на двоих.

Я обрадовался, но сказал, что не умею ездить.

— Вздор, — сказал студент, — я научу тебя, и твой мустанг будет подчиняться тебе.

Потом он задумался и долго смотрел на окна нашего дома.

— Скажи, а где девушка из племени Белочек и женщина из племени Черный Амулет?

— Они уехали в город.

— Насовсем?

— Нет, они вернутся через две недели.

— Хорошо, пока мы побудем вдвоем, — сказал студент. — Мой вигвам будет в соседней избе, пойдем туда.

Осмелев, я сказал:

— Геннадий Семеныч, можно я поведу вашего мустанга, не бойтесь, я не уроню его.

— Во-первых, я тебе не Геннадий Семеныч, а Орлиное Перо, а во-вторых, веди.

Я гордо повел сверкавший на солнце никелем велосипед, как несут сейчас хрустальные кубки чемпионы.

Четырнадцать дней, которые я провел со студентом, были самыми счастливыми днями моей жизни. Наконец-то у меня был взрослый друг, он обращался со мной как с равным и не говорил: «Ты маленький».

Мы много успели за это время. Мой друг Орлиное Перо научил меня кататься на велосипеде. Мои ноги доставали до педалей, потому что студент приделал седло к раме. Сначала он держал меня за седло и я перебирал педалями, потом позволил ездить одному. Я врезался в забор, летел в канаву, но все-таки научился управлять мустангом.

Раньше я боялся вступить в воду выше пояса, но мой друг научил меня плавать так, что я не отставал от деревенских мальчишек.

С утра мы ходили в самую гущу леса, куда не проникает свет. Студент рассказывал мне о каждом дереве, как о живом существе…

На пятнадцатый день вернулись старая полька и Изабелла Иоанновна. Мы были на улице, когда они входили в ворота нашего дома. В руках у них были круглые коробки. Студент побежал за ними и, приложив руку к фуражке, сказал:

— Добрый день, Людвига Францевна, добрый день, Изабелла Иоанновна, разрешите помочь вам поднести вещи.

— Мы можем и сами, — надменно ответила старая полька.

— Нет, нет, — возразил студент, — разрешите!

Он забрал коробки и пошел в дом. Не знаю, сколько времени был он там, мне показалось, что очень долго, а когда вернулся, лицо у него было такое счастливое, будто он съел пять порций мороженого.

— Слушай, бледнолицый брат мой, — сказал он, — сегодня мы пойдем гулять втроем: ты, я и девушка из племени Белочек. Женщина из племени Черный Амулет сказала, что пустит ее гулять, только если ты пойдешь с нами. Наверное, она думает, что Белочке нужна усиленная охрана. Захвати свой лук и стрелы.

— А зачем нужна эта Белочка? Нам и без нее хорошо.

— Нельзя, — покачал головой студент, — люди нашего племени должны выполнять желания женщин.

Узнав, что мы идем гулять, мама вымыла мне голову, расчесала волосы и велела надеть новый вельветовый костюм, который я терпеть не мог.

За два часа до ужина мы пошли гулять. На студенте был его обычный костюм, только пуговицы на тужурке жарко горели.

— Ну-с, дорогая Изабелла Иоанновна, я предлагаю вам прогулку в лес, вы не боитесь? — спросил студент.

— Конечно, нет, — засмеялась она, — вы не Серый Волк, а я не Красная Шапочка.

Теперь засмеялись оба, хотя я не нашел в этом ничего смешного.

Мы пошли в лес.

Мой друг Орлиное Перо не водил девушку из племени Белочек по лесным зарослям, где лук и стрелы могли пригодиться при встрече с враждебным племенем.

Изабелла Иоанновна и студент ходили по солнечным полянкам, собирали землянику, читали друг другу никому не нужные стихи, говорили о чем-то совсем неинтересном. Я то убегал далеко вперед, то плелся сзади. Так продолжалось несколько дней, потом мой друг Орлиное Перо сказал мне:

— Я вижу, тебе скучно охранять девушку из племени Белочек. У тебя такое лицо, будто болят сразу все зубы. Я понимаю тебя, но женщина из племени Черный Амулет требует этого. Мы, хитрые индейцы, проведем ее. Сегодня ты будешь сидеть на пригорке у входа в лес и читать своего любимого Майн Рида. Но если ты увидишь женщину из племени Черный Амулет, а она еще не увидит тебя — у нее плохое зрение, — беги в лес и на одной из солнечных полянок найдешь нас. Понял?

— Понял, мой друг Орлиное Перо.

Целый день я сидел на пригорке, читая «Всадника без головы». Время летело быстро.

Женщина из племени Черный Амулет не появлялась вдали. Я даже вздремнул, и вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я вскочил на ноги. Передо мной стояли Изабелла Иоанновна и студент. На голове у него не было фуражки. Меня охватил такой ужас, будто ему отрубили голову.

— Что с тобой, бледнолицый брат мой? — засмеялся студент. — Кто тебя так напугал?

— Ф-фуражка, — заикался я, — где она?

— Где она? — спокойно сказал студент, но потом, схватившись за голову, закричал: — Где она?!

— Где твоя фуражка? — порозовела Изабелла Иоанновна.

— Не бойся, — успокаивал ее студент, — сейчас я найду ее, подождите.

И он кинулся в лес.

Мы остались вдвоем с Изабеллой Иоанновной. Она кусала губы, и, чтобы утешить ее, я сказал:

— Может быть, ее похитило враждебное племя Длинноносых. Мы разобьем их и снимем с них скальпы.

— Не болтай глупости! — зло сказала она.

Мы молчали. Я думал, почему Изабелла Иоанновна и студент называют друг друга на «ты». Раньше никогда этого не было. Впрочем, так бывает, если люди вместе попадают в беду.

Мой друг Орлиное Перо возвратился, когда уже начало темнеть. Фуражки у него не было.

— Знаешь, — сказал он Изабелле Иоанновне, — я обошел все места, где мы были.

— Ты, наверное, забыл, где мы были, — обиженно сказала она.

— Как я мог забыть это?

Она чуть не плакала.

— Как мы вернемся домой, что подумает мама?

— Погоди! — вскричал студент. — Есть выход, вы с мальчиком вернетесь домой, ты скажешь, что я срочно уехал в город, завтра я вернусь с новой фуражкой.

— Мальчик может проболтаться, — недоверчиво посмотрела на меня Изабелла Иоанновна.

— Никогда! — торжественно произнес мой друг Орлиное Перо и, вытянув руку, сказал: — Повторяй за мной: «Я, бледнолицый брат, клянусь кровью своей никогда и никому не открывать тайну фуражки, тайну беличьей лапы. Я не открою ее ни матери, ни отцу, ни женщине из племени Черный Амулет, не открою ее даже, если меня будут пытать страшными пытками».

Слово за словом я повторял страшную клятву, дрожа всем телом.

— Молодец, — похвалил меня мой друг Орлиное Перо, — главное в нашем племени верность и доверие.

Дома Людвига Францевна долго расспрашивала дочь, зачем уехал в город студент, почему так поспешно. Я боялся, что девушка из племени Белочек проговорится, но Изабелла Иоанновна только отвечала «не знаю» и вдруг, рассмеявшись, сказала:

— Откуда я могу знать, я не жена его.

— Слава богу, — сказала старая полька, — это не партия для тебя, ты заслуживаешь профессора.

Изабелла Иоанновна почему-то снова засмеялась, а я подумал: «Интересно, из какого племени этот профессор?»

На другой день вместе с папой приехал студент. На голове у него была новая фуражка.

Я сразу же увидел это и боялся, что это увидят все взрослые. Слова страшной клятвы звучали у меня в ушах.

Вечер был теплый, мы все сидели на крылечке.

— Геннадий Семеныч, — улыбнулась Изабелла Иоанновна, — покажите мне вашу студенческую корону, — говорят, вы даже спите в ней. Посмотри, мамочка, как аккуратно носят вещи мужчины.

У меня пошли мурашки по спине, я подумал, что старая полька, с ее въедливыми глазами, сразу обнаружит подлог. Но старая полька не захотела взять фуражку в руки и сердито сказала:

— Перестань, отдай фуражку, тебе незачем интересоваться мужскими вещами, ты девушка.

— Пожалуйста, дайте взглянуть, — взял папа фуражку у Изабеллы Иоанновны.

У меня от страха похолодел кончик носа. Папа был большой знаток мужских вещей.

Он придирчиво осматривал фуражку, потом что-то прочел на донышке ее по-немецки и тут же перевел: «Братья Вайс, концессия». Мне очень хотелось узнать, что значит последнее слово, но не решился спросить.

— Вайсы — солидная фирма, — сказал папа, возвращая студенту фуражку. — Не знаю, долго ли удержатся.

Вскоре мы переехали в город. В школе начались уроки: арифметика, русский язык и еще зачем-то пение. Я часто вспоминал моего друга Орлиное Перо и был верен тайне беличьей лапы.

Однажды — это было поздней осенью — папа пришел со службы и сказал:

— Послушайте, завтра мы идем на свадьбу.

— Куда? — удивилась мама. — Кажется, все наши знакомые женаты.

— Помнишь студента Геннадия Семеновича? Он женится на хорошенькой Изабеллочке. Хорошо то, что хорошо кончается, — непонятно чему рассмеялся папа.

— Зачем он женится? — спросил я. — Зачем это нужно ему?

— Зачем люди женятся? — серьезно сказал папа. — Как бы тебе объяснить? Впрочем, вырастешь, узнаешь. Мы приглашены завтра к девяти. Оденьтесь вовремя, чтобы не опаздывать.

Назавтра мы с мамой были готовы к половине девятого, а папа переодевался до девяти, меняя жилеты, носки и галстуки.

Свадьбу праздновали в большой комнате. Мама сказала, что здесь будут жить Изабелла Иоанновна и Геннадий Семеныч.

— А Черный Амулет? — спросил я.

— Кто? — не поняла мама.

— Людвига Францевна.

— Людвига Францевна останется в старой комнате. Она не хочет жить с молодыми.

Я догадался, о чем идет речь, но не мог понять, какие же молодые Изабелла Иоанновна и мой друг Орлиное Перо?

Когда мы вошли в свадебную комнату, за столом, уставленным разными кушаньями и бутылками вина, сидели шумные гости. Во главе расположилась Людвига Францевна, лицо у нее было такое, как будто кто-то из ее близких попал под трамвай. По правую руку от матери сидела Изабелла Иоанновна в белом воздушном платье, и казалось, она взлетит под потолок; рядом с ней — мой друг Орлиное Перо.

Мама с трудом нашла нам места за столом. Папа сердился, что так не приглашают на свадьбу, но скоро успокоился, помогая даме, сидевшей рядом с ним, выбирать кушанья и наливая ей вина.

За столом время от времени вставали мужчины, говорили слова о Изабелле Иоанновне и студенте, кричали: «Горько!» — и Изабелла Иоанновна и студент, не стыдясь, целовались при всех.

Вдруг студент увидел меня, встал и, протянув руку, закричал:

— Бледнолицый брат, мы снова с тобой!

Я встал и тоже протянул руку.

— Сядь, пожалуйста, сядь, — просила мама, а папа, занятый своей дамой, не заметил ничего.

— Друзья, — громко сказал студент, — этот мальчик — наш сват.

Все захохотали, а студент, постучав ножом по бокалу, продолжал:

— Слушайте меня, я говорю серьезно.

И он рассказал о нашей дружбе, о походах в лес с девушкой из беличьего племени, о потерянной фуражке, о страшной тайне беличьей лапы, которую я поклялся не выдать даже под пытками.

Все смеялись. Не смеялась Людвига Францевна. Ее лицо стало таким же черным, как ее костюм. Мама пыталась посадить меня на стул. Я вырвался из ее рук, убежал в темную ванную и ревел, как девчонка. Маме удалось увести меня домой, но всю ночь я не спал. Это была первая бессонница в моей жизни.

Зимой Изабелла Иоанновна и студент иногда приходили к нам. Я здоровался с ними и отправлялся в свою комнату, говоря, что мне нужно готовить уроки.

Со дня свадьбы я потерял доверие ко всем взрослым, и много лет понадобилось мне, чтобы восстановить его.

Чет и нечет

Наш Витя окончил школу. Аттестат отличный, только по литературе четверка, но Катя тревожилась.

— Что же будет дальше? — скрывая волнение, спрашивала она.

— Дальше тоже неплохо: сейчас перед молодым человеком открывается широкий выбор жизненного пути.

— Выбор? Да, и этот выбор должны сделать мы с тобой.

— Почему же мы? В наше время мы сами…

— В наше время было одно, сейчас другое. Нынешнее поколение так инфантильно, что не может решить даже простых вопросов. Витя еще мальчик.

— Хорош мальчик! Парню восемнадцать, рост сто восемьдесят, вес семьдесят семь.

Катя поморщилась:

— Не смешно. Юмор не твоя стихия. Мне совсем не до шуток, когда речь идет о нашем ребенке. Он должен поступить в вуз, как дети всех интеллигентных родителей, как поступил сын Мазуркевичей, двойня — мальчик и девочка Басистовых, внук Аристарховых.

— Помнится, вся эта компашка шлепнулась на экзаменах в прошлом году.

— Ну и что же? Они снова будут сдавать.

— Как сказал Шекспир: «Если это безумие — в нем есть своя система».

Катя обиделась:

— Шекспир здесь ни при чем. Витя отличник, он отстает только по литературе, но мы наймем репетитора.

— Какого репетитора? — не понял я и вспомнил библиотеку отца, веселый старый журнал, рисунок, на котором изображен тощий студент, в потертом пиджаке и залатанных брюках, склонившийся над толстомордым купеческим балбесом…

— Какого репетитора? — высоко подняла брови Катя. — Неужели ты не понимаешь, что ни одна девочка, ни один мальчик не попадут в вуз, если у них нет репетитора? Репетитор знает больше, чем сами экзаменаторы, кроме того, ему известны все каверзные вопросы, которые могут задать несчастным детям. Репетитор… Ну, как бы тебе объяснить популярно — это…

— Вроде тренера в футболе и хоккее, — догадался я.

— Да, — согласилась Катя, — и я уже нашла такого. Мама рекомендовала мне Исидора Павловича Фрагмента. Говорят, это ас среди репетиторов, я буду звонить ему сегодня в шесть вечера. Он берет за курс двести рублей. Это не очень дорого?

— Совсем пустяки, футбольные тренеры стоят гораздо дороже, когда они находятся за границей, им платят валютой.

— Милый, ты никогда не бы скуп, — ласково посмотрела на меня Катя.

Мы дружно помолчали. Казалось, тихие ангелы летали над нами, что так редко бывает в семьях, где дети — абитуриенты. Затем Катя неуверенно сказала:

— Знаешь, хотя наш Витя и принадлежит к инфантильному поколению, все-гаки, наверное, у него есть какие-то склонности, и с этим нужно считаться?

— Мысль прогрессивная, что же ты скажешь?

Катя чуть-чуть задумалась и продолжала:

— В детстве он ломал все игрушки, нет не просто ломал, а как бы старался узнать, что внутри них. Мне кажется, что у него было раннее призвание будущего исследователя. Позднее он увлекся собиранием марок географической серии: Новая Гвинея, Австралия, Исландия.

— Наклонность к путешествиям!

— К сожалению, это недолго продолжалось. На смену пришли хоккей и футбол.

— Как у всех мальчишек.

— Затем он не пропускал ни одного фильма.

— Признак художественной натуры.

— Потом он стал влюбляться во всех девчонок подряд.

— Пожалуй, это не имеет отношения к выбору профессии, хотя ранние романы некоторых юных поэтов оказали влияние на их творчество.

— У него не было романов, он не в папу, — строго сказала Катя. — Это было детское, и я запретила ему. Последние годы он увлекся техникой, чинил электричество, радиоприемники во всем доме, и его называют «золотые руки».

— Отлично! Из него выйдет настоящий мастер.

— Мастер?! — возмутилась Катя. — Не хочешь ли ты, чтобы интеллигентный мальчик стал рабочим?

Я забил отбой.

— Что ты, Катюша, просто я имел в виду, что его технические способности превосходят литературные.

— Кажется, тебе объяснили, что по литературе у него будет Фрагмент.

Мы умолкли. Теперь это было тяжелое молчание.

Нарушив его, я сказал:

— Знаешь, есть конструктивное предложение: просмотрим еще раз повнимательней эту библию — «Справочник для поступающих в вузы».

Катя кивнула головой, за всю нашу совместную жизнь она не могла научиться сердитому молчанию, как бы я ни был виноват.

Раскрыв настольную родительскую книгу, она сказала:

— Начнем с университета.

— А как же четверка по литературе?

— Не обязательно ему поступать на филфак, например юридический. Сейчас в моде борьба за соблюдение законности. Он может стать известным адвокатом.

— Конечно, внешность у него внушительная, но Витя не слишком разговорчив, в день он произносит не больше сорока слов, а этого мало для адвоката.

Катя перевернула страничку сборника:

— Кораблестроительный. Готовит инженеров-кораблестроителей.

— Увлекательная и перспективная профессия!

— Не для него. Он спортивный мальчик, но не умеет плавать и с детства боится воды. Сельскохозяйственный… Смешно. Он видел коров только в школьном учебнике и по телевидению. Химико-фармацевтический.

— По-моему, это институт с будущим. Твоя мама говорила, что нужны новые лекарства.

— Не говори глупости! Видел ты за прилавком аптеки хоть одного мужчину. Театральный институт.

— Годится. Витя — красивый парень. Из него может выйти герой экрана.

— Как ты далек от жизни! В театральный чудовищный конкурс, туда принимают только детей народных.

Мне стало стыдно, что я обыкновенный инженер, а не Михаил Ульянов или Кирилл Лавров.

— Технологический, — медленно прочла Катя. — Это твой?

— Мой! — с гордостью произнес я. — Это институт широкого профиля и с традициями. В нашем институте работали Менделеев и Лебедев, учились выдающиеся деятели большевистской партии: Красин, Кржижановский, писатели Короленко, Алексей Толстой. Более пятидесяти преподавателей института — академики и члены-корреспонденты, свыше ста лауреаты Ленинской и Государственной премий, одиннадцать удостоено званий Героя Советского Союза и Социалистического Труда.

Катя слушала меня с широко раскрытыми глазами, и мне казалось, что она уже видит нашего Витю по крайней мере членом-корреспондентом.

— Толя, это хорошо, — радостно вздохнула она. — Но где же Витя? Мы должны сообщить ему наше решение.

— Проветривается со своими дружками после вчерашнего мальчишника.

Витя пришел, когда мы сели обедать. Кате хотелось узнать, как прошел вчерашний мальчишник, но правила хорошего тона, основательно внушенные ей в детстве моей тещей Марией Аркадьевной, предписывали не задавать вопросов на интересующую тебя тему, пока твой собеседник сам не сочтет нужным рассказать тебе то, что тебе хотелось бы узнать у него.

Видя, как страдальчески смотрит Катя на сына, я, невоспитанная личность, спросил:

— Ну как вчера, Витя?

Не отрываясь от тарелки, он сказал:

— Кворум.

Это означало, что было достаточно близких друзей, но не все.

Большего из него выбить было нельзя, да я и не решался, увидев осуждающий взгляд Кати.

Посмотрев на свои ручные часики, она воскликнула:

— Ой!.. Я уже опаздываю. Подождите минутку.

И убежала в соседнюю комнату. Там она с кем-то говорила по телефону. Слов разобрать я не мог, но голос у нее был ласкательно-заискивающий.

Вернулась она вся сияющая, так, как будто внутри нее находился источник света.

— Толя, он согласился, такой милый человек, — радовалась она, будто Витя уже сдал экзамены. Затем она посмотрела на сына и торжественно сказала: — Винтик, у тебя будет репетитор по литературе и русскому языку, сам Фрагмент.

— Орешек, — сказал Витя.

Это означало, что Витя сознает всю трудность русского языка.

— Занятия будут по вечерам. Завтра я пойду с тобой.

— В первый раз — в первый класс, — сказал Витя.

Я захохотал недостойно мужа и отца.

Катя покраснела, как девочка.

— Дурни, я же в шутку. Я знаю, что он — большой.

Занятия у Фрагмента начались и продолжались почти до самых экзаменов. Конечно, подробностей у Вити мы не могли узнать, и все-таки однажды я спросил:

— Между прочим, кто твои соискатели, Виктор?

— Та же орда: Мазуркевич, Басистовы, Аристарховы и разные иногородние личности.

Компания неудачников не понравилась мне, но я подумал, что, может быть, среди иногородних есть путные ребята.

— А как Фрагмент?

— Скала.

Время шло. Мы подали в технологический Витины документы и ждали. Разумеется, отпуска мы перенесли на осень. Катя вела себя сдержанно, надеясь на Фрагмента и на то, что по специальным предметам Витя, как утверждал я, подготовился хорошо. Правда, она похудела, но сослуживцы сказали, что это ей идет. Я придерживался другой точки зрения, но ведь мужья понимают в красоте собственных жен меньше, чем посторонние лица.

За неделю до экзаменов Катя стала нервничать, не хотела ни ходить в кино, ни гулять, хотя погода стояла не по-ленинградски хороша.

Я всячески старался развлечь ее, и ничего не удавалось.

Однажды вечером я сказал:

— Давай погадаем.

— Погадаем, — вздрогнула она, — что за глупости? Неужели ты веришь?

— Конечно нет, но так, в порядке шутки.

— А о чем мы будем гадать?

— О том, попадет ли наш Витя в вуз.

— Какая чепуха! — повела она плечами, которые, на мой взгляд, стали менее привлекательными, чем раньше.

— Ну, просто так, шутки ради, — жалобно попросил я.

— Хорошо, — кивнула она головой.

Другие мужья могут позавидовать мне.

У Кати твердый характер, но она не упряма. В свое время целых два дня я уговаривал ее стать моей женой, и она согласилась.

— На чем же мы будем гадать? — спросила Катя.

— На домино. Я буду вытаскивать, не глядя, косточки, ты объявляй: «чет» или «нечет». Если угадаешь, значит Витька сдаст экзамены, если нет…

— Хорошо, — не дала мне договорить Катя, — иди в его комнату и возьми коробочку с домино, он совсем недавно увлекался этой глупой игрой. Мальчик!

Не прошло и пяти минут, как я вернулся.

— Начали, — сказал я, усадив Катю рядом с собой на диван.

Не глядя, я вынул косточку и зажал ее в руке.

— Чет! — сказала Катя. Я раскрыл руку. Выпало два и два.

— Еще! — потребовала Катя. Я снова зажал косточку в кулаке.

— Нечет.

Выпало пять и четыре.

Мы продолжали гадать. Катя развеселилась, и, как писали старинные поэты, на щеках ее расцвели розы.

Мы так увлеклись гаданием, что не заметили, как в передней хлопнула дверь, и только тогда оторвались от игры, когда в комнату вошел Витя. Он был не один. С ним была какая-то высокая девушка, прямая, как ее русые волосы, потоком льющиеся до плеч.

— Знакомься, — сказал Витя, — мама, папа.

— Лена Плотникова, — протянула девушка руку сначала мне, а потом Кате, смотря на нас веселыми смелыми глазами.

— Плотникова? — удивился я. — Какая приятная неожиданность. Однофамильцы?

Девушка робко улыбнулась, улыбкой, так не вяжущейся с ее смелыми, веселыми глазами, и посмотрела на Витю.

— Жена, — сказал Витя.

Катя, забыв золотое правило Марии Аркадьевны, дрожа как в лихорадке, спросила:

— Что ты говоришь? Как это могло быть?

— Обыкновенно.

— Ну, можешь ты отвечать по-человечески, когда тебя спрашивает мать! — с несвойственной ей резкостью вскрикнула она.

— Дайте я разъясню, — сказала Лена Плотникова. — Знаете, он какой! Познакомились мы с ним на занятиях у Исидора Павловича. Он нас случайно за один стол посадил. Первое время мы не разговаривали, отвечать-то ваш Витя репетитору отвечал, но коротко очень, я даже подумало ла, наверное, у него горло слабое, если он так слова бережет. Потом как-то пошел он меня провожать. Я на Разъезжей улице у тетки живу, она меня к Фрагменту сосватала. По дороге я Витю стала расспрашивать о том о сем, он отвечал вежливо, коротко. Мне это понравилось, наши ребята много пустых слов болтают и сразу рукам ход дают. Постепенно стали мы после занятий с ним гулять, повез он как-то меня залив показывать. Вечер был ясный, тихий, вода теплая, я ее сначала ногой попробовала. Разделись. Я сразу побежала купаться, он остался на берегу, сидит в плавках. Я ушла далеко, плаваю, зову его, он не идет. Тогда я прикинулась будто тону. Он с места сорвался и побежал ко мне. Пока мелко было, быстро двигался, а как до глубины дошел, замер. Я кричу: «Спасай!» Тут он и поплыл.

— Какой кошмар! — ужаснулась Катя. — Вы его утопить могли. Он же не умеет плавать.

— Очень даже умеет! Не стильно, а умеет. Подплыл он ко мне, вытащил из воды и принес на руках на берег. Я упала на живот, бью ногами, смеюсь: «Витенька, это я нарочно!» Он рассердился и… — замялась она, — …ничего, вам можно сказать, вы теперь наша мамочка, — отшлепал меня при людях. Мне и стыдно, и больно — рука у него мужская. После этого случая мы еще больше подружились, а потом полюбились. А если любится, нужно жениться, вот и записались.

— Я не понимаю, — с трудом старалась Катя сохранить свою интеллигентность, — как вы могли, он мальчик?

— И совсем не мальчик, — заиграли веселые искорки в смелых глазах.

— Позвольте спросить, сколько вам лет? — пристально посмотрела Катя на свою нежданную невестку.

— Двадцать исполнилось.

— И вы, конечно, уже были замужем?

— Не была, — твердо сказал Витя.

Стало тихо, как, наверное, бывает в барокамере.

— Скажите, Лена, — спросил я, — в какой вуз вы собирались поступить?

— Хотела в строительный, — вздохнула она, — да провалилась по физике, у меня экзамены раньше были, чем у Витеньки. Я ему сказала: «Поеду домой. А ты поступай в свой технологический, живи с родителями. Будем пока раздельно». А он мне одно слово: «Не пойдет!» Забрал свои документы в приемной, теперь со мной поедет.

— С вами — куда? — вырвалось у Кати.

— К нам в Сыктывкар.

— Свытыкар?.. Что это?

— Сыктывкар, — поправила ее Лена. — Неужели не знаете? Столица Коми.

— Что вы говорите?.. Что вы говорите?! — почти кричала Катя. — Наш мальчик поедет в Коми! Он погибнет там!

— И ничего страшного, мамочка. Жить мы первое время будем у родителей, потом нам как перспективной семье дадут квартиру. Мы не пропадем. Я контролером ОТК в заводе работаю, и Витек там себе место найдет, у него «золотые руки». Учиться вместе заочно станем.

— Реальный факт, — сказал Витя.

— Чет, — неожиданно выговорил я, с тревогой посмотрев на Катю. К счастью, она ничего не услышала.

Восемьдесят тысяч и один

Не снимая пальто, Катя вошла в столовую и тяжело положила на журнальный столик увесистый пакет, перевязанный бумажной бечевкой.

— Что это еще? — воскликнул я, ожидая от моей жены, любительницы оригинальных покупок, самого невероятного.

— Не будь любопытен, — сказала Катя, — подожди немного, и ты увидишь эту вещь.

Она ушла в переднюю, а я смотрел на тяжелый пакет и думал: «Если она называет его вещью, может быть, там походная газовая плита, или мини-холодильник для летних поездок, который избавит нас от посещения продуктовых магазинов в районных центрах». Размышлять долго не пришлось. Катя скоро вернулась и, стоя рядом со мной, не отрывала глаз от тяжелого пакета.

— Катя, что это? — повторил я.

— Узнаешь завтра, — торжественно произнесла она.

— Почему же завтра? — ныл я, забыв о достоинстве мужчины.

— Почему? Надеюсь, ты помнишь, какой завтра день?

— Конечно, среда, шестнадцатого октября, — сказал я, не глядя на календарь.

— Ну, и что же будет завтра, — таинственно посмотрела на меня Катя.

— Завтра у нас заказчики из Бердска. Конечно, я волнуюсь за свои конструкции.

— И с этими конструкциями ты забыл, что завтра день твоего рождения?

— Неужели? — искренне удивился я.

— Как ты мог забыть?

— Понимаешь, это так давно было, трудно помнить.

— Может быть, ты забыл и мой день?

— Ни в коем случае. Ты родилась десятого марта тысяча девятьсот…

— Не нужно, это лишняя подробность, — обняла меня Катя, — я подарю тебе эту вещь завтра, в день твоего рождения.

Тайна увесистого пакета продолжала мучить меня.

— Катя! — взмолился я. — Прошу тебя!.. Я не буду спать всю ночь, завтра я провалюсь перед товарищами из Сибири. Это отодвинет пуск объекта.

Слово «Сибирь» произвело на нее магическое действие. У себя в библиотеке она каждый день читала все газеты и была экономически подкована.

— Сибирь, — задумчиво повторила Катя, — хорошо, я пойду подогрею обед, а ты принеси из спальни ножницы.

Я вернулся раньше нее и принес самые большие ножницы. Стоя над пакетом, я не решался прикоснуться к нему.

Когда Катя вернулась, я спросил жаждущим голосом:

— Можно?

— Нет, здесь нужна женская рука.

Она взяла у меня ножницы и осторожно, будто делала хирургическую операцию, разрезала бумажную бечевку. Предо мной предстала толстая зеленая книга с надписью золочеными буквами «Энциклопедический словарь».

— Видишь?! — воскликнула Катя и, не заметив на моем лице ликования, тревожно спросила:

— Тебе не нравится?

— Нет, отчего же, — сказал я, — солидный том, изданный на высоком полиграфическом уровне. Но, видишь ли, у нас есть справочная литература: словарь Даля, трехтомный Энциклопедический, три тома Литературной и два тома Театральной энциклопедии, «Книга о вкусной и здоровой пище».

— Я знаю, что у нас есть, а этот словарь — сокровище. Здесь изложены всевозможные понятия, и всего восемьдесят тысяч слов.

— Восемьдесят тысяч! В нашем отделе мы легко обходимся примерно двумястами, а в конфликтных ситуациях даже тремя словами.

Катя, казалось, не обратила внимания на убожество нашего лексикона.

— Здесь понятия, о которых ты не имеешь понятия, — невольно скаламбурила она. — Посмотри, — открыла она наугад словарь и прочла: — Маржинализм, что это, по-твоему?

— Может быть, какое-нибудь экзотическое блюдо?

— Маржинализм, — так уверенно прочла Катя, будто знала это слово с самого детства, — маржинализм — один из принципов буржуазной политэкономии. Понял?

— Отчасти, но при чем тут я?

— Как ты недогадлив! Я знаю, у вас есть заказчики из Франции.

— Да, и также из ФРГ, но мы беседуем с ними на технические темы.

— Мало ли что! Всегда возможен капиталистический подвох, и ты обнаружишь свою необразованность. Запиши это слово.

Я записал его в свой рабочий блокнот, где были расчеты и схемы, и попросил:

— Разреши теперь мне.

Катя с великодушием жены и библиографа согласилась.

Я раскрыл словарь, ткнул пальцем в первое попавшееся слово, выпало:

— «Куки-чины, — группа родственных народов (манипури, мейтхеи, чины, душей, тхадо)».

Не знаю почему, но я рассмеялся. Катя осуждающе произнесла:

— Как тебе не стыдно быть великодержавным шовинистом? Откуда у тебя это?

Я покраснел, хотя никогда не страдал этим пороком.

Затем попеременно мы вылавливали слова одно за другим. Попадались и совсем незнакомые, как: «Аристоник, внебрачный сын пергамского царя Евмена», «Гранд-рапидс, город на севере США», «Кетцаль, птица отряда трогонов», были и такие, как «море», «восток», «денница». Я радовался им, как старым друзьям.

Вдруг Катя отчаянно схватилась за голову:

— Ой, как же это я? — И убежала на кухню.

Она появилась скоро. Лицо ее было полно мировой скорби.

— Девочка, что случилось? — спросил я, позволяя себе такую сентиментальность только в драматические минуты нашей жизни.

— Он выкипел, — еле выговорила Катя.

— Чайник, — догадался я, — не нужно волноваться, со мной это часто бывает.

— Суп, такой суп! — чуть не рыдала Катя.

Нужно было успокоить ее, и я сказал:

— Суп вовсе не так уж обязателен для человеческого организма. Сейчас мы посмотрим, что пишется по этому поводу в словаре.

Я открыл словарь на букву «с».

«Суховей, сухонос, птица отряда гусеобразных. Сухраварди Шахид, премьер-министр Пакистана в 1956—57 годах».

— Толя, — весело рассмеялась Катя, — ты ищешь слово «суп», но это же не поваренная книга.

— В Энциклопедическом словаре должно быть все, — твердо сказал я. — По-моему, суп для человечества важнее, чем какой-то премьер, который продержался на своем посту всего один год.

— Из-за супа не стоит сходить с ума, — сказала Катя, — у нас еще есть жаркое.

Жаркое подгорело, но мы расправились с ним быстро, стремясь приняться за словарь.

Спать мы легли поздно. Проснувшись в середине ночи, я обнаружил, что Кати нет рядом. Подождав немного, я натянул брюки и, не найдя ночных туфель, отправился на поиски Кати босиком. Я нашел ее в столовой. В одной рубашке и тапочках она сидела у журнального столика. Перед ней лежал Энциклопедический словарь, освещенный лампочкой торшера. Она была прекрасна. Никогда еще я не видел такого сочетания физической и интеллектуальной красоты. Как завороженный, я смотрел на нее, пока не вспомнил, что это не посторонняя женщина, а моя жена.

— Катя! — вскричал я. — Разве можно так, ты простудишься.

Она посмотрела на меня затуманенным взором и потом, взглянув в словарь, глухо сказала:

— Зачем ты пришел? Вечно ты мешаешь мне работать.

Я принялся уговаривать ее, что уже глубокая ночь. Я приводил десятки аргументов, но мое красноречие оказалось бесплодным. Я решил провести ночь здесь с нею, как вдруг она увидела мои босые ноги.

— Ты простудишься, у тебя будет грипп, коклюш, бронхиальная астма, воспаление легких, радикулит. Иди спать!

— Только с тобой!

Страх перед моими болезнями оказался сильнее моего красноречия. Катя пошла в спальню, захватив Словарь, и там положила его на тумбочку перед кроватью.

Целую неделю мы с Катей жили, так сказать, без отрыва от Словаря. Мы не смотрели телепередачи, не читали книги, отказывались от встреч со знакомыми. Катя свела до минимума телефонные разговоры с подругами. Зато мы узнали много слов и понятий. К началу второй недели словарная лихорадка спала и жизнь вошла в свою колею, но Катя по-прежнему говорила:

— Словарь — это радость для всех.

Конечно, я соглашался с ней.

Во вторник к нам пришел Георгий Александрович Самовицкий, артист кино и телевидения, увлеченный рассказчик, всегда рассказывающий только о себе. Это был еще молодой, но прогрессивно лысеющий человек, от пяток до темени полный важности. Он говорил, что посещает нас для того, чтобы почерпнуть у меня производственный материал для производственно-лирического фильма «Любовь и сталь». Я подозревал, что он, как писали в старинных романах, неравнодушен к моей жене.

В этот вечер Самовицкий с подъемом рассказывал о своей туристической поездке во Францию. Слушая его, можно было подумать, что эта страна вся состоит из одних магазинов. Катя смотрела на него восторженными глазами. Впервые я почувствовал, что моя семейная жизнь находится под угрозой.

Должно быть, устав от долгого содержательного рассказа, Самовицкий умолк. Катя, стремясь продолжить беседу, сказала:

— Георгий Александрович, не хотите вы посмотреть интересную книгу?

— Пожалуйста, я библиофил, высоко поднял голову Самовицкий, скрывая второй подбородок.

Катя передала ему «Энциклопедический словарь».

— Один том, — снисходительно улыбнулся артист кино и телевидения, — у меня Брокгауз, девяносто три единицы. Ну что же, поглядим.

Перелистывая страницы, он быстро дошел до буквы «с».

— Садовский Пров Михайлович, Садовский Михаил Провыч, Садовская Ольга Осиповна, Садовская Елизавета Михайловна, Садовский Пров Михайлович, — нехотя сквозь зубы цедил он и, перечислив всю династию Садовских, умолк.

— Юрий Александрович, а где же вы? — спросила Катя. — Вы ведь тоже на «с».

Он выдержал паузу:

— Интриги.

Вскоре после этого он распрощался и ушел.

— Знаешь, Толя, — виновато сказала Катя, — как-то неудобно получилось. Он обидится и не придет больше к нам.

— Придет, — сказал я противным голосом. — Мне кажется, что он приходит ради тебя.

— Глупенький, — засмеялась Катя, почувствовав в моем голосе пещерную ревность. — Он посещает нас, чтобы два раза в месяц вкусно поесть. Бедный, он — холостяк.

Слова «холостяк» мы не нашли в «Энциклопедическом». Наверное, составители словаря рассчитывали его только на женатых людей.

Сам по себе

Друзья и ближайшие знакомые знают, что всем в нашем доме распоряжается Катя.

Я, как английская королева, царствую, но не управляю. Сказать по правде, это очень удобно. Зачем думать о том, какой костюм шить — синий в полоску или коричневый в клеточку, хлопотать, где найти мастера, который идеально сошьет пиджак на мою совсем не идеальную фигуру. Все это успешно выполнит Катя, а мне остается только прийти на примерку и выслушивать указания: «Не горбись!.. Разверни плечи!..» Это, конечно, нелегко, но чего не сделаешь ради любимой жены.

Некоторые говорят, что в нашем доме не чувствуется моего присутствия. Какой вздор! Я не бесплотный дух. Я сижу за своим письменным столом, свет на который падает справа. Так не очень ловко, но Катя уверяет, что это полезно для глаз. Я лежу на постели у самой стены. Конечно, я предпочел бы примоститься с другой стороны, где больше воздуха, но Катя боится, что там я простужусь.

В одной из комнат расположились полки с книгами. На самом верху — литература, которой мне приходится пользоваться чаще всего. Мне казалось, что эти книги следовало поставить на нижней полке, но Катя сказала:

— Толя, ты совсем непрактичен и не знаешь людей. Мало ли кто из твоих приятелей может захватить эти материалы.

— Катя! Как ты можешь подозревать моих друзей в аморальных поступках?! — возмутился я.

— Я никого не подозреваю. Но я знаю, как рассеянны вы, научные работники. Вспомни, сколько раз ты забывал свои очки в самых неуместных местах или приносил домой чужие. Ты понял меня?

Книги, которые должны были находиться у меня под рукой, стояли на верхней полке. Постепенно я привык к этому и пользовался лестницей. Однажды я кувырнулся с нее, но все кости остались целы, а шишка на голове не имела значения.

После этого Катя сама доставала книги с верхней полки. Подумать только, на что способна заботливая жена!

Как-то мой сослуживец Погарский сказал:

— Не пойму, что ты за экземплярус. На работе — как кремень, а дома — губка.

— Как же иначе? — спросил я. — Представь, если на работе я буду губкой, а дома кремнем… И потом, Катя всегда права.

— Всегда? — вытаращил Погарский черные, как маслины, глаза. — Нет, у тебя семейный гипноз.

Вскоре после этого Катя уезжала в командировку. Наш Витька со студентами и доцентами трудился в передовом колхозе. Я остался один.

— Веди себя так, будто я здесь, с тобой, — сказала Катя, — я оставлю тебе небольшую записку.

Катина инструкция, исписанная мелким почерком, занимала две страницы. Там было сказано, когда я должен вставать и ложиться спать, когда и в какое время отворять форточки, что есть утром и вечером, предусмотрены прогулки по улицам с ограниченным движением транспорта, решительно требовалось, чтобы я не ходил в гости к Погарскому и не звал его к себе, потому что общение с ним недостойно моего возраста.

Мы с Катей ровесники, но почему-то она всегда говорит о моем возрасте.

Вечером на вокзале Катя сказала:

— Будь умницей. Приеду послезавтра вечером. Не вздумай встречать меня, ты непременно перепутаешь расписание поездов, и не забудь на ночь выпить кефир. Он стоит в холодильнике.

Вернувшись домой, я зажег свет во всей квартире, забыв, что Катя строго экономила электричество. Но все равно было пусто и одиноко. Долго без всякой цели я бродил по комнатам, пробовал читать, но книги, нужные мне, находились на верхней полке, а пользоваться лесенкой я не решался. Было бы по меньшей мере бестактно встретить со свернутой шеей любимую жену.

Холостяцкая тоска охватила меня, и, не зная, как с ней справиться, я лёг спать в десять часов вечера.

Утром я проснулся с болью в левом боку, кашель залпами разрывал легкие. Наверное, потому, что — вопреки указаниям Кати — забыл выпить на ночь кефир.

Все лампы в квартире были включены, а в ванной перегорела. Я брился в темноте безопасной бритвой, и лицо мое покрылось шрамами.

Идти на работу в таком виде я не мог, а как раз в этот день нужно было завершать квартальное задание. Я позвонил в отдел и попросил, чтобы ко мне пришли с документацией старший архитектор Станислав Васильевич Дыроколов, конструктор Виктор Павлович Погарский и копировщица Танечка, которую мы за пристрастие к иностранным вещицам называли Танечка-импорт.

Увидев мое исполосованное лицо, сослуживцы с минуту молчали, забыв поздороваться, потом Погарский захохотал:

— Приветик! Кто это тебя так?

Сухой и мнительный Дыроколов с неприязнью посмотрел на него:

— Оставьте ваши шутки, Виктор Палыч. Я недавно читал в журнале «Здоровье», что малейшая рана на лицевой части вызывает заражение крови. Нужно немедленно вызвать специализированную бригаду «Скорой помощи».

Танечка, покраснев, отчего она всегда делалась еще привлекательней, робко сказала:

— Извините, Анатолий Николаевич, можно, я позвоню своей подруге? Она только что вернулась из туристской поездки в Рио и привезла мазь, которая исцеляет даже от укуса кобры.

Терпеть не могу лечиться у врачей, а домашние лекари вызывают у меня приступ зубной боли.

Задание, которое мы завершали, было сложным. В служебной обстановке оно потребовало бы не меньше двух дней, а здесь мы закончили его в течение четырех часов. Танечка не бегала каждые пятнадцать минут звонить по телефону. Дыроколов не выходил беспрерывно курить, нарушая заветы своего любимого журнала, Погарский не шатался по комнатам, рассказывая анекдоты.

Сотрудники нашего отдела были молчаливы и сосредоточенны, и я объяснял это тем, что они чутко относились к тяжело пострадавшему человеку.

Когда работа была закончена, все как-то замешкались, прежде чем уйти, и это тоже было понятно: им не хотелось оставлять в одиночестве больного.

— Садитесь, друзья, — сказал я своим домашним голосом, — располагайтесь поудобней. Ну, как вам понравился мой кабинет?

— Метраж приличный, высота подходящая, а интерьерчик у тебя аховый, — хохотнул Погарский. — Вот, например, эту тумбу, — он показал на письменный стол, — нужно перекантовать. Где это видано, чтобы свет падал с правой стороны!

— Пожалуй, — осторожно согласился с ним Дыроколов, — это вопреки законам оптики. Как вы считаете, Татьяна Даниловна?

Танечка обиженно промолчала. Она не любила, когда ее называли по имени и отчеству, считая, что это старит ее, и к тому же отчество было таким неэлегантным.

— Махнем его! — скомандовал Дыроколов и, не ожидая моего разрешения, вместе с Погарским переставил стол.

Я не протестовал. Не знаю почему, может быть потому, что дома я никогда не имел собственного мнения. Закончив перестановку стола, мои сослуживцы дружно нанялись преобразованием кабинета. Погарский молча прицеливался к книжным полкам, затем сказал:

— Смотри, Стасик, как стоят книги, ни на что не похоже.

— Да, — сухо сказал Дыроколов, который не любил, когда к нему обращались на «ты», — это вопреки всем правилам удобства.

— Переставим, — твердо сказал Погарский, — потрудимся для нашего начальника и друга. «Эй, дубинушка, ухнем!»

— Подождите, мальчики! — взмахнула изящной ручкой Танечка. — Я что-то придумала. Не делайте пока ничего. Я сейчас!

И она убежала в глубь квартиры.

— Не могу представить, что пришло ей в голову, — с легким презрением сказал Дыроколов, не веривший в творческие способности Танечки-импорт.

— Женщина ребус без разгадки, засмеялся Погарский. Он любил вычитывать чужие афоризмы и выдавал их за свои.

Ждать Танечку долго не пришлось. Она появилась, торжественно держа в руках тряпку, которой Катя вытирала пыль. На Танечке был надет передник моей жены. Я был потрясен тем, как эта девушка сумела быстро сориентироваться в незнакомой обстановке.

— О-ля-ля! — воскликнула Танечка. — Начали!

Мужчины скинули пиджаки, Танечка перетирала книги, а Погарский с Дыроколовым переставляли их на новые места.

На верхнюю полку водрузили классиков.

— Старички могут спокойно дремать там, — усмехнулся Погарский, — детей школьного возраста у вас нет.

Ниже шли иностранные детективы, проза М. Булгакова, стихи Анны Ахматовой и другая престижная литература многих интеллигентных семей. На первой полке расположились нужные мне технические справочники.

Покончив с полками, Танечка, Погарский и Дыроколов принялись за другие вещи в кабинете. Они перевесили картины, чтобы получилась цветовая гамма. Танечка принесла из спальни клетчатый плед и бросила его на диван.

— Во! — ликовала она. — Видите красочное пятно? Теперь это модно. Моя подруга, которая была по туристской в Неаполе, говорит, что у них буквально все комнаты в красочных пятнах.

— Молодец! — похвалил ее Погарский, а я еще раз удивился искусству ориентировки этой девушки, так быстро и безошибочно отыскавшей нашу спальню.

Мои сослуживцы действовали дружно, пока речь не зашла о горшке с геранью, стоявшем на середине окна.

— Унылая симметрия, — поджал плоские губы Дыроколов, — передовая архитектурная мысль давно отказалась от линейного однообразия. Цветок должен стоять справа, он будет гармонировать со стеной соседнего дома.

— Слева, мамочка моя! — причмокнул языком Погарский.

— Справа, — ржавым голосом произнес Дыроколов.

— Слева, — обаятельно улыбнулся Погарский.

Так они перебивали друг друга, и неизвестно, чем бы все это кончилось, но Танечка капризно-кокетливо перебила их:

— Мальчики, не ссорьтесь. Оставьте цветок на прежнем месте. Я так хочу. Будьте мужчинами, уступите даме.

Погарский и Дыроколов во внеслужебное время бывали мужчинами, и они уступили Танечке. Им это было гораздо легче, чем уступить друг другу.

— Умницы! — воскликнула Танечка. — А теперь пройдемтесь по квартире.

Изменения коснулись и других помещений. В спальне мои сослуживцы поставили кровать посередине комнаты, сказав, что теперь так принято даже в колхозах. В комнате Витьки сняли с окон шторы (стариковский цвет), в ванной и кухне колдовала одна Танечка.

Они, наверное, еще долго совершенствовали бы нашу квартиру, но Дыроколов не мог дышать, потому что шесть часов не курил, Танечка спешила на концерт какого-то перуанского певца, а Погарского, как всегда, ждали вечерние дела.

Вот и все, зайчик, — сказал он мне, — отдыхай и живи культурненько.

— Гуд бай, — высоко подняла тонкую руку Танечка, и я, сам не зная почему, поцеловал пятнышко от туши на ее запястье.

Уходя, Дыроколов просвистел мне в ухо:

— Цветок должен стоять на правой стороне. Верьте моему вкусу.

На другой день приехала Катя. Был вечер. Я зажег свет в квартире и открыл все двери. Так мне казалось торжественней.

Когда Катя, в пальто и шляпе, с чемоданом в руках, вошла в переднюю, я радостно кинулся ей навстречу. Катя поставила чемодан на пол, отстранила меня, как неодушевленный предмет, и прошла в кабинет. Там она застыла, сверкая глазами, как сверкали когда-то глазами героини трагедий, которых давно уже не ставят на сцене. Затем, не произнося ни слова, она пошла по квартире, останавливаясь в каждой комнате. Мрачный блеск ее глаз разгорался, пока не вспыхнул черным пламенем, как только она вступила в кухню.

— Кто это сделал? — задыхаясь от волнения, сказала она.

Стоя посередине кухни, Катя произнесла надменным голосом королевы в изгнании:

— Здесь была женщина?

— Ну да, Танечка-импорт.

— Не болтай глупости, при чем тут импорт! Здесь была женщина. Стоило мне уехать на несколько дней, как ты завел Танечку.

— Да это же моя Танечка… то есть наша Танечка-копировщица.

— Твоя Танечка была в нашей спальне, — зарыдала Катя и, не глядя на меня, пошла в кабинет, гордо выпрямившись так, словно стала на десять сантиметров выше ростом.

— Катя, — умолял я, — не подумай ничего плохого, Танечка была не одна, с ней были Дыроколов и Погарский. Мы работали.

— Все! Вы разрушили дом, который я строила столько лет.

Я побледнел. Когда Катя называла меня на «вы», это значило, что дела мои плохи.

— Катя! — взмолился я. — Поверь, я люблю тебя как никого на свете.

Печально и жалобно она продолжала:

— Все!.. Мы должны расстаться. Я уйду с одним чемоданчиком, мне ничего не нужно. Пусть Витька решает, с кем он останется. Впрочем, ваша Танечка, наверное, не захочет возиться с чужим ребенком.

Она еще раз окинула тоскливым взглядом кабинет и, увидев горшок с геранью, удивленно сказала:

— Что это? Он стоит на прежнем месте, цветок, с которым у нас с тобой так много связано?! Ты не позволил этой Танечке… Значит, я еще дорога тебе? Ты любишь меня?

— Только тебя, одну-единственную!

— Может быть, у тебя еще не так серьезно с этой Танечкой, — задумалась Катя и стала снимать пальто.

Я бросился помогать ей и подумал: «Какая умница Танечка… оставила цветок на прежнем месте, и как хорошо, что мы не уволили ее в прошлом году за систематическое нарушение дисциплины!»

По делам службы

Начальник сказал:

— Прошу вас, Анатолий Николаевич, позвоните срочно в Москву, Елене Анатольевне Казачонок. Согласуйте с ней форму сто пятнадцать дробь десять.

— Слушаю, Игорь Сергеич.

— Разговор служебный. Я распорядился, чтобы ваш телефон не занимали.

Я вошел в комнату, где кроме меня сидели еще восемь сотрудников, уселся за стол и достал форму сто пятнадцать дробь десять. Сразу зазвонил телефон. Танечка, самая хорошенькая в нашей фирме, изящным прыжком бросилась к аппарату, но я уже снял трубку.

— Слушаю, — сказал я.

— Можно попросить Танечку? — отозвался мужской голос.

— Анатолий Николаевич, это — папа. Мы с ним давно не виделись. Милый папочка!

Мне показалось странным, что у Танечкиного папы такой молодой голос.

— Говорите, — протянул я ей трубку, — только покороче.

Говорила Танечка шепотом, с придыханьем, как говорят сейчас актрисы, которых не слышно дальше пятого ряда. Надо надеяться, что такая мода, как всякая мода, будет недолговечной. Танечка уславливалась встретиться с папочкой в плавательном бассейне. Соглашалась пойти с ним в субботу в ресторан, называла его котенком и козликом. Я все время показывал на часы, а Танечка, кивая красиво стриженной головкой, журчала и журчала.

— Танечка, — взмолился я, — вы же обещали!

— Ой, извините! — взмахнула она своими неповторимыми ресницами и, поцеловав папочку в носик, положила трубку.

Тотчас же зазвонил телефон.

— Алло! — зарычал я голосом волка из мультика «Ну, погоди!».

— Попросите Марию Адамовну, — ответил дребезжащий женский голос.

— Сейчас нель… — начал я и осекся, взглянув на Марию Адамовну. Она давно перешагнула пенсионный возраст и была полна скрытой обиды на всех, кто моложе ее. Глядя на ее сухие, поджатые губы, на глаза, утратившие блеск, мы читали: «Вы гордитесь тем, что молоды, и думаете, что я устарела». Мы старались быть как можно предупредительней к Марии Адамовне и не давать ей повода для огорчений. Вот почему, не договорив слова «нельзя», я сказал:

— Мария Адамовна, вас к телефону — женщина.

— Спасибо, — чуть раздвинула она узкие губы, и я невольно прочел ее мысли: «Ну, конечно, вы думаете, что мужчинам я уже неинтересна».

Мария Адамовна беседовала со своей подругой Ольгой Борисовной, с которой они разговаривали не меньше трех раз в день. Судя по тому, что подруг занимали не плавательный бассейн, не ресторан, а врачи, которые ничего не понимают, и аптеки, где никогда нет нужных лекарств, можно было понять, что Марию Адамовну и Ольгу Борисовну интересуют вечные темы, волнующие все мыслящее человечество. Окончив разговор, старейшина нашего отдела, высоко подняв голову, величественно удалилась на свое рабочее место. Так, наверное, шла на эшафот Мария Стюарт. Не успела она сесть в кресло, столько лет бережно хранившее очертания ее тела, как зазвонил телефон.

— Алло! — яростно рванул я трубку.

— Попросите Горецкого.

— Нет его, уехал, не будет! — выкрикнул я и бросил трубку. Стефа Горецкий, мой закадычный друг, с которым мы летом ездим на рыбалку, а зимой «болеем» за хоккейную команду ЦСКА, скорбно посмотрел на меня:

— Ну, знаешь, Толя, это чистой воды свинство. Не ожидал…

— Товарищи, — сказал я неприятно вежливым голосом, — прошу не занимать телефон. У меня Москва на шее. И вообще, прекратите разговоры.

Все печально притихли, а до этого в комнате было ровное веселое жужжание разносторонне развитых людей, которым есть о чем поговорить в служебное время.

Придвинув к себе телефон, я стал набирать Москву. Цифра «8» ответила тоненькими дистрофическими гудками. Я повторил попытку шесть раз и — безрезультатно. В девятый раз продолжительный басовитый гудок ответил мне. Затем я набрал первые цифры телефона — 213, на этом все кончилось. Дальше пошли короткие гудки. Собрав всю волю в кулак, я продолжал звонить. Я сумел проскочить рубежи 213-32. Шестерка засбоила. «Спокойно, спокойно, — мысленно уговаривал я себя, — будь мужчиной». Это заклинание помогло, благоприятно проскочили все цифры — 213-32-68. Я соединился с Москвой, но в трубке раздавались короткие гудки. Телефон Казачонок был занят, наверное, она говорила с кем-то по делу. Подождем. Через пять минут я позвонил снова. Автоматика работала безукоризненно, а телефон Казачонок был по-прежнему занят. Я решил выработать систему: звонил каждые пять минут — напрасно, звонил по взаимно простым числам (семь, одиннадцать, тринадцать) — бесплодно.

Рабочий день кончился. Сотрудники поспешно покинули помещение. Должно быть, они не хотели мешать мне.

За стеклами окон нависала мутная ноябрьская мгла. Я зажег лампу и звонил, звонил до тех пор, пока тетя Маша не сказала мне, что пора уходить, потому что уборщицы тоже люди.

Дома я старался не показывать вида, что чем-то огорчен, но у Кати глаз снайпера. Я пробовал отнекиваться, но она вытянула из меня все.

— Толик, — ласково обняла она меня, — стоит ли так расстраиваться? Позвонишь завтра.

— Завтра, — простонал я, — завтра я должен докладывать начальнику.

Катя задумалась. Я ждал, хотя ждать было нечего.

— Придумала! — ликующе вскричала она. — Придумала! Это же так просто: ты позвонишь ей домой.

— А есть ли у нее телефон?

— Какой вопрос! Она же ответственная единица. Ты пойдешь на Центральный телеграф, там помещается междугородная, возьмешь у них телефонную книгу Москвы. Собирайся поскорее.

Через полчаса я жадно листал московскую телефонную книгу: «Казаков. Казакова, Казаринов, Казачков…» Стоп! «Казачонок В. А.» Она!.. Но ведь она Казачонок Е. А., а здесь Казачонок В. А. Может быть, телефон на имя мужа… Неудобно звонить поздно вечером. Но у меня нет другого выхода. Решившись, я набрал нужный номер. Глухой бас неприветливо ответил мне.

— Слушаю.

— Извините, что беспокою вас, — сказал я, — мне нужна Елена Анатольевна Казачонок. Это ее телефон?

— Ишь, чего захотели! — злобно захохотал мой собеседник. — Этот фокус ей не удался, пусть скажет спасибо, что умыкнула туалет, купленный на мои деньги, и подобру-поздорову выкатилась.

— Как же так, — растерялся я, — значит, она здесь не живет?

— Я вам говорю: вымелась отсюда.

— Простите, она нужна мне. Я из Ленинграда…

— Из Ленинграда? — раскатисто захохотал он. — Вот уж не думал, что на нее междугородный спрос.

Я сделал последнее усилие и заискивающе спросил:

— Может быть, вы скажете, где найти ее?

Он молчал, и я чувствовал, как он задыхается от злобы, прежде чем выговорить несколько слов.

— Помочь вам? Это вы просите ее нового мужа, если он есть… Сомневаюсь, чтобы нашелся второй такой, как я.

В трубке зазвучали знакомые мне гудки. Блистательная идея Кати рухнула.

На следующее утро, ровно в девять, без всякой надежды я набрал номер, который и сейчас помнил, как таблицу умножения.

— Алло! — раздался свежий женский голос.

Я даже вздрогнул от удивления.

— Алло!.. Алло!.. — звонко выкрикивала она. — Говорите же!

— Товарищ Казачонок, Елена Анатольевна? — не веря своим ушам, сказал я.

— Она. Но почему вы называете меня так торжественно?

— Елена Анатольевна, — объяснял я, сдерживая волнение, — говорит фирма «Лебедь» из Ленинграда, Плотников Анатолий Николаевич.

Мне нужно согласовать форму сто пятнадцать дробь десять.

В течение трех минут злосчастная форма была согласована. После этого я не выдержал и сказал:

— Знаете, я вчера целый день не мог дозвонить до вас. Может быть, телефон был испорчен?

— Ой, — вздохнула она, — вчера был ужасный день. Я никак не могла дозвониться в Театр на Таганке. Но все-таки я добилась, и мы с девочками попали туда.

— Ну и как?

— Чудо!.. Бездна выдумки, вкуса… У меня нет слов, чтобы рассказать об этом.

И она потратила немало слов, рассказывая мне содержание пьесы, и как играют актеры, и какая музыка.

Кончив говорить, она спросила:

— Ну, а какие новости у вас?

Я не мог ударить лицом в грязь перед столицей и рассказал о самых интересных спектаклях, концертных программах, художественных выставках. Потом она… Потом я… Мы уже не называли друг друга по имени-отчеству, а — просто Елена и Анатолий. В этом не было ничего странного: как выяснилось, мы были ровесники. Наверное, скоро бы она стала звать меня Толей, а я ее Леной, но тут появился начальник, и, как вы знаете, всему приходит конец.

Вечером я все рассказал Кате.

— Вот видишь, — улыбнулась она, — а ты делал из этого проблему. Да, кстати, спросил ты у нее, есть ли в Москве замшевые дамские сапоги?

Гипноз

На днях к нам пришел Гарик, Катин троюродный брат. Настоящее имя его было Гавриил, а он требовал, чтобы его звали Гариком, потому что теперь приходится иметь дело с зарубежными гостями. Гарик носил стрельчатые усики и черный кожаный пиджак. Других особых примет я не помню. Чем он занимается, не знаю. Слышал только, как он говорил, что его всегда «продают». Странно, кому нужен такой товар?

— Привет, братья-телята, — приветствовал нас Гарик, — я к вам на минутку. Дельце есть. В общем, так: вы люди грамотные, научные, пишете много. Так что подкиньте мне бумажонки.

— Какой бумажонки, Гавриил? — не понял я.

— Не Гавриил, а Гарик, — сердито щипнул он себя за ус, — понимать нужно. Гаврил уже и в деревне не осталось… Обыкновенной, бросовой бумажки. Килограммчиков двадцать. На Дюму коплю.

— На кого? — спросил я.

— На Александра Дюма, — вмешалась Катя, которая гораздо сообразительней, чем я.

— Правильно, сестренка, — ухмыльнулся Гарик, — ты у нас понятливая, наша порода. Значит, так: вы мне двадцать кило бумажки, я эти кило — на талончики, а они мне «Трех мушкетеров».

Я не выдержал и вмешался. Такой у меня беспокойный характер:

— Послушай, Гав… рик, зачем тебе «Три мушкетера»? Насколько я помню, у тебя ни одной книги нет.

— Не было, а теперь есть, — гордо ответил он. — Теперь в каждом доме на полках книги стоят, такой порядок. Без книг это, я тебе скажу, не дом, а изба. Понял? Книга — это лучшее украшение.

Я чуть было не вступил в бесполезную дискуссию с Гаврилой-Гариком, но Катя, которая терпеть не может споров, сказала:

— Хорошо, Гарик, мы сделаем все, что можем.

Когда Гарик ушел, мы поссорились. Катя упрекала меня, что я лишен родственных чувств, — конечно, когда это касается ее родственников, — я сказал, что даже ради родного отца не стану превращаться в мусорщика и барахольщика. Катя заплакала, и я сказал, что из-за нее готов пойти на подвиг и собрать тонну бумаги.

— Милый, — улыбнулась сквозь слезы Катя. — Зачем же тонну? Всего двадцать килограммов. Ты сможешь. Ты самый способный у вас в фирме.

Утром, уходя на работу, я встретил дворничиху Машу, подметавшую тротуар. Лицо у нее было скучное и обиженное.

— Добрый день, Машенька, — сказал я противным конфетным голосом. — У меня к вам просьба, нет ли у вас случайно бумаги…

— Какой такой бумаги? У бухгалтера спрашивайте. Она целый день пишет, а мы метлой машем.

— Ну, знаете, отбросы…

— Отбросы? И вам тоже понадобились. Вчера врачиха из двадцать седьмой в мусоропровод за бумагой лазила. Вот потеха! Передняя часть у нее прошла, а задняя застряла. Еле вытащили, а бумагу эту дрянную все-таки извлекла.

Я шел на работу и думал, насколько же в нынешнее время женщины догадливей и проворнее нас, и не случайно, что в некоторых зарубежных государствах они становятся главами правительств.

Весь день на работе я нервно вздрагивал, когда мне приносили на подпись чертежи, видя в них ускользающую макулатуру.

Домой я шел, как преступник на казнь.

На одном из перекрестков я столкнулся с мужчиной примерно моих лет, совершенно незнакомой мне внешности.

— Толик, не узнаешь? — закричал он и стал целовать меня в правую и левую щеку. Наверное, если бы у меня была третья щека, он не оставил бы и ее без внимания. — Толик, это же я, Борька Заяц, помнишь, мы с тобой учились в седьмом «А»?

С тех пор минуло не меньше тридцати лет, и я удивился феноменальной памяти Борьки Зайца.

— Ну, ну, узнал? — переспрашивал он.

— Узнал, — сказал я и, чтобы сделать ему приятное, добавил: — А ты нисколько не изменился.

— Неужели? — обрадовался он. — Представь себе, чем я занимаюсь… писатель под псевдонимом Борис Коржиков.

— Писатель? — вздрогнул я. — А нет ли у тебя Дюма, может, по старой дружбе уступишь мне?

— Дюма? — скорчил он кислую гримасу. — Извини, не держу. Идем ко мне, угощу свеженьким, и жена будет рада.

Борькина жена, женщина плоская и острая, как сабля, не очень обрадовалась нашему приходу. Поздоровавшись со мной, она срезала мужа:

— Опять до ночи читать будешь?

— Что ты, Люсенька, я недолго, — заговорил тонким голосом мой школьный друг и увел меня в свой кабинет, похожий на барокамеру. Все стенки кабинета были уставлены книгами.

— Мои сочинения, — со скромной гордостью произнес Борька, — издания, переиздания, варианты для детей, для пенсионеров и даже для рожениц.

Я молчал, мысленно подсчитывая, на сколько килограммов потянут Борькины труды и сколько томов Дюма дадут за них.

— Теперь слушай, — сказал Борька, — садись и слушай, я прочту тебе новенькое — философский детектив «Труп с парадного входа».

Время шло. Я хотел есть и пить. Веки слипались, а Борька читал, тоскливо и нудно. Я вспомнил 7 «А» класс и Борьку Зайца, отвечающего урок. И вдруг будто кто-то ударил железной кувалдой в стену.

— Она! — восторженно вскричал Борька. — Ревнует меня к литературе. Я это опишу в следующей психологической монодраме.

Выйдя от Борьки, я набрал полную грудь воздуха и прижался к стене, как боксер после нокдауна.

— Тш-ш! — просвистел у меня над ухом сабельный удар.

Это была жена Борьки.

— Тш!.. Тш! — прошептала она. — Слушайте, вы друг Бориса. Вы должны меня спасти. Видели у нас антресоли? Там весь его хлам. Бумаги, исписанные за несколько лет, газетные вырезки, черновики. Забирайте этот мусор. Может быть, вам пригодится. Теперь такая бумага в ходу. А мне некуда поставить чемоданы.

— Но почему же я? Может быть, он сам или вы?..

— Он только обещает и боится расстаться с каждой бумажонкой. Я бы сама выбросила, но нет сил. Забирайте все.

Тут она умолкла на минуточку и сказала:

— Если вам удастся выкроить для меня на «Трех мушкетеров», я буду вам благодарна. Но я не настаиваю. Приезжайте завтра в восемь вечера. Его не будет. Такси сюда и туда я оплачиваю.

Считая дело решенным, она исчезла.

До полуночи мы обсуждали с Катей, как поступить с неожиданным наследством. Мы рассматривали вопрос со стороны писательской, читательской, юридической, этической.

Мы чуть было не поссорились, и Катя сказала:

— Не хочешь, не нужно, тогда тебе придется самому собирать макулатуру.

Это был нокаут.

Назавтра в восемь часов вечера мы подъехали к Борькиному дому. Женщина-сабля сторожила парадную. Катю мы оставили в машине, а сами таскали перевязанные бечевкой пакеты.

Дома мы взвесили писательские каракули. Оказалось сорок килограммов.

— Чудесно! — обрадовалась Катя. — Отдадим все Гарику.

У меня раздулась шея.

— Хватит с него и двадцати. И, пожалуйста, сама. А другой пакет я вручу Борькиной жене, она просила не забыть ее, если что-нибудь останется.

Мы разложили все на две равные пачки. За одной Гаврила-Гарик приехал, когда меня не было дома, а вторая лежала на антресолях.

Через два дня у нас в спальне испортился торшер. Он всегда портился, так, наверное, было задумано его конструкторами. Наладить эту капризную штуку не могли электрики-профессионалы, и только наш сосед по лестничной клетке Иван Саввич Шунтик выручал нас.

Иван Саввич, пожилой человек, кладовщик «Трансагентства», чинил у нас электричество, водопровод, Витькин акваланг. Техника была его хобби. На этот раз ремонт оказался пустяковым, и потом Шунтик долго бродил по нашей квартире, словно огорчаясь, что все вещи целы.

Когда он уходил, Катя сказала:

— Послушайте, Иван Саввич, только не обижайтесь, мы хотели бы сделать вам небольшой подарок.

— Нет, нет, — замотал он головой. — Ни за что!

— Какую-нибудь мелочь на память от нас.

Иван Саввич подумал и как-то застенчиво сказал:

— Мелочь?.. Может быть, бумаги бросовой…

— Бросовой? — повторил я.

Он кивнул головой.

— Двадцать килограммов? — спросил я.

Он снова кивнул головой.

— На Дюма? — спросил я. — И вы тоже…

— Нужно, — сказал он. — Надо ведь жить, как все живут.

Я достал с антресоли последнюю пачку Борькиной бумаги и отдал ее Ивану Саввичу, сказав:

— Разрешите, я помогу вам донести домой.

— Нет, нет, — запротестовал он и унес пачку бросовой бумаги так, словно это был слиток золота.

— Все! Все! — закричал я, когда за Иваном Саввичем захлопнулась дверь. — Конец Дюма!

Спал я в эту ночь плохо. Мне приснилась женщина-сабля. Протягивала ко мне руки, разрезала воздух пронзительным свистом:

— Двадцать килограммов бросовой мне!

Утром я проснулся с больной головой и решил немного погулять. Была суббота — день нерабочий, но торговый. По пути мне встречались спортивного вида парни с рюкзаками за плечами, молодые женщины, везущие детские коляски, наполненные книгами, бодрые старушки, несущие в обеих руках авоськи, набитые газетами. Какой-то мужчина солидного вида нёс на голове плетеную корзину, сверкавшую красочными обложками «Огонька».

У меня не было ни одного клочка бросовой бумаги, дома в шкафу стояли издания сочинений Александра Дюма, но я почему-то повернул и пошел вслед за бумажной процессией.

Уткин слушает

У нас испортился лифт. Я позвонил в аварийную. Милый девичий голос ответил:

— Заявка принята. Ждите механика.

Катя загрустила:

— Чувствую, что это будет долго.

Я не верю в предчувствия, кроме Катиных. Двадцать три года назад она предчувствовала, что будет моей женой. Совершенно неожиданно для меня это случилось через три дня.

На этот раз чутье Кати встревожило меня, но я не подал виду, сказав уверенным голосом:

— У нас город передового лифтового хозяйства.

Катя улыбнулась улыбкой Джоконды.

Потом мы занялись нашими субботними хобби: я решал шахматные задачи, Катя пылесосила квартиру. Лифт бездействовал.

Я снова позвонил в аварийную, тот же милый девичий голос ответил:

— Заявка передана, ждите механика.

Вечером мы ждали знакомых. Звонили Звягинцевы, Дыроколовы, Погарский. Узнав, что у нас не работает лифт, все они почему-то не смогли прийти.

— Не огорчайся, — утешала меня Катя. — Мы отлично проведем вечер, как супруги Полежаевы. Помнишь фильм «Депутат Балтики»?

Вечер «по-полежаевски» не удался. В первый раз нам было скучно вдвоем. Спать мы легли рано, даже не посмотрев программу «Время». Утром я хотел позвонить в аварийную, Катя остановила меня:

— Не унижайся, придет так придет.

В этом было что-то гордое, но и пессимистическое, не свойственное моей Кате.

Затем мы принялись за обычные воскресные дела: Катя стирала, я читал детектив.

«…майор Продольный посмотрел проницательно-гадливым взором в лживые глаза резидента и, направив на него пистолет, презрительно-холодно сказал:

— Руки вверх, Джеймс-акула, он же икс, игрек, зет».

— Толя, быстренько ко мне, — раздался голос Кати.

Что-нибудь случилось. Она никогда не позволяет мне присутствовать при священном занятии — стирке моих рубах.

Мигом я оказался в ванной. Катя, вся в мыльной пене, была прекрасна, как невеста под фатой.

— Слушай! — ликовала она. — Я нашла решение — нужно позвонить прорабу, который ведает ремонтом лифтов.

Какая светлая голова у моей жены!

— Идея! Но я не знаю его телефона.

— Звони в аварийную своей девочке, она скажет тебе.

Конечно, в словах «своей девочке» чувствовалась ни на чем не основанная ревность, но все-таки приятно, когда тебя ревнуют на двадцать четвертом году совместной жизни.

Через три минуты я уже знал номер и хотел звонить прорабу.

— Анатолий, — осуждающе сказала Катя, — сегодня воскресенье. Прораб тоже человек.

С этим трудно было не согласиться.

Рабочий понедельник прошел с малой эффективностью и качеством. То и дело я срывался со своего места и бежал к телефону. В ответ раздавались длинные гудки. И вдруг чудо: низкий мужской голос сказал:

— Уткин слушает.

— Говорит Плотников, — представился я и подробно, пожалуй слишком подробно, рассказал об аварии и о том, что у нас девять этажей и на последнем живет старуха Родионовна — гордость района: ей девяносто два года.

— Мысль понял, — сказал Уткин, — пустим машину, продлим ей век. Долгожительницы нам нужны, мы по ним первое место в мире занимаем.

Еще я ему сказал, что у нас на лестничной клетке шесть беременных женщин.

— Урожай! — засмеялся Уткин и сразу посерьезнел. — Это по-государственному, теперь такая установка есть.

Когда я исчерпал запас красноречия, он сказал:

— Вник! Сегодня сам лично с ребятами приеду.

Вечером я рассказал Кате о своей беседе с прорабом.

— Молодец! Ты — настоящий мужчина, — поцеловала она меня, как накануне свадьбы.

В тот день Уткин с ребятами не приехал. Назавтра я позвонил ему в восемь ноль-ноль. Длинные гудки терзали ухо. Так было и в девять ноль-ноль и в десять, в одиннадцать трубка отозвалась:

— Уткин слушает. Извините, водички попью, — просипел он, — простудился вчера на стройке. Ветер был двадцать метров в секунду.

Пока он пил воду, я думал, как неточны у нас газеты. Сводка погоды вчера сообщала: «Безветренно».

— Извините, — прохрипел Уткин, — не могли к вам прибыть, на картошку бросили.

Был февраль, но я нисколько не удивился, у нас в фирме тоже всякое бывает.

— Вы не беспокойтесь, — хрипел прораб, — авария у вас солидная, но мы быстро ликвидируем. Я помню и о вашей долгожительнице, и о беременных товарищах, их, кажется, шесть штук.

— Извините, три уже…

— Ай-я-яй! — огорчился Уткин. — Не могли подождать, нестойкая пошла молодежь. Брякните мне завтра.

— Подождем, — сказала Катя без привычной жизнерадостности.

Вечером пришел пенсионер-активист Лев Михайлович Черномордик. Он сказал, что собрал уже много подписей в газету, нужна еще моя — кандидата наук. Я отказался, заявив, что веду конструктивные переговоры с прорабом Уткиным. У меня нет оснований не доверять ему, а газеты и так загружены потоком писем пенсионеров по различным вопросам.

— Начальственный эгоизм, — пожевал сухими губами Черномордик и ушел.

Всю неделю, кроме субботы и воскресенья, каждый день я беседовал с Уткиным. Он появлялся в конторе не раньше двенадцати: то задерживала «пятиминутка», то политчас. Впрочем, это не имело значения. Телефонные разговоры сблизили нас. Мы стали называть друг друга по имени и на «ты». На прощанье Уткин всегда говорил:

— Будь другом, подожди еще немного, брякни завтра утром.

Я брякал. Лифт бездействовал. Характер у Кати портился.

На четырнадцатый день лифт пошел. Жильцы нашей лестничной клетки ездили вверх и вниз. Больше всех каталась «вечная бабушка» Родионовна.

— Эх, покатаемся! — восклицала она. — Один раз живем!..

Катя, снова назвав меня молодцом и мужчиной, сказала:

— Позвони своему Уткину, поблагодари его, могло быть хуже.

— Завтра позвоню, — пообещал я, но, закрученный текучкой, забыл об этом.

Спустя неделю лифт остановился.

Я позвонил по телефону, который знал наизусть.

— Гусев слушает, — прозвучал скрипучий голос.

Я растерялся.

— Гусев слушает, — снова раздался голос в трубке.

— Позвольте, позвольте, — бормотал я, — мне нужен Уткин.

— Нет Уткина, — мрачно сказал мужчина на том конце провода.

— Скажите, — спросил я дрожащим голосом, — он жив?

— Жив, что ему сделается. Сняли его только с этого участка.

— Уткина сняли? За что?

— Точно не знаю, но жильцы какого-то дома написали в газету, что Уткин — волокитчик и обманщик, что он не соответствует своей должности.

— Уткин — волокитчик, Уткин! — ужасным голосом закричал я. — Что же теперь с ним будет?!

— Ничего, — рассмеялся новый прораб, — не беспокойтесь за утку, она из любой грязной воды сухой и чистенькой выплывет.

Зарубежное

Я уезжал в Москву.

Командировка была трудная, требующая такта и пробивных способностей. Такими качествами я не обладал, но главный инженер Болеслав Антонович Самокрутский сказал, что именно поэтому я сумею справиться с тем, с чем не совладает опытный службист.

Я ехал и думал, где остановиться.

Признаюсь, не могу без дрожи в коленях смотреть в глаза гостиничным администраторам.

На этот раз свободных номеров в гостиницах тоже не оказалось. Был какой-то зубоврачебный симпозиум, и даже общежитие у ВДНХ заняли протезисты из Гомеля.

Размышлять было некогда, и я поселился у дальней родственницы моей жены, крепкой восьмидесятилетней старушки, сохранившей ум и твердую память, чем она приводила в уныние своего правнука, писавшего кандидатскую диссертацию «К вопросу о старческом склерозе и скудоумии».

Расположившись у этой достойной долгожительницы, я был спокоен, что ничего не забуду, так как она непременно все вспомнит за меня.

Сразу же по приезде я позвонил в управление. Секретарша сообщила, что срочное совещание, которое должно было начаться в одиннадцать ноль-ноль, перенесено на пятнадцать ноль-ноль из-за нелетной погоды. Кто-то еще не прилетел, кого-то ждут.

Заняться мне было нечем. Выручила памятливая старушка.

— Пройдись по Москве, — предложила она, — зайди в «Ванду» и купи жене подарок.

«Ванда» оказалась образцовым магазином, благоухавшим чудесным ароматом.

Меня встретили приветливо, предложили изящные флаконы духов, тени всех цветов спектра, коробочки пудры и какие-то щеточки, которыми нужно втирать пудру в лицо, как полотеры втирают воск в паркет.

Я купил все, и тогда та, у которой я купил больше всего, наклонилась ко мне.

— Подождите минуточку, — сказала она, куда-то ушла и, когда вернулась, протянула мне бархатную коробочку, в которых обычно держат кольца. — Только для вас! Острый дефицит.

Я хотел открыть коробочку, но загадочно и сладко пахнувшая продавщица шепнула в самое ухо:

— Ни в коем случае! Если они увидят, — тут она показала на покупательниц, — они разорвут вас… Это зарубежные реснички. Они приклеиваются сами… Только для вас!

К сообразительной старушке я вернулся гордый, как Юлий Цезарь после победы над галлами.

Старушка внимательно рассмотрела все предметы, купленные мной, и открыла коробочку.

— Ишь ты, длиннющие, — ахнула она.

— Зарубежные, теперь только такие носят, — сказал я с видом знатока. — Сами приклеиваются. Попробуйте.

— Куда уж мне, не смеши! — замахала ручками старушка.

— Но все-таки интересно…

Как человек, близкий к технике, я люблю разные новинки.

— Попробуй сам, — не без ехидства сказала старушка.

— Попробую, — решительно сказал я и прижал длинные зарубежные ресницы к своим коротким и редким.

— Тьфу ты! — плюнула старушка. — Срам какой! Снимай сейчас же!

Я посмотрел в зеркало. Это было неописуемое зрелище. Мои заурядные глаза, осененные зарубежными ресницами, сделались огромными, глубокими и безумными.

— Снимай, сейчас же снимай! — надрывалась старушка.

Я попытался снять ресницы. Они не поддавались. Я дернул сильнее. Никакого результата. Сорвать ресницы можно было разве только с веками, которыми я все же дорожил.

— Что делать? Что делать?! — в панике вопил я.

— Не пугайся, — сказала мужественная старушка. — Пошли!

В ванной она мыла мои новые ресницы сначала горячей, потом холодной водой, мазала их какими-то мазями, опять мыла. Все напрасно.

Стрелки на старушечьих ходиках с кукушкой показывали четверть третьего. Пора было идти на совещание.

— Но не могу же я, не могу в таком виде! — стонал я.

А ты позвони, — сказала мудрая старушка. — Может, у них еще нет погоды.

Я позвонил. Секретарша сказала, что совещание будет ровно в пятнадцать ноль-ноль.

Я охал, а старушка, словно забыв про меня, ушла в другую комнату.

Прошло десять минут — вечность!.. Наконец старушка возвратилась, держа в руках черные очки.

— Вот, — сказала она, — примерь. Это моя двоюродная правнучка забыла.

Очки оказались в самый раз. Я схватил в объятия мою спасительницу, благословляя нашу медицину, которая увеличивает долголетие.

В управление я пришел без двадцати три. День был дождливый. Секретарша странно посмотрела на меня.

— Извините, — спросил я, — совещание начнется в пятнадцать ноль-ноль?

— Нет, — ответила она, — перенесено на семнадцать, но Александр Сергеевич здесь, я доложу.

Александр Сергеевич был третий заместитель начальника управления, который должен был подписать одну из бумаг, привезенных мной.

— Не стоит беспокоить, — сказал я.

Секретарша была неумолима. Она ушла и, вернувшись, сказала:

— Александр Сергеевич просит вас.

Я вошел в кабинет. Сквозь темные очки я почти ничего не видел и от робости споткнулся, налетев на какой-то шкаф.

— Одну минуточку, — сказал он, показывая на одно из кресел.

Я оробел еще больше и, садясь, чуть не промахнулся и не упал на пол.

Третий заместитель начальника управления уселся напротив меня.

Мы молчали. Потом он спросил:

— Скажите, откуда вы?

— Из Ленинграда. Фирма «Альфа-бета-гамма», — ответил я и, уронив папку с документами, начал шарить руками по полу.

— Не беспокойтесь, — любезно сказал Александр Сергеевич. Он поднял папку и передал мне.

— Спасибо, — сказал я.

Третий заместитель сочувственно посмотрел на меня и спросил, показав на мои черные очки:

— Извините, что это у вас?

— Ресницы, — неожиданно выпалил я.

Он грустно покачал головой:

— Значит, и ресницы повреждены.

— Да, — искренне ответил я.

— Ай-я-яй!.. А давно это у вас?

— Недавно! — снова сказал я сущую правду.

— Надеюсь, что это обратимый процесс? — спросил он.

— Вряд ли, — ответил я.

— Может быть, в будущем, — сказал он, стараясь придать своему голосу бодрость.

— Может быть, — неуверенно ответил я и сумел разглядеть, какая печаль отразилась на добром круглом лице третьего заместителя.

— Так с чем вы ко мне? — спросил он.

— Вот, — сказал я и почти ощупью вынул одну из бумажек, о которой наш главный инженер предупредил меня, что добиться подписи ее будет крайне трудно.

Третий заместитель взял бумажку, просмотрел ее, прочел вслух и, зажмурившись, подписал.

— Черти! — сказал он, открыв глаза. — Не могли прислать кого-нибудь другого.

— Больше некого было, — сказал я и прибавил, неуверенно роясь в папке, — вот еще у меня на подпись к Сазонову, Мещерякову, Игнатьеву…

— Давайте, — сказал третий зам и, будто нырнув с пятиметровой вышки в воду, отчаянно написал на всех бумажках магическое слово «Решить». Затем он вызвал звонком секретаршу и приказал ей:

— Проводите товарища к Сазонову, Мещерякову и к Игнатьеву.

— Не нужно, не нужно, — бормотал я, испытывая чувство неловкости.

Сазонов, Мещеряков и Игнатьев решили все вопросы в пять минут, а в семнадцать ноль-ноль я все-таки пришел на совещание.

В кабинете было много народу. Александр Сергеевич сидел рядом с первым заместителем начальника управления. Увидев меня, он что-то шепнул ему в самое ухо.

Открывая совещание, первый заместитель сказал:

— Первое слово мы дадим представителю фирмы «Альфа-бета-гамма».

Все посмотрели на меня. Я встал, вынул из папки бумагу и по неосторожности снял очки. Тут я решил, что я погиб.

Все молчали. Молчал и я. И вдруг я услышал, как Александр Сергеевич сказал глуховатому первому заместителю:

— Это у слепых бывает. Такой взгляд.

— Говорите, — мягко сказал первый зам.

От страха, не глядя в бумагу, я изложил вопрос в два раза короче, чем было написано.

— Какая память, какая память! — шептал Александр Сергеевич первому заместителю. — У них это бывает.

Когда я кончил говорить, первый заместитель чутко сказал:

— Благодарю вас, мы сделаем все, что просит ваша фирма. Вы свободны.

В тот же вечер я выехал в Ленинград. Место в купе у меня было верхнее, но какая-то девушка, с жалостью глядя на меня, попросила, чтобы я расположился внизу вместо нее. Я отказывался, говоря:

— Простите, но я — мужчина.

— Конечно, конечно, — кивала она хорошенькой головкой, — но с вашим зрением вам будет удобнее здесь.

Пришлось уступить.

В Ленинграде, на остановке такси меня поставили первым в очередь, и никто не стал возражать.

Такая заботливость невольно растрогала меня, и я, взволнованный чуткостью наших людей, благодушно ехал домой.

Дома, увидев меня в черных очках, Катя вскрикнула:

— Боже мой, что случилось?

— Ничего, ничего особенного, — успокаивал я ее, — смотри, пожалуйста, — раскладывал я перед ней духи, пудру, щеточку для втирания крема в лицо.

— Сними очки! — потребовала Катя.

Я выполнил ее приказ.

— Что это?! — ужаснулась Катя. — Откуда у тебя такие ресницы?

— Зарубежные. Мне их дала одна женщина. Только мне!

— Женщина?! Только тебе?! — заплакала Катя. — Уходи!..

— Послушай, Катя… — начал я.

Она не хотела слушать и плакала все сильнее. Тогда, в первый раз в жизни, заплакал я. Соленые слезы помогли. Ресницы отклеились и упали на пол.

С Катей мы помирились и поняли друг друга.

Главный инженер, увидев подписанные бумаги, сказал:

— Чудо! Абсолютное чудо! Как это вам удалось? Расскажите.

— Зарубежные ресницы, — честно признался я.

Он с каким-то испугом взглянул на меня и осторожно произнес:

— Понятно… Такая командировка… Вам нужно отдохнуть.

И отдал приказ предоставить мне отпуск на две недели за счет нашей фирмы.

Фига

Начальник был не в духе.

Бегло просмотрев бумаги, принесенные Козейкиным, он отодвинул их в сторону и начал громко произносить разные неинтеллигентные слова.

Козейкин молча переваривал обиду, сжимая кулак в левом кармане пиджака. И вдруг он почувствовал, что большой палец просунулся между указательным и средним, образовав комбинацию, которая в народе называется «фига».

«Вот оно как! — вздрогнул Козейкин, продолжая смотреть на своего начальника преданными глазами. — Ты чешешь меня, а я слова тебе сказать не могу! А знал бы ты…»

От этой мысли ему стало тепло и весело.

— Идите, — сказал начальник, — вникайте и переделывайте.

— Слушаю, — поклонился Козейкин.

В коридоре он вынул из кармана фигу и полюбовался ею:

— Хороша! Эх, хороша!..

Он хотел разжать кулак, но все пальцы прилипли один к другому.

— Боже мой! Что за чертовщина такая! — встревожился Козейкин, не веривший ни в черта, ни в бога.

Поспешно юркнув в мужской туалет, он оглянулся кругом, положил папку с бумагами на подоконник и принялся рассматривать взбунтовавшийся кулак.

— Фу ты, глупость такая! Чушь этакая! — бормотал он, подставив левую руку под струю горячей воды.

Результата не было никакого.

Козейкин струхнул.

— Ничего, это временно, — лепетал он, — это пройдет.

Сунув левую руку в карман, взяв правой папку, он мужественно зашагал в свою комнату.

Молча он уселся за стол и погрузился в изучение служебных бумаг, стараясь делом отвлечься от настигшей его беды.

Прозвенел звонок на обед. Все повскакивали с мест. Козейкин обедать не пошел. Сидя один в пустой комнате перед открытой форточкой, он мысленно видел, как его сослуживцы бодро кидались к буфетной стойке, расхватывая сосиски в натуральной шкурке, треску в томате и винегрет. Он слышал стук вилок и ножей, вдыхал ни с чем не сравнимый запах кислых щей. Пересохший рот жаждал консервированного компота. Сейчас все это было не для него, техника обеденного самообслуживания требовала от едока двух полноценных рук.

— За что?! За что?! — ныл Козейкин, уронив голову на бездушный канцелярский стол. — За что мне это? Мне, молодому, перспективному, выдержанному… За что?! Я же не оскорбил руководство… Я же только в кармане…

На работе Козейкин задержался дольше всех и шел домой один.

На остановке троллейбуса было много народу, просунуться в заднюю дверь Козейкину в его нынешнем состоянии не представлялось никакой возможности.

«Ладно, войду в переднюю, — решил он. — Как-никак я теперь инвалид».

В троллейбусе какая-то хорошенькая девушка, взглянув на мученическое лицо Козейкина, уступила ему место.

Козейкин пробормотал «спасибо». В это время троллейбус дернулся. Козейкин, стремясь сохранить равновесие, невольно вынул из кармана левый кулак и ткнул его чуть ли не в нос хорошенькой девушке.

Троллейбус взорвался криками:

— Хулиган!

— Смотрите, что он делает?!

— Да он же пьян…

— Сдать его в милицию…

— Глядите, так и держит… Бессовестный!

— Я не виноват… Это у меня от рождения, — клялся Козейкин и на следующей остановке выскочил из троллейбуса.

Дома он в пальто и шляпе кинулся на диван и заревел, будто мальчишка, схвативший первую двойку.

Зазвонил телефон.

— Алло! Я вас слушаю, — сказал Козейкин не своим голосом.

— Козейкин, не валяй дурака! От меня не спрячешься.

Звонила Люся, девушка, в которую Козейкин был так влюблен, что готов был жениться на ней вопреки своему моральному кодексу.

Козейкин замер.

— Где ты, Кролик? — смеялась Люся. — Жив?

— Почти.

— Приезжай скорей. Ты не забыл, что мы сегодня идем в театр?

— Я не могу… Иди с мамой.

Люся восприняла это как личное оскорбление.

— Ты что, с ума сошел?

— Я болен.

— Жди! Сейчас приеду.

Спустя полчаса Козейкин и Люся переговаривались через закрытую дверь.

— Козейкин, открой!

— Не могу… У меня болезнь… Заразная…

— Я не боюсь! Открой!

— Нет, я не могу рисковать твоей жизнью… Мы увидимся в другой раз.

— Другого раза не будет! Открой!..

— Не могу! — стонал Козейкин.

— Ах, вот что… — догадалась Люся. — Ты не один… У тебя женщина…

— Один! Честное слово, один… Как рак-отшельник.

— Не верю! Ты аморальная личность. Я уйду от тебя к Сержантову.

У Козейкина заныло под ложечкой. Сержантов был хоккеист. Рост сто восемьдесят пять, а в Козейкине было всего сто семьдесят.

— Люся, я объясню тебе потом, после… — заскулил Козейкин.

— Все, — безжалостно произнесла Люся и ушла.

Ночь Козейкин провел без сна, а утром в субботу отправился в травматологический пункт.

«Медицина у нас на высоте», — успокаивал он себя.

Войдя в кабинет, Козейкин остановился на середине комнаты.

— Больной, идите сюда, — позвала его хирург.

Краснея, Козейкин приблизился к ней.

— Так, так, — сказала она, рассматривая кулак Козейкина, — ничего не понимаю, Алексей Денисыч, помогите разобраться.

Худой черноволосый врач оставил парня с подбитым глазом и тоже занялся Козейкиным.

— Ну и ну! — присвистнул он. — Где же это вас так угораздило?

— Ночью, — соврал Козейкин, — неловко повернулся во сне.

— Редкая травма, — сказала хирург, — первый раз в моей практике.

— И в моей, — сказал черноволосый врач, — нужно показать его Ефиму Осиповичу.

Вскоре явился и сам Ефим Осипович, розовый седой профессор, в сопровождении лохматого ассистента и стайки студентов.

— Любопытно! Крайне любопытно! — весело прищелкивал пальцами над травмой Козейкина профессор. — Вы посмотрите, какая необычайная конфигурация пальцев… А плотность сращения… Весьма интересный случай.

Студенты поспешно записывали каждое слово, а лохматый ассистент уже подумывал о защите диссертации на материале Козейкина.

— Нужно лечить! — решительно объявил Ефим Осипович. — Применим кварц, соллюкс, ультразвук.

Бюллетень Козейкину выписали по бытовой травме — шесть дней без оплаты.

Был ясный апрельский день, а на душе у Козейкина — мрак и слякоть.

Бесцельно бродя по городу, он забрел в маленький сад и уселся на скамейку рядом с каким-то чистеньким старичком.

Козейкин молчал. Старичок прицеливался к нему бледно-голубыми глазами, потом кашлянул и сказал:

— Молодой человек, вы огорчены? Не нужно прятать свою беду.

«Откуда он знает? — подумал Козейкин. — Неужели по лицу видно?» — и сунул поглубже в карман левую руку.

— Может быть, я способен помочь вам, — продолжал старичок. — У меня жизненный опыт. Доверьтесь мне.

«Была не была», — решил Козейкин и все рассказал старичку.

Тот покачал головой:

— Трудный случай… Но не безнадежный. От вас требуется воля и мужество. Слушайте меня…

В понедельник, несмотря на бюллетень, Козейкин вышел на работу.

Начальник был не в духе. Бегло просмотрев бумаги, принесенные Козейкиным, он рявкнул:

— Переделать! — и начал произносить разные неинтеллигентные слова.

Когда начальник кончил говорить, Козейкин вынул из кармана фигу и поднес ее к начальническому носу.

— Вот вам! Не хочу слышать глупости! Ничего не буду переделывать!

Начальник позеленел.

— Что это?! — тонким голосом закричал он. — Как вы смеете?!

— Не буду делать глупости, — сказал Козейкин и вдруг увидел, что его кулак распрямился и пальцы обрели прежнюю гибкость.

Через день повис приказ со строгим выговором Козейкину за нетактичное поведение в служебной обстановке.

Козейкин не протестовал. Он был счастлив.

Камея

Больше всего он любил стихи и женщину с чистым профилем камеи.

Вечерами они гуляли по тихим старым улицам, он рассказывал о тревожной жизни великих поэтов и читал стихи.

Однажды он сказал:

— Знаете, завтра выступает Мастер. Он будет читать лучшие стихи лучших поэтов. Не хотите ли вы пойти со мной?

— Конечно, — улыбнулась она.

Концертный зал был переполнен. Говорили, что Мастер выступает в последний раз. Он был болен, стар и горд. Он хотел уйти со сцены, пока не наступит горечь увядания.

Вот почему собрались все: пожилые люди, которые видели и слышали Мастера, когда он был молод, и девушки и юноши, знавшие его только по имени.

Начало концерта задерживалось. Зал тревожно шумел, а женщина с чистым профилем камеи сохраняла спокойствие мраморной красоты.

Наконец появился Мастер. Он был невысок, одно плечо чуть выше другого, редкие волосы отливали оловянной сединой. Зал вспыхнул аплодисментами. Мастер устало, но повелительно махнул рукой, и все стихли.

Медленно, словно нехотя, Мастер подошел к рампе. Долго стоял молча и затем, как пловец, бросился в притихшее человеческое море.

Не было больше старого усталого человека. Был молодой, прекрасный поэт, проживший за свою короткую жизнь тысячу жизней, испытавший все бури века.

Мастер читал долго. Он оборвал выступление на самой высокой ноте и ушел со сцены. Зал безумствовал, и только женщина с чистым профилем была неподвижна, как статуя.

Женщина и мужчина молча возвращались с концерта. Затем он спросил:

— Правда, это чудо?

— Он старенький и потеет.

И опять они пошли молча.

Вдруг она резко схватила его за руку и потащила к витрине магазина, освещенной мертвенным светом, который почему-то называется дневным.

— Смотрите, — жарким шепотом выдохнула она, — какая сорочка? Прелесть!

Что-то ударило его в сердце.

И опять они пошли молча.

У парадной ее дома свет фонаря вычерчивал чистый профиль камеи. Он не мог оторвать от него глаз.

— Зайдемте ко мне на минутку, — сказала она, — вы же ни разу у меня не были.

Опытный мужчина, он смутился. Он не думал, что с ней можно поступать так, как он поступал с другими женщинами.

— Уже поздно, — пробормотал он.

— Ничего, я живу одна, и мы никому не помешаем.

И они стали подниматься по каменным крутым ступеням старой лестницы.

Потом была ночь.

Расставаясь, она сказала:

— Сегодня мы не пойдем гулять. Приходи ко мне в восемь часов.

На улице холодный косой дождь смыл с него жар прошедшей ночи.

«Как я мог быть с этой женщиной, для которой жалкие тряпки дороже бессмертной поэзии? Нет, я больше не увижу ее никогда», — думал он.

На следующий день около восьми вечера он стоял у парадной ее дома и размышлял:

«А может быть, великие поэты, воспевавшие прекрасных дам, были в плену своей мечты и вдохновения? Может быть, в обыденной жизни это были такие же женщины, как она?»

— Может быть, — громко сказал он и быстро зашагал вверх по каменным ступеням старой лестницы, так быстро, словно боялся, что кто-то опередит его.

Парадокс

Элида Георгиевна, женщина тридцати пяти лет и образцового здоровья, заболела.

Это привело в смятенье ее мужа, профессора математики Константина Константиновича Комарова. Как все мужчины, он был мнителен, и, если у жены случался насморк, он воображал бог знает что, а тут уже три дня Эля температурила — утром тридцать шесть и восемь, вечером — тридцать семь и три. Время от времени побаливала правая часть живота. Врач из академической поликлиники не мог поставить точно диагноз и рекомендовал поместить Элиду Георгиевну в больницу.

— Не беспокойся, — утешал Комарова его приятель Виктор Павлович Погарский, — с женщинами всякое бывает, они — существа загадочные, нужно только поместить Элидочку в солидную больницу, и, как говорится, порядок на Балтике.

— Может быть, к нам в академическую? — неуверенно сказал Комаров.

Ему казалось, что вообще нет больницы, достойной его жены.

— Ну, нет, — у вас кормят хорошо, а лечат, как ветеринары, годится только Образцовая больница, но как туда проникнуть?

— Можно написать бумагу из нашего института? — робко сказал Комаров.

— Идеализм! — засмеялся Погарский. — Бумаги, ходатайства! Нет, дорогой Костя, они существуют для того, чтобы их прикалывали к «входящим» и «исходящим». Устройство в Образцовую, говоря вашим языком, — одно уравнение со многими неизвестными.

— Не решается, — уныло сказал Комаров.

— Да, для этого ваша математика слаба, а в жизни можно найти решение. Нужны связи.

— У меня нет связей, — почему-то застеснялся Комаров, — разве только специалист по волновой механике член-корреспондент Петр Петрович Собейко и академик Иван Никифорович Домоедов.

— Стоп! — остановил его Погарский. — Академик весит, он может пригодиться как артиллерия главного калибра, но в крайнем случае. На этих академиков рассчитывать нельзя, люди рассеянные. Будем действовать по моей схеме. У меня есть приятельница, абитуриентка в мои жены, у этой абитуриентки тетка — завпродмагом, одинокая женская единица, обожает свою племянницу, то есть мою абитуриентку. У тетки-продмага есть школьная приятельница, кассир в Лучшем театре, куда не может достать билета в первые ряды партера сам завадмхоз Образцовой больницы. Понятно?

— Не понимаю, — смущенно сказал Комаров. — Не понимаю, какие-то личности, говоря нашим языком, из разных рядов: тетка-продмаг, кассир.

Погарский с глубоким сожалением посмотрел на своего приятеля, как смотрит учительница на слаборазвитого ученика.

— Скажи, пожалуйста, — спросил он, — сколько лет было Эйнштейну, когда он сделал свое великое открытие?

— Двадцать семь.

— А тебе?

— Сорок восемь, но при чем…

— При том, что Эйнштейн перевернул мир, не достигнув тридцати, а ты, сорокавосьмилетний профессор, не понимаешь простой задачи. Я даже начинаю думать, не купил ли ты профессорский диплом где-нибудь в Тбилиси или в Ташкенте.

Комаров не обратил внимания на эту глупую шутку.

— Да, — сказал он, морщины волнами пошли по его лбу, — прости, я не понимаю твоей задачи, какое значение имеет адмхоз больницы, насколько я понимаю, все зависит от главного врача.

Погарский покровительственно похлопал пухлой рукой по плечу друга.

— Дитя, говоря вашим языком, главврач величина переменная, а адмхоз — постоянная. Хорошо, беру огонь на себя.

Через три дня Элиду Георгиевну поместили в Образцовую больницу, которую часто показывали зарубежным гостям, чтобы они имели представление о состоянии нашей медицины.

Транспортировали Элиду Георгиевну на высшем уровне. Погарский раздобыл у своего приятеля, генерального директора, машину последней заграничной марки. Директор привез ее из какой-то африканской страны, где он самоотверженно работал последние пять лет.

Комаров робко возражал:

— Послушай, Виктор, зачем?.. Так нескромно.

— Ай-я-яй! — скорчил скорбную гримасу Погарский. — Считаешься образцовым мужем и не думаешь об удобствах жены. Стыдно, парень.

Комаров покраснел, хотя и чувствовал, что он прав.

— Престиж, Костя, — поучал приятеля Погарский, — престиж — двигатель успеха.

Когда они подъехали к больнице, сторож широко раскрыл ворота, сестра в приемном покое, увидев из окна престижную машину, встала из-за стола, как только Элида Георгиевна со спутниками вошла в приемный покой, попросила больных, сидевших на диванчиках, подождать, быстро оформила документы Комаровой и приказала, чтобы ее тотчас же провели в палату на двоих.

— Видишь, — торжествовал Погарский, — видишь, любящий муж, что значит престиж.

— Дай бог, чтобы все было хорошо, — тихо сказал профессор математики, неверующий с самой колыбели.

Гордостью больницы был хирург Андрей Тимофеевич Никитин. Все больные рвались к нему, а он делал только самые сложные, казалось бы, безнадежные операции.

Элида Георгиевна лежала уже вторую неделю. Вернее, лежала она только во время сна, а остальную часть суток двигалась, играла в настольный теннис и вошедшую в моду карточную игру «канаста». Иногда в больнице появлялись фоторепортеры из газет и иллюстрированных журналов. Все они наперебой снимали Элиду Георгиевну. Она радовалась и печалилась, потому что в юности, как многие девушки, мечтала о карьере киноактрисы, но других данных, кроме внешних, у нее не оказалось.

Больные находили, что болезнь пошла ей на пользу. Муж навещал ее каждый день. Пропуск как к тяжело больной ему устроил все тот же Погарский.

Глядя на Комарова, можно было подумать, что болен он, а не жена. Константин Константинович исхудал, ссутулился и постарел на десять лет.

Как-то одна из новеньких больных, после того, как Комаров ушел, спросила Элиду Георгиевну:

— Это кто же был, ваш папа?

— Что вы, — обиделась Элида Георгиевна, — это мой муж.

— Бедняжка вы, — продолжала новенькая больная, — такая молодая, красивая, а муж старый.

— И совсем он не старый! — рассердилась Элида Георгиевна. — Это он из-за меня постарел, пока я болею. Он хороший, добрый и к тому же знаменитый профессор.

— Профессор, — повторила ее собеседница, — ну, ну… Дело ясное.

— Что вам ясно? — вспыхнула Элида Георгиевна и прекратила разговор с отсталой женщиной.

Когда исследования были закончены, профессор Никитин осмотрел больную и сказал ледащему врачу:

— Не понимаю, что вы с ней возитесь? Аппендицит вульгарис. Можно оперировать сейчас, а можно подождать.

— Сейчас! — решительно сказала Элида Геортиевна.

— Молодец! — похвалил ее хирург. Ему понравилось мужество молодой женщины.

Операцию назначили через неделю, оперировать должен был молодой хирург Лукьянченко.

Любящий муж пришел в отчаянье. Он не мог отдавать свою бесценную Элидочку под нож какого-то мальчишки, только что окончившего институт.

— Не дергайся, — успокаивал его Погарский, — аппендицит — это пустяк, вроде насморка. Конечно, всегда могут быть осложнения, нужно, чтобы Элидочку оперировал сам Никитин.

— Только он! — воскликнул Комаров. — Никто больше!

— Идея здоровая, — сказал Погарский, — но как ее осуществить? Дай подумать.

Он думал минуты три, а затем воскликнул:

— Эврика! Моя абитуриентка в жены работает у вас в институте в приемной комиссии. Я разведал, что на механический факультет поступает младший сын Никитина, Федор. Если ты проявишь свое влияние, свой научный вес, мальчика примут, хотя, как говорят, в отличие от отца, он не обладает большими способностями. Понял?

— Это невозможно, — сжав губы, сказал Комаров.

— Эх ты, — покачал головой Погарский, — да все же так теперь делают, это теперь в норме.

— Это нечестно, — твердо выговорил Комаров, — я не могу пойти на это. Я тебя очень прошу, ты все можешь, пусть Никитин оперирует Элидочку.

— Попробую, — сказал Погарский, — только для Элидочки, ты не стоишь внимания, ты — математическая функция, а не человек.

Спустя два дня он явился мрачный и злой.

— Тупица твой Никитин, ученый осел. Представь себе, тетка моей абитуриентки, продмаг, пришла к нему по поводу какой-то пустяковой операции и положила перед ним почтовый конверт с вложенной туда сторублевкой. Он взял конверт, посмотрел его на свет, вскрыл, достал сторублевку и кинул в лицо тетке. Это еще не все. Лежал у него директор ресторана из Сухуми. И вот однажды Никитин получает телеграмму: «Шлю вам здоровье Бек Алиева ящик мандаринов. Надеюсь успешный исход операции. Целую». Никитин дождался ящика, роздал мандарины больным, а Бек Алиева отдал другому врачу. Первобытный человек! Дикарь! Я отказываюсь иметь дело с ним.

Профессор Комаров, и без того бледный, сделался еще бледнее.

— Прошу тебя, Виктор, придумай что-нибудь.

Погарский долго и тяжело думал и наконец сказал:

— Есть еще один первобытный способ: ты должен лично отправиться к профессору Никитину и поговорить с ним как профессор с профессором, как муж с мужем. Надеюсь, что у этого барбоса есть хорошая жена, таким обычно везет в семейной жизни.

— Боюсь, что у меня не хватит убедительности, если бы речь шла о бесконечно малых…

— Не сможешь, — грустно посмотрел на него Погарский, — а еще муж одной из самых красивых женщин. Другого пути я не вижу.

Несколько дней Константин Константинович Комаров бесплодно искал встречи со знаменитым хирургом. То Никитин где-то читал лекции, то консультировал молодых хирургов, то встречался с зарубежными гостями.

В это тревожное время Комаров, навещая жену каждый день, говорил, что операцию будет делать Никитин, а не какой-то там Лукьянченко.

— Ну, пусть будет Лукьянченко, — с легкомыслием, свойственным молодым женщинам, говорила она, аппендицит это вроде насморка.

В день операции Лукьянченко на работу не вышел, он заболел гриппом.

Никитин негодовал:

Мальчишки, все они сейчас такие хлипкие! Чуть ветер подул, уже не держатся на ногах. А в паше время мы штормы, шквалы, ураганы все переносили, оперировали в такой обстановке.

Немало молодых специалистов предложили заменять Лукьянченко, но Никитин сказал:

— Он мой ученик, я должен заменить его, надеюсь, справлюсь не хуже.

Все свободные хирурги собрались в операционной, наблюдая, с каким мастерством и изяществом работает их шеф.

Комаров, навещая жену после операции, восхищался тем, что Элидочку оперировал Никитин.

— Да, конечно, он мастер, — соглашалась Элида Георгиевна, и как-то сказала, что его нужно отблагодарить.

— Нет, нет, — замахал руками Комаров, — он ничего не берет.

— Теперь, когда операция сделана, можно. Купи бутылку коньяка, только хорошего.

Комаров никогда не возражал жене. Он купил бутылку «Отборного» коньяку, положил ее в левый карман пиджака и отправился к Никитину. Ему повезло. Бдительной секретарши не было. Он постучал в Дверь и, услышав низкий, хрипловатый голос: «Войдите», — вошел в кабинет. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с гривой седых волос. Лицо его показалось Комарову чем-то знакомым.

— Садитесь, — сказал он, показывая Комарову на кресло напротив себя.

Комаров сел, продолжая вглядываться в знаменитого хирурга, и думал: «Где же я его видел, когда?» Тот, прищурив близорукие глаза, внимательно изучал посетителя. И вдруг вскочил с кресла, выбежал из-за стола, легко поднял Комарова в воздух, опустил на пол, крича:

— Котя!.. Честное слово, Котя Комаров!.. А где твои кудри русые до плеч?

— Облетели, как осенние листья, а тебя разменяло время: был золотым, стал серебряным. Сколько же прошло лет?

— Без малого тридцать.

— Да, пожалуй, так.

— Да ведь ты сбежал со второго курса Медицинского. Садись, что мы торчим друг против друга.

Бывшие студенты-медики уселись за стол. Комаров придерживал бутылку «Отборного», чтобы она не выскользнула из кармана.

— Так, — сказал Никитин, — нужно отметить такую встречу, — и вынул из шкафчика, висевшего на стене, бутылку «Отборного» коньяка, рюмки и вазочку с конфетами.

— Так, — как-то странно посмотрел Комаров на бутылку, на донышке которой была золотистая жидкость.

— Ты что? — подозрительно спросил хирург. — Думаешь, подношение? Нет, братец, не беру ни борзыми щенками, ни коньяком. Приношу из дома и чуть пью для укрепления сердца. Ну, выпьем немножко.

Они тихонько потягивали коньяк и вспоминали прошлое, но больше говорили о настоящем.

— Так, так, Котик, — басил Никитин, — в математики пошел. Жаль. Мог бы из тебя выйти хороший врач. Для хирурга ты, пожалуй, жидковат, а в терапевты годишься.

— Математика — это наука всех наук, гордо сказал Комаров. — Теория — это все.

— Понимаю, — задумчиво сказал Никитин, — математика, чистая теория, это красиво, а потом из этой теории — нейтронная бомба.

— Так это же у них, Андрей.

— Понимаю, я и говорю, что у них.

Друзья немного помолчали, потом Никитин стал повторять:

— Комаров, Комаров… Где я слышал эту фамилию недавно?

— Фамилия распространенная. Вот я тоже где-то читал о хирурге Никитине и не думал, что это ты.

— Врачей Никитиных тоже очень много. Комаров, Комаров… Стоп, я недавно делал операцию аппендицита одной женщине, красивая, молодая, это случайно не твоя родственница, может быть — дальняя?

— Нет, — гордо сказал Комаров, — не родственница, она моя жена.

И он чуть не выпустил бутылку из кармана.

— Вот даешь! — как теперь говорят ребята. На сколько лет ты ее старше?

— На двенадцать лет и семь месяцев.

— Хорошо, что не на тринадцать, — засмеялся Никитин. — Тебе повезло. Она красивая и мужественная женщина. Я ей такой ювелирный шрамчик сделал. Впрочем, увидишь сам.

Бутылка коньяка выскользнула из кармана Комарова, он растерянно поднял ее и поставил на стол.

— Что это? — уставился на старого друга Никитин.

— Коньяк «Отборный», — не нашел ничего лучшего сказать Комаров.

— Ясно, — улыбнулся Никитин, — хочешь отпраздновать возвращение красавицы жены.

— Нет, это я тебе, — смущенно признался Комаров.

— Подношение? — угрюмо сказал хирург.

— Нет, — смущенно сказал Комаров, — это в знак старой дружбы.

— Не ври! — рассердился Никитин. — Этого ты никогда не умел. Ты не Андрюшке, а знаменитому хирургу в знак благодарности принес.

— Это же после операции.

— Сначала после возьмешь, потом до, так и втянешься. Бери свой снаряд.

Комаров спрятал в карман пиджака бутылку.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Никитин, — молодец.

Он положил трубку на аппарат и сказал:

— Федор звонил, младший сын. Он сдал экзамены в Механический институт, все на пятерки.

— Ну и слава богу, — искренне сказал Комаров.

— Ты что, в бога веришь? Ну, не стесняйся, теперь физики и математики в бога верят, а хирурги — ни во что.

— У тебя, значит, и второй сын есть?

— Есть. Геолог, я его раза два в год вижу, а то он все в экспедициях. И жена есть, — тепло улыбнулся он, — не такая красивая, как твоя, но есть, угадай кто? Не можешь? Помнишь Лену Пивоварову, хирургическую сестру в нашей академии?

— Она, кажется, постарше тебя, — некстати сказал Комаров.

— На два года. Но я ей в подметки не гожусь.

Снова зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Никитин, понимаю, сейчас еду.

Он положил трубку на аппарат, встал из-за стола и протянул руку Комарову, сказав:

— Звони, если понадобится.

— И ты, пожалуйста, — передал свою визитку Комаров.

Через несколько дней после того, как Элида Георгиевна вернулась из больницы, Комаровы устроили маленький прием. В центре стола стояла бутылка «Отборного» коньяка. Кроме супругов, был только Погарский со своей абитуриенткой в жены.

— Ну, — сказал он, разливая по рюмкам золотистую жидкость, — выпьем за нашу Элидочку, про которую еще Грибоедов сказал: «Пожар способствовал ей много к украшенью».

— Нет, — возразила Элида Георгиевна, — сначала выпьем за Никитина. Какой замечательный хирург!

— И какой несовременный, — продолжал Погарский. — В наше время это парадокс какой-то.

Никто

Большую часть своей жизни Геня Перевозчиков проводит во дворе — он непременный участник всех игр. Его легко уговорить быть милиционером или сторожем, стоять у входа в прачечную с палкой, в то время как другие ребята гоняют по лестницам, взбираются на поленницы дров, прячутся в подвале, где склад угля.

Проходя по двору, жильцы нашего дома, особенно мужчины, часто останавливаются подле Гени. Им нравится крепкий маленький мужичок.

— Как тебя зовут? — спрашивают они. — Сколько тебе лет? Где ты живешь? Кто твои мама и папа?

Гене ужасно надоели эти вопросы, но ничего не поделаешь, каждому новому человеку нужно отвечать. И он сообщает, что зовут его Гена, ему уже шесть лет, папа у него водитель на грузовике, мама — кассирша без продавца.

— Молодчина! — хвалит его вопрошающий и, похлопав по плечу, уходит довольный.

Геня гораздо больше знает об этих дяденьках, чем они о нем. Папа Люси Горянской — капитан на большом-большом пароходе, плавает по всему свету, даже был в Африке, и, когда у нас день, там еще все спят. Мишкин папа любит смотреть по телевизору футбол и так кричит, что у мамы потом болит голова. Папа Коли Прянишникова — охотник и обещал взять с собой Колю, когда он подрастет и у него не будет тройки в четверти.

Словом, расспросите хорошенько Геню о всех папах, и он расскажет вам много интересного.

Ничего неизвестно Гене лишь о Борисе Александровиче Стуколкине, живущем в нашем доме.

Работает Стуколкин в каком-то тресте, не женат, лет ему, может быть, сорок, а может, и шестьдесят, одевается по моде, газет не выписывает, хотя и владеет почтовым ящиком, на котором печатными буквами выведено: «Только Стуколкину Б. А.».

Кухня у нас в квартире большая. Михаил Адрианович, самый старый из жильцов, в прошлом учитель истории, называет ее форумом, потому что здесь ведутся свободные дискуссии на разные темы. Стуколкин никогда не участвует в наших спорах. Пройдет мимо, скажет «здравствуйте» и направится в свою комнату.

В комнате у Стуколкина были из нас только немногие, но те, кому удалось проникнуть в «пещеру Лейхтвейса» — так окрестил это жилище все тот же Михаил Адрианович, — говорят, что там современная мебель, полка, на которой стоят штук двадцать книг, и надпись: «Книги на дом не выдаются». Предупреждение бесполезное. Гостей у Бориса Александровича не бывает, и вечера он проводит в одиночестве.

Моя соседка тетя Лиза, пожилая уборщица на мебельной фабрике, как-то спросила Стуколкина:

— Чего ты, Борис Александрович, все один да один. Женился бы, что ли?

— Простите, на ком? — сухо спросил Стуколкин.

— На ком? Девиц кругом полным-полно, да и баб свободных тоже.

— Извините, ваши кандидатуры мне не подходят, — брезгливо поморщился Стуколкин.

— Ишь ты, принц какой, — проворчала старуха, — много о себе понимаешь.

Тетя Лиза была права. Однажды разоткровенничавшись со своими сослуживцами, Стуколкин посетовал, что в квартире у нас мещанская обстановка, люди живут на редкость ординарные, погрязшие в тине обывательского быта. Стуколкин хотел еще добавить, что во всем доме он — самая значительная личность, но воздержался, зная, что нет пророка в своем отечестве и настоящее признание приходит только после смерти.

В этот день все складывалось удачно. Борис Александрович получил премию, шофер автобуса назвал его молодым человеком.

В отличном настроении возвращался Стуколкин домой и в первый раз заметил маленького человека, копавшегося в углу двора.

«Вот, — подумал Стуколкин, с любопытством разглядывая Геню, — наверное, у этого мальчика есть и отец, и мать, должно быть, они считают себя образцовыми родителями, а сын брошен на произвол судьбы. Возится тут в грязи, и некому с ним даже поговорить».

Открыв портфель, Стуколкин вынул из кулька одну конфету «Муму», спрятал ее в карман и произнес сладким голосом:

— Послушай, ребенок…

Геня посмотрел на длинного дяденьку в коротком пальто и хмыкнул. Как только не называли Геню: и Генкой, и Генечкой, и даже Геннадием, а ребенком — никогда.

— Чего вам? — спросил Геня улыбаясь.

— Нужно говорить: «Что вам, дяденька», — сказал Стуколкин. — Интересно, кто тебя воспитывает?

— Мама каждый день, а папа по воскресеньям.

— Посмотри, как ты испачкался, — осуждающе сказал Стуколкин, — возишься в грязи, занимаешься всякими глупостями!

— Это не глупости. Я дорогу делаю. Видите, асфальт укатываю. — И Геня показал на игрушечный каток.

— Перестань грубить! Слушай, что тебе говорят старшие! — рассердился Стуколкин, сжимая в кулаке конфету.

— Папка сказал, что если хорошей дороги нет, можно любую машину прикончить.

— Сейчас с тобой разговариваю я! — вскричал Стуколкин. — Понимаешь, я?

— Понял, — невозмутимо протянул Геня. — А вы чей папа, дяденька?

Стуколкин растерялся:

— Чей папа?

— Ну да, чей вы папа?

— Мм… Собственно, ничей.

— Ничей, — улыбнулся Геня, — значит, вы никто? — И, потеряв всякий интерес к длинному дяденьке в коротком пальто, занялся прежним делом.

— Никто, — удивленно вымолвил Стуколкин. — Никто! — возмутился он и так сжал конфету «Муму», что вся начинка вытекла в ладонь. — Черт знает что! Заведут детей, а воспитывают их только по воскресеньям.

Мямля

В первый день, когда Саша пришел в школу, учитель, посмотрев на рыхлого, с картофельным цветом лица мальчика, спросил:

— Скажи, мальчик, как твои имя и фамилия.

— Саша Корзиночкин.

Новый ученик так долго и неуверенно тянул эти два слова, что рыжий мальчишка с нахально вздернутым носом, смеясь, выкрикнул:

— Эх ты, мямля!

— Что?! — побледнел учитель. — Что ты говоришь?

Молодой педагог не знал этого старинного слова и подумал, будто ученик сказал что-то неприличное.

— Мямля, — бойко ответил мальчишка, — это вялый, нерешительный, безучастный человек.

Отец мальчишки был ученый, и сын часто рылся в отцовских словарях в поисках интересных, недетских слов.

— Довольно, — грозно посмотрел учитель на весь класс, — в наше время вялых и безучастных людей нет. И если я еще услышу, что кто-нибудь станет звать Сашу… я… — Тут он сделал такие глаза, что все ребята стихли, а учитель, успокоившись немного, сказал педагогическим голосом: — Вообще, дети, мы должны быть гуманистами, то есть человечно относиться друг к другу, помогать слабым, тянуть их. Понятно вам?

— Понятно, понятно! — дружно закричали ребята, потому что за дверьми класса уже раздался звонок.

Девочки и мальчики были послушными, вежливыми, деликатными детьми, каких изображают в кинофильмах, не имеющих успеха у зрителей. Они больше не называли Сашу Корзиночкина обидным прозвищем, но мысленно именовали его «мямлей» или «мямлищей». Это нисколько не волновало ни классного руководителя, ни директора школы, слишком занятых учебно-производственным процессом, чтобы интересоваться, о чем думают и что делают их воспитанники во внеклассное время.

Саша Корзиночкин учился еле-еле. Когда он выходил к доске и читал наизусть стихотворение, казалось, что он медленно пережевывает слова. Чуткие ребята подсказывали ему, помня наказ учителя о гуманизме и о том, что слабому надо помогать, тянуть его. Учитель, конечно, видел это, но смотрел на все сквозь пальцы, боясь, как бы из-за Саши не снизился запланированный балл.

Саша кончил на тройку, хотя больше двойки он не заслужил, но ведь не могла же школа признать свою педагогическую несостоятельность.

Высшее образование Корзиночкин получил в заочном институте. Пятигодичный курс он растянул на десять лет. Дали ему диплом, чтобы оправдать деньги, потраченные на его образование.

В институте, где учился Саша, юноши и девушки завязывали короткую и длинную любовь, большинство переженилось, а Саша держался далеко от женского пола, и, когда девушки пытались завести покороче знакомство с этим симпатичным молодым человеком, он что-то неопределенно мямлил, а они называли его тюфяком, не зная более подходящего слова.

И вдруг самая красивая и умная девушка влюбилась в Сашу.

Подруги ахали:

— Ты с ума сошла! Он же ни то ни сё!..

— Какой это муж!

— Муж должен быть сильный, энергичный, чтобы на него можно было опереться.

Красавица высоко поднимала свои гордые брови:

— Вы отсталые, несовременные личности! Жена должна ни в чем не уступать мужу, а если нужно, помогать ему, тянуть его.

Целый год девушка восхищалась деликатностью Саши Корзиночкина, который так и не решился поцеловать ее.

— Пора! — как-то сказала она и повела Сашу в загс своей мужественной рукой. По пути она спрашивала его:

— Ты рад, что я буду твоей женой?

— Ну да, конечно, с одной стороны… — бормотал Саша. — Но с другой стороны…

Счастливая невеста думала, что переполненный радостными чувствами жених не может найти нужных слов.

После свадьбы жена начала приспосабливать Сашу к домашнему быту.

— Саша, милый, — как-то сказала она, — принеси две чашки.

— Чашки? Это те, с ручками, чтобы пить?

Он отправился к буфету и копошился там, пока не разбил две чашки и четыре блюдца.

Жена расстроилась, хотела было отчитать его, но он так жалобно смотрел дремотно-голубыми глазами, что жене стало жаль его.

Назавтра она попросила его вскипятить чайник.

Он долго наливал и выливал воду, открывал и закрывал газ, зажигал и гасил спички и кончил тем, что обварил себе руку, и жена больше не поручала ему ставить чайник, потому что, в конце концов, она могла сделать это сама.

Позднее она хотела приспособить Сашу к натиранию полов («Милый, это твое мужское дело»), а он пережег полотер и отдавил себе ногу.

— Гони ты его, — сказала жене любимая подруга.

— Что ты! Он такой хороший, только слабый, ему надо помогать, тянуть его. Пусть пока учится.

Жена ходила на работу, варила обеды, занималась другими женскими делами: обивала дверь войлоком, настилала полы, чинила санузел. Саша смотрел на нее, пришепетывая:

— Как же это так?.. Зачем?.. Если подумать, ведь я же…

Жена худела, дурнела, а Саша цвел и наливался здоровьем.

— Какой он хорошенький, Сашик! — восхищались подруги, а одна из них потихоньку целовалась с ним на кухне, и Саша, бормоча: «Зачем же?.. Все-таки жена… Как же так? Но если вам нужно…», — не сопротивлялся ей.

Саша сидел за столом на самом удобном месте, ему подавали лучшие кушанья, после обеда он спал, а жена решала за него контрольные задачи.

Когда Саша кончил институт, распределение у него было свободное, и он мог выбирать работу по вкусу, но он ни на что не мог решиться.

Неторопливо бродил он по городу, рассматривая плакаты с надписью «Требуются».

«Если требуются, — почесывал он в затылке, — значит, им нужно… Но если требуются, значит, сюда не хотят идти… Как же быть?»

Наконец он остановил выбор на Движенческом управлении. Там в отделе трамвайных, автобусных и троллейбусных остановок нужен был заведующий — человек с высшим образованием, современной внешности, обладающий опытом езды на массовых видах городского транспорта.

Всеми этими качествами Александр Корзиночкин обладал. Образование у него было продленно-высшее, фигура обтекаемая, а ввиду отсутствия средств, он всю жизнь пользовался одними демократическими видами транспорта.

Смущало Сашу только то, что он должен быть заведующим и, значит, что-то решать.

Подумав немного, он сообразил, что кроме заведующего есть заместитель, и принял пост.

Начал Саша с того, что полгода на малой скорости на служебной машине объезжал все автобусные и троллейбусные остановки и обнаружил, что многие из них совпадают.

— Ай-я-яй! — качал головой Саша. — Значит, они, то есть пассажиры, могут столкнуться… те, которые выходят из троллейбусов, и те, которые входят в автобусы. Как же быть? Как решать?

От слова «решать» он сразу испытал недомогание и лёг в постель. Взволнованная жена вызвала опытного врача, специалиста по всем болезням. Он внимательно осмотрел Сашу, расспрашивая ласково:

— Ну-с, скажите, Александр Капитоныч, что у вас болит, покажите, где…

— Вот тут, — тыкал Саша в грудь, но не успел врач выслушать его, схватился за голову: — Нет, пожалуй, здесь… нет, левая пятка ноет, а скорее всего, в обоих коленях стреляет…

Опытный врач не мог поставить диагноз, а уходя, застенчиво щупал карман пиджака, куда Сашина жена положила конверт, который всегда кладут опытным врачам.

Сотрудники жалели Александра Капитоныча: такой молодой, симпатичный, ничего не требует, а вот заместитель ко всему придирается, только и твердит: «Дисциплина, дисциплина…»

Когда Саша выздоровел, в Движенческое управление пришла бумага: «Тов. Корзиночкину А. К. Принять лично меры по упорядочению остановок». Саша принялся за работу и приказал, чтобы все трамваи останавливались за триста метров до светофора, а все автобусы — на двести метров после него. Едва успели выполнить этот приказ, как он постановил, чтобы все было наоборот: автобусы останавливаются за триста метров до светофора, а троллейбусы — за двести после него.

Это не удовлетворило движущееся население.

— Что делать? Что делать? — раскачивал Саша обеими руками свою тяжелую от мыслей голову. — А если так?.. Если этак?..

И он запретил, в целях безопасности, ходить автобусам и троллейбусам по тем улицам, где были школы и магазины. Неблагодарные родители и покупатели не поняли гуманизма Саши и направили потоки обиженных и обидных писем в газеты.

«Тов. Корзиночкин. Принять меры» — получил Саша новую бумагу.

— Что делать?.. Как быть?!. — стонал он и после долгих интеллектуальных мучений выдвинул новую идею. Он наметил остановки на еще не проложенных магистралях, по которым трамваи и автобусы должны были пройти через десять лет.

— Конечно, там еще ничего нет… Так что сейчас вроде бы и не надо… Но ведь будет же…

Смелый взгляд в будущее не был оценен по заслугам. Создали комиссию по проверке отдела трамвайных, автобусных и троллейбусных остановок. Так как все документы были подписаны заместителем, а подписи Корзиночкина не было, заместителя сняли, а Саша ушел с работы, сославшись на слабость здоровья.

Жена поместила его в лучший санаторий.

— Не огорчайся, миленький, главное — здоровье.

— Ах, так… как же так я без тебя… — ахал Саша и первые три дня чувствовал себя неуютно, а потом его опекали зрелые цветущие дамы, те, которые обычно опекают молодых людей, отдыхающих в одиночку.

Саша не отказывался от опеки цветущих дам, но как-то вовремя ускользал то от одной, то от другой. Все кончилось тем, что цветущие дамы объединились в непримиримой вражде к Саше, и ему пришлось бежать из санатория раньше срока.

Когда Саша вернулся домой, жена нашла, что он отдохнул и выглядит отлично.

— Милый, — сказала она, — тебе пора работать. Я нашла тебе подходящее место. Ты рад?

— Да, конечно, но все-таки… Работа должна быть, чтобы она…

— Не бойся, — ласково погладила его по голове жена. — Это будет работа, достойная тебя.

Так Саша стал инструктором Добровольного общества убеждений и наваждений. Он ходил по «точкам», подведомственным Обществу, слушал, записывал, а потом докладывал, что он видел и слышал. Но были в его докладах только сумятицы и недомолвки, и нельзя было понять, приносит Общество пользу или можно без него обойтись. И хотя скромный, послушный Корзиночкин нравился руководителям Общества, они с горестью расстались с ним, наградив его ценным подарком.

— Не нужно, не огорчайся, — утешала жена Сашу, — тебя еще поймут, я найду тебе такое место, что ты засверкаешь.

И Сашу взяли набирать кадры в какую-то контору.

Контора была небольшая, но ответственная. Глава ее, человек строгий, сказал Саше:

— Я много слышал о вас от самого Терентия Терентьевича, который хорошо знает вашу авторитетную жену. Надеюсь, вы справитесь. Кадры — это не фунт изюму, как говорили в старину. Здесь я бы сказал образно: семь раз откажи, один прими.

— Именно, — ответил Саша. — Я сам, знаете, не люблю, чтобы вдруг… чтобы так… этак…

— Молодец, — пожал Глава конторы Саше руку. Так он здоровался не со всеми сотрудниками, но тут особый случай — человек от Терентия Терентьича.

Саша начал работать.

В первый же день к нему пришла женщина с кристально чистыми глазами и анкетными данными.

— Что же, — сказал он, — пожалуй, вы нам подходите, есть основания…

И тут же, взглянув на полную в талии фигуру женщины, добавил:

— Впрочем, пока подождем.

Расстроенная претендентка ушла, а Саша подумал: «Вот так, этак… Возьми ее… А вдруг она через несколько месяцев того… самого…»

Он сообщил об этом жене, а она сказала:

— По-своему ты прав, Сашик, но не пора ли и нам…

— В принципе я за, — кивнул головой Саша, — но у меня сейчас оргпериод… Но, конечно, я не против… Но, может быть, уже поздно…

Саша продолжал работать. Желающих поступить в контору было много.

Как-то пришел к Саше молодой человек с густой бородой.

Саша долго разглядывал его паспорт и диплом и сказал:

— Да… вроде годитесь. Но есть одно обстоятельство, если его учесть, хотя оно не имеет большого значения, но все-таки нельзя…

— Говорите же, — не выдержал молодой человек, — что воду в ступе толчете?

— Разумеется, это деталь, — продолжал Саша, — и не у вас одного, но, если вдуматься, борода как борода допустима, а борода как символ…

— Что борода?! — разозлился претендент. — Борода не нравится? Может быть, и уши тоже?

— Уши? — задумался Саша. — Уши у вас нормальные… Хотя левое поставлено чуть выше правого или, точнее сказать, правое толще левого…

— Давайте назад документы! — потребовал бородатый. — Да побыстрее!

Вскоре бородатого взяли на работу в Значительное учреждение, и Глава конторы сказал Саше:

— Упустил ты кадр. Ничего, набирайся опыта.

Полгода Саша Корзиночкин ведал кадрами и никого не взял на работу.

— Придется тебя освободить по собственному желанию, — сказал Саше Глава конторы. Ничего не поделаешь — указание. А я так считаю: хоть и не принял ты ни одного нужного человека, зато не принял ни одного ненужного. Это тоже достижение. В общем, ты еще найдешь себе дело.

С этим напутствием ушел Саша Корзиночкин. Не знаю, оправдается ли оно…

Как женщина с женщиной

В городе N. на Ткацкой фабрике работала знатная ткачиха. О ней писали в столичных газетах, ее показывали в документальных фильмах и по телевизору.

Родной город тоже не обходил Ткачиху вниманием. Газеты помещали очерки и статьи, драматурги писали пьесы, поэты сочиняли политически грамотные стихи.

Однажды Редактор местной газеты вызвал Журналистку и сказал:

— Не кажется ли вам, что мы забыли нашу знаменитость?

— Кажется, — сказала Журналистка.

Ей всегда казалось то, что казалось нынешнему и предыдущим редакторам, и поэтому, давно перешагнув пенсионный рубеж, она благополучно работала в газете.

— Вчера, — продолжал Редактор, — «Столичные новости» уделили ей тридцать строк, а у нас — ничего. Нужно исправить ошибку. Напишите что-нибудь новое, оригинальное, чего еще не было.

— Портрет, — загорелась Журналистка. — «Знатная ткачиха на отдыхе». Я возьму у нее интервью на пляже. Фотограф снимет ее в купальном костюме из ткани, вытканной ею. Это будет эффектно. Она еще молодая женщина, с красивой фигурой, лицо здесь не имеет значения.

— Своеобразно, — постучал карандашиком по столу Редактор, — но легкомысленно. Думайте глубже.

Журналистка соображала быстро.

— Рассказ о поездке ее в социалистические и капстраны.

— В капиталистические? — посмотрел Редактор на потолок. — Смело, но лучше о нашей действительности. Думайте современней.

Журналистка подумала, а потом воскликнула:

— Почта!

— Что? — не понял Редактор.

— Я имею в виду корреспонденцию, которую она получает. Так сказать, связь с массами.

— Идея! — бодро стукнул по столу карандашиком Редактор.

Вечером Журналистка пришла к Знатной ткачихе. Та, приветливо встретив ее, провела в столовую, обставленную, как у всех. Стол был накрыт к ужину.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила хозяйка. — Вижу, вы устали, сначала закусим.

Журналистка весь день бегала по редакционным заданиям и не успела даже съесть бутерброд, но достоинство работника печати не позволило ей принять это предложение.

— Извините, я не пью на работе, — вежливо и твердо сказала она.

— Я тоже, — улыбнулась Знатная ткачиха. — Попробуйте у нас рюмку выпить — сразу палеи или целую руку оттяпает. Ну, давайте пока посидим на диване, поговорим.

Разговор не вязался. Журналистка исподволь, но цепко приглядывалась к своему объекту, ища характерные детали.

— Платье у вас красивое. Материал вашей работы?

— Нет, я в Брюсселе брала.

«Это у нас не пойдет», — подумала Журналистка и вычеркнула фразу, которую уже невольно написала в блокноте.

Обе женщины помолчали, затем Знатная ткачиха спросила:

— Волосы у вас приятные, простите, где вы их делаете?

— Они такие у меня с детства.

Знатная ткачиха вздохнула:

— У меня тоже кудри были, а как начали меня снимать для кино и телевизора, стричь по-современному, так и виться перестали.

— Извините, — сказала Журналистка, — если не возражаете, я начну работать. Меня интересует ваша почта. У вас большая корреспонденция?

— Пишут, так много пишут, что и отвечать не успеваешь. Уйду в отпуск, сяду за переписку. Видите, сколько их.

Она подвела Журналистку к серванту. На верхней полке стояли, прижавшись друг к другу, канцелярские папки «Для бумаг».

— Какой порядок! — восхитилась Журналистка.

— Это я не сама, — засмущалась Ткачиха. — Нашу библиотекаршу ко мне приставили, конечно с сохранением оклада. Она за неделю управилась. Еще бы — высшее образование. Ну, вы поработайте, смотрите, что нужно, а я пока детектив почитаю. «Руки вверх» называется. Люблю эти книжки, только что-то их мало печатают.

Обе женщины занялись своим делом.

Знатная ткачиха, удобно расположившись на диване, так увлеклась чтением, что, казалось, забыла, что завтра ей нужно выступать перед пионерами, а послезавтра в Доме ветеранов сцены. Иногда она хваталась обеими руками за голову, восклицая:

— Ух, ты!

Журналистка была увлечена не меньше ее. Она переворачивала и раскрывала папки с аккуратно надписанными названиями: «Школьницы», «Артистки», «Пенсионеры», «Банщицы». Везде лежали письма женщин, только на одной тоненькой папке было написано «Мужчина».

Движимая профессиональным и женским любопытством, Журналистка открыла папку и прочла единственное мужское письмо. Капитан первого ранга писал, что его молодая жена никак не может найти замечательную ткань «Светик-самоцветик», которую, как он читал, вырабатывает Знатная ткачиха. Он просил, если можно, выслать наложенным платежом шесть-семь метров этой ткани, жена у него высокая и средней полноты.

Письма были разные. Корреспонденты поздравляли передовую труженицу, радовались, что она достигла таких высот. Бабушки спрашивали ее советов, как воспитывать внуков и внучек, чтобы они стали людьми, достойными нашей эпохи, молодые художницы присылали эскизы расцветок для женских тканей. Девушка из города Далекий сообщала, что она повариха, говорят, неплохая, все хвалят приготовленные ею кушанья, особенно борщ и бефстроганов, и ни слова о ней не сказали даже по радио, ни строки в газете. Может быть, ей перекинуться на ткацкую фабрику. Лет ей еще немного, руки у нее способные и образование восемь классов.

Были еще и другие значительные письма. Просматривая их, Журналистка прикидывала, в какой мере они могут пригодиться для статьи. Одновременно с этим она делала выписки и заметки, исписав три больших блокнота.

Время шло, но ни хозяйка, ни гостья не замечали этого.

— Все! — воскликнула Знатная ткачиха. — Как он его прижал, этого типа, а я думала, вдруг он вывернется.

— И у меня все, — сказала Журналистка, укладывая в портфель исписанные блокноты.

— Нет, уж, — взяла ее сильной рукой за локоть Ткачиха, — так я вас не отпущу. Уйдете — обижусь. Садитесь за стол!

Журналистке совсем не хотелось, чтобы знатная женщина обиделась на нее, и она согласилась.

Они выпили по рюмке коньяку, и потом принялись ужинать.

За ужином они вели обыкновенный, ни о чем и обо всем женский разговор. Кончив ужинать, Журналистка сказала:

— Знаете, я просто прийти не могу в себя, какая вы счастливая, как вам много пишут.

Знатная ткачиха, помолчав, вздохнула:

— Скажу вам как женщина женщине: пишут много, а выйти замуж не за кого.

Спустя три дня Журналистка сдавала очерк «Ее почта».

Редактор был молод, но близорук. Сняв очки, он склонил свое рыхлое, начинающее полнеть лицо над рукописью.

— Так, так, — постукивал он карандашиком. — Хорошо, удачно, находка.

Журналистка, несмотря на свой солидный возраст, покраснела.

Вдруг он засмеялся тоненьким смехом:

— Забавно, очень забавно, — смеялся он, — бедный капранг, для укрепления семейной жизни ему нужно шесть-семь метров ткани «Светик-самоцветик». Солидная же у него супруга. Простите, а сколько бы вам нужно было?

— Три-четыре метра, — сказала Журналистка, значительно преуменьшая свои женские габариты.

— Так, так, — продолжал читать Редактор. — А это что? Как вы могли написать это?

— Что? — вздрогнула Журналистка.

— Прочтите, вот здесь.

Журналистка надела очки и прочла:

— Пишут много, а замуж выйти не за кого.

— Ну, — надел очки Редактор и посмотрел на Журналистку.

— Так ведь она сама сказала, — оправдывалась его сотрудница.

— Мало ли что она могла сказать? Поймите, эта фраза, одна только фраза, может вызвать отток ткацких кадров. Замужество для девушек имеет пока еще несомненное значение. Если они узнают, что даже Знатная ткачиха не может выйти замуж, чего же им ждать от текстильной промышленности? Прошу вас вычеркнуть эту неудачную фразу.

И Журналистка согласилась. Она всегда соглашалась с тем, что говорил Редактор.

Звуки рая

Они были студентами второго курса и поженились, потому что ждать до окончания института было труднее, чем сдавать экзамены.

Жить было негде. Родители Студента жили далеко на севере, мать Студентки помещалась в одной комнате с двумя детьми школьного возраста.

Знакомая матери, любившая устраивать чужое счастье, взялась им помочь и достала несколько адресов квартировладельцев, где можно было найти жилищное убежище.

Первый адрес, по которому они направились, был в центре города.

Хозяйкой оказалась маленькая уютная старушка с рождественской улыбкой.

Она приняла их в большой круглой комнате, какая в старину называлась залой, похожей на музей мебельного искусства.

Симпатичная старушка усадила их за стол, на стулья «Александр», напоила чаем с малиновым вареньем из чашек «Гарднер» и уже после этого перешла к деловому разговору.

— Ах, — сказала она, — какие вы милые, симпатичные дети! Давно вы женаты?

— Месяц! — гордо ответил молодой муж.

— Тридцать один день, — поправила его молодая жена.

— Тридцать один! — повторила ангельская старушка и, глядя на тоненькую фигуру жены, задала вопрос, который можно было объяснить только ее преклонным возрастом.

— Вы скоро ждете детей?

— Будут, — уверенно сказал молодой муж. — Двое, мальчик и девочка.

Старушка со слезами в глазах посмотрела на синий персидский ковер, покрывавший зеркальный, как лед во Дворце спорта, паркет, и пересела в кресло «Павел», став чем-то похожей на курносого императора.

— Мальчик и девочка, — трогательно просюсюкала она. — Дети — это прелесть. Дети — это хорошо, — конфетно улыбнулась старушка-«Павел», — но, к сожалению, у меня будет капитальный ремонт.

Подняв из исторического сидения свое бывшее когда-то сдобным тело, она дала понять, что прием окончен.

— Грымза, — сказал муж, когда они вышли на улицу.

— Не нужно, — сказала жена. — Что поделаешь, старая женщина… Все мы когда-нибудь будем…

— Мы не будем, — посмотрел на нее муж глуповато-влюбленными глазами.

— Ты-то, конечно, не будешь, — засмеялась она. — Мужчина не бывает старухой.

Он тоже засмеялся и поцеловал ее под неодобрительный взгляд какого-то полковника в отставке.

Второй адрес был в новом районе, где дома похожи один на другой, как солдаты в строю.

Встретил их жилистый мрачный субъект.

Он был немногословен.

— Смотрите! Торговаться не будем. Здесь не на базаре. Жилище приспособлено.

Он провел их в комнату, которая была скорее не комнатой, а чуланом. Окна отсутствовали, потолок был рассчитан на высокорослого лилипута, площадь такая, что нельзя даже поставить односпальную кровать.

— Нет, — резко сказал молодой муж. — Это не подходит.

— Ну, тогда до побаченья, — почему-то перешел на украинский чулановладелец. — Передайте Елене Андреевне, чтобы она мне больше таких не совала.

— Кулак, — плюнул молодой муж, выйдя на улицу.

— Не нужно, — сказала молодая жена. — Разве не видишь, что у него больная печень.

Третий адрес был на набережной малознаменитой реки.

Хозяйкой квартиры была женщина шести футов роста, так что в Англии она могла быть полисменом.

Она беседовала с молодыми супругами, будто снимала с них допрос. Размеренно, по пунктам выясняла, сколько им лет, кто у них родители, имеют ли они друзей подозрительного поведения и не храпят ли по ночам.

Задав еще несколько специальных вопросов, хозяйка провела молодых супругов в комнату.

Комната оказалась небольшой. Одно окно выходило во двор, другое на реку, вдоль которой разместилось несколько разноцветных катеров.

Половину комнаты занимала огромная белая с резными амурами кровать. Еще был старинный буль и маленький, на гнутых ножках столик. На столике стоял белый телефон.

— Звонить нельзя, — предупредила хозяйка, — ни к вам, ни от вас.

Молодой муж не услышал, что она сказала, и шепнул жене, показывая на огромную кровать:

— Трон любви.

В тот же вечер они переехали в белую комнату.

Стоя у окна, они смотрели, как освещенные окна отражаются в зеленой воде, как мчатся через мост огни автобусов.

— Париж, — сказал муж.

— Счастье, — сказала жена.

Ночью они проснулись от каких-то скрипящих, режущих звуков, казалось, не только комнату, но и весь дом перепиливают пополам.

Утром он спросил у хозяйки-полицейского:

— Скажите, пожалуйста, что это пилило всю ночь?

— Электропила. Во дворе — деревообделочный завод. Неужели непонятно? Я не могу вмешиваться в их планы, — щелкнула хозяйка зубами, как полицейский наручниками. — Если вам не нравится, мы можем расторгнуть.

— Нет, — вздохнув, сказал он.

Молодые муж и жена прожили несколько лет в белой комнате, и, хотя завод перевыполнял свои планы и электропила надрывалась все сильней и сильней, они спали крепко, и звуки адской пилы были для них, как для ангелов звуки рая.

Они кончили институт, стали кораблестроителями, у них родился сын, похожий на мать. Им дали комнату.

Они переезжали на такси, в котором поместилось их нехитрое имущество.

Потом у них родился еще ребенок, дочь, похожая на отца. Им дали отдельную квартиру.

Время шло. Муж стал известным корабелом. Он был по-прежнему крепок и здоров, но почему-то отличался слабым сном. Он принимал таблетки, пил травы — ничего не помогало.

Однажды вечером он вышел на прогулку и двигался сам не зная куда.

Сделав большой круг, он оказался на берегу малозаметной реки. «Что это, — подумал он, — кажется, мы здесь жили когда-то. Ну да, вон тот самый дом… А что, если я зайду туда, интересно, кто там сейчас живет».

Он поднялся на третий этаж, немного постоял у двери, нажал кнопку старого костяного звонка. Никто не ответил. Он позвонил еще два раза. Дверь отворилась, на пороге стоял Живот. Конечно, у него были руки и ноги, и другие части тела, но все-таки это был Живот.

— Извините, — сказал корабел, — когда-то давно мы снимали здесь белую комнату у женщины, похожей на английского полицейского.

— Она давно убыла, — изрыгнул Живот.

— Убыла, куда?

— Туда, куда мы все со временем убудем, — сказал Живот, посмотрев сначала на потолок, потом на пол.

— Убыла, — повторил он, и ему стало жаль суровую женщину. — А кто живет в белой комнате?

— Пойдите и узнаете, — выпятился Живот и ушел.

Он осторожно постучал в дверь их бывшей комнаты.

— Пожалуйста, войдите, — раздался женский голос.

Он вошел и увидел, что на диване, покрытом клетчатым пледом, сидели близко друг к другу молодая женщина и молодой мужчина.

— Простите, — сказал он, — простите меня за неожиданное вторжение. Когда-то мы с женой жили в этой комнате, и вот теперь, спустя много лет, мне захотелось побывать здесь. Я знаю, что это неудобно…

— Подумаешь, какие чепушки, — засмеялся мужчина. — Познакомьтесь, это моя жена, — гордо сказал он.

— Мой муж, — краснея, сказала женщина.

Они с таким удовольствием произносили слова «жена» и «муж», как дети, которые радуются новым игрушкам.

Нежданный посетитель продолжал стоять, осматриваясь кругом. Здесь все было по-другому, широкий диван вместо огромной белой кровати, полированный шкаф заменил старинный буль, на стене висела полка с нарядными книжками, в одном углу притулился телевизор, в другом — большое кресло. Здесь была чужая, незнакомая жизнь.

— Садитесь, пожалуйста, — еще раз попросила молодая женщина.

Он сел и молчал. Женщина и мужчина тоже молчали, не зная, о чем говорить с посторонним человеком.

И вдруг тишину комнаты прорезал визг и скрежет электропилы.

— Что это? — вздрогнул посетитель.

— Электропила, — с досадой махнул мужчина, не дает ни работать, ни спать.

— Мы уже всюду обращались, — вздохнула молодая женщина, — и все напрасно…

— Электропила, это она, — повторил посетитель и закрыл глаза.

Прошло минут десять, а он все еще сидел с закрытыми глазами.

— Что с ним? — тревожно спросила жена. — Может быть, ему стало плохо?

— Ну нет, — сказал муж. — Он спит, наверное, он очень устал за день.

— Удивительно, так спать под такие звуки.

А он крепко спал, спал так, как он уже не спал много лет, без снотворного.

Не по Крылову

Оленька Ласточкина вертелась у зеркала. Бабушка сидела на диване. Рассеянно читая книгу, она потихоньку любовалась внучкой.

Подойдя к зеркалу, Оленька взбила густые вьющиеся волосы.

— Ольга! Что это у тебя с головой? Какая-то папаха.

— Бабуся! — снисходительно посмотрела на бабушку Оленька. — У всех девчонок такие прически. И учительницы бы носили, да они старые.

— Ольга, не забывайся! Кстати, почему ты в школьном платье?

— У нас в шесть литература. Вчера начали ремонт и старшие классы передвинули.

— Нашли время. Беда с этими строителями, всегда они опаздывают.

— Понятно, — рассмеялась Оленька, — все они пьют.

— Ольга! — строго посмотрев на внучку, возмутилась бабушка. — Так нельзя, строители — рабочий класс.

— Бабуля, если этот класс бросит пить, я его в трезвый носик поцелую.

— Перестань, это неприлично!

— Почему? Теперь все целуются, даже мужчины с мужчинами. Видела хоккей по телевизору?

Бабушка чуть не улыбнулась, но, сдержав себя, спросила:

— Что же вы проходить будете?

— Басни Крылова, — скучным голосом сказала Оленька.

Бабушкино лицо порозовело, казалось, разгладилась сетка мелких морщин.

— Басни Крылова! — воскликнула она. — Какая прелесть!

— Вы тоже проходили?

— Конечно, и я, и моя мама, и бабушка, когда мы были девочками.

— Ух ты! Можно подумать, что эти басни проходили еще до сотворенья мира.

— Оля, не балагань. Как тебе не стыдно, ты — дочь интеллигентных родителей.

Оленька посмотрела на бабушку и подумала, что она совсем старенькая и лишена чувства юмора.

— Как ты смеешь, — продолжала бабушка, — Иван Андреевич классик, гордость нашей литературы.

— Родная моя, — обняла бабушку Оленька, — я люблю басни Крылова, мы учили их в первых классах, а теперь мы должны разбирать их. Это называется литературным анализом, мы должны устанавливать, чем вызвана та или другая басня, какое происшествие лежит в ее основе, какой писатель повлиял на Крылова, и на кого повлиял Крылов. Это же очень скучно. Не знаю, зачем это придумала Мария Сергеевна. Я не хочу!.. Не буду!..

Подбежав к своему столику, она достала школьный портфель, вынула какую-то книгу и, передав ее бабушке, сказала:

— Я прочту вот что!

Бабушка надела очки и, взяв книгу, раскрыла ее. На первой странице был портрет черноволосого мужчины в бархатной блузе с большим белым бантом.

— Ой! — воскликнула бабушка неожиданно молодым голосом. — Он!

— Кто? — не поняла Оленька.

— Артист эстрады.

— Бабуля, тебе бы фантастику писать, — взяла Оленька книгу у бабушки. — Это не артист, а писатель, Козьма Прутков. Между прочим, это не настоящая его фамилия, а псевдоним. Их было трое — двое братьев Жемчужниковых и Алексей Толстой. Они выдумали Козьму Пруткова и от его имени сочинили басни, смешные стихи, острые фразы. Представь себе, их интересно читать и сейчас. Послушай!

Оленька раскрыла книгу и стала с увлечением читать, но бабушка не слушала ее. Ей пришла на память далекая юность, «Круглый сад», по которому бродили молодые люди и ни одного старого человека, открытый Эстрадный театр, маленький лысый человечек, сыпавший смешные рассказы, громкоголосый артист в бархатной блузе с белым бантом. Он нравился ей, пожалуй, она даже была влюблена в него. Но как же была его фамилия?

Оленька упоенно читала Козьму Пруткова, бабушка, сняв очки, закрыла глаза. Они не услышали, как открылась дверь в передней, и только потом увидели, что в комнате появились Оленькина мама Нина Викентьевна и отчим Сергей Антонович. Впереди шла мама, прямая с высокой, похожей на башню, прической, сзади — Сергей Антонович, большой, с круглыми плечами и лицом как плохо выпеченный хлеб.

— Что это, Оля? — ровным голосом спросила мама. — Что ты читаешь?

— Козьма Прутков, — робко сказала Оленька, — я взяла у тебя в шкафу. Не бойся, я буду осторожно обращаться с этой книгой.

— Козьма Прутков? — переспросил Сергей Антонович. — Лауреат?

— Нет, — едва удержалась от смеха Оленька, — Козьма Прутков знаменитый писатель прошлого, сатирик.

— Сатира нам нужна, — сказал Сергей Антонович, — но смотря какая. Болтался тут у нас в «Кожгалантерее» несколько дней один сатирик и, вот вам результат, бухнул в газете фельетон, и теперь нашего директора снимают, а человек он полезный. Пусть уж лучше писатели про наши достижения пишут.

Нина Викентьевна подняла брови, забыв, что мимика ведет к преждевременным морщинам.

— Сергей, — сказала она все тем же ровным голосом, — литература не твоя сфера.

— Это почему же? — обиделся Сергей Антонович. — Литература, в газетах пишут, она для народа.

— Сергей! — чуть громче сказала Нина Викентьевна, и послушный муж отошел в сторону.

Тут вмешалась бабушка:

— Знаешь, Нинуля, этот Прутков как две капли воды похож на одного артиста, которого я в юности видела в «Круглом саду». И волосы такие, и бархатная блуза, и большой белый бант, а как его фамилия — вспомнить не могу.

Нина Викентьевна выслушала бабушку, а потом сказала с той неприятной вежливостью, с которой часто говорят интеллигентные дочери со своими родительницами.

— Это очень интересно, мама, но, извини, мне нужно поговорить с Ольгой на профессиональную тему.

— Конечно, конечно, это не по моему уму, — пробормотала бабушка, — пойду к своим кастрюлям, — и ушла на кухню.

Оленька стояла, прижимая книгу, как солдат личное оружие перед боем.

Нина Викентьевна окинула Оленьку холодным проницательным взглядом, чуть задержавшись на ее «папахе».

— Садись! Боже мой, в кого ты так вымахала?

— Мамочка, я еще не самая длинная в классе. Во мне всего метр семьдесят шесть, а в Ляле Воронихиной — метр восемьдесят.

— Садись! — потребовала Нина Викентьевна. — С тобой невозможно разговаривать.

Они сели на диван.

— Ну, — сказала Нина Викентьевна, — зачем тебе понадобился Прутков?

— Видишь ли? — зачастила Оленька, — сегодня у нас литература, все будут анализировать басни Крылова, а я хочу — Пруткова.

Тут вступил Сергей Антонович:

— Так, значит, все одно, она — другое. Это же нарушение принципа дисциплины. С детства не хочет читать Крылова, потом вырастет, не пожелает читать существенные документы.

— Сергей Антонович, я просила вас… нервно сказала Нина Викентьевна, и он умолк, втянув голову в плечи, зная, что когда жена называет его на «вы», — это высшая мера немилости.

— Оленька, — подозрительно ласково спросила Нина Викентьевна, — чем тебя заинтересовал Прутков?

— Ну, как же, ты ведь читала, он такой веселый, умный. Помнишь басню про цаплю?

Оленька поднялась с дивана, вытянула шею, выбросила вперед одну руку и стала похожа на какую-то птицу.

— «Цапля и беговые дрожки», — звонко прочла она.

На беговых помещик ехал дрожках,

Летела цапля, он глядел.

Ах! почему такие ножки…

— Сядь! — посмотрела Нина Викентьевна в зеркало, поправляя прическу. — Это скучно и сейчас совсем неинтересно.

— Мамочка, а какие у него афоризмы! — вскричала Оленька и, боясь, что мать перебьет ее, стала выстреливать одним афоризмом за другим: — Если у тебя есть фонтан, заткни его, дай фонтану отдохнуть! Болтун подобен маятнику, того и другого надо остановить! Если на клетке слона увидишь надпись «буйвол», не верь глазам своим. Девицы вообще подобны шашкам: не всякой удается, но всякой желается попасть в дамки.

Сергей Антонович захохотал, но сразу стал серьезным, сказав:

— Аморально.

— Оля, — наставительно сказала Нина Викентьевна, — тебе еще рано думать о таких глупостях.

— Да нет же, я не думаю, а у нас некоторые девочки говорят: провалимся на экзаменах в институт, выйдем замуж. Послушай вот еще два афоризма: легче держать вожжи, чем бразды правления. Бди!

— Бди! — серьезно сказал Сергей Антонович. — Это точно, по-современному. А остальные его афоризмы забудь. Сомнительные они.

— Мама, — твердо сказала Оленька, — я пойду в школу и буду читать произведения Козьмы Пруткова.

— Не рекомендую, — сердито сказала Нина Викентьевна. — Нужно делать то, что делают все.

— Я хочу быть сама собой, — вскричала Оленька. — Ты же делаешь то, что хочешь, вышла замуж за Сергея Антоновича и не спросила, нравится ли он мне.

Нина Викентьевна забыла про вред мимики, брови высоко взлетели, рот искривился.

— Девчонка, ты сравниваешь себя со мной!

Сергей Антонович отошел в сторону.

— Я не девчонка, я человек! — вскричала Оленька. — Извини, мне пора в школу.

Она спрятала книгу в портфель и выбежала из комнаты. Дверь в передней глухо хлопнула.

Нина Викентьевна задыхалась от волнения.

— Человек!.. Ты слышишь, Сергей, она считает себя человеком, а на днях меня вызовут в школу, и я буду краснеть из-за этого человека. Почему я одна должна заниматься воспитанием этой вздорной девчонки! Бабушка ей во всем потакает. Ты совершенно безразличен.

— Прости, Ниночка, — мягко сказал Сергей Антонович, а глаза его стали жестокими. — Я к тебе пришел, когда ей было двенадцать лет, учить ее уже поздно было. Пораньше бы лет на семь, я бы ее поучил, не посмотрел бы, что она — девочка. Была бы она у меня послушной. А теперь…

— Молчи, — зажала уши Нина Викентьевна, — мама, я голодна, корми нас!

Класс был полон гулом, которым всегда бывают полны классы перед началом урока. Оленька сидела у окна, не принимая участия в болтовне подруг. Отворилась дверь, и в класс вошла Мария Сергеевна, молоденькая, кругленькая учительница с деревенским румянцем во всю щеку. Она работала в школе всего второй год, еще стыдилась своей молодости, яркого румянца и поэтому держалась нарочито строго.

Мальчики и девочки встали, разноголосо крича:

— Здравствуйте, Мария Сергеевна.

— Здравствуйте, ребята, — очень серьезно сказала учительница, — садитесь.

— Ребята, — сказала Мария Сергеевна, — сегодня мы будем читать и анализировать басни Крылова. Миша Селезнев.

Поднялся маленький мальчик с подвижным лицом.

— Что ты приготовил?

— «Волк на псарне».

— Читай!

Миша, шепелявя, скороговоркой читал басню. Казалось, что рот его набит камушками, сквозь которые с трудом пробирается его толстый язык.

Ребята не могли понять Мишу, но Мария Сергеевна видела, как он старается. Выслушав его, сказала:

— Умница.

Тотчас же румянец на ее щеках стал гуще, и она подумала, что применила слово, обычно не принятое в педагогике.

— Анализ, — строго сказала она.

Миша, теперь уже спокойно, потому что больше не нужно говорить стихами, когда кажется, что едешь по кочкам, объяснил, что в образе волка Иван Андреевич Крылов имел в виду захватчика Наполеона Бонапарта, а в образе ловчего — Михаила Илларионовича Кутузова, героя Отечественной войны. Он еще остановился на том, как стихи Крылова повлияли на других поэтов.

— Хорошо! — сказала Мария Сергеевна. — Садись!

Увидев, что Рита Казачонок высоко взбивает волосы, Мария Сергеевна вызвала ее:

— Казачонок.

Рита поднялась. Она была самая красивая девочка в классе, все мальчишки безнадежно влюблялись в нее, и поэтому она вела себя гордо и независимо.

— «Стрекоза и Муравей», — сказала Рита, повернувшись вполоборота к Марии Сергеевне, так, чтобы та любовалась ее безукоризненным профилем.

— Стань как следует! — приказала учительница.

Рита нехотя выполнила приказание учительницы и стала читать басню.

Читала она звучным, глубоким голосом, нараспев, подражая какой-то актрисе.

Ребятам нравилось, но Мария Сергеевна, выслушав Казачонок, сказала:

— Плохо, совсем плохо! Зачем ты завываешь? Я знаю, что ты собираешься в театральный, но артист прежде всего следит за смыслом литературного произведения. Анализ!

С анализом было еще хуже. Звучным красивым голосом Рита несла такую чушь, что Мария Сергеевна не выдержала:

— Довольно! Стыдно! Взрослая девушка, собираешься в актрисы, а двух слов связать на можешь. Садись!

Рита, невозмутимо гордая, села и опять повернулась в профиль к учительнице, думая: «Колобок, противная, завидует мне».

— Архангельский… Клебякина… Бобович… — вызывала она одного за другим учащихся.

Оленька была последней, губы у нее дрожали.

Держа книгу в руках, она прочла с отчаянной смелостью:

— Козьма Прутков. Сочинения.

— Что ты сказала? — удивленно спросила учительница.

— Козьма Прутков, сатирик прошлого века, — твердо повторила Оленька.

— Читай, — махнула головой Мария Сергеевна.

Оленька вытянула шею, отбросила одну руку и прочла басню «Цапля и беговые дрожки».

Кончив читать, она спросила учительницу:

— Можно еще — афоризмы, а потом уж анализ?

Мария Сергеевна молчала, но тут раздался звонок.

— Ребята, вы свободны, а ты, Ласточкина, останься.

Все с шумом и веселыми выкриками выбежали из класса, а Боря Архангельский сказал свое-му другу Сене Бобовичу:

— Будет Ольке! Разгром немцев под Сталинградом.

Когда Мария Сергеевна и Оленька остались одни в классе, учительница сказала:

— Садись!

С минуту они молчали, затем Мария Сергеевна спросила:

— Значит, тебе понравилась эта басня?

— Эта, и другие, и афоризмы.

— Читай!

Оленька стала читать афоризмы. Мария Сергеевна сказала:

— Пожалуйста, дай мне книгу.

Оленька протянула ей книгу, и Мария Сергеевна молча читала афоризмы и басни, а порой у нее вырывался смех.

Дома бабушка, мама и Сергей Антонович скучно пили чай.

Бабушка волновалась:

— Боже мой, где она? Уже поздно, а на улице всякие…

— Ничего, — хохотнул Сергей Антонович, — девицу такого роста никто не решится обидеть.

— Наверное, ее поставили в угол, — кисло сострила Нина Викентьевна. — Впрочем, такие меры теперь не применяются даже для маленьких.

Щелкнул замок в передней, и в комнату в плаще и берете влетела Оленька.

— Мамочка! — размахивала она портфелем. — Мария Сергеевна похвалила меня.

— Учительница? — удивился Сергей Антонович. — Впрочем, теперь разные учительницы бывают, надо еще проверить, кто она и откуда.

— Мамочка, — не обратив внимания на отчима, продолжала Оленька, — ты не сердись, она взяла у меня на несколько дней Пруткова, у нее такой книжки нет.

— Вспомнила, как этого артиста фамилия была, — громко сказала бабушка. — Степанов-Спокойский. Как я могла забыть!

— Что это она? — испуганно спросил Сергей Антонович.

— Заговаривается, — вздохнула Нина Викентьевна, — ничего не поделаешь, возраст.

Нет, не анекдот!

Телефон разрывался шрапнелью звонков.

Директор повернулся на другой бок. Он спал и видел все тот же сон: город в белом кипенье акаций, море, как синька, бесконечную лестницу, прославленную в знаменитом фильме. Шел дождь, хрустальные шарики капель с легким звоном раскалывались о крыши домов и асфальт мостовой.

Капли звенели сильней и сильней. Директор, не открывая глаз, снял трубку с аппарата и тускло сказал:

— Слушаю.

— Добрый вечер, котик, ты спал? — прозвучало глубокое контральто жены.

— Нет, что ты, — подавляя зевоту, сказал директор, — я ждал твоего звонка.

— Умница, похвалила его жена и вдруг перешла на сухой, деревянный тон. — Я вижу, тебе еще не предоставили квартиры и ты живешь в затхлой комнате, как какой-нибудь командировочный из Пензы.

В комнате для приезжих, где временно жил директор, были все удобства, но директор не стал рассказывать об этом жене, зная, что она не поверит ему.

— Скоро, все скоро будет, — успокаивал он свою воинственную супругу, а она шла в атаку:

— Ты должен настаивать, требовать, стукнуть кулаком. Такие директора, как ты, на улице не валяются. Будь энергичен, мой милый, и береги нервы — они у тебя слабые, как у всех мужчин.

Нервы были у жены, но директор не спорил.

— Дима, — с томным перебором гитары прозвучал голос жены, — у меня к тебе маленькая просьба, манюсенькая. Надеюсь, ты выполнишь это для своей крошки?

В жене директора было без малого восемьдесят килограммов, но директор звал ее крошкой так же, как двадцать пять лет тому назад, когда ее можно было обнять одной рукой.

— Ну так вот, — продолжала ворковать директорская крошка, — когда ты будешь гулять после работы и устанешь, зайди для отдыха в продуктовые магазины и посмотри, что там.

— Анастасия! — резко произнес директор, так, словно говорил с начальником цеха, систематически не выполнявшим план. — Анастасия!.. — повторил он, но крошка ничуть не испугалась.

— Я знаю, я прекрасно знаю, что ты терпеть не можешь все эти торговые точки, но ведь дома ты не ходишь никуда, даже в булочную, а наш сосед, член-корреспондент Поплавский, стоит вместе с женой в очередях и носит белье в прачечную. Я никогда не унижу тебя так, я отдам тебе всю до конца жизнь. Но сейчас меня нет с тобой. А я должна знать, как буду хозяйствовать, когда приеду. Вот я прошу тебя: только зайди в магазин, сделай это для своей рыбки, если ты хоть чуточку любишь меня.

Звучный голос наполнился слезами и директор поспешно сказал:

— Хорошо, я все сделаю.

Как только разговор окончился, он лёг и закрыл глаза, мечтая увидеть тот легкий сон, который он видел до звонка жены. Но снились один за другим стоящие на простое станки.

На следующий день после работы он направился в продуктовый магазин. Оглянувшись кругом, он стал в самую длинную очередь, состоявшую главным образом из женщин. Он вспомнил, как однажды жена ему сказала: «Там, где женщины, — там надежда».

Директор держался спокойно и независимо, думая о трудных заводских задачах.

Вдруг он заметил, что близ очереди, то направляясь к хвосту, то к голове, сновал маленький лысый человек с черными влажными глазами. Время от времени он останавливался рядом с директором и, ничего не говоря, уходил.

Сначала директор не обращал внимания на этого пронырливого человечка, потом ему стало казаться, что тот все время трется возле него.

«Глупости, — подумал директор, — просто ему не стоится на месте, есть такие люди».

Он поднял высоко голову, чтобы не видеть раздражающего его субъекта, и медленно вместе с очередью продвигался вперед. И вдруг очередь мигом растаяла, как тает глыба льда под лучами жаркого солнца. Директор остался один на один с продавщицей, смотревшей как сомнамбула.

Директор перешел в другой отдел, там очередь была меньше, и снова рядом с ним оказался маленький лысый человек.

Директору стало не по себе.

«Ерунда, — подумал он. — Просто он так же, как и я, не нашел в том отделе ничего нужного и зашел сюда».

Ночью ему позвонила жена. Он с протокольной точностью рассказал о посещении магазина, не упомянув о человеке с черными влажными глазами, которого он уже успел забыть.

— Ясно, — гулко вздохнула жена, — а теперь у меня к тебе маленькая просьба, сущий пустяк. Я прошу тебя, когда будешь гулять, зайди в магазин тканей. Ты только посмотри, какие там материалы на мужские костюмы и женские платья.

— Позволь, — запротестовал директор, — у меня есть три костюма, а у тебя целый шкаф платьев.

— Три костюма, — засмеялась жена, — это достаточно для нашего города, но в городе, где мы будем жить, это — жалко. Мои тряпки, — нехорошо засмеялась она, — в них стыдно показаться в приличном обществе. Если ты хоть немного любишь меня, как тогда…

— Хорошо, хорошо, — перебил ее директор, боясь, что жена начнет вспоминать, как он любил ее двадцать пять, десять лет назад.

Назавтра он пошел в магазин, где продавались ткани. Покупателей было гораздо меньше, чем в продуктовом, и продавец, обслуживавший его, видя, что покупатель чем-то смущен и растерян, сказал:

— Простите, что вы хотите — на костюм, пальто или на брюки?

— На костюм, — неуверенно сказал директор, вспомнив ночной разговор с женой.

— Пожалуйста, — стал снимать продавец рулоны тканей и раскатывать их по прилавку. Здесь были материалы разной расцветки и плотности. Будь рядом с директором жена, она, конечно, выбрала бы тот материал, который хочет директор, потому что она всегда лучше его знала, чего хочет он. Директор растерянно разглядывал ткани, как вдруг увидел, что неподалеку стоит маленький человек с черными влажными глазами.

— Так на чем же остановимся? — приветливо спросил продавец.

— Завтра, — как-то нелепо сказал директор и пошел быстрым шагом, словно убегал от кого-то.

Он не хотел идти в отдел женских тканей, но, вспомнив, как огорчится жена, пошел туда. Там он успел рассмотреть много материалов и совсем было успокоился, но там снова появился маленький лысый человек.

Ночью, с трудом скрывая волнение, он рассказал жене о мужских и женских тканях, и снова — ничего о маленьком человеке с черными влажными глазами. «Зачем волновать ее, — подумал он, — она такая нервная и может подумать неизвестно что».

— Какой ты у меня молодец! — восхитилась жена. — Теперь у меня к тебе маленькая, совсем манюсенькая…

— Хватит! — тихо, но решительно сказал он.

— Как это хватит? — громыхнула жена во всю силу своего звучного голоса. — Я прошу тебя зайти в книжный магазин и посмотреть, какие там есть редкие книги. Ты же любишь книги и знаешь, что книги сейчас престиж.

— Не пойду! — упрямо сказал директор.

— Пойдешь! — загремела жена и слышно было, как она топнула ногой, которую он все еще называл ножкой.

Спор разрастался и чуть было не достиг грани развода.

На следующий день директор пошел в книжный магазин. Он бродил вдоль полок и скоро убедился, что нет ни одной редкой и ни одной интересной книги, зато было много никому не нужных скучных книг, которые издали, очевидно, потому, что был избыток бумаги.

Окончив осмотр, директор направился к выходу и тут увидел, что в магазин входит его преследователь. Безотчетная ярость охватила директора, он схватил с полки толстую книгу, хотел ударить по круглой лысой голове, но вовремя опомнился и, все еще держа в руках книгу, побежал к выходу. Его остановил контролер и, прочтя нотацию, попросил заплатить за книгу, которая ему была совсем не нужна.

В эту ночь жена не звонила. Он лежал в кровати и мучительно думал: «Кто этот тип, который таскается за мной? Кажется, он немного похож на младшего брата девушки, в которую я был влюблен тысячу лет тому назад, но ведь она не согласилась выйти за меня замуж и стала женой капитана дальнего плавания. Ерунда! Может быть, это кто-то из банды лодырей и пьяниц, которую я выгнал незадолго перед уходом с завода. Нет, им незачем мстить мне. Лодыри и пьяницы легко найдут себе место на другом предприятии, почему-то без них нигде не могут обойтись. Кто он? Сыщик, но у нас, слава богу, не США и нет ФБР. Но все-таки почему он появляется в тех магазинах, где я? Загадка».

На следующий день директор осматривал волочильный цех. Все радовало его сердце: новая совершенная техника, о которой он только мечтал на старом заводе, молодой энергичный мастер, сталевары-прокатчики, трудившиеся весело и дружно.

И вдруг на одном из потоков он увидел маленького человека с черными влажными глазами. Это было так неожиданно, что у директора перехватило дыханье и он сипло спросил начальника:

— Скажите, кто это такой?

— Это? Кринкин Семен Семеныч, бригадир, отличный работник, а человек забавный.

— Забавный? — переспросил директор. — Будьте добры, пришлите этого забавника сегодня ко мне в шестнадцать ноль-ноль.

— Ясно, — сказал начальник, хотя и не понял, почему рассердился директор и зачем ему понадобился Кринкин, да еще так скоро.

В шестнадцать ноль-ноль в кабинет директора вошла секретарша.

— Дмитрий Павлович, к вам Кринкин.

— Какой Кринкин?

— Бригадир из волочильного, лысый такой, черноглазый.

— А, — зловеще улыбнулся директор, — Кринкин! Давайте его сюда!

— Там еще представитель райисполкома.

— Подождет. Кринкина сюда!

Когда Кринкин вошел в кабинет, директор жестом указал ему на кресло против себя. Кринкин сел уверенно и влажными черными глазами рассматривал директора.

— Послушайте, Кринкин, — сказал директор ледяным тоном, — вы догадываетесь, зачем я вас позвал?

— Понятия не имею, — улыбнулся Кринкин. — Может, по производственному вопросу, только у нас все в порядке, мы на первом месте.

Директор сорвался:

— По производственному вопросу!.. Что это вы из себя девицу строите?.. Зачем вы мне след в след ходите? Я в продуктовый магазин — вы там, я ткань выбираю — вы тут же. Я в книжный — и вы. Почему вы за мной следите?.. Кто вас научил?.. Зачем вам нужно?

Директор, потеряв контроль над собой, кричал так, что в приемной представитель райисполкома с неодобрением смотрел на секретаршу, а она, как всякая тренированная секретарша, делала вид, что в кабинете ничего не происходит.

Наконец директор умолк, выпил стакан воды и устало сказал Кринкину:

— Извините, я погорячился. Но все-таки, как вы объясните свое поведение?

— Простите, Дмитрий Павлович, но это вы все зря. Я, можно сказать, никаких подлостей не преследовал, а просто все так получалось. Я живу в том же доме, где вы временно проживаете. Квартира приличная, однокомнатная, нам троим, жене, сыну и мне, хватает. Жена у меня женщина серьезная, каждый вечер гонит меня погулять, а ей одновременно нужно женской уборкой заняться. Она у меня не в меру чистоплотная. Ну вот, направился я гулять, вижу — вы шествуете. Думаю, куда же новый директор шагает, чем он вечером после работы занимается, поскольку у него все семейство на прежнем месте живет, вот я…

— Хорошо, — перебил его директор, — допустим, что это так. Но почему вы оказались рядом со мной и в магазине тканей, и в книжном?

— Я вам честно скажу, — застеснялся Кринкин, — по дурости своей, по глупому любопытству, меня за это жена ругает. Думаю, интересно бы узнать, какой вкус у директора и какие книги он предпочитает. А за вами следить, товарищ директор, мне ни к чему. Если вы недовольны мной, так я могу и по собственному желанию…

— Ну, что вы, не сочиняйте, — строго сказал директор, которому вовсе не хотелось терять отличного работника. — Хорошо, я верю вам, только я вас очень прошу, не ходите за мной по пятам, мне это неприятно.

— Слушаюсь, — сказал Кринкин.

Потом еще несколько раз директор выполнял семейные указания своей крошки. Он посещал магазин кожгалантереи, аптеки, но никогда не встречал Кринкина и часто размышлял:

«Вот, всем что-нибудь нужно от меня: главку перевыполнения плана, внедрения новой технологии, исполкому — посылку рабочих на позднюю уборку ранних овощей, заводскому комитету — постройку яслей и нового детского сада, и одному лишь Кринкину не нужно было ничего от меня. Я не мог поверить в это. Почему? Что же это — сила привычки в том, что я существую для того, чтобы от меня требовали? Анекдот какой-то? Нет, не анекдот».

Бесподобный Варенцов

Говорят, что еще в младенчестве стали проявляться будущие черты этой сложной натуры. Дольше, чем обычные дети, сосал он грудь матери и вдруг укусил ее первым прорезавшимся зубом. Мать вскрикнула, а он засмеялся невинным смехом так, словно доставил матушке удовольствие, и тотчас же, опомнившись, заревел.

— Не плачь, миленький, успокойся, солнышко мое, — утешала его родительница, а он плакал и плакал и еще раз куснул материнскую грудь.

В школе Котю Баренцева ставили в пример другим детям. Аккуратно одетый, с чисто вымытыми ушами, он сидел на первой парте и смотрел на учителей преданными глазами.

Однажды преподаватель географии поставил ему тройку, а он, когда никто не видел, положил на учительский стул кнопку и первым кинулся на помощь географу.

В институте у Константина обнаружилась редкая способность писать правой и левой рукой. Правой он писал учебные задания, а левой — подметные письма.

Так продолжалось, пока Начертательный доцент не разоблачил его, сказав:

— Прохвост же ты, Варенцов, чистой воды прохвост!

Молодой человек мелко заморгал:

— Извините, у меня гены по линии троюродного дедушки со стороны матери.

Конечно, он бессовестно соврал, но при этом так искренне смотрел на Доцента своими чистыми голубыми глазами, что старик сжалился:

— Ладно, так и быть, не дам этому делу хода, а ты больше не смей.

— Ни за что не буду, — пообещал Варенцов и в тот же вечер напечатал на пишущей машинке тайное письмо на Доцента.

Когда он окончил институт и пришло время распределяться, он пришел в Комиссию и сказал:

— Хочу послужить Родине на самом ответственном участке, прошу направить меня в отдаленные края, в город Безыменск.

— В Безыменске не требуются специалисты вашей профессии, — объяснил секретарь.

— Ах, — вздохнул Варенцов, — как жаль!.. Пока молод, хочется испытать трудности, работать там, где вечная ночь и нет водопровода.

— Похвально! — сказал председатель и, вынув платок, трубно высморкался, чтобы скрыть волнение. — Идите, мы решим!

Когда Варенцов ушел, Комиссия провела небольшое совещание.

— Нет, вы подумайте, — взволнованно сказал секретарь, — чего только молодые люди не проделывают, стараясь остаться в столице: женятся, выходят замуж, справки от врачей раздобывают, а этот сам рвется на передний край.

— Именно, — подтвердил председатель, — сразу видно: передовая личность.

— Заслуживает внимания, — кивнул головой член Комиссии, который, как правило, не говорил ни о ком ничего хорошего.

Единодушным голосованием Комиссия оставила Варенцова в центре и распределила его в Добровольное общество по внедрению и распространению.

В это время Общество готовилось к перевыборам правления. В такие дни члены Общества шепотом переговаривались, как поступить с Председателем. Оставить его или забаллотировать.

Костя Варенцов сидел за своим столом, не поднимая головы, но у него был абсолютный слух, и он слышал не только то, что говорили в комнате, но и за ее стенами. Он даже стал посещать курилку и мужественно курил, хотя терпеть не мог табачного дыма.

Через месяц он записался на прием к Председателю.

— Садитесь, — сказал глава Общества, любуясь застенчивым молодым человеком.

— Извините, я лучше постою, укрепляет икры.

— Садитесь, здесь не стадион.

Костя сел так, что казалось, будто он продолжает стоять.

— Работаем? — спросил начальственным голосом Председатель.

— Работаем, — опустил глаза Варенцов.

— Есть претензии?

— Нет.

— Что привело?

— Вот, — засмущался Варенцов, — некоторые неуместные мнения о вашей особе.

И он протянул Председателю бумажку, написанную левой рукой.

Председатель надел сверхмодные очки и прочел:

— «Сказали о вас: Зайцев — груб, Лихошерстова — невежествен, Савраскин — занят личными делами больше, чем общественными, Каковников — хам». Змеи, — очень тихо выдавил из себя Председатель, — хороши боевые соратники. Ладно, оставьте на всякий случай.

Случай не замедлил представиться. Зайцева перевели на периферию, Савраскина отправили на пенсию, Каковникова, сказавшего «хам», уволили как несоответствующего должности. Не удалось «съесть» только Лихошерстову, которая сама съела уже трех Председателей. Выборы в правление прошли организованно. В зале было тихо, как на кладбище. Председатель сиял, а в результате тайного голосования он получил меньше двадцати пяти процентов. Между прочим, вычеркнул председательскую фамилию и Варенцов, сделал он это изящно, удалившись в мужской туалет.

На следующий день после выборов он позвонил Председателю и напросился к нему домой.

Небритый, в стоптанных тапочках, встретил его Председатель.

— Молодец, — сказал он тусклым голосом, — молодец, что позвонил и пришел, а то теперь все в кусты. Выпьем за порядочность.

Они выпили, и Варенцов даже не поперхнулся.

Уходя, он подумал: «Нет, все-таки я поступил правильно. Когда человек занимает пост, то сохраняй с ним отношения, но не афишируй их, потому что, если он „загремит“, тебе этого не простят. Но если он „загремит“, ты, не подчеркивая этого, окажи ему мелкую услугу, потому что, неровен час, он возвысится, и тогда он тебе этого не забудет».

Эта глубокая теория вскоре подтвердилась. Бывшего Председателя избрали Председателем Общества по разъяснению и выяснению, и он тотчас же пригласил Варенцова своим первым помощником.

— Спасибо, — любезно улыбнулся Варенцов, — благодарю за честь, но я еще слишком молод, это может вызвать недовольство разных там лихошерстовых. Так что уж лучше вы назначьте меня третьим помощником референта. Я вам пригожусь.

— Скромен ты, Константин, сильно скромен, но, если ты так хочешь, быть по-твоему, — сказал Председатель.

Конечно, Варенцов не просчитался. Референту самому было делать нечего, а третьему помощнику тем более.

Председателю Варенцов приносил неоценимую пользу, сообщая полезные сведения о разных сотрудниках и о том, что они думают о руководителе Общества.

Постепенно Варенцов повышался в должности, и его стали называть по имени-отчеству: Константином Константиновичем.

В это время как раз Общество получило несколько квартир, и Председатель решил дать однокомнатную Варенцову. Тот поблагодарил начальника за его заботу, но отказался от предлагаемой квартиры, сказав, что есть более достойные работники, а он, пока молод и здоров, может пожить в коммуналке. Такой поступок вызвал у всех членов Общества восхищение, а Председатель, прослезившись, сказал:

— Какой человек, какая душа! Вот пример, достойный подражания.

И когда через полгода Общество получило двухкомнатную квартиру, Председатель, вызвав Варенцова, протянул ордер:

— Бери! Не смей отказываться. Ты огорчишь меня, знаешь, какое у меня слабое сердце…

Варенцов, краснея, взял ордер только потому, что дорожил здоровьем Председателя.

Дамы Общества обожали Варенцова.

— Посмотрите, какой он красивый, вежливый молодой человек! — восклицали они. — Жаль только, что он не женат! С этим нужно кончать, не то его захватит какая-нибудь…

В конце концов самая решительная и быстрая дама спросила его:

— Скажите, Константин Константинович, почему вы не женитесь? Вам пора, вы созрели.

— Что ж, я не прочь, — застеснялся Варенцов. — Но на ком?

— Не беспокойтесь, мы вам найдем достойное.

Достойной оказалась генеральская дочь.

Ей приглянулся красивый мужчина. Молодые люди начали бывать вместе в модных театрах и на выставках непризнанных гениев. Там Варенцов восторгался разными непонятными картинами, жал руки художникам, называя живописцев надеждой будущего, а вернувшись в Общество, презрительно морщился:

— Ущербно! Очень сомнительно!

— Толковый мужик, — сказал главный грамотей Общества и устроил так, что Варенцова пригласили выступить по радио с докладом «О совести и чести».

Время шло. Дамы Общества считали генеральскую дочь и Варенцова невестой и женихом, перешептывались, что, по слухам, он два раза ночевал на генеральской даче, когда ни папы-генерала, ни мамы-генеральши не было дома.

— Увидите, скоро будет свадьба! — ликовала быстрая и решительная дама.

Но Варенцов и не думал жениться.

— Да, конечно, — сказал он, — девушка мне нравится, я люблю ее любовью брата, а может быть, еще сильней, но, к сожалению, у нас разный социальный потенциал, она — генеральская дочь, а я скромный служащий. Скажут, что я вступил в брак ради выгоды.

— Прохвост! — вскипела быстрая и решительная дама. — Обманул девушку, а теперь…

Но другие дамы захлопали крыльями.

— Нет, нет, не говорите. Константин Константинович поступает честно, он не похож на молодых людей, которые женятся из корысти.

Им было не известно, что папу-генерала переводили по службе в отдаленные края, любящая дочь не могла расстаться с ним, а Варенцов любил столицу и свою квартиру больше, чем будущую жену.

— Он благородный молодой человек, — щебетали дамы, — надо найти ему что-нибудь подходящее.

И нашли молодую красивую артистку, отец которой был плотником, а мать уборщицей.

Артистка приглянулась Варенцову. Он гулял с ней по бульварам, посещал спектакли с ее участием, десять дней она жила в его двухкомнатной квартире, когда папа-плотник и мама-уборщица уехали в Дом отдыха, но жениться отказался.

— Не могу, — с грустью сказал он, и в голубых глазах его выступили слезы. — Через год-другой она станет знаменитостью, а я?.. Постыдна роль бездарного мужа при талантливой жене. Я люблю ее, как сорок тысяч братьев, но жениться не могу.

Дамы Общества пришли в смятение.

— Прохвост, прохвост! — возмущалась самая решительная дама.

Другие дамы шушукались, намекали, что у Варенцова что-то неладно и, наверное, он никогда не женится, а он взял да женился на бедной некрасивой девице.

— Что такое?.. Как понять?.. Объясните, пожалуйста, — расстреливали его вопросами дамы.

— Любовь, — потупив глаза, отвечал Варенцов.

Дамы подносили к глазам платочки, ахали и восхищались, что в эпоху НТР существует любовь.

Они и представить себе не могли, как тяжело было молодой жене. Она бегала на работу, варила обеды, стирала, мыла полы, нянчила двухлетнюю дочку сестры мужа, ухаживала за его престарелой бабушкой, а Варенцов проводил вечера с внучкой академика и племянницей лауреата.

Дом у них был закрыт, как крепость. Жена не могла пригласить на обед даже своих родителей, а Варенцов требовал, чтобы она устраивала приемы нужных ему людей. Летом он уезжал отдыхать на курорт, а она оставалась в пыльном, душном городе ремонтировать квартиру.

С тех пор прошло много лет. Сейчас бесподобный Варенцов начальник никому не нужного учреждения, но Варенцов доказал, что без этой конторы никак не обойтись.

За эти годы жена Варенцова превратилась в старушку, сам Константин Константинович выглядит авантажно. Волосы его красиво серебрятся, тугие щечки розовы, широкая грудь незаметно переходит в живот.

Время беспощадно, и многие в учреждении разобрались в том, кто же такой Варенцов.

Как-то один из новых сотрудников спросил старейшину учреждения:

— Скажите, пожалуйста, почему Варенцова не уберут от нас?

Мудрый старик улыбнулся всезнающей улыбкой:

— Видите ли, молодой человек, не так это просто. Будь он вором, мошенником, его бы устранили быстро, а он ведь прохвост. С прохвостами, мой юный друг, еще нет общего способа борьбы. Будет, непременно будет, когда — не знаю, но вы-то до этого доживете, молодой человек.

Сказки для взрослых

Ошибка

Человек явился на свет.

Добрые боги и богини собрались у его колыбели.

Их позвала мать новорожденного, и они пришли, потому что были отзывчивы и сердечны.

— Ори, парень, громче ори! — усмехнулся краснощекий Бог здоровья. — У тебя отличные легкие и крепкие кулаки. Я наделю тебя долголетием, и ты проживешь жизнь, не зная ни одной болезни. Расти, цыпленок, будь петухом! — громко захохотал пунцовый богатырь и шлепнул мальчишку по заду.

— Не слушай его, дитя, — велеречиво произнесла большелобая Богиня. — Что такое здоровье без мудрости? Я награжу тебя умом — величайшим богатством мира.

Богиня мудрости коснулась лба младенца тонкими, длинными пальцами, и он, почувствовав холод разума, закричал еще сильнее.

— Ты будешь прекрасен, — поцеловала ребенка в губы Богиня красоты.

— Ты будешь храбр и смел! — громовым голосом воскликнул Бог отваги и трижды подкинул к потолку красное, сморщенное существо.

Тихая, растроганная, лежала в постели мать. Еле слышно прошептала она слова благодарности:

— Спасибо вам, добрые боги и богини, за то, что вы так щедро наградили моего сына.

— Он будет счастлив! — хором вскричали небожители и удалились по своим делам.

Годы шли. Младенец стал мальчиком, мальчик — юношей, юноша — мужем, и все свершилось так, как было предсказано.

Другие люди болели коклюшем и тифом, умирали от воспаления легких и разрыва сердца, а он никогда не узнал даже, что такое насморк и несварение желудка.

Первые красавицы мира превратились в уродливых старух и боялись посмотреть на себя в зеркало, а он, дожив до седых волос, был так красив, что молоденькие девушки заглядывались на него.

Он прошел через три войны, и трижды смерть отступала, сраженная его мужеством.

Он написал много книг, и люди разных стран света — белые, желтые, черные — плакали и смеялись, благословляя его талант.

И все-таки он не был счастлив.

Злобный, завистливый критик сказал о лучшей из его поэм, что это бумажный хлам, и он расплакался как ребенок.

Политический деятель забыл пригласить его на званый обед, и он огорчился и не спал две ночи.

Любимая девушка, которой он подарил свою самую прекрасную книгу, предпочла ему спекулянта, подарившего ей кольцо с драгоценным камнем. И он страдал.

Старуха мать сокрушалась:

— Чего ему не хватает, моему бедняжке?

Бедная женщина! Это ведь она, пригласив к сыновьей колыбели добрых богов и богинь, забыла позвать Бога юмора — великого целителя маленьких огорчений и больших невзгод.

Свет в окне

Вечер перешел в ночь, но никто этого не заметил. Было шумно, весело и бестолково. Кто-то слушал магнитофон, звучал низкий, хрипловатый голос недавно погибшего артиста, длинная девушка с детским лицом старательно и неумело вытанцовывала модный танец, двое мужчин допивали остатки горячащего напитка, юная пара на лестничной площадке объяснялась в любви, и поцелуев было гораздо больше, чем слов.

Лишь один Молодой человек, который только что веселился вместе с другими, ощутил приступ тоски. Все сделалось скучным и ненужным. Это не было ранним похмельем. Он пил мало, был трезв, голова ясная, но ему показалось, что он сейчас где-то, кому-то необходим. Веселое, беспечное общество стало в тягость.

Он ушел.

Осторожно обойдя парочку, все еще неутомимо целовавшуюся на площадке, он спустился по старой лестнице со ступеньками, источенными, как фамильные серебряные ложечки.

Набережная была пуста. Корабли, закованные в черную гладь реки, дремали в ожидании рассвета.

На мосту, перегнувшись через перила, стоял сержант милиции.

По его унылой спине было видно — это рыбак, утомленно ждущий конца дежурства, чтобы заняться любимым делом.

Молодой человек хотел поговорить с сержантом, но, вспомнив, что пил горячащий напиток, воздержался.

Он не спеша перешел мост, долго смотрел на стадион. Тишина до краев наполняла его круглую чашу.

Молодой человек стоял у истоков проспекта, льющегося от моста до пятиугольной площади.

Он медленно пошел вдоль проспекта. Тусклый свет фонарей придавал ему сходство с коридорами зданий, где когда-то обучались благородные девицы.

Было холодно и одиноко. Он подумал, не отправиться ли домой, но увидел, как метрах в двадцати от него появился маленький мужчина, который с трудом нёс в футляре виолончель.

Он быстро догнал виолончелиста, вежливо и тихо сказал:

— Позвольте помочь вам, я вижу, как вам трудно нести инструмент.

Страх метнулся в глазах музыканта.

— Нет, нет, не нужно, я сам.

— Ну зачем же, — мягко уговаривал его Молодой человек, — я моложе, сильнее…

— Нет, нет, — пугливо оглядывался по сторонам музыкант и метнулся в переулок, с трудом волоча инструмент.

Молодой человек остановился. В свете фонаря было видно, что его чистое, гладкое лицо стало старше. Тоненькая, еле заметная черточка, которая с годами станет одним из шрамов, нанесенных временем, залегла у рта. Он стоял и думал: почему его испугался музыкант? Неужели потому, что музыкант был стар и тщедушен, а он высок и силен? Он думал о том, настанет ли время, когда не будет посторонних и каждого встретит пожатие дружеской руки. Он верил, что это будет, но когда же?

Стало холодно и пусто. Он пошел быстрым шагом. Кое-где в окнах домов горел свет, но каким-то чутьем он угадывал, что не нужен там.

Он остановился у семиэтажного, словно высеченного из гранитной скалы дома. Здание было погружено в глубокую тьму, и лишь на самом верху, под крышей, горел слабый свет.

Он вышел на середину улицы и стал наблюдать за светящимся окном. Огонь то гас, то зажигался — так, словно это был маяк, указывающий ему путь.

Он размышлял, где находится комната с мигающим светом, и решил, что она на седьмом этаже, справа от лестницы. «Я нужен там, наверное там живет больной старый человек, я могу помочь ему», — мысленно сказал он себе, направился к дому и вошел в парадную.

Дом был старый, лестница крутая, с высокими пролетами, так что семь этажей равнялись не меньше девяти нынешних строений.

У молодого человека были сильные ноги и сердце. Ему ничего не стоило одолеть высоту этого дома, но волнение охватывало его, дыханье сбивалось, он шел медленно, как старик, отдыхая на каждой площадке.

Он добрался до седьмого этажа, долго стоял у высокой резной двери, восстанавливая дыхание, затем нажал кнопку звонка, похожую на пуговицу от мужского пальто.

Никто не отозвался. Тревога охватила его. Может быть, он опоздал и уже случилось несчастье? Он нажал кнопку еще сильнее, долго не отнимая палец. Он услышал шарканье ночных туфель за дверью. Проскрипел старческий голос:

— Кто еще там?

— Извините, — смутился молодой человек, — я — никто, я — посторонний.

— Посторонний, — хрипло захохотал старик за дверью. — Плохо придумал, твои братья жулики называются водопроводчиками, монтерами, телетехниками. Меня не проведешь. Я их не пускаю. Зря, говорю, рветесь — ценностей у меня нет, бриллиантов не накопил, одна пенсия. Шагай домой, посторонний. А может, ты набрался где-нибудь?

— Нет, — смущаясь еще больше, чем раньше, сказал молодой человек. — Я выпил всего две рюмки.

— Две рюмки, — злобно захохотал старик, — знаю я ваши рюмки, стаканами хлещете, и дамочки ваши не отстают. Объясняй по-честному, кто тебя навел сюда?

— Я увидел свет у вас в окне, он то зажигался, то гас, мне это показалось тревожным.

— Тревожным? Ты с луны, что ли, свалился? Не знаешь, что помереть можно, пока электрика допросишься. Ну, ладно, топай восвояси. Устал я с тобой балясы точить, — сказал старик и разразился долгим, рвущим все внутренности кашлем.

Молодой человек обеспокоился:

— Вы больны, прошу вас, пустите меня, может быть, мне удастся помочь вам, я — врач.

Кашель еще долго мучил старика, затем он стал с натугой выдавливать из себя слова:

— Врач? Раньше посторонним объявлялся, теперь врачом. Есть у меня поликлиника, с ее божьей помощью бесплатно помру. А ты катись, пока я не позвал милицейскую службу, она тебя скоро вылечит, врач.

Молодой человек услышал звуки удаляющихся, шаркающих туфель и стал медленно спускаться по лестнице, почему-то идти ему было тяжело, каждая ступенька давалась с трудом.

Ночь стала еще темнее и гуще, черные лохматые облака закрыли луну и звезды. Молодой человек шел и думал о том, как бы скорее вернуться в свою светлую, теплую квартиру. Вдруг он увидел темный серый дом. В пятом этаже его светилось единственное окно.

Он долго стоял у этого дома, затем вошел в парадную и стал подниматься по крутой лестнице.

Счастливое семейство

Жили-были муж и жена. Звали их Смех и Правда. Они отличались характерами и поэтому были счастливы. Правда, женщина прямая и строгая, редко улыбалась, а Смех был мужчина веселый, общительный, и то и дело рассыпался смешинками.

— Знаешь, — говорила Правда своей ближайшей подруге Истине, — может быть, он несколько легкомыслен и его приятель Рассудок зарабатывает больше, но с ним всегда весело.

У счастливых супругов не было детей, и как-то Правда сказала мужу:

— Мой друг, нам пора обзавестись потомством, теперь в каждом приличном доме есть ребенок и кровная собака.

— Ты хорошо придумала, милая, — рассмеялся Смех. — Я буду папа, а ты будешь мама. Это очень смешно.

Через год у них родилась двойня — мальчик и девочка. Их назвали Сатира и Юмор.

Это событие было торжественно отмечено.

Пришел Рассудок, приятель папы Смеха, Истина, подруга мамы Правды, двоюродные сестры новорожденных Ирония и Шутка, троюродный брат Анекдот. В углу, нахмурившись, сидела бабушка Мудрость. Она трясла головой то ли от того, что думала о чем-то очень важном, то ли просто от старости.

Рассудок подарил близнецам сберегательную книжку, Истина изрекла несколько полезных истин. Ирония сказала какое-то забавное приветствие, так что нельзя было понять, говорит она в насмешку или всерьез, Шутка вместо близнецов поцеловала папу Смеха, Анекдот разразился остротой, над которой хохотали все, и даже бабушка Мудрость перестала качать головой.

Девочка и мальчик, Сатира и Юмор, росли быстро. Они были очень похожи друг на друга, но, так же как родители, отличались характерами.

Юмор был весел и беззаботен, Сатира — правдива и беспощадно остра.

— Конечно, — говорила мама Правда, — нельзя никому прощать ложь и обман, но девушка должна быть мягка и сердечна. Право, не понимаю, в кого она такая.

— В меня, душенька, — хохотал папа Смех, — пока я не женился на тебе, я смеялся над кем попало.

Язык у Сатиры был опасно острый. Доктор Ухогорлонос, к которому обратилась мама Правда, сказал, что не встречал такого острого языка и медицина бессильна.

Чем старше становилась Сатира, тем острее и умнее делалась она.

— Боюсь, она никогда не выйдет замуж, — печалилась Правда, — мужчины не любят умных женщин.

— Ничего, — успокаивала ее подруга Истина. — Все меняется, может быть, со временем ум ее уменьшится, а красота расцветет.

Бабушка Мудрость молчала. Впрочем, ее давно никто не слушал.

— Все-таки ей нужно бывать в обществе, — сказала Правда, — сейчас нет балов, но бывают приемы.

Однажды она взяла с собой дочку и сына на прием, где были разные персоны: Храбрость, Ум, Талант, Честность, Порядок и другие лица, которые обычно бывают на торжественных церемониях.

Смелая, красивая, с ясными, широко открытыми глазами Сатира понравилась всем, и все приветливо беседовали с ней.

— Милая девочка, — сказала Храбрость, — я рада, что вы такая. Без смелости нельзя жить на свете.

— Я получил огромное удовольствие от беседы с вами, — низко склонился Ум, — вы так весело и умно судите о самых сложных предметах, которых не решается касаться никто.

— Я много слышала о вас, — сказала Честность, — и представляла вас совсем другой. Я думала, вы — старая дева, обозленная на всех, а вы, оказывается, молоды, красивы и говорите только прямые слова. Это удивительно!

— Что же здесь удивительного? — улыбнулась Сатира. — Я дочь Правды.

— Нет, нет, — вмешался в разговор Талант. — Дело не в честности. Есть много порядочных и честных людей, однако они так скучны, что от разговора с ними болят зубы, а вы талантливы, блестящи и остроумны.

— Точно так! — козырнул Порядок, который был по-военному краток.

Последней к Сатире подошла могучая, полногрудая женщина. Она была одета просто и строго. Снежно-белое платье широкими складками падало до самых пят. На руках и шее не было никаких драгоценностей, волосы вокруг головы уложены косами, веки не накрашены, губы не намазаны.

— Здравствуйте, милочка, — сказала женщина, протягивая Сатире большую сильную руку.

— Я не милочка, — насмешливо улыбнулась дочь Правды, — меня зовут Сатира.

— Сатира? — переспросила женщина. — На кого?

— На всех, кто заслуживает этого.

— На всех?! — сдвинула брови полногрудая. — На всех нельзя. Надо сначала узнать, на кого можно.

— Вот уж об этом я не буду никого спрашивать, — сказала Сатира, — это мое дело.

— Подумайте, что вы говорите, — рассердилась женщина. — Вы не девочка, пора вам понять, что вы должны быть осмотрительной, осторожной, знать свое место в обществе, избегать опасных тем и вольных рассуждений. Больше молчать, чем говорить. Вы должны высмеивать только некоторых, отдельных, кое-где еще встречающихся нетипичных личностей.

— Зачем же обличать нетипичных? — рассмеялась Сатира. — Это нелепо и смешно.

Румяное лицо женщины побледнело.

— Дерзко и неумно! — топнула она тяжелой ногой. — Вы еще поплатитесь за это, Сатира. Если вас терпят, это еще не значит, что на вас нет узды. Поймите, без вас могут прекрасно обойтись. Вы приносите одни неприятности. Опомнитесь, пока не поздно. — И она ушла совсем не женским шагом.

Тотчас же к Сатире подлетел троюродный брат Анекдот.

— Что случилось, душенька? — спросил он. — Почему эта особа ушла от тебя такая рассерженная? Ты чем-нибудь обидела ее?

— Ничем, я только сказала, что она говорит глупости и что это нелепо и смешно.

— Ты так сказала? — всплеснул руками Анекдот. — Как ты могла? Да знаешь ли ты, кто она? Это — Справедливость. Ай-я-яй!.. Нагрубить ей… — закудахтал он и помчался по залу.

Вскоре поползли слухи.

— Вы слышали, она надерзила Справедливости. Она бог знает что сказала ей, — тряслась всем телом Трусость.

— Чудовищно! — дрожал мелкой дрожью Страх.

— Не понимаю, как можно спорить с самой Справедливостью, — высоко поднимал плечи Порядок.

— Эта девчонка позволила себе учить Справедливость, — качал головой Рассудок. — Боюсь, это плохо кончится для нее. Нужно принимать меры.

И он собрал все семейство, чтобы обсудить дерзкий поступок Сатиры.

— Что же мы будем делать теперь? — спросила мама Правда папу Смеха.

— Знаешь, милая, это совсем не смешно, — сказал он и, кажется, в первый раз в жизни не рассмеялся.

Мама ласково посмотрела на него, потому что не так уж часто ее любимый муж говорил правду, а главным для него было посмеяться и посмешить других.

— А может быть, она пошутила, — сказала Шутка, — и решила припугнуть нашу милую Сатиру.

— Я пойду к ней, расскажу какую-нибудь забавную историю, — предложил Анекдот, — она рассмеется и простит мою сестренку.

— Милые дети, — грустно улыбнулась Правда, — вы так мало прожили на свете…

— Все это пустяки, будем жить, как прежде, — сказал беззаботно Юмор.

— Нет, — потер лысину Рассудок, — она вам этого не позволит.

— Не позволит, — вздохнула Правда.

— Не позволит, — стряхнул слезу Смех.

И все загрустили. Вдруг бабушка Мудрость, которая тихо дремала, спросила:

— Что это вы все встревожились? Покажите мне эту Справедливость, которая вас так перепугала.

— Вот, — сказала Ирония, — видите, там у колонны стоит женщина, и непонятно, то ли она поддерживает колонну, то ли колонна ее.

— Эта? — спросила старушка, вглядываясь своими дальнозоркими глазами. — Какая же это Справедливость? Это Ханжа.

— Ханжа! — воскликнула Правда. — Подумай, что ты говоришь, мама!

— Ханжа! Вот потеха! — захихикал Анекдот. — Кто это придумал, что она Справедливость? Вот чепуха, вот вздор!

Правда посмотрела на него строгими глазами.

— Молчи, это твои выдумки. Вечно ты сочиняешь всякую ерунду. Послушай, мама, — обратилась она к бабушке Мудрости, — ты сказала, что — Ханжа, но где же тогда Справедливость?

— Вон, — показала Мудрость высохшей рукой на женщину, сидевшую в углу зала на маленьком диване.

На женщине было строгое платье до пят, волосы уложены косами вкруг головы, губы не накрашены, щеки не нарумянены.

— Что ты говоришь, мама?! — воскликнула Правда. — Разве могут быть так похожи Справедливость и Ханжа, и почему Ханжа так же одета, как Справедливость?

— Девочка моя, — прошамкала Мудрость, — ты зрелая женщина, у тебя взрослые дети, а ты еще ребенок и не знаешь, что Ханжа, Глупость, Жадность, Злоба одеваются в одежды Справедливости, иначе им не прожить на свете.

Услышав это. Юмор подпрыгнул от восторга и начал обнимать и целовать Сатиру.

— Умница! — танцевал он вокруг сестры, которая до сих пор стояла устремив взгляд в пол. — Молодчина! Как ты догадалась, что это Ханжа?

— Я ни о чем не догадалась, — сказала Сатира, — просто я не могу их спутать. Я близко знаю Справедливость.

— Ха-ха, хи-хи! — рассыпался смешинками папа Смех. — Она близко знает Справедливость!

— Ой, смешно… Ой, умру от смеха… — вертелся волчком Анекдот. — Надо будет всем рассказать!

— Она знает, что ничего не знает! — тонко улыбнулась Ирония.

Мама Правда покраснела и наставительно сказала:

— Дочь моя, мне стыдно за тебя. В нашей семье никто не лгал.

И тут бабушка Мудрость прошамкала:

— Тише вы, несмышленыши! Неужели вы не знаете, что наша Сатира — первая подруга и помощница Справедливости? Та без нее обойтись не может.

Смысл жизни

Когда он был маленьким, он вечно спрашивал: «Зачем?», «Почему?». И никто не находил в этом ничего странного. Так спрашивают все дети, которые в отличие от взрослых хотят дойти до самой сути вещей.

Он вырос. Новый вопрос возник перед ним: «В чем смысл жизни?»

— В науке, — сказал старый профессор, у которого были все награды и ни одного открытия.

Юноша усердно занялся наукой, но скоро понял, что она существует сама по себе, порой даже для себя.

— Смысл жизни в любви, — улыбнулся его друг-красавчик.

Он не был особенно красив, но свободные девушки и женщины охотно дарили ему любовь, и он понял, что не в любви смысл жизни.

— Общественная деятельность, — пояснил ему преуспевающий политик, — делать добро людям и получать от них благодарность.

Он попробовал себя на этом поприще, но не нашел в нем смысла.

— Истина в вине, — похлопал его по плечу пьяница-весельчак, знавший лишь одну эту строку из всей поэзии.

Он стал пить, но только испортил желудок и расстроил нервы.

— Семья, мой милый, семья, — сказал ему счастливый муж, — продолжение себя в потомстве.

Он женился, развелся, опять развелся, вернее жены уходили от него, потому что не видели смысла жить с ним.

Он изучил десятки языков, прочел тысячи книг и нигде не нашел того, что искал.

Он путешествовал по разным странам, наблюдал нравы и обычаи разных людей, и всюду его ждало разочарование.

Он старел, бежал человеческого общества, поселился в нагой пустыне, вел жизнь отшельника, постиг язык птиц и змей.

Однажды, когда он уже был совсем стар, он набрел на огромный камень, испещренный какими-то надписями. Собрав угасающие силы, десять лет он трудился, пока не прочитал таинственные знаки.

В них заключался смысл жизни, но он забыл все человеческие языки и умер, так и не раскрыв этого никому.

Полководец и смерть

Смерть собиралась в поход. Она стояла в кладовке и перебирала оружие. Долго она отбрасывала в сторону ржавые косы, пока не нашла новенькую, блестевшую, как серебро при луне.

— Эта, пожалуй, будет хороша.

— Куда ты поплелась, старуха? — спросила ее соседка по квартире, Вечность.

— Я иду к Полководцу. Говорят, никто не может победить его. Но я-то справлюсь.

— Посмотрим, — сказала Вечность.

Враг жестокий, беспощадный напал на мирную страну. Воинами стали кузнецы и учителя, хлебопашцы и музыканты. Полководец вел их в бой.

Полководец был ранен. Он лежал в палатке и бредил. Он просил налить ему стакан солнца, зажечь море и называл главного толстого доктора принцессой.

Когда Смерть подошла к палатке, врачи совещались.

— Надо впрыснуть ему морфий, — сказал младший врач.

— Вы думаете? — сказал тот, что был постарше.

— Пожалуй! Только покой может спасти его, — сказал главный толстый доктор.

А за палаткой кипела война, рвались снаряды, генералы ждали приказов Полководца и боялись войти к нему, потому что врачи запретили это.

Смерть откинула полог палатки, вошла и приблизилась к Полководцу. Смерть увидела его глаза и прочла в них страх.

— Ага, — засмеялась Смерть, — он такой же, как все. Он боится меня.

Смерть занесла косу над головой Полководца.

В это время в палатку ворвался Гонец. Он упал на колени перед постелью Полководца и прошептал:

— Полководец, скажи хоть слово, скажи, что делать?

Полководец взглянул на Гонца и сказал:

— Дай мне карту.

Смерть отошла и села у порога:

— Ладно, пусть он отдаст свой последний приказ.

Полководец нарисовал на карте три кружка, провел три длинные стрелы и что-то сказал Гонцу.

Гонец ушел. Смерть снова приблизилась к постели Полководца, но в палатку вбежал другой Гонец. Он упал на колени перед постелью Полководца и прошептал:

— Полководец, скажи, что делать? Скажи хоть слово.

Полководец взглянул на Смерть, и ей показалось, что он усмехнулся и подмигнул одним глазом.

Смерть отошла в сторонку.

— Дай мне карту, — сказал Полководец Гонцу.

Полководец и Гонец долго беседовали. Смерти стало скучно слушать их. Она закрыла глаза, зевнула и захрапела.

Когда Смерть проснулась, она увидела, что Полководец стоит окруженный толпой генералов и отдает приказы. Полководец взглянул на Смерть и презрительно улыбнулся.

Смерти стало обидно и стыдно. Она положила косу на плечо и отправилась домой. У нее было плохое настроение. По пути она скосила тысячи голов.

Мудрец

Жил на свете малооплачиваемый Мудрец.

В этом нет ничего странного. Если бы он занимал авторитетный пост с повышенной зарплатой, то думал бы только о том, как справиться с ответственными делами, которых никогда не переделаешь, как успеть побывать в нужных и ненужных учреждениях — здесь чего-то добиться, там от чего-то отбиться, — тут, гляди, и вечер. Сядешь в машину, поговоришь с шофером обо всем житейском — вот уже и дома. Пообедаешь, отдохнешь часок, пообщаешься с телевизором, попьешь чаю, смотришь — ночь настала, и сны снятся какие-то бессодержательные. Словом, для раздумий времени нет.

Малооплачиваемый Мудрец был на должности скромной, с зарплатой умеренной, никто от него не зависел, никем он не руководил, и давление у него было юношеское.

Начинал он работу и кончал ее когда положено, отправлялся домой на общественном транспорте, так что еще в пути мог заниматься внеслужебными размышлениями.

Жил малооплачиваемый Мудрец в густонаселенной квартире, и учрежденческие доброжелатели решили помочь ему.

— Что же это вы? Не мальчик, служите который год на одном месте, нужно добиваться индивидуально-квартирного жилища.

Он застенчиво улыбнулся:

— Извините, не понимаю. Кстати, глагол «добиваться» имеет второй смысл: добивать себя.

Доброжелатели позеленели.

— Позвольте, все так делают!

Мудрец посмотрел на них виноватыми глазами.

— А зачем — как все? Не лучше ли жить по-своему?

Этим он их совсем доконал. Они отправились домой, называя его лжефилософом и некоммуникабельным индивидуумом.

Проходило время, и вдруг, вспоминая его слова, с грустью думали они, что, может быть, не так-то уж плохо жить по-своему, а не равняться друг на друга. Едва явившись, эта мысль тотчас же сгорала, как мотылек в огне.

Многое в жизни Мудреца было неразумным.

На первом курсе института он познакомился с девушкой, не блиставшей красотой, и сказал:

— Я люблю тебя, выходи за меня замуж.

Девушке стало радостно и стыдно.

— Как же так? Мы ведь совсем не знаем друг друга.

— Вот и прекрасно. Я думаю, что, если бы люди до свадьбы знали все друг о друге, никто бы не женился и не выходил замуж.

Девушка хотела сказать: «Подождем», но почему-то, даже не покраснев, ответила:

— Я согласна, но как посмотрят родители?

— У родителей и детей — разные глаза, — улыбнулся Мудрец.

Девушка не поняла этой фразы и, не зная, что сказать, поцеловала своего будущего мужа.

Студенты оживленно обсуждали его выбор.

— Понимаю, ты не мог поступить иначе, — грустно сказал Умник.

— Да, я не мог поступить иначе, — сказал Мудрец.

И при этом каждый думал о своем.

— Жаль, — сказал Дурак, — здорово она опутала тебя.

— Опутала, — согласился Мудрец.

И снова каждый думал о своем.

Со своими родителями Мудрец познакомил невесту после свадьбы, когда она уже стала его женой.

— Мальчик мой, — отвела его в сторону мать, — я поздравляю тебя, но почему ты не посоветовался со мной?

— Видишь ли, мама, я хотел, но потом подумал, что у тебя и так много дел.

— Она мне нравится, — похлопал сына по плечу отец, — жаль только, ноги у нее тонковаты.

С родителями жены разговор был еще короче. Они полностью одобрили молодого мужа. Отец сказал:

— Все в порядке, разместитесь у нас.

— Если, конечно, не возражаете, — прибавила мама.

— Спасибо, — сказал молодой муж, — посмотрим.

Те и другие родители обиделись. Но скоро обида прошла. Все по праздникам ходили друг к другу, в будни сколько хотели разговаривали по телефону, и оказалось, что этого вполне достаточно для обмена информацией и духовного общения.

Молодые супруги поселились отдельно. Когда они кончили институт, муж поступил на малооплачиваемую должность. Жену это несколько озадачило, но она сказала:

— Ничего, это только начало. Ты сумеешь выдвинуться.

— Милая, — обнял он ее, — глагол «выдвинуться» имеет второй смысл: выдвинуть себя. Это, по-моему, некрасиво.

Брак их был удачен, хотя у некоторых знакомых имелись критические замечания. Умник говорил мужу:

— Извини, что вмешиваюсь в вашу семейную сферу, но ты слишком под влиянием своей жены. Ты напоминаешь мне английскую королеву, которая царствует, но не управляет. Твоя жена всем распоряжается в вашем доме. На мой взгляд, это умаление мужского престижа.

— Пожалуй, — соглашался Мудрец, — но, видишь ли, если я приму на себя те обязанности, которые выполняет она, мне будет трудно, а ей будет тяжело не делать то, к чему она привыкла. Зачем же осложнять жизнь? Что касается мужского престижа, мне кажется, что сейчас он существует только в словарях устаревших слов.

— Не знаю, не знаю, — растерянно отвечал Умник, — ты задал мне сложную задачу, она требует обобщения и систематизации.

— Ты — тряпка! — ярился Дурак. — Какой позор: находиться под каблуком у женщины! Скоро ты станешь всеобщим посмешищем.

— Возможно, ты прав, — соглашался Мудрец, — но только не совсем. К несчастью, ты холост и не знаешь разницы между каблуком и мягкой туфелькой. Если я смешон, это не беда, пусть лучше люди смеются, глядя на меня, чем плачут, когда смотрят на других.

Дурак, как все дураки, не понимал намеков и был лишен чувства юмора.

— Да, ты еще заставишь рыдать над собой, — изрек он и ушел, высоко держа свою пустую голову.

Настало время, у супружеской четы родились близнецы, не похожие ни друг на друга, ни на родителей.

Это огорчило жену, но Мудрец сказал:

— Дорогая моя, им повезло. Будем надеяться, что они останутся похожими на себя.

Жена не стала спорить, зная, что мужьям надо предоставлять малую самостоятельность, чтобы они не потребовали большой.

Пришел день, она сказала мужу:

— Дорогой мой, наших деток пора отдавать в школу фигурного катания.

— Ты думаешь? — спросил Мудрец.

— Конечно. Теперь все учат детей фигурному катанию, и художественной гимнастике, и игре на рояле, даже если у них нет слуха, и иностранным языкам, западным и восточным.

— Пожалуй, для этого у наших детей не хватит сил, а у нас средств, — вздохнул Мудрец.

Дети не научились фигурному катанию, но это им не помешало успешно кончить школу, а потом институт и стать мастерами своего дела.

Иногда супруги дискутировали на интеллектуальные темы.

Жена, прежде чем прочесть новую книгу или посмотреть премьеру в театре, внимательно изучала рецензии начинающих и преуспевающих критиков, а потом говорила мужу:

— Милый, посмотри, какая я трудолюбивая. Не зря это я?

— Конечно, — отвечал Мудрец, — теперь у тебя есть собственное мнение.

Были споры и по медицинским вопросам.

Когда муж заболевал, жена говорила, что нужно пригласить старого профессора и как следует вознаградить его.

— Дорогая моя, — говорил муж, — я не против старых профессоров, пусть они увеличивают процент долгожителей, но пусть они не лечат. Профессора нужны, чтобы учить, а доктора, чтобы лечить. Вознаграждать их неприлично, они — медики, а не водопроводчики.

— Перестань! — гневалась жена. — Я не могу отдавать твое драгоценное здоровье в руки девочек и мальчиков.

Приходил старый профессор. Трясущимися руками ощупывал больного, глухими ушами выслушивал сердце и легкие, выписывал рецепты на дорогие лекарства, которых не было в аптеках. Прощаясь с ним, пылая щеками, жена, стесняясь, всовывала ему в руку, как любовную записку, конвертик. Профессор ощупывал его опытными пальцами и затем укладывал в карман пиджака. Иногда визиты повторялись. Несмотря на это, Мудрец выздоравливал, говоря жене:

— Знаешь, милая, то же самое сделала бы обыкновенная девчонка из обыкновенной поликлиники, а нам бы это ничего не стоило.

— Не кощунствуй! — возмущалась жена.

Так жил малооплачиваемый Мудрец и умер ни рано, ни поздно, а вовремя, как умирают мудрецы.

Доброжелатели оживились:

— Вот вам — мудрил, мудрил и чем кончил, — сказал один из них.

— Ну, ты поосторожней, — сказал другой, — теперь, когда он того, нельзя о нем этого.

— Именно, — сказал третий, — нужно его проводить, чтобы видели, как мы ценим малооплачиваемых.

Все было, как у всех. Гроб в цветах. Почетный караул. Мудрец лежал в одном из своих старых костюмов, который теперь был новинкой моды.

Доброжелатели произносили содержательные речи.

— Спи спокойно, дорогой друг, — сказал один.

— Жил ты, жил, а теперь умер.

— Жизнь есть жизнь, а смерть есть смерть, — сказал третий.

— Вот нет тебя, а все должны жить, как все.

И сразу остальные доброжелатели забубнили хором:

— Жить, как все, жить, как все, жить, как все…

И кидали в гроб Мудрецу цветочки, избегая смотреть на его лицо.

Тут Мудрец встал из гроба, отряхнулся, поглядел вокруг и сказал:

— Благодарю за внимание. Но только вижу, сглупил я, поторопился с этим делом. Разве можно умирать, когда еще столько людей, которые хотят жить, как все. Прости, дорогая, — обнял он рыдающую жену, — идем домой. А если кому-нибудь угодно лечь в этот ящик и слушать слова, прошу!

Он и сейчас живет на свете, этот малооплачиваемый Мудрец. Я все собираюсь пойти к нему, да не рискую, потому что не каждому дано набраться мудрости.

Сиреневая звезда

Чабан полюбил звезду.

Он был молод, горяч и одинок.

Звезда была маленькая, тусклая. Она едва мерцала сиреневым светом в бриллиантовом сверканье других звезд.

Чабан пел песни. Он пел о том, как прекрасна его возлюбленная, как нежна и застенчива она. Пел о том, что звезды и любовь бессмертны, и еще о том, что, какие бы горести ни постигали человека, он всегда останется сильным и смелым, недоступным для бед и печалей, если у него будет своя звезда.

Однажды в степь приехал известный Поэт. Он услышал, как поет Чабан, и спросил:

— Где ты взял эти песни, кто сочинил их?

— Сочинил? — удивился Чабан. — Что значит «сочинить»?

Поэт посмотрел на Чабана так, словно тот был жителем чужой планеты.

— Сочинять — это творить, выносить тему, оперить ее в слова и рифмы.

— Что такое рифма? — спросил Чабан.

Поэт рассердился. Он любил юмор, но терпеть не мог, когда смеялись над ним самим.

— Рифмой, — сухо произнес он, — называется созвучное окончание стихотворных строк.

Рифмы бывают мужские, женские, дактилические, гипердактилические, смежные, охватные, перекрестные. Понял?

— Нет, — сказал Чабан.

Поэт рассмеялся:

— Откровенно говоря, я и сам этого никогда не понимал. По-моему, рифмы бывают хорошие и плохие. Вот и все. А вообще, как бы тебе объяснить… Ну вот — небо сливается с землей на горизонте, это тоже рифма. И это особенно красиво, когда закат или восход солнца.

— Я знаю, что такое закат и восход, — сказал Чабан. — Знаю, какой будет завтра ветер, куда гнать моих овец, чтобы они нашли корм, знаю, где моя звезда.

— Покажи мне ее.

— Смотри вон туда.

Чабан поднял руку к небу. Поэт долго смотрел на золотую россыпь звезд, смотрел до тех пор, пока слезы не потекли у него из глаз, но так и не увидел неприметную сиреневую звезду.

— Я не вижу, — сокрушался он, — но если ты видишь то, что действительно существует и чего не видят другие люди, значит, ты настоящий поэт. Ты сам слагаешь свои песни. Это стихи. Их нужно напечатать.

Вскоре Поэт вернулся в столицу. Он пришел к Редактору толстого журнала и положил перед ним измятую тетрадь.

— Стихи? — жалобно поморщился Редактор.

Он сочинял статью «Поэзия в жизни и жизнь в поэзии», и ему было не до стихов.

— Это не мои, — сказал Поэт. — Их написал Чабан, тот самый, о котором часто пишут в газетах и говорят с трибун.

— Чабан? — оживился Редактор. — Это хорошо. У нас еще не было автора Чабана. Это ново и современно. Где ты разыскал его?

— Я нашел его в степи. Он понятия не имеет о рифмах, но это настоящий поэт.

— Оставь материал, я займусь им позже, — сказал Редактор. — Сейчас я занят, я ищу смысл в поэзии.

В тот же день Редактор прочел песни Чабана. Ему стало грустно и хорошо. Он растрогался, поднял вечное перо и хотел было уже написать «в набор», но что-то засосало у него под ложечкой.

Он был опытный редактор, и всегда что-то сосало у него под ложечкой, когда нужно было написать «в набор».

Редактор задумался. Он думал, думал и наконец решил послать стихи на отзыв Астроному.

Астроном был молод и полон сознания собственной учености.

Он изучил песни Чабана и отстучал свое мнение на пишущей машинке.

Он писал, что анализ качества поэзии не входит в его компетенцию, но он решительно протестует против научной неосведомленности автора.

«Чабан воспевает некую сиреневую звезду! — восклицал ученый. — Что это за звезда? К какой группе светил она относится? Неясно. Автор утверждает, будто бы любовь и звезды бессмертны. О первой не берусь судить, ибо она находится вне сферы моих исследований, однако конечность существования звезд известна каждому школьнику».

Редактор прочел отзыв Астронома и облегченно вздохнул:

— Как хорошо, что мы не поторопились со стихами. Вот была бы история!

Он вызвал помощника по начинающим и поручил написать Чабану вежливый, мотивированный отказ.

Помощник по начинающим написал Чабану, что тема, затронутая им, недостаточно научно проработана, непонятна широкому читателю и редакция будет рада, если Чабан пришлет стихотворный материал, посвященный продуктивным кормам, предназначенным для тонкорунных овец.

Неделю спустя, звездной летней ночью, молодой Астроном гулял по бульварам столицы с девушкой, развивая смелые теории происхождения вселенной, а девушка рассеянно слушала его и мечтала о чем-то своем.

И вдруг ученый умолк, увидев на небе неприметную сиреневую звезду.

Сам не понимая того, как это случилось, он произнес нараспев строки из антинаучной песни Чабана и сказал своей спутнице, что любит ее и станет самым счастливым на свете, если она всегда будет с ним, потому что никакие беды и печали не страшны человеку, когда у него есть своя звезда. И еще он сказал, что любовь и звезды бессмертны.

В ту же ночь на другом краю города Редактор толстого журнала ворочался без сна в постели и все думал о том, что давно не видел восхода солнца и утренних звезд.

А Чабан в далекой степи, получив письмо от помощника по начинающим, прочел его, улыбнулся и сказал:

— Нет, никогда из меня не выйдет поэта.

И запел о любви и звездах.

Белая кошка с желтыми глазами

Художник хотел писать обнаженную натуру. В ту пору Знатоки искусства, от которых зависело будущее живописца, говорили, что сейчас не время для рискованных сюжетов, лучше всего запечатлеть людей в их трудовых костюмах, отражая этим характерные черты эпохи. Устные и письменные суждения Знатоков все чаще и чаще приобретали форму указаний и даже приказов.

Для Художника существовал один приказ — передать на полотне то, что видел его глаз и диктовало его чувство.

Объект, который он нашел, — Девушка с гибким и сильным телом уже позировала другим, только одетая в те самые трудовые костюмы, которые рекомендовали Знатоки.

Художник сам не поверил тому, как быстро согласилась она на его предложение. Кто знает, почему? Может быть, ей надоели трудовые костюмы и она хотела, чтобы на полотне запечатлелось ее молодое прекрасное тело.

Все-таки первые сеансы она испытывала чувство стыда, когда, скинув с себя все, выходила из-за ширмы и ложилась на диван. Но скоро она привыкла, что сеансы — только работа, и Художник смотрит на нее, как на кувшин или на вазу. Это было даже чуть обидно, и она, смущаясь, признавалась себе в этом.

Художник писал картину долго. Во время сеансов они разговаривали и успели рассказать друг другу свою жизнь. Пришел последний сеанс. Художник бросил последний мазок, положил кисть, повернулся лицом к Девушке и сказал:

— Все, теперь все!

Она еще продолжала лежать на диване.

— Все, — повторил Художник, — можешь одеваться.

Девушка встала, и чувство стыда снова вернулось к ней. Она была уже не обнаженная натура, а просто голая девушка, на которую смотрел не художник, а мужчина.

— Простите, — покраснела она, убежала за ширму, быстро оделась и вернулась назад.

— Прощайте, — сказала она, глядя в пол.

— Подожди, — сказал Художник, взяв ее за руку, — у меня к тебе дело: хочешь ты выйти за меня замуж? Правда, я немного староват для тебя.

— Хочу, — так просто ответила Девушка, будто речь шла о совершенном пустяке.

Они поженились. Это кому-нибудь может показаться странным. Но разве не странно, что из тысячи женщин мужчина делает женой ту, а не другую девушку? Почему девушка берет в мужья этого, а не другого мужчину? Случай? Но разве случай порой не бывает в браке большей удачей, чем расчет.

К этому времени Знатоки искусств несколько изменили свои убеждения. «Обнаженная» была допущена на выставку. Правда, картину поместили в самом невыгодном месте, но все равно посетители находили ее.

Как-то молодая Жена сказала Мужу:

— Я рада, я счастлива твоему успеху, но я больше не буду позировать тебе в таком виде.

— Почему? — удивился Художник. — Еще лет двадцать, не меньше, ты будешь отличной натурой.

— Я не об этом, — сказала Жена. — Раньше, когда ты писал меня, никто не знал меня, я была просто натура. Теперь я — твоя жена. Многие знают это. Я не хочу, чтобы они видели твою жену, какой можешь видеть только ты один.

— Глупенькая, — засмеялся Художник, — великие мастера прошлого писали обнаженными своих жен.

— Может быть, тогда было меньше злых сплетниц, — задумчиво сказала Жена. — Но я не хочу этого. Я знаю, что я глупая, но я не хочу. Если тебе нужна натурщица, возьми другую, но мне очень не хочется этого.

Художник ласково обнял одной рукой Жену, сказав:

— Успокойся, женская обнаженная натура меня больше не интересует, я буду писать фрукты, хрусталь — словом, мертвую природу.

— Мертвую природу — это хорошо, — обрадовалась Жена, потому что это не угрожало ее семейному счастью.

Художник стал писать натюрморты. Чего только не было в его мастерской: старинное кресло с продавленным сиденьем, разноцветные графины, каска пожарного, трубка с длинным чубуком, гусарская сабля, скрипка с оборванными струнами.

Все эти старые, никому не нужные вещи, весь этот хлам, как втайне считала Жена, обретали на полотнах Художника чудо цвета и перспективы, жили своей прекрасной жизнью. Этого не замечали Знатоки, строго говоря, что и мертвая природа должна идти в ногу с жизнью.

Художник без слов забирал полотна, приносил их в мастерскую и ставил, поворачивая лицом к стене. Несколько натюрмортов у него приобрели, но этого было мало, чтобы содержать семью, тем более, что уже росла дочка — веселая и ужасная фантазерка.

Жена не огорчалась малыми заработками Художника, зная, что не в деньгах счастье.

Она стала сама зарабатывать деньги — вязала такие кофточки, что от заказчиц не было отбоя.

Как-то Художник сказал:

— Знаешь, у тебя есть чувство цвета и рисунка. Откуда это?

Жена весело засмеялась:

— В этом виноват ты. Нет, не подумай, не твои картины. Часто, когда я позировала тебе, в мастерской было холодно. Ты не замечал этого, ты работал, а я боялась сказать, чтобы не помешать тебе. Вот я лежала и думала: «Господи, как хорошо, если бы на мне сейчас была хоть шерстяная кофточка». Я стала воображать кофточки разных цветов и рисунков. Это помогало мне.

— Черт побери! — возмутился Художник. — Какой же я был свиньей.

— Нет, нет, — улыбнулась Жена, — ты был хороший, но ты был художник.

Увлеченный натюрмортами, Художник писал с утра до позднего вечера и даже не смотрел хоккей по телевидению.

Жена беспокоилась о его здоровье, все-таки он был старше ее на десять лет и совсем не дышал свежим воздухом. Летом она с трудом уговорила его, чтобы они всей семьей поехали к ее маме в деревню. И хотя, как всегда, Художник был занят работой, он уступил Жене, потому что любил ее и хотел доставить ей радость. Он уехал, не взяв с собой ни красок, ни холста, ни других необходимых принадлежностей своего ремесла.

В деревне он был просто мужем, таким же, каким бывают мужья — бухгалтеры, инженеры и учителя.

Семейство было счастливо. Жену с Мужем забавляли смешные фантазии Дочурки.

Однажды, когда они втроем гуляли по крутому песчаному берегу реки, девочка звонко закричала, показывая на причудливые облака:

— Смотрите, видите, там старый король, у него вся голова в мыле!

— Не болтай глупости! — рассердилась мама. Хотя ей нравились фантазии Дочки, она не считала нужным поощрять ее.

Она повела Дочку дальше, а Художник остановился, будто увидел что-то необыкновенное. Схватив Дочку за руку, Жена подбежала к нему.

— Что с тобой, сердце? — взволнованно спросила она.

— Не беспокойся, — ответил Муж. — Я здоров. Сейчас я поеду в город и вернусь завтра.

Назавтра Художник вернулся из города и привез столько необходимых ему принадлежностей, что просто удивительно, как один человек мог дотащить это.

С этого дня он перестал ходить с Женой и Дочкой в лес, кататься на лодке, гулять по песчаному берегу реки. Он писал картину.

К осени все семейство вернулось в город. Оставшись наедине с картиной, художник пристально вглядывался в нее. На полотне был высокий песчаный берег. Под обрывом текла густосиняя река. На той стороне ее лежал изумруднозеленый луг, по лугу бродили ярко-рыжие коровы, по небу, такому же густо-синему, как река, плыли облака, похожие на чисто выстиранное белье. На берегу стоял старенький домик, на заборе сушились рыбачьи сети. Рядом с домиком росла липа, еще зеленая, но уже начавшая жухнуть от палящего солнца.

Пейзаж был закончен, но Художник чувствовал: чего-то не хватает.

— Чего-то нет, чего-то нет, — бормотал он и вдруг, схватив палитру, выдавил из тюбика белую краску, нанес ее на листву дерева, обращенную к реке, затем смешал на полотне эту краску с бледно-желтой. Так он сделал три-четыре мазка и сказал:

— Теперь, кажется, все.

В мастерскую вбежала Дочка..

— Ой! — захлопала она в ладоши. — Это ты нарисовал, папа?

— Похоже? — спросил Художник, привлекая к себе Дочку.

— Очень даже! И речка такая же, и коровки. А почему они такие красные?

— Просто так мне захотелось.

— Нельзя, — очень серьезно сказала девочка. — Мама говорит: нельзя делать то, что хочешь, нужно делать то, что нужно. И взрослым тоже?

— И взрослым, — вздохнул Художник.

— А я думала, вы можете делать все, что хотите.

— Нет, дочурка, нет.

— Зачем же тогда вырастать? — спросила девочка и, взглянув на картину, воскликнула: — А это что, белая кошка с желтыми глазами?

— Где? — удивился Художник.

— Вон там, на дереве в листьях.

Конечно, никакой кошки там не было. Это была причудливая игра света в зелени, образовавшаяся из последних мазков Художника, но он знал, что ему не объяснить это фантазерке-девочке. Потрепав ее по щеке, он сказал:

— Кошка, конечно, белая кошка с желтыми глазами. Иди к маме!

Спустя неделю Художник понес свое полотно на суд Знатоков.

Они пошли втроем: Художник, Жена и Дочурка, которую не с кем было оставить.

— Веди себя хорошо, — сказала ей мама, — и не вздумай болтать глупости.

— Я буду вести себя, как принцесса на балу, — пообещала девочка.

На этот раз Знатоков было трое: пожилой мужчина, похожий на апостола, с розовым свежим лицом и венчиком снежно-белых волос вокруг апельсиновой лысины, женщина с кукольным личиком, которое почти совсем закрывали огромные круглые очки, и густоволосый молодой человек.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно предложил Жене Художника Апостол. Она, поблагодарив его, села, держа рядом с собой Дочку. Женщина с кукольным личиком посмотрела на Жену Художника так, словно не видела ее, а Густоволосый молодой человек бросил на Жену живописца взгляд, стараясь вспомнить, где видел ее, и она смущенно отвернулась.

Художник установил свою картину на подрамник. Высокий суд начался.

— Прошу вас, — вежливо, но официально обратился Апостол к Женщине с кукольным личиком.

— Нет, пожалуйста, вы сначала, — робко сказала она.

— Может быть, вы начнете? — любезно, но сухо спросил Апостол Густоволосого.

Тот ничего не ответил, мучительно вспоминая, где он видел эту красивую женщину.

Знатоки немного помолчали, затем Апостол весомо произнес:

— Пейзаж.

— Пейзаж, — строго сказала Женщина в больших очках.

— Пейзаж, — вырвался из задумчивости Густоволосый.

— Прошу дальше, — сказал Апостол.

Тут Женщину в больших, очках прорвало. Она начала говорить такими длинными фразами, что казалось, у них не будет конца. Она вдруг стала хвалить «Обнаженную», которую сама жестоко критиковала, объясняла, что для данного художника путь от абстрактного натюрморта к конкретному пейзажу является прогрессом, но только частичным, неполным, и Художник проявил в этой картине неуместный традиционализм. Апостол, слушая ее, держался намеренно прямо, чтобы не уснуть.

Густоволосый молодой человек не слушал Женщину в больших очках. Присматриваясь к Жене Художника, он вдруг вспомнил, что это та самая «Обнаженная», которая привлекала к себе внимание посетителей несколько лет тому назад. Конечно, она немного пополнела и повзрослела, но все еще хороша собой. Тут же он вспомнил свою некрасивую, глупую, вечно пересаливавшую суп жену. Чувство зависти к Художнику охватило его.

Женщина в огромных очках кончила говорить, Апостол, стряхнув одолевающий его сон, вежливо, но черство сказал Густоволосому:

— Прошу вас!

Густоволосый был человек добрый, к тому же воспитанный самой высоконравственной эпохой. Он подавил мелкобуржуазные чувства зависти и ревности к Художнику. Ему стало жаль красивую женщину, наверное, бедствующую с этим неудачником. Он стал горячо говорить о достоинствах картины, как вдруг опомнился, подумав, что старшие товарищи могут счесть его рутинером, и тоже ополчился на «Песчаный берег», полный пережитков традиционализма. В этом не было ничего личного. Просто в тот период времени Знатоки, хотевшие идти в ногу со временем, больше всего боялись прослыть традиционалистами и стремились к умеренному новаторству.

Последним говорил Апостол. Он сказал коротко, но жестко, что его огорчает в творчестве талантливого Художника повторение путей, уже пройденных другими.

Жена Художника не понимала половины из того, что говорили Знатоки, но чувствовала, что картина им не понравилась и вместе с другими будет стоять в мастерской, повернутая лицом к стене.

Она ничем не выдала себя, так же как Художник, который безразлично слушал ученые речи Знатоков. Но все-таки Женщина волновалась и невольно выпустила из своей руки ручку Дочери. Девочка, воспользовавшись этим, подбежала к Женщине с кукольным лицом и, вцепившись в ее платье, закричала:

— Тетенька, тетенька, посмотрите, какая там красивая белая кошка с желтыми глазами!

— Какая кошка? — рассердилась Женщина, высвобождая свое платье из рук ребенка. — Иди к маме!

Жена Художника, потрясенная всем этим, не могла встать со стула.

— Погодите, — вежливо, но неприятно сказал Апостол. — Иди ко мне, девочка.

Она смело подошла к этому дяденьке. Он погладил ее по голове, думая о своей внучке, с которой он сейчас с удовольствием провел бы время.

— Так, что ты говоришь, малышка? — спросил он так, будто не был главным Знатоком, а обыкновенным добрым дедушкой.

— Белая кошка с желтыми глазами, — повторила девочка. — Она там.

— Какая чушь! — возмутилась Женщина с кукольным лицом.

— Нет, не чушь! — строго сказал Апостол. — Интересно, что она видит там. Глаза ребенка очень важны для современной живописи. Об этом я сейчас пишу книгу. Идем, малышка.

Он взял девочку за руку и повел ее к картине. Женщина в больших очках и Густоволосый пошли за ними.

— Ну, показывай, где ты видишь белую кошку? — спросил Апостол.

— Вон там, — показала девочка.

Женщина с кукольным лицом сняла очки, и оказалось, что у нее красивый небольшой нос, приятный маленький рот и вообще вся она какая-то милая. Пристально глядя на то место картины, на которое указывала девочка, она видела, что это причудливое сочетание солнечного света и листьев, но странно, оно чем-то походило на ее любимую кошку Пусю, и как хорошо было бы сейчас лежать с Пусей на диване.

— Кошки, конечно, здесь нет, — сказал Апостол. — Это фантазия ребенка, но посмотрите, как современно прописаны листья, какой легкий мазок.

— Мазок легкий, — сказала Женщина, все еще не надев очки. — Думается, что автор стоит на пороге новаций и реалий, которые…

— Оставьте, пожалуйста, ваши реалии, — досадливо махнул рукой Апостол. — Ну, а вы что скажете? — обратился он к Густоволосому.

— Есть еще некоторый, незначительный традиционализм, который…

— Нет, нет, — раздраженно оборвал его Апостол, — никакого традиционализма.

Картина «На песчаном берегу» получила высокую оценку Знатоков. Художнику уплатили за нее столько, сколько он не получал ни за одно свое полотно.

Жена сказала ему:

— Я знаю, ты очень талантлив, но ведь и я чуть-чуть помогла тебе с этой картиной. Это я с трудом увезла тебя туда.

— Ты молодец, — обнял ее Художник, как обнимают своих жен бухгалтеры, инженеры, учителя, не думающие в это время о своих делах.

Отпустив Жену, он сказал:

— Конечно, ты помогла мне, но наша Дочка — еще больше.

— Теперь мы гульнем, — радовалась Жена. — Мы устроим пир, позовем твоих товарищей и моих подруг.

— Зови кого хочешь, — рассеянно сказал Художник.

— А потом скоро, совсем скоро, — радостно улыбалась Жена, — мы втроем поедем на Юг. Знаешь, я видела Черное море только в кино и на почтовых открытках.

— Черное море — это хорошо, — сказал Художник. — Это хорошо, но это потом. Через неделю я уеду на пейзажи на Дальний Север.

— Надолго? — спросила Жена.

— Думаю, что на полгода, не больше.

— На полгода, — повторила Жена и подумала: «Жаль, после того, как мы поженились, я не согласилась стать его натурщицей. Тогда мы все время были бы вместе. Хотя кто знает этих художников…»

Мастер

Жил на свете Часовщик. Он был совсем не молод. Сверстники его давно отошли от дел и предавались разным пенсионным занятиям, а он все еще продолжал работать. Сколько раз жена, добрая, уютная старушка, говорила ему:

— Послушай, отец, не хватит ли тебе? Подумай о своем здоровье, живи, как живут люди.

Часовщик ласково обнимал ее.

— Умница ты моя, а самого главного не смыслишь: пока будут идти часы, которые я налаживаю, буду я жив, и пока я буду жить, будут идти часы.

Старший сын Часовщика, Философ, научно объяснил отцу:

— Будем размышлять конкретно: историческая аксиома бытия учит нас, что все имеет начало и имеет конец. Спорить с этим абсурдно.

Невестка Часовщика, жена Философа, дама с высшим юридическим, твердила свекру одно и то же:

— Извините, папа, может быть, я не имею права указывать вам, как старейшей единице нашей семейной коммуникации, но в своей практике я убедилась, что возраст не всегда является положительным фактором.

Такую тираду она заканчивала словом «дик-си». Это слово означает по-латыни «я кончила», и это слово известно всем юристам мира, даже тем, которые не знают, что жил на свете император Юлий Цезарь, изъяснявшийся исключительно по-латыни, хотя и не имел высшего юридического образования.

Младший сын Часовщика, Биолог, уже десять лет подающий надежды, говорил старшему брату:

— Напрасно ты интерпретируешь отцу элементарные истины, это у него наследственное. Дед наш, часовщик, прожил девяносто лет, не отрываясь от лупы, прадед, тоже часовщик, скоропостижно скончался на девяносто четвертом году, угодив под ломовика. Говорят, что еще перед смертью он успел взглянуть на свои часы, воскликнув: «Какой позор! Они отстают на десять секунд». Так что окончательно не установлено: умер он от лошадиных копыт или от стыда за свои часы. К сожалению, генеалогия нашего рода не прослежена дальше, но есть основания предполагать, что наши далекие предки были одними из первых часовщиков. У папы ярко выражены гены. И спорить с ним безнадежно.

Биолог был женат, но не решался завести потомства, пока не будет решена проблема управляемой генетики.

Словом, все в семье осуждали Часовщика, кроме маленького сына Философа. Он был так мал, что не имел права голоса, но думал про себя: «Не понимаю, чего они пристают к деду, пусть чинит часы, если ему хочется. Странные люди: нам они не позволяют ничего делать, говорят: „Нельзя, ты еще маленький“. Но дед-то совсем большой. Зачем они к нему цепляются».

Однажды Часовщик привел Мальчика к себе в мастерскую, раскрыл заднюю стенку каких-то часов, дал внуку лупу. Мальчик восторженно смотрел на маленькие колесики, которые стали большими, как они, цепляясь зубчиками одно за другое, двигались, будто живые. Потом он увидел, что дед, вынув из часов все колесики и пружинки, разложил их на белоснежном листе бумаги.

— Деда, а деда! — испуганно закричал Мальчик. — Зачем ты сломал их?

— Сломал? — засмеялся Часовщик. — Не бойся, все на свое место станет.

Мальчик сидел бы до самого вечера в мастерской у деда, но тут пришла с юридической службы мама и отвела его домой.

Ночью Часовщик долго не мог уснуть. Лежа с открытыми глазами, он размышлял: «Кажется, Мальчуган заинтересовался моим ремеслом. Может, из него выйдет Часовщик и род наших мастеров не прекратится вместе со мной». С этими светлыми мыслями он уснул. Сны ему снились легкие, приятные. Но утром он не мог вспомнить ни одного из них. Хотя он был здоров и крепок, память у него чуть ослабла.

С радостным чувством начал он следующий рабочий день в своей мастерской. Мастерская была маленькая, скорее похожая на чулан, чем на комнату. Да ему и не нужно было много места. На стенах висели большие часы в дубовой квадратной и овальных оправах, попадались и простенькие «ходики». На столах лежали ручные часы, на столе, за которым он работал, было много луп и разных инструментов, необходимых ему, к столу были привинчены тисочки. Выгнув шею как лебедь, над столом склонялась лампа. Была еще в одном из углов мастерской раковина, висело над ней белоснежное полотенце. Прежде чем приступить к работе, Часовщик долго мыл руки, так старательно, как моют их перед операцией хирурги.

В этот день все было обычным. Часовщик вымыл руки, надел белый халат, зажег настольную лампу, уселся за свой рабочий стол, взял большие ручные часы, с которых он должен был начать рабочий день, вставил лупу в глаз и, открыв заднюю крышку часов, принялся рассматривать их внутренность.

Эти часы были изготовлены очень давно искусным мастером, имя которого когда-то гремело по всему свету, а теперь его помнили даже не все часовщики.

Мастер внимательно рассматривал механизм, бормоча:

— О-хо-хо, охо-хо-хо, охохонюшки, хо-хо.

Такая у него была поговорка.

Часы были сильно повреждены, отдельные детали механизма стерлись, другие потеряны, и, чтобы восстановить их, требовалось большое искусство.

— Они должны идти, — бормотал Часовщик. — Если они будут жить, оживет их мастер.

Он вынул лупу из глаза, посмотрел на улицу и увидел, что под окнами мастерской остановилась большая черная машина. Это не удивило его. Часто к дому подъезжали большие и маленькие машины, но все клиенты часовщика обычно приходили пешком. Мастер рассеянно смотрел на машину, занятый своими мыслями, и только тогда оторвался от окна, когда услышал, как хлопнула дверь мастерской.

Перед ним стоял молодой человек высокого роста, хорошего сложения. Лицо его, чуть начинающее полнеть, было приятно той полнотой, которая располагает к себе, свидетельствуя о безупречной работе желудочно-кишечного тракта и о духовном здоровье. Глаза у посетителя были серо-голубые, волосы светлые, причесаны один к одному. На молодом человеке был черный костюм современного покроя, но без претензии на моду, галстук умеренной расцветки.

— Извините, — доброжелательно улыбнулся Молодой человек, — я к вам на минутку и, надеюсь, не отниму у вас драгоценного времени.

— Садитесь, — сказал Часовщик, — я привык разговаривать сидя.

— Спасибо, — сказал Молодой человек и сел, стряхнув носовым платком с табуретки воображаемую пыль. — Вот, пожалуйста, — вынул он из кармана пиджака ручные часы, протянул их Часовщику, — они отстают на тридцать секунд в сутки, мы хотели, чтобы вы исправили их.

Часовщик взял часы, вставил лупу в глаз, открыл заднюю стенку часов и скоро вернул их Молодому человеку, сказав:

— Извините, но вы пришли не по адресу.

— Позвольте, — приветливо улыбнулся Молодой человек, — нам известно, что вы — лучший мастер в городе, так сказать, гроссмейстер этого дела.

Часовщик нахмурился. Он был слишком стар и умен, чтобы находить удовольствие в лести.

— Зачем вы так? — сурово вымолвил он. — Есть немало мастеров не хуже меня. Есть хорошие часовые мастерские, светлые, удобные, с прекрасным оборудованием, там трудятся знатоки своего дела. Обратитесь туда.

— Нам нужны вы, — сказал Молодой человек, и мягкие губы его приобрели твердое очертание.

— Эти часы, — терпеливо объяснил ему Часовщик, — требуют совсем небольшого ремонта, а меня интересуют только сложные экземпляры. У меня нет времени заняться этим.

Улыбка растаяла на лице Молодого человека, и он сказал сухим официальным тоном:

— Извините, я не представился вам. Я — Младший помощник Начальника по быту и сбыту.

— Очень рад, — сказал Часовщик так, будто это не произвело на него никакого впечатления.

— Видите ли, — подтянул узел галстука Молодой человек, — эти часы принадлежат ему. Надеюсь, вы знаете его.

— Знаю, — сказал Часовщик. — Конечно, я не знаком с ним, но видел его по телевизору, читал его статьи в газетах. Я знаю, что он сделал много полезного для города, но какое отношение к этому имеют его часы? Кстати, он мог бы приобрести другие, более современные, я порекомендую ему хорошую фирму.

— Он не нуждается ни в чьих советах, он советует сам, — с неприятной вежливостью сказал Молодой человек. — Между прочим, эти часы у него давно, с тех пор, как он начал заниматься своей деятельностью. Вот почему он так дорожит ими. Разумеется, он мог приобрести какие угодно.

— Понимаю, — растрогался Мастер, — твои часы — твое дитя. Ты стареешь вместе с ними, а они все равно остаются для тебя ребенком.

Решив воспользоваться чувствительностью старика, гладкий Молодой человек снова улыбнулся:

— Значит, вы принимаете заказ?

— Нет, — поднялся с кресла Часовщик. — Передайте, что, к сожалению, я не могу.

Молодой человек встал с табуретки и черство произнес:

— Прощайте, я передам.

Дойдя до двери, он повернулся и, сказав: «Привет семье», вышел на улицу, сел в большую машину и уехал. После этого Часовщик долго бродил по комнате, грустно повторяя:

— О-хо-хо, хо-хо, хо-хо, охохонюшки, хо-хо.

Потом он уселся на свое место и принялся за работу.

Вечером, во время ужина, он рассказал всем о посещении Молодого человека и о его просьбе. Он и не думал, что вызовет такое беспокойство.

— Неприятно, крайне неприятно, — сказал сын Философ обыкновенным языком, забыв ученые слова. — Так, значит, это был Младший помощник Начальника по быту и сбыту?

— Именно так он объявил себя, — сказал Часовщик, — а документа я не спрашивал, у меня не милиция.

— Документа, еще этого не хватало! — возмутился Философ. — Что ты скажешь, милая жена?

— Я полагаю, — авторитетно сказала Юридическая дама, — что в поведении папы нет криминала, предусмотренного статьями кодекса. Конечно, он поступил не слишком любезно, но страшного здесь нет. Начальник по быту и сбыту — не такая уж большая фигура…

— Не суди опрометчиво, — поморщился Философ. — В наши дни быт и сбыт кое-что могут значить, и вполне вероятно, что у начальника окажутся связи и не в добрый час это может сказаться на моей недалекой диссертации.

Позвонили по телефону сыну Часовщика Биологу.

— Гены, определенно гены, — сказал он, — тут ничего не поделаешь. Из семейных преданий известно, что наш прадед по непонятным причинам отказался чинить башенные часы замка какого-то графа и пострадал на этом.

— Глупости! — красиво пожала плечами Юридическая дама. — У нас, слава богу, графов нет и законность стоит на страже всех.

— Ну чего ты, старик, выступаешь против начальства, — сокрушалась жена Часовщика. — Говорила тебе: «Иди на отдых».

Мастер только посмеивался:

— Чего вы переполошились, ребята, обойдется.

И обошлось.

Неделю он спокойно сидел в своей мастерской, занимался часами, которые, кроме него, никто не мог починить, а в начале другой недели явился к нему Старший помощник Начальника по быту и сбыту.

Он был ростом выше первого посетителя, шире в плечах, и взгляд у него был более уверенный.

Представившись Часовщику, он не сел, а сразу перешел к делу.

— Мне известно, что с вами говорил Младший помощник и акция, предпринятая им, оказалась неудачной.

— Да, уж так получилось, — словно извиняясь, сказал Часовщик, — не смог я удовлетворить его претензию.

— Это не претензия, а реальное предложение, — четко поправил его Старший помощник. — И, разумеется, в провале миссии повинен он, не сумев разъяснить вам всю важность задачи. Сейчас я попробую сделать это.

Вынув из кармана часы, положил их перед Часовщиком и спросил:

— Видите эти часы?

— Видел, — сказал Часовщик, — и мне незачем снова рассматривать их.

Старший помощник будто не услышал слова Мастера.

— Эти часы принадлежат Начальнику по быту и сбыту. Они отстают на тридцать секунд в сутки. Таким образом они отстанут в месяц на девятьсот секунд, в год на десять тысяч восемьсот секунд, или на шестнадцать минут двадцать секунд. Так?

— Вроде, — согласился Часовщик, — давайте пробросим на счетах.

— Не нужно. Мы уже проверяли на ЭВМ. Благодаря этим отстающим часам начальник может отстать от жизни за год на шестнадцать минут двадцать секунд. В космический век это недопустимо.

— Пожалуй, — согласился Часовщик.

Старший помощник растянул губы в длинной улыбке.

— Я знал, что с вами можно договориться. Тот был слишком молод и неопытен. Нельзя было посылать его к вам. Скажите, пожалуйста, когда будут готовы часы.

— Никогда, — спокойно ответил Часовщик. — Я уже говорил, что они нуждаются в мелком ремонте, а я занимаюсь только сложным.

Улыбка сползла с лица Старшего помощника, как кожа со змеи, но по-прежнему он был любезен.

— Понимаю, я еще не упоминал материального стимула.

— Чего? — не понял Часовщик.

— Я хотел сказать, что за ремонт этих часов вы получите такое вознаграждение, какое не получает ни один часовщик.

— Все! — резко сказал Мастер. — Оставьте меня. Я занят. Не мешайте мне работать.

Скулы на лице Старшего помощника стали такими, будто превратились в камни. Он холодно попрощался с Часовщиком, забыв даже сказать: «Привет супруге».

Этот разговор огорчил Часовщика, он не любил обижать людей. Некоторое время он ходил по мастерской, повторяя:

— О-хо-хо, хо-хо, хо-хо!.. Охохонюшки, хо-хо!

А потом принялся за работу.

Как только дома узнали об этом происшествии, поднялась паника.

— Это семейная диверсия! — кричал тонким голосом Философ. — Что ты наделал, отец!.. Через неделю у меня диссертация. Все подготовлено, а теперь меня могут провалить. Начальник обидится! Мне накидают черных шаров!.. Кажется, ты этого не понимаешь, моя дорогая супруга.

— Как это не понимаю, — обиженно чуть-чуть подняла Юридическая дама брови, — у меня самой через неделю в суде очень сложная защита.

— Подумаешь, твоя защита! — брезгливо сказал муж.

— Подумаешь, твоя диссертация, — фыркнула жена. И супруги стали обмениваться совсем не философскими и не юридическими словами.

Позвонили Биологу. Он, подумав, сказал:

— Очень интересно. Должно быть, у нашего папы взыграли гены прадеда-часовщика, который пришел в столицу из деревни, не получив светского образования.

Уютная старушка жена молча плакала, а Мальчик, сын Философа и Юридической дамы, тихо сказал Деду:

— Деда, чего они к тебе цепляются? Не хочешь ты чинить эти часы, ну и не чини.

— Не бойся, малыш, все обойдется, — сказал Часовщик.

Прошло две недели: Философ защитил кандидатскую — только четыре черных шара из четырнадцати — и Юридическая дама с блеском провела две защиты, так что о ней написали в газете.

В начале другой недели Часовщик получил казенную бумажку, где сообщалось, что в интересах быта мастерская его передается под пирожковую, а ему к такому-то числу надлежит освободить занимаемое помещение.

— Не пойму что-то, — бормотал Мастер, — какая здесь может быть пирожковая. Надо с нашими посоветоваться.

— Достукался, — сказал Философ, не найдя нужного определения поступку отца.

— Вероятно, у них есть какие-то законные основания, — сказала Юридическая дама.

Старушка жена беззвучно плакала.

— А ты, деда, принеси все домой и работай здесь, — посоветовал Малыш.

— Ничего, — сказал Часовщик, — обойдется.

Он продолжал работать в своей мастерской неделю, и вторую, и третью, никто его не трогал, а в конце четвертой недели пришла казенная бумажка, в которой сообщалось, что первая бумажка отменяется и мастерская остается за Часовщиком.

— Ничего не понимаю, — сказал Философ-кандидат. — Обе бумажки абсолютно неадекватны. Что ты думаешь по этому поводу, дорогая жена?

— Пока еще ничего, — сказала Юридическая дама, — но я постараюсь узнать по своим каналам.

Она была дама со связями, и ей удалось узнать, что Начальник по быту и сбыту не давал указаний Старшему и Младшему помощнику наседать на Часовщика. Это была их личная инициатива, за которую они поплатились понижением в должности.

Когда обо всем этом узнал Биолог, он сказал:

— Интересно, откуда такие гены у нашего Начальника по быту и сбыту.

Маленький серебряный кошелечек

МАЛЬЧИК

Мальчик постучал в дверь кабинета:

— Войдите! — отозвался Иана. Мальчик вошел в кабинет. Там кроме Папы был еще Старший брат. Он был на семь лет старше Мальчика и очень важничал. Можно было подумать, будто он сам придумал родиться раньше.

Однажды, когда Старший брат чем-то обидел его, Мальчик спросил Маму:

— Мама, почему ты не родила меня первым?

— Милый, — ласково улыбнулась Мама, — знаешь, я как-то не подумала об этом.

— Надо было думать, — серьезно сказал Мальчик, — ты ведь тогда уже была большая.

— Ну, конечно, — прижала Мама к груди голову Мальчика, — я была глупенькая. Ты не сердись на меня.

— Я не сержусь, — сказал Мальчик, и ему даже стало жалко Маму, которая так промахнулась.

В кабинете кроме Папы был Старший брат. Он сидел на диване, прямой, как доска, на которой Мама гладила белье, и смотрел куда-то поверх головы Мальчика.

— Пришел, так усаживайся, — показал Папа на свое место за письменным столом, — будешь у нас самым главным.

Мальчик быстро забрался в кресло. Сидеть было неудобно: ноги не доставали до пола, все равно как на взрослом велосипеде до педалей. Но Мальчик был рад — он сидел в Папином кресле, а Старший брат всего только на диване и смотрел на потолок, как будто там есть что-то интересное. «Фасонит, — подумал Мальчик, — а сам завидует».

— Ну, что же, — сказал Папа, — продолжим симпозиум, теперь уже с привлечением молодой общественности нашей семьи.

Папа любил непонятные слова, но Мальчик догадался: они о чем-то говорили до него.

— С ним, — усмехнулся Старший брат.

Мальчик испугался. Сейчас Папа скажет:

«Иди-ка ты спать». Почему-то взрослые, начав разговаривать о чем-нибудь интересном, отправляли его спать.

Но Папа строго посмотрел на Старшего брата.

— Ты не очень-то заносись. Ты его всего на семь лет старше, а я тебя на двадцать шесть и разговариваю с тобой.

Старший брат ничего не ответил, а Мальчик обрадовался: «Заткнулся! Так ему и надо».

— Так, значит, малыш, — обратился Папа к Мальчику, — какой у нас сегодня день?

— Вторник, — бодро ответил Мальчик. — А завтра среда, послезавтра четверг, потом пятница.

— Стоп! Полный назад! — скомандовал Папа. — Скажи, что хорошего будет в четверг?

Мальчик задумался и стал таким же серьезным, как Папа, когда он подсчитывает, сколько выгорело электричества за месяц.

— Не спеши, — сказал Папа, — подумай хорошенько.

Мальчик задумался еще больше и стал серьезным, как мама, когда в квартире уборка. И вдруг он захлопал в ладоши:

— Вспомнил! В четверг у нас не будет пения. Учительница заболела.

— Вот тип! — хмыкнул Старший брат, а Папа сказал:

— Так, значит, ты не любишь петь.

— Нет, не люблю, — учительница говорит, что у меня — ни голоса, ни слуха, а петь заставляет.

— Ситуация, — сказал Папа, — со мной такое же было. История развивается по спирали. А радоваться болезни другого человека нельзя.

Мальчик не понял, при чем тут спираль, которую опускают в воду, чтобы вскипятить ее, но не стал спрашивать, боясь, как бы Старший брат не захохотал над ним.

— Так, — сказал папа, — ты не знаешь, какой у нас в четверг день, хорошо, я напомню тебе: в четверг день рождения мамы. А ты не знал?

— Откуда мне знать? Когда она родилась, меня еще не было на свете.

— Логично, — кивнул головой папа. — И все-таки в четверг — ее день. Мы должны сделать ей подарок от всей нашей мужской популяции, то есть от всего мужского населения нашей семьи. Посмотри, что я купил.

Он открыл ящик письменного стола и достал маленький серебряный кошелечек, сделанный из мелких колечек.

— Красиво? — спросил Папа.

— Вещь, — важно сказал Старший сын, а Младший долго не отрывал глаз от сверкающих колечек, а потом сказал:

— Красиво. Только он маленький, а Мама, когда идет на базар, говорит, что нужно взять две сумки. В этом продукты не поместятся.

— Да, — сказал Папа, — как говорится, здесь форма не соответствует содержанию. Ничего, на базар она станет ходить с другим, а этот будет у нее как игрушка.

Мальчик не понял, зачем взрослой Маме игрушка, но опять не спросил.

— Стало быть, — торжественно произнес Папа, — этот кошелечек мы преподнесем маме в четверг, в день ее рождения, а пока — молчок, пусть это будет для нее сюрпризом. Понятно?

— Могила, — сказал Старший сын, — а вот как он… — и подозрительно посмотрел на Младшего.

— И я — молчок, — сказал Мальчик.

На другой день, когда Мальчик пришел из школы, он взглянул на Маму и подумал: «Вот она такая же как всегда и не знает, что ее ждет завтра».

Мама, конечно, заметила, что он необычно на нее смотрит, и спросила:

— Миленький, тебе что-нибудь нужно.

— Нет, ничего, — сказал он и ушел, чтобы не проговориться.

Вечером Мама пекла пирог с яблоками. Она всегда позволяла Мальчику сидеть на кухне и наблюдать за ее работой. Она месила тесто, потом тоненько раскатывала его на доске, ровными рядами укладывала кусочки яблок, похожие на тонкий серп луны, загибала углы пирога, ставила все это на противне в духовку, садилась на табуретку и ждала, и Мальчик, волнуясь, ждал, когда она вынет из духовки розово-желтый, вкусно пахнущий пирог.

На этот раз все было точно так же, только Мама почему-то засиделась на табуретке, наверно, думала, что ей подарят завтра. И вдруг она воскликнула:

— Ой, что же это я?!

Она кинулась к плите и вынула из духовки яблочный пирог. Он весь сгорел: корочка была черная, как уголь, дольки яблок сморщились и стали похожими на высохшие стручки гороха. Мама поставила противень с пирогом на стол и заплакала, как самая обыкновенная девочка, и даже шмыгала носом. Она плакала и плакала и не могла остановиться, как осенний дождик.

Мальчику стало жаль Маму, и он прижался к ней.

— Подумаешь, не видели мы пирогов! Не плачь, завтра мы подарим тебе маленький серебряный кошелечек. Они сказали, чтобы я — молчок, но я не хочу, чтобы ты плакала.

— Не буду, — смеясь, поцеловала его мама, и казалось, что она совсем забыла об испорченном пироге.

Завтра мама проговорилась, что она уже знала о подарке.

— Эх ты, — посмотрел на Мальчика Папа, — не скоординируешь с тобой действий.

— Лопух он. — мрачно сказал Старший брат.

ЮНОША

Папа по-прежнему был профессором. Мама, как всегда, мамой, Старший брат — инженером, а бывший Мальчик — студентом первого курса.

Как-то за вечерним чаем, когда Старшего брата не было дома, родители затеяли разговор о том, не пора ли ему жениться. Младший брат хотел уйти, но Папа сказал:

— Оставайся, поприсутствуй при нашем семейном коллоквиуме, мне интересно твое мнение как представителя молодого поколения, которое…

— Ему еще рано думать об этом, — вмешалась Мама, — он только на первом курсе, это почти школа.

— Да, разумеется, — согласился Папа, — но мне хотелось бы уяснить, как у них в Университете обстоит дело в этой немаловажной сфере человеческой деятельности. Понимаешь, на лекциях я не могу установить этого. Скажи ты, чисто эмпирически, то есть с опытной точки зрения, — обратился он к сыну.

Младший брат немного замялся, а потом ответил:

— Видишь ли, по-разному. Иногда ребята женятся на первом курсе, а на третьем уже разводятся.

— Вот, — обрадовалась Мама, — вот к чему приводят ранние браки.

— Позволь, — возразил Папа, — наш Старший не студент, ему уже двадцать пять лет, и он может засидеться в девках.

Папа думал, что он сострил, но никто, кроме него, не засмеялся.

— Если я не ошибаюсь, — сказала Мама, — когда мы поженились, тебе было двадцать семь.

— Именно, — подтвердил Папа, — но тогда еще не было мужской акселерации, — и опять засмеялся в одиночестве.

— О нем можешь не беспокоиться, — с гордостью сказала Мама. — Он красивый, умный и нравится девушкам. Они тоже нравятся ему, особенно эти две — высокая блондинка и маленькая черненькая.

— Ну, если нравятся сразу две, он женится на третьей, такова мужская логика.

— Нет, это у него серьезно, — сказала Мама, — только он еще не знает, на ком остановить выбор.

— Разве так бывает? — спросил Папа.

Мама иронически посмотрела на него.

— Разве ты не помнишь?..

Папа растерялся и перевел разговор на другую тему.

Младшему брату из этих двух девушек нравилась Черненькая. Когда она приходила в гости к Старшему брату, она весело болтала и шутила с Младшим, так, будто они были ровесниками. Старший брат, не выдерживая, говорил ему:

— Ну, довольно, иди займись своими делами.

Высокая Блондинка, здороваясь с ним, чуть склоняла голову на своей красивой гибкой шее и никогда не удостаивала его беседой. Еще бы, о чем было ей, такой красивой и умной, разговаривать с каким-то первокурсником.

Однажды во время обеда Старший брат встал и торжественно, так, будто он собирался сделать доклад, сказал:

— Дорогие папа и мама, завтра я уезжаю в командировку, а когда вернусь, я женюсь…

Тут он назвал имя Черненькой девушки и продолжил:

— Я твердо решил жениться на ней, но пока не говорите этого никому, даже она не должна знать этого сейчас. А ты, — посмотрел на Младшего, — не сболтни.

Старший брат задержался в командировке, и как-то в квартиру, где жила вся семья, пришла Черненькая девушка.

Узнав, что Старшего брата нет дома, Черненькая девушка хотела сразу же уйти. Младший брат увидел, что она чем-то огорчена, уговорил ее раздеться и пройти в комнату Старшего брата. Там они сидели на диване и молчали. Младший заметил, что Девушка непохожа сама на себя. У нее были печальные глаза, и брови, и губы.

— Вам нездоровится? — спросил он.

— Нет, просто погода плохая, — сказала Девушка и отвернулась в сторону.

— Да, плохая, но метеорологи обещают солнце, — сказал он, чтобы утешить Девушку.

Девушка промолчала, и он понял, что погода нисколько не интересует ее. Он хотел сказать еще что-то хорошее и доброе, но девушка встала с дивана, поднялся и он.

— Я прошу вас, я очень прошу, — тихо сказала Девушка, стараясь говорить спокойно, но голос ее дрожал. — Я прошу вас, скажите ему, что я никогда больше не увижусь с ним, пусть он будет счастлив с ней, с той, другой.

— Что вы говорите! — вскричал Младший брат, крепко взяв за руку Девушку, которая хотела убежать. — Он любит вас. Он сказал, что женится на вас, как только вернется из командировки.

— Ты хочешь утешить меня? — недоверчиво спросила Девушка.

— Он женится на вас, — повторил Младший брат. — Я это слышал своими ушами, и Папа, и Мама тоже слышали. Он сказал при всех.

— Милый! Какой ты хороший! — обняла и поцеловала Младшего брата Девушка.

Старший брат вернулся из командировки спустя месяц, женился на Черненькой девушке. У нее, как у всякой настоящей жены, не было секретов от мужа.

— Так, — сказал Старший брат Младшему, — болтун ты, тебе сказано было «держи язык за зубами». Хорошо, что все обошлось, а я ведь мог жениться на той, другой.

ВЗРОСЛЫЙ

Младший брат кончил занятия в Университете и стал работать в одном Учреждении. Были здесь люди талантливые и бездарные, усердные и ленивые, удачливые и неудачники.

Был и один Служащий — работник неплохой, но ему как-то не везло. Был он слишком скромен и никогда не выпячивал себя вперед других, поэтому другие о нем не вспоминали, обходили его и премиями.

Однажды на заседании Комиссии Младший брат выступил в защиту этого Служащего, произнес короткую, но толковую речь, и Комиссия постановила дать премию скромному Служащему.

На другой день после заседания Младший брат встретил этого Служащего. Тот был тихий и мрачный. Решив обрадовать его, Младший брат сказал:

— Почему вы такой задумчивый? Между прочим, вам премию присудили, и довольно значительную.

— Спасибо, — сказал Служащий и в первый раз за свою работу в Учреждении улыбнулся.

А потом случилось так — всякое ведь бывает в учреждениях — премию вместо этого Служащего отдали другому.

Младший брат пошел объясниться со Служащим, а тот его и слушать не стал, посмотрел презрительно:

— Трепач ты, парень, балаболка!

Не раз его еще называли «длинным языком», болтуном, балаболкой.

А он просто был добрый человек, и ему доставляло радость первым сообщать людям приятные известия.

Уникум

Один Служащий купил попугая. Было это так: возвращаясь с работы, он, как всегда, шел мимо рынка, но тут его остановил Рыжий детина, державший в руках большую птицу, с огромным клювом, с зеленой спиной и красным брюшком.

— Привет, папаша, — сказал он, — может, возьмешь птичку?

Служащий удивился и вежливо спросил:

— Извините, что это такое?

— Большой благородный попугай, мой верный друг с Австралии. Он и там редкость, его юникумом называют.

Служащий хотел сказать, что нужно говорить «уникум», но счел неудобным показать свое выше среднего образование.

— Простите, почему же вы со своим дружком расстаетесь? — спросил он.

Рыжий детина смахнул скупую мужскую слезу:

— Время давит. Пора в обратный рейс в Австралию мотать. А мой юникум этого не выдержит — загнется. В общем, так-перетак, гоните на бутылку, или я другого покупателя зацеплю. Мне ждать некогда. Там на коробке механик психует.

Боясь упустить редкую птицу, Служащий поспешно вручил Рыжему детине деньги, тот положил их в карман куртки, передал покупателю Большого благородного попугая и ушел качающейся морской походкой.

Служащий купил в магазине «Природа» клетку по росту попугая, жердочку, баночки для воды и птичьего корма и отправился домой.

Прохожие, встречавшиеся ему по пути — солидные мужчины, женщины с хозяйственными сумками, мальчишки и даже один генерал в отставке, — с восхищеньем смотрели на великолепную птицу.

Дома на каменном лице супруги не отразилось ничего.

— Кто это? — бесстрастно спросила она.

— Большой благородный попугай, по имени Уникум.

— Зачем?

— Потом объясню. Нравится?

— Сколько, — голосом на полтона ниже, чем прежде спросила супруга.

— Совсем пустяки, — робко сказал Служащий и назвал цену.

Жена со скоростью ЭВМ подсчитала в уме, что можно было бы купить на эти деньги, и произнесла грозным шепотом:

— Объясни, зачем ты это сделал?

— Знаешь ли, — начал Служащий, — существует такая наука экология, которая…

— Это у вас наука, — оборвала его Жена, — а мне нужно работать, варить обеды, убирать квартиру, возиться с твоим сыном-первоклассником.

Сын у них был общий, но когда Жена была недовольна Мужем, она почему-то приписывала мальчика одному Мужу, как будто он появился на свет без ее участия.

— Да, ты права, — покорно кивнул головой Служащий, — но есть одно важное обстоятельство, с которым нельзя не считаться: теперь в каждом интеллигентном доме заведен уголок природы: у моего начальника — ручной барс, у его заместителя — ручная лисица, а у его подруги — гремучая змея. Это престижно. Неужели ты хочешь быть хуже их?

— Вот еще, буду я… Хорошо, мы ткнем им в нос твоего Благородного попугая.

Так Уникум остался в новом доме. С этого дня Служащий и его Сын стали обучать Благородного попугая русскому языку.

Мальчик, стоя перед клеткой, повторял несколько раз подряд:

— Маша варит кашу. Мила любит мыло.

Папа громко и отчетливо читал газету, в которой всегда так много интересного. Уникум, не дослушав до конца, укладывался спать, положив клюв под крыло.

Страшная мысль осенила Служащего. Может быть, эта птица, воспитанная в капстране, не желает вступать в контакт с нами. Для того чтобы проверить ужасную задачу, он попросил свою племянницу, переводчицу из «Интуриста», прийти и поговорить с его питомцем на австралийском языке и, так сказать, выяснить его политические убеждения. Милая девушка согласилась, сказав, что никакого австралийского языка нет, а есть только английский, испорченный местным диалектом, но это не составляет для нее трудности.

Беседа Племянницы-переводчицы с Уникумом была непринужденной. Окончив ее, Уникум изящно склонил головку, а Переводчица присела так, как она приседала только перед западными туристами.

Когда беседа была окончена, Служащий тревожно спросил Племянницу:

— Ну как, ничего провокационного?

— Все нормально, дядюшка, только у него ужасное произношение и жаргон, но я сделала вид, что не заметила этого. Впрочем, сейчас и многие англичане говорят отвратительно, часто в их речи встречается американский сленг.

— Извини, — перебил ее Служащий, — мне интересны его политические воззрения.

— Знаешь, он сказал, что вообще далек от политики. Ее у попугаев нет.

Служащий тонко улыбнулся:

— Наивно, политически наивно. О чем же ты с ним говорила?

— О разном. Он жаловался, что тоскует по родине, но, к сожалению, пока еще не может попасть туда. Он читал мне стихи птичьих поэтов из джунглей. Похожи на наши: так же много трескотни. Ваш Уникум вполне лояльный джентльмен.

— Что он еще сказал?

Племянница мило покраснела.

— Извините, дядюшка, он просил, чтобы ваше семейство оставило его в покое и не обучало русскому языку. Он будет внимательно слушать, что вы говорите, и научится сам.

Служащий обиделся:

— Оставить его в покое? Не очень-то вежливо. Впрочем, чего можно требовать от птицы, выросшей в джунглях капитализма.

На этом закончилось обучение Большого благородного попугая. Он сидел на жердочке, гордо нахохлившись, посматривая во все стороны злыми красными глазами. Семья Служащего не обращала на него внимания. Уникум молчал. Это вполне устраивало Жену, которая терпеть не могла попугайских криков даже в зоопарке.

Положение Служащего на работе осложнилось. Все знали, что у него есть Большой благородный попугай, которого он не хочет показывать никому, ссылаясь на то, что его воспитанник еще не говорит. Такое поведение Служащего не одобряло и начальство.

— Неуместный эгоизм, — сказал Начальник.

— Вы правы, и к тому же эгоцентризм, — сказал Заместитель Начальника.

— Неинтеллигентное хамство, — сказала Секретарша, она же Подруга Заместителя.

Отступать Служащему было некуда, тем более — он был уверен, что даже неговорящий Уникум произведет впечатление.

Жена Служащего основательно подготовилась к приему гостей. Начальник, бросив взгляд на красивый и вкусно накрытый стол, сказал:

— Давайте сначала посмотрим на попугая трезвыми глазами.

Заместитель засмеялся остроумной шутке. Подруга Заместителя никогда не смеялась, чтобы морщины не появлялись на ее лице.

Все подошли к клетке, где помещался Уникум, и стали его рассматривать.

— Экземпляр, — сказал Начальник.

— Фигура, — поддержал его Зам.

— Великолепный самец, — сказала Подруга Заместителя и протянула руку в клетку, чтобы погладить попугая.

— Дурра! — чуть картавя, прокричал Уникум и больно клюнул в ручку, созданную для руководящих попугаев.

— Ой, ой! — потекла слезами Секретарша.

Заместитель принялся утешать ее. Служащий и его супруга онемели, а маловоспитанный сынок захохотал:

— Вот дает!

— Что это значит, как понять? — поднял левую бровь Начальник.

— Я не знаю, не могу сказать, — залепетал Служащий. — Наверное, он научился этому слову у матросов. Вообще он не умеет говорить.

— Начальник, — вдруг произнес Уникум голосом Служащего, только картавя. — Дорогая, разве ты не знаешь, что наш Начальник — пустое место. Его держат только потому, что у него дядя занимает где-то крупный пост. Наш Начальник невежествен, груб, самонадеян, не терпит ни одного слова критики.

Здесь Уникум сделал небольшую паузу и затем заговорил голосом Жены Служащего, точно так же присюсюкивая, как она:

— Неужели на него нет управы?

— Нет, — снова заговорил Уникум голосом Служащего, — все его боятся, он съест любого, если захочет.

Большой благородный попугай умолк, а Заместитель стал юлить перед Начальником.

— Уйдемте, прошу вас, уйдемте, я не хочу, чтобы вы слушали такую гадость.

— Нет, — твердо сказал Начальник, подняв правую бровь, — послушаем, что он еще скажет.

— Заместитель, — снова заверещал Уникум голосом Служащего, — ничтожество, трус, подхалим. Поэтому Начальник держит его при себе. Как работник он не представляет ничего. Его секретарша — смазливая женщина с низким моральным уровнем, она работает явно не по специальности, я бы сказал тебе, кто она такая, но щажу твои нежные ушки, но ты, конечно, догадываешься.

Большой благородный попугай умолк. Служащий кинулся к Начальнику:

— Это недоразумение… Он сам выдумал. Не слушайте!.. Я убью его, зарежу!..

— Спасибо за внимание! — сказал Начальник и ушел со своей командой.

Три дня спустя Служащего уволили по собственному желанию. Работу он, конечно, нашел по своим способностям, но Большого благородного попугая почему-то продать не удалось. И теперь семья Служащего беседует за закрытыми дверьми, перед той комнатой, где находится Уникум.

Брак по расчету

Не то в Милане, не то в Неаполе, а может быть, и в Мантуе жила синьора Логика. Она была нестара, недурна собой и к тому же пользовалась репутацией умной женщины. Однако дружили с ней больше всего пожилые мужчины, женщины же недолюбливали ее, а синьориты Беспечность и Ветреность даже называли ее за глаза ханжой и пугалом.

И представьте себе, у синьоры Логики была подруга, синьора Фантазия.

Этого никак не мог понять синьор Рассудок.

— Извините, милейшая Логика, — говаривал он, — мы давние приятели, но я не в силах объяснить, что связывает вас с таким вздорным существом? Берегитесь, она собьет вас с толку.

— Не тревожьтесь, — тонко улыбалась Логика, — со мной этого не случится.

И вот однажды, когда Фантазия осталась ночевать у подруги, а та лежала с ученой книгой в руках, Фантазия сказала:

— Милая, как ты красива!.. Но почему ты живешь одна? Ты должна выйти замуж.

— Это мысль, — сказала Логика. — Но за кого?

— Не бойся, я найду тебе подходящего мужа.

На следующий день она пришла с женихом. Он был рассеян, небрежно одет и растрепан.

— Познакомься, это синьор Талант, — сказала Фантазия.

— Очень рада видеть вас, — сказала Логика.

Потом синьора Логика и синьор Талант сидели рядом. Она задавала ему самые трудные загадки, а он тотчас же отгадывал их, и Фантазия, решив, что дело сделано, исчезла.

Она появилась через месяц и застала подругу в одиночестве.

— Милая, — удивилась Фантазия, — а где же синьор Талант?

— Мы не сошлись характерами, — сухо ответила Логика, — и это хорошо. Лучше, когда это выясняется до свадьбы. Я не спорю, он смел, оригинален, однако не годится в мужья. Во-первых, он расточителен, во-вторых, не признает правил и выходит из рамок, в-третьих, непременно все хочет сделать по-своему, в-четвертых, не любит сидеть дома и предпочитает моему обществу компанию Гения, в-пятых…

Логика так долго перечисляла недостатки Таланта, отщелкивая их на счетах, что Фантазия соскучилась. Она покинула подругу и спустя два дня привела нового жениха.

— Познакомься, душенька, — сказала она, — это синьор Юмор.

— Очень рада, — сказала Логика и, взглянув на жениха, невольно улыбнулась.

Минуло три недели, и она говорила Фантазии:

— Да, он мил и забавен, твой Юмор. Сказать по правде, мы весело проводили время. Но, знаешь ли, он ни к чему не относится серьезно, даже к синьору Рассудку. А ведь серьезность — главное в браке. Конечно, он симпатичен, и отец его, Смех, славный старик, но его матушка Ирония… Опасно иметь такую язвительную свекровь.

— Милая, ты слишком разборчива, — сказала Фантазия, — на тебя не угодишь. Ничего, я попробую еще раз.

Вскоре с ней пришел синьор Темперамент.

Лишь только жених и невеста остались одни, синьор Темперамент, упав на колени, воскликнул:

— Дорогая моя, я люблю вас!

— Я не верю в любовь с первого взгляда, — потупилась Логика. — Любовь — это общность духовных интересов. Прежде чем сделать шаг, нужно…

— Я люблю вас, шептал, подкручивая ус, Темперамент, — вы прекрасны, как сны моего детства, вы — лучшая из сказок!.. Позвольте мне быть вашим рабом, целовать следы ваших ног.

У Логики закружилась голова.

— Будьте моей, — жарко настаивал Темперамент, сжимая ее в объятиях.

— Нет, нельзя так сразу, не сейчас, — лепетала Логика, чувствуя, как слабеют ее логические способности. — Я прошу вас, приходите завтра.

Назавтра Темперамент опять клялся в любви, грозил, что покончит с собой, а Логика опять твердила:

— Завтра.

На третий день он не пришел, и все видели, как он разгуливал по главной улице, подкручивая ус и обнимая за плечи синьориту Чувственность.

— Он аморален, — обиженно сказала Логика.

— Боюсь, ты останешься старой девой, — сказала Фантазия.

И подруги поссорились.

Снова синьора Логика зажила уединенной жизнью. Но, должно быть, ей очень хотелось посрамить Фантазию, и она сама нашла себе жениха.

Его звали Расчет. Он был аккуратен, умерен, не позволял себе ничего лишнего в поступках и суждениях.

Они поженились.

Синьор Рассудок и синьора Добродетель поздравили молодых супругов, пожелали им долгих лет счастья и хорошего потомства.

— Мы не будем с этим спешить, — сказала Логика.

— Торопливость здесь неуместна, — согласился Расчет.

Через десять лет у синьоры Логики и синьора Расчета родилась двойня — сын Абсурд и дочь Нелепость.

Австралийские таблетки

Жил на свете не молодой и не старый человек — в общем, перспективного возраста. Действовал он на своем посту умело: быстро подмахивал бесспорные бумаги, те же, над которыми подумать нужно было, укладывал в дальний ящик стола. Сотрудники были им довольны: выписывал он премии каждому по должности и себя не забывал. Вышестоящие лица одобряли его полезную деятельность. Дома он считался образцовым супругом и отцом.

И вот стало происходить с этим Перспективным человеком что-то нехорошее — слабела память. Началось с мелочей: забывал, куда очки положил. Это влияло на его железную нервную систему. Он сердился, говорил громким голосом, хватался за голову. Подчиненные бросались со всех ног по углам и закоулкам разыскивать потерянные окуляры, а они, между прочим, лежали у него под самым носом. Дома повторялась та же недостойная картина. Жена прекращала варить витаминно-питательный суп, дети бросали готовить уроки, и весь семейный кворум искал папины очки. Чепуха это, ерунда! Подобная рассеянность встречалась у людей умственного труда еще в далекие времена, когда великий философ Бенедикт Спиноза шлифовал стекла для очков.

Дальше — хуже. Стал он секретаршу Маню называть Таней, именем жены, а жену Таню Маней, именем секретарши. Обеим женщинам это почему-то не понравилось, и на такой пустячной почве возникали домашние и служебные конфликты. Потом — совсем плохо. Скоренько подписывал он бумаги, которым нужно было отлежаться, откладывал те, которым нужно было дать ход. Тут он встревожился не на шутку и спросил свою подругу жизни:

— Как ты мыслишь, может, это преждевременный склероз?

Она испугалась, но виду не подала.

— Глупости! Просто ты переутомился — напряжение мозжечка. А лучше, для твоего спокойствия, показаться докторам. Конечно, они мало пользы приносят, но, даст бог, от них вреда не будет.

Перспективный человек тоже не очень верил в могущество медицины, хотя часто смотрел по телевизору научно-художественные передачи о пересадке сердца, почек и других необходимых деталей тела.

Однако жена права — от доктора вреда не будет. Решив так, он направился к Члену-корреспонденту по памяти.

Членкор принял Перспективного вне очереди. С полчаса беседовал с ним о фильмах и книгах, которые пациент не видел и не читал, а потом с ходу задал ему провокационно-медицинский вопрос:

— Скажите, сколько будет дважды два?

— Пять, — не задумываясь ответил пациент.

— Отлично. А что получится, если от восьмидесяти семи отнять тринадцать?

— Восемьдесят семь и тринадцать, — повторил Перспективный, — это как раз будет сто.

Он привык не отнимать, а прибавлять цифры.

— А какое сегодня будет число? — ласково улыбнулся врач.

Перспективный еще глубже задумался. Он помнил только те числа, когда была получка.

— Хорошо, хорошо, — еще ласковей улыбнулся Членкор, — а теперь осмотрим вас.

Он проделал с Перспективным манипуляции, которые проделывают врачи без степени: стучал молоточком по колену, так что нога больного активно дрыгала, рисовал крест на его груди и затем сказал:

— Явлений преждевременного склероза у вас нет, но имеется некоторое нарушение питательной среды мозжечка, симбиоз артериального давления с вегетативной нервной системой. Это все устранимо, только вам нужно принимать австралийские таблетки.

— Австралийские, а где они?..

— В аптеках, простите, не числятся.

— Как же тогда, как мне?..

— Я вам помогу, — улыбнулся еще ласковей врач и вынул из стола бархатную коробочку.

— Разрешите… — весь дрожа, протянул руку Перспективный.

— Виноват, — сказал Членкор, крепко сжимая коробочку своей медицинской рукой. — Это будет стоить…

— Не имеет значения!

Как люди интеллигентные, они торговались вежливо и сошлись в цене.

— Внутри коробочки, где лекарства, есть инструкция, как пользоваться лекарством, — сказал Членкор.

— Уважаю дисциплину, — сказал Перспективный.

Дома Перспективный человек раскрыл бархатную коробочку, там на шелковой подушечке лежали мелкие, блестящие, как бриллианты, австралийские таблетки и к ним бумажка. Она сообщала, что для восстановления памяти больной должен в течение первых трех дней принимать перед сном по три таблетки, потом добавить четвертую и остановиться на этом. Дальнейшее увеличение числа таблеток может грозить неприятными осложнениями.

Перспективный человек так и поступил. Неделю он принимал три таблетки, затем прибавил четвертую — память у него восстановилась, стал он скоренько подмахивать бесспорные бумаги, бережно укладывать в нижний ящик стола те, над которыми нужно подумать, без ошибок называл секретаршу Маней, жену — Таней. Женщинам это понравилось, они подружились. Вкусы у них были одинаковые; обе любили вишневое варенье без косточек и артиста Андрея Миронова.

Все шло хорошо, но Перспективный человек обладал пытливым умом и решил попробовать, что получится, если прибавить пятую таблетку. Прибавил — никакого эффекта.

— Вот жулики австралийские, — засмеялся он оптимистическим смехом, — просто у них сырья не хватает. Нас на провокацию не возьмешь!

В следующую ночь принял он шесть таблеток. Тут все и началось. Не помнил он, то ли спал, то ли нет, но восстановилась у него память прожитой жизни со всеми приятными и неприятными подробностями.

Так было и в другую ночь и в третью. После этого кинулся он к Члену-корреспонденту: «Помогите».

— Я вас предупреждал, — покачал тот ученой головой.

— Сделайте что-нибудь, — схватился за бумажник Перспективный человек.

Членкор долго думал, а потом высказался:

— Попробуйте принимать утром горячий душ, такой, что терпеть нельзя, а перед сном ледяной, но не ручаюсь, мы не волшебники.

Хоть и не верил в медицину Перспективный человек, последовал он совету ученого: утром стоял под таким душем, что кожа у него чулком сползала, вечером от ледяного она покрывалась пупырышками. Не помогло. Восстановившаяся память мучила его.

Чаще всего вспоминал он маленький город, себя, веселого, кудрявого, девушку такой немыслимой красоты, что смотреть больно. Было у нее на левом плечике родимое пятнышко, похожее на золотую пчелу, под левой грудкой еле заметный рубчик, след от того, что наткнулась она на острый сухой сук.

Когда они миловались, девушка чуть поднимала верхнюю губу, и поцелуи становились еще слаще; вспоминал, как уехал в столицу за высшим образованием, мыкался в захудалой комнатенке, пока не встретил женщину постарше себя. Был у нее папа генерал и квартира с красной мебелью, женился он на этой женщине, стал расти и, занятый служебными и семейными обязанностями, забыл свою первую любовь.

И вот теперь шесть австралийских таблеток возродили у него не только память, но и совесть. Стал он думать о своей бывшей любимой, казнил себя и представлял картины ее бедственного положения, в котором был повинен.

У девушки было редкое имя Феодосия, отчество — Перепетуевна, которое тоже нечасто сыщешь, а фамилия еще удивительней — Разномастная. Перспективный человек навел справки по своим каналам и установил, что в энском городе живет такая особа.

Если она фамилию не поменяла, значит она не замужем и в этом виноват он.

Принял Перспективный человек волевое решение поехать в тот город, где она сейчас жила, просить у нее прощенья и, может, развестись с женой и жениться на первой любимой. Вот такое бешеное влияние оказали на него шесть австралийских таблеток.

На работе и жене он сказал, что движется в командировку. И там и тут обрадовались. Ясно-понятно, если даже хорош начальник, то без него легче. Секретаршу Маню и жену Таню это тоже устраивало — можно отдохнуть от мужских привычек.

Домик, где жила бывшая возлюбленная, был совсем такой же, как тот, у калитки которого они простаивали часами, прежде чем расстаться, только тот голубенький, а этот сиреневый, в палисаднике росли розы, а там — тюльпаны.

Остановившись перед сиреневым домиком, Перспективный человек хотел по старой привычке взъерошить буйные волосы, но голова его была гладкая и круглая, как школьный глобус, а один порез от бритвы напоминал ручеек большой реки.

На крылечко дома вышла женщина, не молодая и не старая, вполне свежая. Дрогнуло сердце у Перспективного: «Она только лет на двадцать пять старше, а так и лобик, и глазки, и все прочее лично ее».

— Простите, вы сантехник будете? — спросила женщина знакомым голосом. — Заходите, пожалуйста, у нас кран течет.

Перспективный человек обиделся:

— Я не сантехник, я — Перспективный.

— Понятно, начальство его, а между прочим, вы с ним на одно лицо.

«Нет, не она, — задумался Перспективный, — впрочем, нужно этот вопрос провентилировать, уточнить ее анкетные данные».

— Будьте добры, — сказал он, — как вас зовут?

— К чему это? — улыбнулась женщина, и верхняя губка ее чуть поднялась. — Имя мое Феодосия, а так все меня кличут Феничкой.

Торжественная музыка заиграла в груди Перспективного, но он все еще сомневался. Есть ведь и другие женщины, которых зовут Феничками, могут быть у них такие подвижные верхние губки.

Пошел с козырного туза:

— Будьте добры, Феничка, доложите, имеется ли у вас на левом плечике родимое пятнышко, похожее на золотую пчелку, а также, извините за подробность, маленький рубчик под левой грудкою.

Женщина покраснела с головы до ног. «Она, — запело в сердце Перспективного, — только она одна так краснела».

— Стыдно! возмутилась женщина. — Стыдно вам, постороннему, лысому, такие вопросы задавать.

— Я не посторонний, я — твой! — вскричал Перспективный, схватив женщину за руку. — Я — Вася-Василек.

Женщина подумала, что перед ней — сумасшедший, и знала, что с такими нужно обращаться осторожно.

— Идите, пожалуйста, отдыхать, — побледнела она, — вы, наверное, переутомились на вашей крупной работе.

Перспективный человек еще крепче сжал ее руку:

— Неужели ты забыла? Я твой первый… Помнишь, как мы гуляли с тобой по лугам, как застала в лесу нас гроза, а мы нисколько не испугались, потом как заблудились, трое суток не могли выйти из леса и питались одними опенками?

— Извините, вы меня с кем-то путаете, — дрожа, сказала женщина и, высвободив свою руку, убежала в дом, закрыв дверь на ключ.

Перспективный человек долго стоял столбом, а затем заговорил дурным голосом:

— Забыла!.. Все забыла — Женш-шина! Как она могла забыть? Конечно же, у нее нет этих чертовых таблеток!

Тут он засунул руку в карман пиджака, вынул бархатную коробочку, где на шелковой подкладке сверкали таблетки, как мелкие бриллианты.

— К черту!.. К черту!.. — вскричал он и забросил коробочку в соседний двор, где ее стала меланхолически жевать старая корова и вдруг замычала томным голосом телки.

Перспективный человек вернулся домой. Жена Таня сказала:

— Ты молодец, не потолстел нисколько.

— Ты в форме, — сказала секретарша Маня.

И обе подруги, вздохнув, решили, что он стареет.

Приступил Перспективный человек к деятельности: быстро подмахивал бесспорные бумаги, укладывал в нижний ящик стола те, над которыми нужно было подумать. В общем трудился вовсю. Память у него слабела, но он не обращал на это внимания.

Однажды жена Таня спросила мужа:

— Милый, где твои австралийские таблетки?

— А ну их!.. — отмахнулся он. — Пусть их капиталисты глотают. Может, вспомнят, что они натворили.

Старый костюм

Комната, которую они получили, когда поженились, была на седьмом этаже без лифта. Низкая, с ржавыми разводьями на потолке, с подтеками на обоях, она казалась им раем.

Недавняя девушка устала от тоски одиночества в шумных послевоенных общежитиях, мужчине надоело скитаться по приятелям, спешившим обзавестись семьей.

Жильцы квартиры дивились на молодых людей, у которых ничего не было. А у них было все: широкий пружинистый диван, стоявший на кирпичах, полки, на верхних из них — книги, на остальных, задернутых ситцевыми занавесками, — немного посуды, на гвоздях, вбитых в сырые стены, висела одежда. Ее можно было пересчитать по пальцам. Еще был крепко сколоченный круглый деревянный стол.

Стульев не было.

Позднее их принесли на новоселье друзья, Они шли по улице. Каждый высоко, как флаг, держал канцелярский стул. Поднимаясь по лестнице, они пели:

Прежде, чем выпить и съесть,

Нужно на что-нибудь сесть.

В каждом семейном улье

Есть приличные стулья.

Эту глупенькую, задорную песенку весело распевали гости и хозяева до зари, а в одной из комнат, заставленной дорогой мебелью, злобный старик, давно забывший, что такое любовь, хрипел:

— Гогочут, дурни! Нашли чему радоваться, при их нищете.

Нищеты они не знали. Он был инженер, она библиотекарша: жили на скромный заработок, не позволяя себе ничего лишнего. Лишнее им не было нужно, им было нужно необходимое.

Муж не тревожился об этом. Днем он был целиком погружен в работу, стараясь наверстать потерянное на войне время. Вечером, вернувшись домой, он видел только свою жену, свою женщину и ничего больше.

Недавняя девушка из шумного общежития, едва прошел первый угар семейного счастья, стала думать, как превратить убогое жилище в уютный дом.

Она думала об этом весь день и даже ночью. Лишних денег у нее не было.

Летом Муж отправлялся в командировку. Провожая его, Жена была нежной и задумчивой.

— О чем ты думаешь? — спросил Муж.

— Так, пустяки.

Лишь только Муж уехал, Жена взяла побочную работу: по вечерам и ночью она писала карточки для Большой энциклопедии.

Муж вернулся поздней осенью, вечером Жена зажгла весь свет. Муж поставил на пол чемодан и крепко обнял Жену. Он сказал много старых, обыкновенных слов, которые кажутся новыми и необыкновенными любящим людям.

Потом, когда они ужинали за крепко сколоченным столом, сидя на канцелярских стульях, он вдруг увидел снежно-белый потолок и золотистые обои.

— Что это? — спросил он.

— Потолок и обои.

— Но как же так, как же?.. — растерянно спрашивал он. — Откуда это?

— Это добрый волшебник, — улыбнулась она, — принес нам. Добрые волшебники всегда помогают тем, кто любит друг друга.

Почему-то Муж рассердился:

— Мы не дети. Я не верю в сказки, это ты сама?

— Сама, — как-то виновато сказала она. — Но это было нисколечко не трудно.

Он обиделся:

— Но почему ты сама? Я твой муж.

— Тебя не было, я скучала, вот и нашла, чем развлечься. У тебя и так много серьезных занятий, а это, в конце концов, — женское дело.

Он подумал, что она права, и смягчился:

— Пожалуй, но все-таки…

— Тебе нравится? — робко спросила Жена.

— Очень, ты молодец! — поцеловал он ее.

Продолжая ужинать, он стал увлеченно рассказывать о командировке, железобетоне и преимуществах металлических конструкций. Глядя на него, она думала:

«Ему нужен новый костюм».

Лишних денег у нее не было.

Она заложила в ломбард единственное колечко, доставшееся в наследство от матери.

С этого дня каждый вечер после работы она шла в магазины, где продавались ткани для мужских костюмов. Муж ничего не знал об этом.

Любовно глядя на нее, он говорил:

— Что с тобой? Ты все худеешь. Нужно остановиться.

— Это я всегда осенью, — устало улыбалась она, — потом я наберу вес.

— Нет, нет, — в ужасе махал он руками, — терпеть не могу толстух.

Он и представить себе не мог, как утомляется в долгих поисках его жена. Ее сдавливали в троллейбусах и автобусах, она шла пешком к магазинам, куда еще не были проложены пути, стояла в очередях, поднималась в отделы тканей, которые почему-то находятся всегда на верхних этажах. Время шло, а она не могла найти ничего подходящего. Продавцы уже знали придирчивую покупательницу и при ее появлении поспешно уходили.

Наконец-то ей повезло. В неприметной лавке, на окраине города, она нашла ткань мягкую, тяжелую, из чистой шерсти глубокого синего цвета, с белыми ветвистыми молниями. Такой ткани она не видела ни на одном мужском костюме.

Она была счастлива, как в день свадьбы.

Дома она раскинула эту ткань на широком пружинистом диване и, волнуясь, словно при первой встрече, ждала Мужа.

Он долго не мог вымолвить ни слова, а потом сказал:

— Это кому?.. Зачем?

— Это тебе, на костюм, — мужественно сказала она. — Такого не будет ни у кого.

— У меня есть костюм, прочный, хороший, больше мне не нужно, я не артист.

— Тебе нужен костюм, — неожиданно твердо сказала она. — Тебе приходится бывать в таких местах, где судят по одежде. Не спорь со мной. Слава богу, мы так мало живем вместе, что еще не научились ссориться. Если ты откажешься, я заплачу, — улыбнулась она радостной улыбкой.

Он не хотел, чтобы она плакала, и не спросил, где она достала деньги на материал.

Костюм шили в лучшем ателье. Так хотела Жена, и Муж снова согласился с ней.

На первую примерку они пошли вместе. Высокий, седой, похожий на дипломата в отставке, закройщик, чуть склонив голову, вежливо сказал:

— Простите, мадам, может быть, вы позволите мужчинам остаться вдвоем!

— Я не мадам, — ласково и строго сказала она, — я Жена и знаю его лучше, чем вы.

— Не сомневаюсь, мадам, но, извините, это совсем другое.

Она осталась в примерочной, хотя Муж подавал ей отчаянные знаки, а закройщик, не будь он так воспитан, бросил бы сантиметр, бумажку с записями и ушел бы работать в другое ателье.

Потом она ходила с Мужем на все примерки, давала закройщику советы, и он с гордо-обиженным лицом принимал их.

Новый костюм был сшит по моде тех лет: с высоко поднятыми ватными плечами, с широкими брюками, закрывавшими туфли до самого носка. Муж носил его редко — в те места, где судят по одежде, в театр и в гости.

Прошли годы, они прошли для Жены и Мужа так же обидно быстро, как проходят для всех.

У Мужа теперь было видное положение. Жена по-прежнему работала в библиотеке на абонементе.

Они жили в просторной квартире, выходившей зеркальными окнами на светлую реку. В этой квартире была бронза, красное дерево и хрусталь. В спальне стояли два старинных шкафа. В одном — платья Жены, в другом — костюмы Мужа. Их было много. Жена теперь не участвовала в примерках. Муж говорил:

— Извини, я лучше пойду со своим приятелем, он понимает больше нас с тобой в этом деле.

В шкафу Мужа, в углу находился и синий костюм, с белыми зигзагами молний. Он казался чужой птицей в пестрой стае новых костюмов.

Муж не раз говорил Жене:

— Послушай, зачем мы храним его, он отслужил свой век.

— Пусть висит, — просила Жена, — он никому не мешает.

Муж нехотя соглашался с ней.

Однажды муж собирался на торжественный вечер, где он был самым видным лицом.

Обычно Жена отправляла его на все торжественные вечера, советовала, какой надеть костюм и какой галстук. В этот вечер ее не было дома.

Рассеянный, думая о какой-то сложной конструкции, которая только сейчас пришла ему в голову, Муж механически надел первый попавшийся костюм и галстук.

Сняв с него пальто, старичок-швейцар сказал:

— Ишь вы какой красивый сегодня, совсем как жених.

«Побольше на чай хочет старик», — улыбнулся он и дал швейцару рубль.

Лишние деньги у него были.

Затем он подошел к большому зеркалу, взглянул на себя и ужаснулся.

На нем был надет старый синий костюм с ватными высокими плечами и широкими раструбами брюк.

Он хотел тотчас же уйти домой, но к нему подлетела хорошенькая девушка и, взглянув на него восторженными глазами, воскликнула:

— Ой, какой вы сегодня, просто не узнать, будто на двадцать лет моложе.

Затем начали подходить обыкновенные и видные лица, женщины и мужчины, старые и молодые. Все говорили одно и то же.

Он не выдержал и ушел домой с торжественного вечера, хотя должен был сидеть на главном месте.

— Почему ты так рано? — спросила Жена.

— Почему? Вот почему! — рассердился он и сообщил все, что было с ним. — Я не понимаю, отчего они все так глупо льстили мне? Неужели оттого, что я занимаю видное место?

Жена промолчала. Не могла же она сказать ему, что сегодня день их свадьбы и старенький синий костюм, в который было вложено столько любви, радости и счастья, сделал его в этот день таким же молодым, каким он был в низенькой комнате на седьмом этаже без лифта.

Она не могла этого сказать Мужу, потому что он никогда не верил в сказки.

Два поэта

Семи лет от роду, в день рождения Мамы, он написал первый стишок, растрогавший не только родительницу, но и родственников и гостей. Правда, слово «мама» у него рифмовалось со словом «бабушка», а слово «папа» — со словом «Генриетта», именем молоденькой сослуживицы Папы. Но были в этом стихотворении искренность чувства и ребячье знание жизни.

— Умница ты моя, — погладила Бабушка мальчика по голове, — ценишь мою работу, не то что некоторые, которые…

— И мамочку не забыл, — поцеловала его Мать.

Тетя Генриетта посмотрела на него такими глазами, какими она смотрит только на Папу, а Дядя, специалист по гужевому транспорту, подняв стакан с недостаточно очищенной жидкостью, рявкнул:

— Дернем за нашего парня.

— Поэтом можешь ты не быть, но… — начал Папа-лектор.

Хор протестующих голосов не дал ему закончить неуместное высказывание.

Десять лет, пока Мальчик учился в школе, он не написал ничего, даже какого-нибудь сонета.

Папа считал, что его сын поумнел и понял: стихи писать не так просто, как удить рыбу, хотя и это занятие нелегкое в наши дни загрязненных речных водоемов. Папина Генриетта презрительно думала: «Разве может талант расцвести у сына такой матери!»

Гужевой Дядя объяснял, что и с конями бывают такие случаи: накапливают они силу с запозданием, а тем более человек — он слабее.

Мама Мальчика никому не открывала своих потайных мыслей, радуясь, что сынок одумался и будет инженером, или архитектором, или даже директором универмага.

По окончании школы Мальчик, теперь уже Юноша, удивил всех.

На выпускном вечере он в присутствии недавних учащихся, наставников и людей, ведающих городским образованием, прочел поэму «Школа — оплот». Не было при чтении этой поэмы ни всхлипываний, ни веселых разговоров. Все выслушали ее в том строгом внимании, какое бывает, когда оглашают торжественный приказ в воинских частях. Стиль юного Поэта изменился. Рифмы стали гладкие и ровные, как частокол в заборе: «славный» и «главный», «честь» и «месть», «розы» и «морозы». Лишь один раз он сплоховал, срифмовав «чурбан» и «баран», но такое случается и со знаменитыми поэтами.

Дело было не только в строгих рифмах, но и в значительном содержании. Стихотворец сравнивал школу с океанским кораблем, директора — с капитаном, бесстрашно ведущим корабль навстречу штормам, учителей — с опытными штурманами, учащихся с матросами, готовыми, если понадобится, самоотверженно умереть. Немало места он уделил людям, ведавшим городским образованием, лоцманам, знающим опасные иностранные рифы и мели, угрожающие кораблю.

Юный Поэт закончил чтение поэмы под восторженные аплодисменты.

Директор школы пожал ему руку и в первый раз обратился на «вы».

Благодарю вас, юный друг. Я счастлив, что вы учились в моей школе. Это, пожалуй, гражданственно.

Красавица Генриетта, глядя на загрустившую Маму, подумала: «Интересно, откуда у этой женщины мог появиться такой сын?»

Но, бросив взгляд на Папу, улыбнулась.

Гужевой Дядька, тяжело хлопнув племянника по плечу, рявкнул:

— Молодец! Теперь только найти хорошую дорогу. Каждой лошади она нужна.

Люди, ведавшие городским образованием, промолчали, согласно занимаемому ими положению, а через неделю издали приказ, премировавший директора и дефицитную уборщицу.

Окрыленный успехом, юный Поэт послал свою поэму в «Молодой журнал».

Скоро пришел оптимистический ответ.

«Дорогой друг! — писал Самый Главный Редактор. — Прочли Вашу поэму „Школа — оплот“. У вас есть данные. Поэма находится в профиле нашего журнала и отвечает его требованиям. Опубликуем! К сожалению, „Молодой журнал“ в ближайшие два-три года будет загружен печатанием юбилейных поэтов семидесяти, восьмидесяти, девяноста лет, которые, как вы понимаете, ждать не могут. С уважением».

Юный Поэт, получив это послание, ничуть не огорчился, уехал в Большой город и поступил в Технический институт. Первые два года он так старательно изучал разные математические, физические и даже химические науки, что ни одна рифма не залетала ему в голову, и все-таки он просматривал «Молодой журнал», где печатались стихи поэтов-долгожителей, а иногда и некрологи, посвященные авторам этих стихов.

На третьем курсе Молодой Поэт влюбился в Студентку. Она была девушка как девушка, ничуть не красивей и не умней других, но поэтическое воображение молодого человека возвело ее в ранг красавицы. Плотина поэзии прорвалась, и мощным потоком хлынули лирические стихи. Сначала Девушка не замечала Молодого Поэта. Он был не красив, не боек в разговоре, как большинство стихотворцев, но, когда он прочел Девушке стихи, посвященные ей, она воспылала страстью к нему. И поскольку она была образованна, начитанна, она вообразила себя Анной Петровной Керн. Так как она не была женой генерала, а он великим поэтом, они поженились без всяких препятствий. Узнав об этом, Папа хмыкнул:

— Естественно.

Мама заболела корью.

А сильно облинявшая за это время красавица Генриетта вышла замуж за свежеразведенного мастера по цветным телевизорам.

Дядя-гужевик, выпив стакан очищенной жидкости, сказал:

— За здоровье молодых! — и рявкнул: — Походит он в хомуте.

Молодые супруги жили счастливо, если не считать того, что Поэт все меньше и меньше преуспевал в математических, физических и даже химических науках и все больше и больше писал лирические стихи.

Жена по-прежнему с восторгом выслушивала их, но, будучи женщиной практичной, как-то сказала:

— Послушай, ты читаешь стихи только мне одной. Напечатай их где-нибудь. Все прочтут их, а ты сможешь купить мне новые туфельки.

Молодой Поэт послушался Жены, собрал свои стихи и пошел в «Молодой журнал», потому что уже минуло три года с тех пор, как он послал туда поэму «Школа — оплот».

Самый Главный Редактор встретил его демократично-благожелательно, но долго не мог понять, о чем идет речь. Только когда Молодой Поэт в шестой раз изложил ему историю вопроса, Редактор кивнул головой:

— Так, так, вы говорите, поэма «Школа — оплот»? Помню, помню. Так вы говорите — три года назад. Нехорошо, нехорошо так небрежно относиться к своему творчеству, — отечески пожурил он Молодого Поэта.

Молодой человек не выдержал и напомнил Редактору о его письме и юбилейных авторах.

Выслушав его, Самый Главный Редактор опечалено произнес:

— Да, да, совершенно верно, но, видите ли, по не зависящим от нас причинам количество юбилейных авторов за это время сократилось, и если бы вы напомнили о себе, мы давно бы напечатали вас. К сожалению, мы не можем помнить всех, журнал один, а поэтов много. Но не огорчайтесь, я немедленно вернусь к вашему вопросу.

Проявив деловитость, он тотчас же куда-то позвонил, кого-то вызвал к себе, и тот явился с поэмой «Школа — оплот».

— Видите! — торжествовал Редактор. — У нас порядок, все на месте. Сейчас мы посмотрим, — он принялся рассматривать рукопись строго-доброжелательным взглядом.

— Так, так, — постукивал он карандашиком по столу, — неплохо… А это что?.. Вы сравниваете директора школы с капитаном корабля. Избитое сравнение. Такое встречается в девяноста процентах рукописей покойных юбиляров. Посмотрим дальше. «Самоотверженно погибнуть», — прочел он и слегка поморщился, — неудачно, крайне неудачно. Погибать самоотверженно нужно на войне, а в наше цветущее время нужно жить самоотверженно. Так, так, — стучал он карандашиком, — неплохо, совсем неплохо.

Кончив читать, он положил карандашик и, посмотрев на Молодого Поэта чуткими редакторскими глазами, сказал:

— Не пойдет, к сожалению, не пойдет. Видите ли, ваша поэма не в русле. Школа, конечно, остается школой, но сейчас нужно отразить в прозе и поэзии те учреждения, которые готовят будущих трудовых людей. Есть у вас что-нибудь? — с надеждой посмотрел он на Молодого Поэта.

— Нет, — смущаясь, ответил тот, — у меня другое, — и протянул редактору папку с надписью «Лирика».

— Лирика, — без особенного энтузиазма произнес Редактор. — Что же, оставьте, здоровая лирика нам нужна.

Молодой Поэт забрал свою поэму «Школа — оплот» и ушел домой, не надеясь на успех.

Через два месяца «Молодой журнал» напечатал из цикла «Лирика» три самых слабых стихотворения, которых Молодой Поэт, по правде сказать, даже несколько стыдился и называл их «вегетарианскими»… Но они не избежали редакторской правки. Так, например, в строке: «я любил ее страстно и нежно», слово «страстно» было заменено словом «преданно». Редактор объяснил Молодому Поэту, что преждевременно знакомить шестнадцати-восемнадцатилетних читателей журнала с незнакомым им, а иногда и двусмысленным понятием «страсть».

Гонорар, полученный Молодым Поэтом, оказался мал, чтобы купить Жене новые туфельки, но вполне достаточен для приобретения тапочек. Благодарная Жена страстно (что бы подумал Редактор!) целовала мужа, повторяя:

— Ты талант! Пиши, мой милый, пиши! Инженером может быть всякий, а ты один такой!

Молодой Поэт понял намек, ушел с последнего курса института и занялся вольным творчеством. Он писал много и увлеченно, писал утром, днем и вечером, писал бы даже ночью, но любящая жена, со свойственным ей женским эгоизмом, не позволяла ему этого.

Она окончила институт, поступила на работу, которой занимаются инженеры, Поэт все еще не заработал и копейки своим вдохновением.

— Послушай, — время от времени говорил он, — мне стыдно сидеть у тебя на шее.

— Глупости, — нежно улыбалась она, — нам хватит на двоих, а потом, когда ты станешь знаменитым, ты купишь мне шубу из каракуля и австрийские сапоги.

Она вовсе не была сказочная жена, она была такой, какими бывают жены молодых поэтов.

Молодой Поэт, закончив очередное творение, рассылал его по журналам. И все они: «Молодой журнал», «Интеллигентный», «Журнал для престарелых» и другие журналы вежливо отказывали, говоря ему, что эти стихи не в их русле. Молодой Поэт грустил и чуть не впал в отчаянье. Но как-то в одном из журнальных коридоров он познакомился с другим Молодым Поэтом. Тот был модно одет, весел, и лицо его сочилось благополучием.

Они разговорились. Молодой Поэт рассказал новому знакомому о своей горестной судьбе и дал прочесть цикл стихотворений, который он принес в журнал.

Тот, внимательно прочтя стихи, похлопал его по плечу.

— Вещь!.. Хорошо сработано!

— Не берут, — вздохнул Молодой Поэт. — Сколько башмаков износил.

— Соображать нужно, — засмеялся новый приятель, — так и босиком пойдешь. Писать нужно, чтобы в самое яблочко. Пиши о сталеварах и доярках — сразу возьмут.

— Извини, — покраснел Молодой Поэт, — но я ни разу не был ни на заводе, ни в колхозе.

— И незачем! Пиши по газетам, там есть все, что нужно.

Вернувшись домой с отвергнутой рукописью, молодой Поэт задумался и целую неделю не писал стихов. Потом он попросил Жену, чтобы она выписала ему побольше газет, если это не подорвет семейного бюджета. Жена, конечно, выполнила его просьбу: газеты не каракулевая шубка, они ей по средствам. Так началась новая жизнь Поэта. Целый день с утра до вечера читал он разные газеты, а вечерами и даже ночью, воспользовавшись тем, что Жена, утомленная работой и домашним хозяйством, рано ложилась спать, писал стихи о сталеварах и доярках, о пекарях и лекарях, о работниках прилавков и главков, о столярах и малярах, шоферах и еще о многом другом, о чем пишут газеты. Стихи эти ему не очень нравились, да и Жена деликатно подремывала, когда он читал вслух. Зато его сонеты, поэмы и производственные триолеты охотно печатали все журналы: и «Молодой», и «Друг пенсионера», и «Гужевик», и «Пищевик», и «Строевик», и даже «Интеллигентный журнал», который после смены редактора приобрел более жизнеутверждающее направление, чем прежде. У Жены Поэта была теперь не только каракулевая шубка, две пары сапог — одна французская, другая исландская, — платья разных национальностей.

Слепив книгу из своих боевитых стихов, Поэт отнес ее в Издательство. Там ее прочли, одобрили и дали на отзыв Старому Поэту.

Молодой Поэт раньше читал стихи Мастера, восхищаясь ими. Теперь он прочел его последние произведения, все они были очень слабы.

Прошло немного времени, Мастер пригласил к себе Молодого Поэта. Он приветливо встретил его, угостил чашкой черного кофе, затем вынул из письменного стола рукопись и неторопливо стал разбирать все стихотворения предлагаемого сборника, не оставив камня на камне ни от одного из них.

Молодой Поэт вскипал все больше и больше и, когда Мастер окончил разбор рукописи, не выдержав, воскликнул:

— Как же так?!. Как вы можете?!. Ведь вы сейчас пишете слабые стихи.

Старый Поэт ничуть не обиделся и посмотрел на Молодого Поэта умными, усталыми глазами:

— Друг мой, вы сейчас молоды, поэтому должны писать хорошо, когда вы станете старым — можете писать плохо.

Говорят, что Молодой Поэт внял совету Мастера. Может, это и не сказка, потому что было у него некоторое дарование.

Степа

Степа был туп и угрюм.

Но анкета не отражала этого.

Когда он поступал на работу, к нему как к молодому специалисту отнеслись чутко.

— Начнем с проверки чертежей, — сказал заведующий.

— Проверим, — мотнул головой Степа.

Небольшой чертеж он проверял месяца два, и когда заведующий робко спросил его: «Что же вы так долго, Степа?» — он, посмотрев на руководителя мутными, как застывшая в колодце вода, глазами, буркнул:

— Не Степа, а Степан Андреевич.

— Извините, я думал, что я с позиции возраста…

— Сегодня вы — «Степа», завтра другой — «Степа», так и к Михалкову на зуб попадешь.

— Извините, — смутился заведующий, — показывайте, что у вас там.

Он внимательно рассмотрел чертеж. Степа обнаружил за два месяца работы, что три линии толще других, а подпись конструктора неразборчива.

— Послушайте, Степан Андреевич, — сказал заведующий, — это же мелочь.

— Мелочь… — ржавым голосом проскрипел Степа. — Государственные документы не альбом. Или вы считаете иначе?

— Нет, нет, я так не считаю, — поспешно согласился заведующий.

Он много лёг успешно занимал свою должность, потому что соглашался со всеми.

После этого чертежница и конструктор получили по устному замечанию. Заведующий отделом жил по принципу: «Что угодно на словах, никаких документов».

Разговор со Степой несколько встревожил его, и он договорился с главой конторы, чтобы Степу, для пользы дела, перевели в отстающий отдел для поднятия эффективности качества.

Степу поместили в комнату, где сидел хилый математик.

Там Степе дали конструировать не очень важный и не очень сложный узел.

— Андреич, если вам потребуется моя помощь, прошу, — сказал математик.

Степа посмотрел на него своими колодезными глазами:

— Андреичи — это те, которые в садиках домино забивают, а насчет помощи, сам обойдусь, не с базара приехал.

С этим узлом Степа возился полгода, а когда все сроки были исчерпаны, новый заведующий доложил Главе конторы:

— Ничего у этого дяди Степы не выходит, шарики у него плохо крутятся.

Глава посмотрел на него административным взглядом.

— Чепуха, не умеете руководить людьми. Мне его авторитетный товарищ рекомендовал. Просто парень устал. Нужно дать ему отдохнуть.

Степе дали путевку на курорт. Путевка предназначалась одной архитекторше, но она могла подождать. Всем известно, что сейчас женский организм прочнее, чем мужской. Это спортом доказано.

С курорта Степа явился смуглый, как индеец, прибавив семь килограммов живого веса.

— Молодец! — покровительственно похвалил его Глава конторы. — Умеешь взять от жизни. А сейчас за дело.

С новым заданием Степа не справился, следующее запорол, очередное вызвало смех у всей конторы. Решили — пора убирать Степу. Но сделать это нужно деликатно, так, чтобы не обидеть его и не лишить возможности проявить свои способности.

Написали бумажку, что Степа трудолюбив, одарен, морально устойчив, перспективен.

С этой бумажкой Степа уверенной походкой вошел в помещение другой конторы, которая помещалась на два этажа ниже первой.

Цвет лица Степы, бицепсы, дремучие волосы произвели впечатление на Главу конторы, интеллигентного, тихого человека.

— Внушительный мужчина, — подумал он и, предложив Степе сесть, сказал секретарше: — Пожалуйста, пока не пускайте ко мне никого. Я буду занят с товарищем…

— Степан Андреевич, — микрофонным басом сказал Степа.

— Очень приятно, — смущенно сказал Глава конторы, — а я — Николай Иванович.

— Вот, сказал Степа и положил перед Николаем Ивановичем справку.

— Ну, зачем же вы? — застеснялся тот, отталкивая справку, и все-таки по профессиональной привычке успел прочесть ее. — Извините, что же вас заставило уйти оттуда?

— Обстановка, — мрачно сказал Степа.

— Бывает, — огорчился Николай Иванович, и ему стало стыдно за контору, где работал Степа. — Не беспокойтесь, мы создадим вам условия.

Степе выделили просторный кабинет с новой лакированной мебелью. Старая, вполне пригодная, догорала на заднем дворе ввиду моральной устарелости.

В комнатке перед кабинетом сидела молоденькая девушка, похожая на розовый тюльпан. Все любили ее за улыбчивость, простоту и называли ласково — Лизанька.

Заняв пост, Степа вызвал секретаршу и долго смотрел мутным взором на ее кожаную, едва прикрывавшую колени юбку, а потом, ткнув в нее, приказал:

— Снимите!

Розовый тюльпан стал красным.

— Я не понимаю, — пролепетала Лизанька. — Как, сейчас?.. Снять…

— Ну, давайте, без этих глупостей, — рассердился Степа, — завтра же явитесь в приличной юбке. Незачем вам демонстрировать ваши конечности.

— Степан Андреевич, — робко запротестовала Лизанька, — теперь все так носят, мода…

— Это там, у них на западе мода, а нам выполнять план надо. Кстати, как вас зовут?

— Лизанька.

— Лизанька? У нас не детский сад. Назовитесь полностью.

— Елизавета Иерарховна, — застеснялась девушка.

— Хорошее имя Иерарх, — одобрил Степа, — исконно русское и звучит красиво. С сего числа все вас будут именовать по имени и отчеству, подготовьте приказ.

На следующий день бывшая Лизанька пришла в узких брючках, которые очень шли ей. В колодезных глазах Степы что-то блеснуло.

— Прошу вас, пройдемте в кабинет, Елизавета Иерарховна, — предложил он секретарше.

— Захватить бумаги на подпись?

— Нет, пока не нужно, — сказал Степа почему-то пересохшим голосом.

В кабинете, усевшись за письменный стол, он сказал:

— Прошу вас, Елизавета Иерарховна, пройдитесь несколько раз по кабинету.

Секретарша, вновь почувствовав себя Лизанькой, изящно выполнила то ли приказ, то ли просьбу начальника.

Степа в первый раз в жизни почувствовал, что у него есть сердце, но долг победил размагничивающее волю чувство.

— Позор! — вскочил он из-за стола. — Женщине являться на работу в таком наряде, подчеркивая…

Он, конечно, не сказал, что подчеркивали брючки его секретарши, но она поняла его и покраснела:

— Степан Андреевич, теперь все носят, даже старушки.

— Старушкам можно, это, так сказать, безопасно, а вам… Позор!.. Идите домой, переодень-тесь. И если у нас нет ничего женского, возьмите мамину юбку. Пожалуйста, побыстрей, чтобы вас никто не видел из наших мужчин.

Лизанькина мама носила юбку еще короче, чем дочь, а брюки еще уже, поэтому Лизаньке пришлось уйти с работы.

После ее ухода Степа три дня был мрачен, наверное потому, что ему не удалось перевоспитать девушку, нуждавшуюся в нравственном воздействии, и, должно быть в наказание за слабость, ему однажды приснилась Лизанька в узких обтягивающих ее брючках.

На четвертый день появилась новая секретарша — старая, худая, с мужским деревенским лицом.

Работник она была отличный, охраняла Степу от посетителей, как Золотую кладовую.

Степа спал, положив на стол свою тяжелую, не обремененную мыслями голову. К телефону он не подходил, а суровая секретарша отвечала:

— Степана Андреевича нет. Когда будет? Попробуйте позвонить с утра, или лучше к вечеру.

Через полгода в конторе стало ясно, что Степа никому не нужен, но как избавиться от него, никто не знал.

В один прекрасный день Молодой человек, сломив оборону несгибаемой секретарши, ворвался в Степин кабинет, потрясая кипой бумаг:

— Что вы здесь написали?.. Это же чушь, чепуха!

Степа проснулся и, не говоря ни слова, смотрел на Молодого человека непроницаемыми глазами.

— Это нелепость!.. — задыхался от крика посетитель. — Это тупость!.. Угрюмый вздор!..

И тут он замолк, увидев, что Степа окаменел.

— Степан Андреевич! — подбежал он к Степе и начал его раскачивать. — Дядя Степа!

Степа был недвижим.

— Сюда, на помощь!.. Степану Андреевичу плохо… — кричал Молодой человек.

В кабинет вбежала секретарша, и скоро вслед за ней собралось множество людей и сам Глава конторы.

Вызвали Врача из Особой больницы. Он осмотрел Степу и сказал:

— Так, так-с… Типичный случай окаменения.

— Извините, не понял, — промолвил Глава конторы.

— Окаменение, — с грустью произнес Врач. — В последнее время появилась такая болезнь. Ею страдают те, кто заражен чванством, тупостью, угрюмством. Все признаки налицо у вашего больного.

— И надолго это?

— Боюсь, что навсегда.

— Что же нам делать со Степаном Андреевичем?

— Надо отвезти его в музей окаменелостей, — сказал Врач. — Он недавно открылся, но там уже есть несколько интересных экспонатов.

Розовый конь

Инженер любил стихи. Наскоро поев в обеденный перерыв, он уходил в запущенный уголок заводского сада и, зная, что никто его не видит и не слышит, громко читал полюбившиеся ему строки, хотя они и не принадлежали удостоенным поэтам.

Возвращаясь с работы в трамваях и троллейбусах, он бормотал старые и новые стихотворения, и часто старые казались ему новее новых, а новые старее старых. В этом не было ничего удивительного — он не был ни редактором, ни критиком, мнения его не зависели от занимаемой им должности и литературной моды.

Инженер был холост и влюбился в хорошенькую, полненькую Девушку, потому что она тоже восхищалась стихами.

Больше года молодые люди бродили по улицам и бульварам, не обращая внимания на зной, дождь и снег. Инженер читал вслух стихи.

Девушка смотрела на него восторженными глазами и щебетала:

— Ах, какие чудненькие!.. Обожаю стишки!

Но, как все полненькие девушки, она предпочитала стихам кофе со взбитыми сливками и думала: «Повел бы лучше в кафе».

Время шло. Хорошенькая полненькая Девушка худела от ожидания, а Инженер все читал и читал ей стихи.

Но однажды Девушка рассердилась, решила покончить с Инженером и выйти замуж за Рыжего повара из ресторана «У калитки», жившего с ней на одной лестничной клетке. Этот повар был молодой полноценный мужчина. При каждой встрече он тискал Девушку, она с веселым визгом вырывалась, а он, похохатывая, говорил:

— Чего боишься? Иди за меня замуж, не прогадаешь.

Решив расстаться с Инженером, Девушка на последнее свидание надела лучшее платье, сделала лучшие губы и глаза.

— Пусть посмотрит, что он теряет, о ком плакать будет. Такую ему не найти.

Инженер не заметил всех этих женских хитростей и, не глядя на свою возлюбленную, заговорил нараспев:

— Я вас любил, любовь еще, быть может…

Девушку заколотило от злости, и она подумала: «Любил, говорит, — значит, уже бросить хочет. Хорошо, что признался, а то мог обмануть. Послушаем, что он дальше скажет».

Когда Инженер прочел последнюю строку: «Как дай вам бог любимой быть другим», Девушка кинулась ему на шею.

— Никого мне не нужно, кроме тебя, а про Рыжего повара зря звонили языками.

Она так жарко целовала Инженера, что у того на время выскочили из головы все стихи, которые он знал.

Выждав с трудом испытательный срок для невест и женихов, Девушка торжественно повела Инженера во Дворец бракосочетаний.

Брак был удачен. Хорошенькая полненькая Девушка скоро превратилась в хорошенькую пышную Женщину.

Встретив ее на лестнице, Рыжий повар облизнулся:

— У, баба! На мужниных дрожжах взошла.

Полноценный мужчина хотел по привычке потискать ее, а она, отойдя в сторону, гордо продекламировала:

— Но я другому отдана и буду век ему верна!

Рыжий повар никогда еще не слышал таких слов от замужних женщин. Он разинул рот и пошел, пятясь по лестнице.

Хорошенькая пышная Женщина была заботливая мать, образцовая хозяйка, любящая и, что сейчас так редко встречается, послушная Жена.

Она во всем подчинялась Мужу, но позволяла ему читать стихи только в его кабинете, за закрытыми дверьми.

Там, наедине со своими книгами, все свободное время занимался он поэзией.

Веселенькая, здоровенькая Дочка, тельцем в Маму, лицом в Папу, росла, радуя родителей. Но как-то Мама застала ее у дверей кабинета. Прижавшись ухом к дверям, она слушала, как Папа читает стихи.

Чуткая Мама встревожилась и запретила Дочке заниматься такими глупостями.

— Смотри лучше детективы по телевидению.

Девочка послушно кивнула головой, а через несколько дней Мама снова застала ее на месте преступления и заботливо отшлепала маленькой ручкой, приговаривая:

— Будешь слушаться Маму, дрянная девчонка!

— Прости, прости, Мамочка! — плакала Девочка.

Но и это не помогло.

Любящая Мать растерялась: «Что мне с ней делать, если уж такое испытанное средство не помогает? В детский сад, что ли, отдать ее на общественное воспитание? Но там она таких слов наберется!.. Пусть лучше ходит к отцу».

И она привела Дочку к Мужу, сказав:

— Дорогой Муж, если ты позволишь, пускай она посидит у тебя, послушает стишки. Только немножко, не зачитывай ее. Она еще маленькая.

Инженер посмотрел на Жену влюбленными глазами и звонко прочел:

Я встретил вас, и все былое

В уснувшем сердце ожило.

— Нет, нет, — в страхе замахала руками Жена и ушла. В памяти ее возникли стихотворные прогулки, затянувшие ее девичество, и как она чуть не уступила Рыжему повару.

Папа усадил Дочку на диван и стал читать стихи. Глаза у Девочки разгорелись.

С этого дня Дочка по вечерам сидела в кабинете Папы. Инженер был счастлив, потому что никогда у него не было такого внимательного слушателя.

Сначала Девочка наслаждалась только музыкой стихов, потом начала понимать их смысл, а к шести годам судила о достоинстве поэзии не хуже кандидатов наук, только без их скучных слов.

Папа испугался столь преждевременному развитию Дочки, но, прочтя какую-то статью об акселератах, успокоился.

Однажды Папа, шагая по кабинету, громко читал:

Будто я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Девочка сидела на диване, широко раскрыв глаза:

— Папа, — тихо сказала она, — разве розовые кони бывают?

— Мм, — задумался Папа, — это, как бы тебе объяснить, метафора.

— А что такое метафора?

Папа задумался, достал словарь с полки и нашел нужное слово.

— Метафора — это перенесение свойств одного предмета на другой.

— Не очень понятно, Папочка.

— Да, пожалуй. Ничего, вечером разберемся. Мне сейчас нужно идти в инженерное общество.

— А розовый конь бывает?

— Спроси у Мамы.

— Розовый конь, — сказала Мама. — Не задавай глупых вопросов. У нас в деревне были кони саврасые, буланые, гнедые, а розовых — никогда. Может, в цирке такие есть.

Папа повел Девочку в цирк. Там были гимнасты, клоуны, дрессированные медведи, а коней вообще не было.

Через несколько дней Папа уезжал в командировку.

— Папочка, — грустно сказала Девочка, — может, там есть розовые кони.

Из командировки Папа привез Дочери игрушечного большого глиняного коня. Он весь был розовый с черными глазами, белой гривой и таким же хвостом.

— Розовый конь!.. Розовый конь!.. — пела и танцевала Девочка.

Она читала Розику стихи, которые слышала от папы о жеребенке, мчавшемся рядом с поездом, о розовом коне, о изумрудных лугах, по которым мчатся кони близ прохладной светлой реки.

Однажды девочка проснулась и увидела, что Розика нет. Она быстро оделась и стала искать своего любимого, но нигде не могла найти его.

— Розик исчез!.. Розик исчез!.. — плакала Девочка.

— Не плачь, — успокаивала ее Мать, — он вернется.

— Не мог же он ускакать, — шутил Папа.

Розик так и не вернулся.

Прошло много лет. Девочка выросла, стала бухгалтером. Мамины гены оказались сильнее папиных. Поэзию она разлюбила. Стихи читала редко.

Но иногда ей снились изумрудные луга близ прохладной светлой реки. Весенней ранью по этим лугам скакали кони: буланые, саврасые, гнедые. Впереди табуна мчался Розовый конь с белой гривой и хвостом, оглашая воздух звонким ржаньем.

Это были самые счастливые дни в ее жизни.

Философия с поцелуями

Жила на свете образцовая пара — Жена и Муж. Они были так счастливы, что даже отпетые пессимисты, глядя на них, говорили:

— Скажите, оказывается, в эпоху НТР бывает такое. Можно позавидовать.

— А спрашивается, к чему зависть? Не лучше ли подобрать подругу или друга, оформить отношения и вить гнездо.

— Ну нет, — тонко улыбались холостые одиночки. — Брак — это вроде денежно-вещевой. Попробуй там за тридцать копеек выиграть если не «Жигули», то хотя бы стиральную машину. Пока нужно воздерживаться.

Так они воздерживались, а супруги, словно напоказ, выставляли семейное счастье. Брак их можно было сравнить разве с парным фигурным катанием на олимпийском уровне. Посмотришь — душа радуется, самому захочется в загс босиком бежать. Но и у них имелись отдельные разногласия: Жена любила гречневую кашу с молоком, Муж — исключительно с маслом. Муж, вернувшись с работы домой, после обеда отдыхал часик, Жена не позволяла себе разлеживаться даже двадцать минут, сохраняя линии фигуры. Конечно, все это не могло повести к ссорам или, не дай бог, увеличивать количество разводов, которые теперь свирепствуют повсюду.

Зарабатывали супруги немного, по должности, терпеливо ожидая того времени, когда всем будут платить по способностям.

— Не в деньгах счастье, — говорил Муж.

И Жена семейным поцелуем скрепляла свое согласие с ним.

Была у них скромная квартира. Главное богатство ее составляли полки с книгами, большей частью приобретенные на макулатуру.

Вечером, плотно усевшись за письменный стол, Муж снимал с полки какого-нибудь выдающегося философа и погружался в бездну мудрости, размягчавшей его сердце и наполнявшей мозг светом разума.

Жена, уютно примостившись на диванчике, втыкала свой хорошенький носик в детектив и только иногда осторожно ахала, боясь потревожить ученые занятия Мужа.

Бывало, что, отложив в сторону фолиант, Муж спрашивал:

— Послушай, девочка, зачем ты читаешь разную чепуху? Хочешь, я дам тебе любопытные мемуары философа пятнадцатого века?

— Милый мальчик, — прерывала Жена чтение на том месте, где неуловимый преступник ускользал от всезнающего комиссара. — Эта книжица отвлекает от всех производственных мыслей, которыми целый день набита моя голова.

Между прочим, мальчику было под пятьдесят, а девочке далеко за сорок.

Не думайте, что наши супруги прятались в свой семейный быт, как улитка в раковину. Навещали их отдельные личности и чаще всего сослуживица, близкая Подруга Жены. Была она моложе ее на двенадцать лет и три месяца и соответственно выглядела моложе. Раза три, а то и больше она ужинала у супругов, весело болтала с Женой на общие женские темы и вела умные разговоры с Мужем. Счастливая хозяйка дома радовалась, а ее мать-Старуха сигнализировала:

— Смотри в оба, как бы между ними чего не вышло?

— Ну что ты, мамочка. Она моя первая Подруга.

— Первые опаснее всего бывают.

— Не говори глупости! Она меня моложе на двенадцать лет и три месяца, вроде как младшая сестра. Я ее называю на «ты», а она меня на «вы» и только по имени-отчеству.

— Отчество тут ни при чем, — нудила вредная Старуха. — Сначала по отчеству зовут, а потом…

— Я прошу тебя, перестань! — сердилась дочь.

Старуха фыркала, но такие разговоры повторялись снова.

После ужина, когда Жена приступала к мытью посуды, Подруга, приятно улыбаясь, говорила:

— Разрешите вам помочь.

— Нет уж, без тебя справлюсь, а ты иди занимайся с моим супругом философией.

— Может быть, и ты пойдешь, девочка? — спрашивал Муж.

— Спасибо, мальчик, ты же знаешь, что я далека от этого.

Подруга и Муж удалялись в кабинет, прикрыв за собой дверь, и Жена не видела в этом ничего предосудительного. Любовно вытирая стакан или тарелку Мужа, она думала: «Хорошо, что у меня есть такая подруга. Вдруг бы завелся у него пьющий приятель, и тогда — конец нашему раю».

Подруга и Муж проходили в кабинет. Она непринужденно располагалась на диванчике, а он просил ее:

— Чувствуйте себя как дома.

Затем он подходил к полкам с книгами, доставал оттуда идейно весомый том и садился рядом с гостьей. Раскрыв книгу, он читал какое-нибудь мудрое изречение и спрашивал:

— Как вы толкуете это?

Она была женщина умная, образованная и безошибочно отвечала на трудный вопрос.

Однажды, сняв с полки какого-то премудрого мудреца, Муж извлек из его сочинений такую цитату, что сам не мог постичь ее смысл, а Подруга Жены тотчас же разгадала.

— Умница! — воскликнул он и поцеловал ее в щеку.

— Почему же в щечку? — спросила она.

Муж не понял смысла глобального вопроса и, чуть отодвинувшись, сказал:

— Извините, — а потом перешел к абстрактным рассуждениям, потому что был натурой утонченной, чуждой мужской прозы.

В следующий раз его еще больше удивила глубина ее мысли, которая так редко встречается у красивых женщин. Потрясенный интеллектом своей собеседницы, он невольно поцеловал ее в губы и на время лишился всех своих умственных способностей.

Так начался новый этап их занятий философией. Теперь они целовались при встрече на глазах Жены, а та не видела в этом ничего недостойного.

Теща шипела, как сало на сковородке:

— Неужели ты будешь терпеть? — наступала она на дочь.

— Мамочка, ты удивляешь меня. Он целует ее как дочку, а она его как отца. И потом это содействует их философским занятиям.

— Целуются в твоем присутствии!

— Что же здесь особенного, они нравственно близкие, идейно общие.

— У идейно общих тоже дети бывают. Или она, или я! — злобно произнесла Старуха.

— Она, — со слезами на глазах сказала Жена.

— Считай, что у тебя больше нет матери, — заявила мать и перебралась к такой же злобной старушенции, как она сама.

Жена, конечно, рассказала Мужу об этой ужасной сцене, и он горестно покачал головой:

— Склероз, типичный склероз, но, если ты хочешь, девочка, я могу…

— Ни за что!.. Разве способна я из-за глупых маменькиных бредней лишить тебя любимого дела?

Не знаю, долго ли бы еще продолжалась философия с поцелуями, если бы этому не помешало одно обстоятельство. Любознательный Муж нашел в одном из магазинов редчайшую книгу стоимостью в сто рублей. Он не мог отказать себе в удовольствии купить ее, тем более что ученица реагировала:

— Она должна быть у тебя. Ничьи руки, кроме твоих, не должны касаться ее.

— И твои тоже.

— Разумеется, мои руки — это твои руки, это ясно каждому, кто знаком с элементарными законами философии.

С этого дня Муж потихоньку от Жены стал отчислять деньги из фонда зарплаты в фонд книги. Он делал это тайно, потому что ученица объяснила:

— Я ничего не имею против твоей Жены. Она хорошая обыкновенная домохозяйка, но, прости меня, интеллект ее недостаточно развит, и ей может показаться практичней сшить новое платье, чем приобрести философский фолиант.

С чувством стыда и сознанием необходимости Муж прятал в потайное место деньги. Когда их набралось сто рублей, он обменял их на одну купюру и дрожащей походкой направился в магазин. Там, как всегда, был переучет. Раздосадованный покупатель вернулся домой, долго думал и потом спрятал сторублевку в толстый фолиант под названием «О справедливости правды».

Вечером в кабинете Муж рассказал своей любимой ученице о том, что положил деньги в книгу, но почему-то не назвал ее.

После обычных содержательных занятий Подруга сказала:

— Дай мне почитать что-нибудь на ночь.

— Пожалуйста, выбирай все, что хочешь, — это наше общее богатство.

Подруга, скользнув рассеянным взглядом по полкам, выбрала какую-то философскую книгу и ушла.

Затем Жена с Мужем занимались практическими семейными делами, подсчитывали, сколько нужно платить за коммунальные услуги, и вдруг Муж побледнел и кинулся в кабинет.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросила Жена.

— Не волнуйся, девочка, — бросил он на ходу и, оказавшись у книжных полок, тотчас же обнаружил, что его ученица взяла книгу «О справедливости правды», в которую была вложена сторублевая купюра.

Нужно было действовать. Звонить по телефону из дома он не мог. Быстро одевшись, он сказал Жене, что идет подышать свежим воздухом.

— Иди, мальчик, — ласково улыбнулась она. — Я заметила, что ты устаешь от своих философских занятий.

Выстояв у телефонной будки очередь, философ, сдерживая волнение, позвонил ученице:

— Это я, — сказал он, — ты уже начала читать?

— Нет еще, я ужасно хочу спать.

— Пожалуйста, принеси мне книгу. Она нужна срочно мне.

— Какие глупости! Твоей жене это покажется странным.

— Я прошу, я требую! — вскричал философ.

— Вот еще, ариведерчи! — засмеялась ученица и положила трубку.

На другой день философ работал тревожно, а когда Жена вернулась со службы, спросил ее нарочно безразличным тоном:

— Видела ты свою Подругу, девочка?

— Конечно, видела, мальчик. Она просила передать тебе привет. Сегодня она уезжает куда-то в Дом отдыха.

Весь вечер сидел философ-Муж в кабинете и думал: «Неужели она, уехала в Дом отдыха и развлекается на мою сторублевку?» От таких мыслей он даже почернел весь.

Ровно через две недели появилась Подруга в счастливом доме, как ни в чем не бывало расцеловалась с Мужем и вручила ему книгу «О справедливости правды».

Муж ел так поспешно, что едва не подавился, не дал ученице рассказать подробности ее жизни в Доме отдыха и увел ее в философский кабинет. Там он начал издалека:

— Ну как, ты прочла книгу?

— От корки до корки.

— Ну?

— Ничего особенного, тривиальные истины.

— Так, а на двадцать пятой странице ты нечего не нашла?

— Ничего особенного.

Тут он пошел в атаку:

— Неправда! Там между двадцать пятой и двадцать шестой страницей лежала бумажка.

— Какая бумажка? — с подозрительной наивностью спросила ученица.

«Юлит», — подумал он и не выдержал. Вся интеллигентность с него слиняла:

— Врешь! Я сам туда своими руками положил эту сторублевку.

Подруга, конечно, обиделась, но, как женщина философски мыслящая, решила не идти сразу напролом, не портить отношения со своим наставником.

— Подожди, не волнуйся, — мягко сказала она, — будем рассуждать обобщенно.

— При чем тут обобщение, когда речь идет о деньгах.

— Ты утверждаешь, что сто рублей были вложены тобой в книгу «О справедливости правды»?

— Да, это аксиоматично.

— Понимаю! Но сделаем посыл, что эту купюру взяла Жена, перетирая книги.

— Ложный посыл! Я тебе говорил, что Жена не касается моих книг. Сторублевку могла присвоить только ты.

— Я?! — покраснела философская Подруга, как краснеют обыкновенные женщины, когда их уличают во лжи. — Значит, вы утверждаете, — перешла она на «вы», что случалось с ней только в знак величайшей немилости, — вы утверждаете, что я — элементарная воровка?

— Может быть, и не совсем элементарная, потому что обыкновенные воровки не занимаются философией, а вы…

— Ах так! — вскричала ученица и, влепив своему учителю пощечину, выскочила из дома.

Придя в себя, Муж-философ явился на кухню к Жене и сказал:

— Послушай, девочка, я прошу тебя, чтобы больше этой особы в нашем доме не было.

— Поссорились, — улыбнулась Жена, — ничего, я слышала, что с философами это тоже случается.

С тех пор не появлялась больше Подруга Жены в счастливом семействе, а философ-Муж, перебирая как-то библиотеку, обнаружил сторублевую бумажку в книге «О правде справедливости», а он по ошибке думал, что положил ее в книгу «О справедливости правды». Тотчас же он побежал звонить по телефону своей бывшей ученице, а она, обозвав его подлым мещанином, положила трубку.

Так закончилась философия с поцелуями, и по-прежнему продолжали жить интеллигентные супруги так, будто брак их был фигурным катанием на олимпийском уровне, и тихие ангелы летали над ними.

После конца

Большую часть жизни он провел в стране, где обычно жили многие знаменитые художники и куда приезжали другие учиться мастерству.

Он не нуждался в учителях. С ранних лет он стал мастером, имя его гремело по всему свету, каждый холст, написанный им, ценился на вес золота, рисунки его украшали сокровищницы прославленных музеев. Многие искали знакомства с ним, а он жил замкнуто. Круг его друзей был узок, мало кого он пускал в свою мастерскую и терпеть не мог советов даже близких людей.

Две жены его умерли — как болтали злые языки, не вынеся его тяжелого характера, — третья, еще совсем молодая, не верила этим злобным сплетням и жила с ним счастливо. Он не вмешивался в ее жизнь и не пускал в свою. Дети его выросли и разъехались по всему миру. «Слава богу, никто из них не стал художником, не занялся этим проклятым ремеслом», — думал он в часы творческих мук, которые бывали у него чаще, чем часы радостного труда.

Художник редко выезжал в свет, не любил бывать на званых обедах и ужинах, на дипломатических приемах и на премьерах сногсшибательных фильмов. Он был неразборчив в пище. Жена обижалась, когда он небрежно тыкал вилкой в диковинные блюда, которые она готовила с не меньшим вдохновением, чем он писал свои картины. Он не обращал внимания на одежду, изо дня в день ходил в широкой холщовой блузе, перепачканной красками, и вельветовых штанах. Но вот что странно: туфли у него были лакированные и с ними он не расставался даже в мастерской. В этом наряде бывал он и в избранном обществе, вызывая насмешки и ядовитый шепот у себя за спиной.

— Как он смеет появляться в таком виде? — морщился Франт.

— Им все позволено, — шипел Ханжа, — не удивлюсь, если он придет босиком.

— С этим нужно кончать! — злился Ревнитель нравов. — Власти должны запретить ему.

Может быть, власти прислушались к голосам этих значительных лиц. Художника перестали приглашать на званые обеды и ужины, дипломатические приемы и на премьеры сногсшибательных фильмов. Он не заметил этого. Жена огорчилась. Она была молода, любила блистать в обществе и, кроме того, считала, что муж должен заводить деловые связи.

«Конечно, он талантлив и знаменит и еще не нуждается в покровительстве, но все проходит, одно уступает место другому, и, если ты не будешь мелькать там, где бывают нужные люди, ты можешь уйти в тень, а из тени очень трудно выбраться на солнце», — так думала она, а Художник писал картины и делал наброски.

Как-то один Меценат устроил бал, куда были созваны все, мелькавшие в сферах. Художник и жена не получили билетов. Жена знала, почему их не пригласили, и не могла смириться с этим. Шутка ли — такой богач, он мог купить по самой высокой цене полотна, все еще висевшие в мастерской Художника. Но как же поступить, чтобы они с мужем оказались на этом балу?

Бедная женщина пришла в отчаянье и постарела лет на десять — пятнадцать. Две недели она не причесывалась, не мазала губы, не клала тон на лицо, и можно было подумать, что это не жена знаменитого Художника, а деревенская прачка.

С распущенными волосами, в стареньком халате, в туфлях на босу ногу, бродила она по мастерской, а Художник не замечал ничего.

«Что же делать? Что делать?» — шептала жена. В глазах ее мелькали огоньки безумия.

Когда стало известно, что ни один врач не может справиться с этой ужасной болезнью, жена неожиданно вспомнила правила геометрии, которую учила еще в школе.

«Прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками на плоскости», — произнесла она, и через несколько дней в мастерской Художника появился высокий седовласый мужчина со строгим сухим лицом нотариуса и выправкой циркового наездника. Под мышкой он держал какой-то сверток.

— Милый, — сказала жена Художника таким ласковым голосом, каким она говорила, когда затягивала будущего мужа в свои сети, — милый, к тебе пришли.

— Что? — оторвался от полотна Художник. — Кто?.. Зачем?..

Окинув зорким взглядом незнакомца и не найдя в нем ничего интересного для своей палитры, он повернулся лицом к холсту и приказал жене:

— Убери его!

— Уважаемый маэстро, — вежливо сказал незнакомец, — я не собака и просил бы вас так не обращаться со мной. Я не позволю!

— Вы! — зарычал Художник. — Да известно ли вам, кто я такой? Мои картины украшают музеи мира, знатные персоны клянчат у меня полотна и наброски, как нищие корку хлеба.

Незнакомец молча измерил взглядом фигуру Художника с ног до головы, а затем с изысканной вежливостью произнес:

— Я знаю, маэстро. Кто же не знает вас. Но среди моих клиентов есть такие, которые, пожалуй, не снились вам. Недавно я имел дело с одним бывшим королем и чуть не спустил его с лестницы, когда он вздумал называть меня на «ты». Сказать откровенно, мне стало жаль его бывшую коронованную голову, такие сейчас встречаются все реже и реже.

— Бывший король? — удивился Художник. — И вы говорите, что это ваш клиент?

— Да, это, пожалуй, самая большая персона из моих заказчиков, а так чаще попадаются бывшие князья, графы и прочая мелочь.

Художник удивился еще больше.

— Простите, — сказал он с несвойственной ему вежливостью, — чем же вы занимаетесь?

— Я портной, и, смею вас уверить, мое имя весит не меньше вашего. Костюмы по моим моделям носит весь мир. Меня тоже называют художником и маэстро.

Щеки Художника затряслись, как плохо застывший студень, в гневе он кинулся на жену:

— Как ты смела?! Кто тебе позволил?! Ты знаешь, что я не пускаю к себе в мастерскую даже художников, а ты привела портного! После этого ты недостойна быть моей женой.

Жена Художника чуть не провалилась сквозь землю от таких слов, и провалилась бы, не будь этот дом построен прочно и крепко, а не так, как лепят дома сейчас.

Портной успокоил ее:

— Не тревожьтесь, мадам, ступайте по своим делам, а мы поладим. Маэстро с маэстро всегда сумеют договориться, если им не помешают посторонние.

Жена Художника вняла мудрому совету и ушла в соседнюю комнату, чтобы не услышать от мужа народных слов, которых он набрался еще в детстве в деревне.

Художник, потрясенный дерзостью Портного, молчал, а тот поклонился, как кланялся один из его заказчиков — знаменитый актер театра и кино.

— Вы тут довольно неуважительно отозвались о моей профессии, так что можно было подумать, будто портной — существо низшего порядка, а между тем, с тех пор как люди слезли с деревьев, они не могут обходиться без нас. Вот и теперь, посмотрите, едва только успевает человек родиться, как ему шьют одежду, а в гроб, извините за мрачное напоминание, кладут его не в голом виде, а в костюме, и костюм часто выбирают лучший, который он редко носил в жизни. Да что там зря тратить время, я сниму с вас мерку. Будем шить фрак.

— Фрак! — заорал Художник, как обыкновенный деревенский мальчишка, пойманный в чужом яблоневом саду. — Чушь… Вздор!.. Терпеть не могу этих птичьих нарядов!

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Портной. — Люди зависят от людей. С чужими привычками нельзя не считаться. Да вы не беспокойтесь, я не задержу вас.

Еще раз вежливо поклонившись, Портной развернул сверток, бывший у него под мышкой, и к ногам Художника упала шерстяная ткань глубокого синего цвета. Затем он вынул из кармана кусок бумаги и огрызок карандаша.

— Вон! — закричал Художник. — Сейчас же вон!.. Или я вызову полицию.

Он кричал так громко, что в будуаре жены на туалете дрожали флаконы с духами и притираниями.

Но, невольно взглянув на синий рулон, лежавший у его ног, он подумал: «Как хорошо отвечает этот цвет туфлям, странно, что такого цвета еще не было на картинах, которые я писал».

Воспользовавшись замешательством Художника, Портной быстро снял с него мерку, написал на листке бумаги какие-то таинственные, одному ему понятные цифры, спрятал листок и карандаш в карман и сказал:

— Все, месье, фрак будет готов через неделю. При мерки не будет. Мастера моего класса обходятся без примерок.

Но Художник уже не слышал его. Он смешивал краски, ища неповторимый синий цвет.

Причесанная, с намазанными губами, с тоном, положенным на лицо, жена нашла мужа охваченным яростным трудом.

— Прости, — тихо сказала она, — этот человек ушел?

— Убирайся! — закричал Художник. — Видишь, я работаю.

Жена ушла, потому что это было самое ласковое слово, с которым он обращался к ней, когда работал.

Через неделю снова появился Портной. Он принес готовый фрак. С холодной вежливостью он попросил, чтобы Художник надел его.

Художник в это время не был занят ничем и поэтому сказал:

— Хорошо!.. Только побыстрей!

Жена сначала осторожно подглядывала в полуоткрытую дверь, затем, не выдержав, вбежала в мастерскую и кинулась на шею мужу так, как кидалась, когда была его невестой.

— Отойди! — строго сказал он. — Ты портишь линию.

— Линия в нашем деле значит очень много, — сказал Портной. — Линия — душа вещи.

— Ну, это не совсем точно, — возразил Художник. — Кроме линии есть еще мазок, чувство пространства, и…

Здесь он умолк, поняв, что вступил в беседу на тему, недоступную Портному.

— Благодарю, — сказал он. — Сколько я вам должен за труд?

Услышав это, Портной надменно поднял свою красивую седовласую голову.

— Прошу прощенья, но маэстро не берет денег у маэстро. Если хотите, можете рассчитаться одним из ваших рисунков.

— О-ля-ля! — весело воскликнул Художник. — Отлично придумано!.. Берите любой из них.

Он совсем не ценил свои работы, за которыми гонялись музеи мира. Все, что было написано, уже не интересовало его и казалось не стоящим внимания.

— Хорошо только будущее, прошлое — кладбище несбывшихся надежд, — так любил он говорить другим художникам, и мало кто соглашался с ним.

Портной ровно ничего не понимал в живописи, но, как все люди, не хотел выдавать своего невежества. Он напустил на себя важный вид знатока, задумался и ткнул пальцем в первый попавшийся ему на глаза рисунок. Это был один из лучших рисунков Художника, и за него предлагали сказочные деньги.

— Ого, маэстро! — захлопал в ладоши Художник. — Да вы, оказывается, кое-что смыслите. Эта штука приличнее других, хотя, впрочем, порядочная дрянь. Берите ее.

Дома Портной показал рисунок жене, взрослым детям и товарищам по ремеслу.

— Чушь! — возмутилась жена. — Не понять, что здесь начиркано… И это называется «Счастье»… Если ты так будешь расшвыриваться своим трудом, мы все пойдем по миру.

— Труха! — скривился сын, неудачливый художник. — Этим старикам пора в богадельню, а они все еще болтаются под нашими молодыми ногами.

— Как хочешь, но в спальню к себе я этого не повешу, не хочу отпугнуть моих мальчиков, — сказала дочь.

Товарищам по ремеслу этот рисунок тоже не понравился, но они ничего не сказали, чтобы не обижать Портного.

«Ну что ж, — подумал Портной, — пусть он пока висит у меня, а там посмотрим».

Так они и висели: в шкафу у Художника фрак глубокого синего цвета и непонятный рисунок — в комнате у Портного.

Жена Художника все-таки сумела уговорить мужа надеть синий фрак и пойти на бал к Меценату. Трудно сказать, почему Художник уступил ей. Поступки великих людей часто не могут объяснить ни психологи, ни авторы посмертных монографий. Может быть, Художнику надоело смотреть на свою жену и захотелось увидеть других женщин? Может быть, в нем пробудилось чувство жалости, и он решил развлечь жену? Слишком часто раньше он развлекал чужих.

На балу у Мецената Художник пользовался огромным успехом. Первая красавица пригласила его танцевать модный танец.

— Благодарю вас, мадемуазель, — любезно сказал он, — благодарю вас, но я лучше буду наблюдать за вами издали.

Другие дамы, услышав этот разговор, тихо перешептывались, они говорили, что Художник вполне кавалер, у него стройная фигура, благородное, красивое лицо и не так-то уж молодо рядом с ним выглядит его жена.

Меценат, не обращая внимания на остальных гостей, удостоил Художника долгой беседой и спросил, не может ли он как-нибудь посетить мастерскую Художника и, если мастер позволит, приобрести несколько шедевров.

— Нечего у меня смотреть! — сказал Художник. — Не мастерская у меня, а склад старья.

Меценат чуть было не обиделся, а потом засмеялся, поняв, что Художник шутит и к тому же еще набивает себе цену.

Все восхищались Художником, и только влиятельные бальные лица злорадствовали.

— Фрак! — фыркал как лошадь Франт. — Такие носили во времена моего дедушки.

— В его возрасте неприлично носить эротические наряды, — презрительно пожимал плечами Ханжа.

— Он слишком обтягивает неэстетические части его тела, — возмущался Ревнитель нравов.

Художник был глуховат, поэтому не слышал обидных слов, да и не прислушивался он к ним. Его интересовало, что скажут другие художники о необыкновенно глубоком синем цвете. Они молчали, им было не до этого, каждый из них старался поближе протиснуться к Меценату.

«Слепцы, — с раздражением подумал Художник. — Как же они смеют писать, если не умеют видеть».

В огорчении и обиде на других художников, он ушел, не дождавшись и середины бала, и увел жену, которой так хотелось есть мороженое с земляникой и танцевать.

Дома он снял синий фрак и больше не надевал его.

Он снова погрузился в жестокую работу. На полотнах его стал преобладать глубокий синий цвет, и потом ученые мужи назвали этот период его творчества «синим периодом».

Портной появился в мастерской Художника весной. Под мышкой у него снова был какой-то сверток.

— Уважаемый маэстро, — сказал он Художнику, — наступает весна, а за ней придет лето. Вам нужно сшить жакет.

— К черту! — рявкнул Художник. — Идите вы… — начал он и не успел закончить фразу, которую часто слышал, когда был еще подмастерьем.

К ногам его упал рулон материи неповторимо золотистого цвета.

— Снимайте вашу дурацкую мерку, — сказал он Портному, а тот сухо ответил:

— Я попросил бы вас быть любезней. Маэстро так не разговаривает с маэстро.

— Виноват, — коротко сказал Художник. — Делайте что нужно, только побыстрей.

Спустя неделю Портной принес жакет золотистого цвета, а Художник расплатился с ним одним из этюдов «синего периода».

— О-ля-ля! — воскликнул Художник. — Опять вы ухватили самую стоящую штуку. У вас есть вкус. Вам нужно было стать художником.

— Нет уж, — поджал губы Портной. — У нас есть один в семье. Нам этого хватит.

Раз-другой прогулялся Художник в золотистом жакете по бульвару с женой, а затем повесил его в шкаф и начал накидывать на полотно желтые пятна. Так появился «желтый период».

Позднее в шкафу у Художника повисли розовый жилет, изумрудное осеннее пальто, гранатовое летнее. Комната Портного была завешена картинами и эскизами Художника.

Настал час. Художник скончался. Он умер в возрасте восьмидесяти пяти лет. Газеты написали, что он умер безвременно, и это было справедливо, потому что редко кто умеет умереть вовремя.

На похороны со всего света съехались родственники Художника: его дети, двоюродные сестры и братья, племянники и племянницы и даже тетка ста двух лет от роду. Они привезли с собой любимых животных, без которых не могли прожить и часа: собак, кошек, обезьян, а какой-то полковник в отставке говорящего попугая.

Пришел и Портной. Он стоял где-то в хвосте траурной процессии, но видел, что покойный лежит в гробу во фраке глубокого синего цвета и этот фрак очень молодит его.

Много слов было сказано на панихиде. Какой-то профессор изящных искусств говорил, что «синий период» Художника был навеян цветом деревенского неба после грозы, «желтый» — закатами Японии, «изумрудный» блеском весенней травы. Профессор говорил так прочувствованно, что собаки родственников жалобно завыли, кошки принялись отчаянно мяукать, а попугай полковника во весь голос заорал:

— Дурак!.. Дурак!.. Дурак!..

Сразу после того, как земля приняла изношенное тело Художника, родственники принялись делить наследство покойного.

Погруженный в работу, он не успел составить завещания, и тут поднялась драка между адвокатами наследников.

Выяснилось, что никаких прав на наследство не имела жена, потому что Художник по рассеянности забыл с ней обвенчаться. Из жалости к бедной женщине родственники великодушно оставили ей костюмы, пальто, жилеты и жакеты, сшитые Портным.

Однажды вечером, когда несчастная женщина рыдала над гардеробом Художника, пришел Портной. Он очень постарел за эти годы, сгорбился, но по-прежнему высоко держал голову.

— Извините, мадам, — сказал он, — что я беспокою вас в столь скорбный час. Я-то ведь знаю, что бы ни говорили, что вы жена Художника, и я хотел бы помочь вам.

Жена Художника была крепкая вдова, и трезвость ума не покидала ее в самые тяжелые минуты.

— О! — воскликнула она, награждая Портного своей еще не старой улыбкой. — Я понимаю, вы хотите отдать мне те картины и эскизы, которые мой бедный муж когда-то дарил вам.

— Он не дарил их, — строго сказал Портной, — он платил за мой труд.

— Простите, ради бога простите, — еще очаровательней, чем прежде, улыбнулась жена. — Я так расстроена, что болтаю глупости… Конечно, платил. И вы хотите отдать мне эти картины из жалости к бедной вдове. Как это благородно!..

— Увы, мадам, — вздохнул Художник. — Это невозможно. Мой выродок похитил все картины и сбежал с танцовщицей из мюзик-холла. Я предлагаю вам другое: мы устроим аукцион костюмов, сшитых мною для вашего мужа. Вы понимаете, что его имя, соединенное с моим, должно привлечь публику и принести вам изрядный доход.

— Вы думаете? — недоверчиво спросила жена. — Впрочем, может быть, ведь вещи совсем не ношенные.

Аукцион превзошел все ожидания Портного. Гардероб Художника был куплен за огромные деньги.

Вдова стала богатой невестой и спешно обвенчалась с парфюмерным фабрикантом. На свадьбе было все высшее общество. Портного вдова почему-то забыла пригласить, должно быть, красота у нее сохранилась лучше, чем память.

Content

Мин Евгений Миронович Ценный подарок (сборник)

Житейские истории

Ценный подарок

Возмездие

Обыкновенное

Цветы

Знаменитая рыба

Немного сантиментов

Юбилей

Ветераны

Тайна беличьей лапы

Чет и нечет

Восемьдесят тысяч и один

Сам по себе

По делам службы

Гипноз

Уткин слушает

Зарубежное

Фига

Камея

Парадокс

Никто

Мямля

Как женщина с женщиной

Звуки рая

Не по Крылову

Нет, не анекдот!

Бесподобный Варенцов

Сказки для взрослых

Ошибка

Свет в окне

Счастливое семейство

Смысл жизни

Полководец и смерть

Мудрец

Сиреневая звезда

Белая кошка с желтыми глазами

Мастер

Маленький серебряный кошелечек

Уникум

Брак по расчету

Австралийские таблетки

Старый костюм

Два поэта

Степа

Розовый конь

Философия с поцелуями

После конца