Борис Громов, Юрий Барышев

Мадам Гали: Свободный полет

Пролог

— Я на тебе никогда не женюсь, — Пьер с нежностью посмотрел на Гали и бережно коснулся губами влажного локона. Он совершенно потерял голову, когда увидел эту зеленоглазую красавицу. Пьер не помнил себя от счастья, когда на пороге его апартаментов в гостинице «Метрополь» появилась ОНА и на роскошной, чуть ли не трехспальной кровати обрушила на него виртуозное искусство «Камасутры». — Жена не даст мне развод. У нас двое взрослых детей — они учатся в Сорбонне, боюсь, они меня не поймут.

Сквозь ресницы прелестная Гали с интересом наблюдала за влюбленным французом. «Мне все равно, где ты купишь обручальные кольца — здесь, в Москве, или в Париже», — думала она. Заветная мечта — вырваться из страны — становилась реальностью. И упускать этот шанс Гали не собиралась.

— Конечно, милый, ты прав. А кто говорит о браке?

Приподнявшись на локотке, она всем телом — изумительно молодым — прижалась к любовнику, вновь и вновь разжигая чувственность бизнесмена.

«Мсье, ваш успех на выставке в Сокольниках Франция будет оценивать…» — слова коллег и журналистов звучали в ушах Пьера. «На черта мне такой успех, когда жизнь теряет смысл. Я не умру, я даже не разорюсь, если уеду из Москвы без договора о сотрудничестве, но я сойду с ума, если со мной не будет этой женщины…»

…Он всегда привык получать все, что хотел. И он нашел выход.

Пьер пригласил одного из молодых сотрудников своей фирмы — Мориса Гайяра. Сестра Мориса Сесиль с детства страдала серьезным хроническим заболеванием, девушке могли помочь несколько дорогостоящих операций. Немудрено, что почти все свои средства Гайяр тратил на лечение сестры.

— Морис, у меня к вам предложение, — без обиняков начал патрон. — Я, кажется, смогу решить проблему Сесиль, но для этого вам придется в свою очередь помочь мне. Дело выглядит несколько экстравагантно, возможно, оно покажется вам даже рискованным…

Часть первая

ПОТОМОК ГАЛЛА

656-4314-8-67-665-35-1654-3-6733-13 549-98-7-546-8664-96-4-3213-46-7-634….

Агент «Арбатский» сообщает… «Гвоздика» вхожа в круг состоятельных людей….

Глава 1

НАСЛЕДСТВО ФРЕЙЛИНЫ ОЛЬГИ

В Сен-Дени Гали оказалась впервые. Покрутившись в незнакомом районе, ее серебристый «мерседес» наконец очутился в плену коротких пестрых улочек. С трудом припарковав автомобиль между мрачноватым «фольксвагеном» и боковушкой кафе, Гали хлопнула дверцей и отправилась на встречу с антикваром.

Парижские блошиные рынки Marches aux Puces — Brocartes — чудесный мир, полный причудливой смеси истины и волшебных обманов. Сюда в определенные дни недели, но обязательно по субботам, собираются коллекционеры и любители старины со всего Парижа и туристы со всего света. Здесь, если повезет, вы можете обнаружить золотую булавку эпохи мадам Помпадур или серебряный подсвечник времен Наполеона III. Точно так же ржавая помятая пуговица, проданная вам честным бутикером как бесценный раритет: «Мсье, она украшала мундир маршала д’Аркура!», в действительности исправно служила офицерскому кителю времен Первой мировой войны. По телефону мсье Тапи довольно толково объяснил, как найти его магазинчик. Минуя множество лавочек, чьи витрины завлекали пышностью подлинной и фальшивой старины, она легко обнаружила скромный на вид бутик. Лики православных святых в серебристых окладах сдержанно глядели сквозь стекло витрины на суетливых посетителей блошиного рынка. «Похоже, мне сюда». Гали уверенно открыла дверь.

— Bonjour, monsieur… Роже Тапи? — прозвучал обворожительный голос, едва замолк дверной колокольчик.

— Я к вашим услугам, мадам.

— Мы договаривались о встрече. Я — мадам Легаре.

— Прошу, — хозяин вышел из-за прилавка и почтительно пододвинул ей чудесное кресло с резной деревянной спинкой и подлокотниками, — здесь вам будет удобно.

Какой мужчина! Сложен великолепно, тонкая хлопковая водолазка облегает мускулистый торс и крепкие руки. Однако, удивительно изящные кисти и тонкие артистичные пальцы. Чувственный рот обещает массу удовольствий, а глаза, боже… жгучие, черные. Определенно в ее вкусе. Мсье Тапи в свою очередь проницательно изучал гостью, пытаясь понять, сколь серьезен визит клиентки.

— Мадам, предмет, о котором вы говорили, при вас?

— Да, мсье Тапи.

Осторожно, приподняв сумку обеими руками, женщина положила ее на столик. Тапи понадобилось менее секунды, чтобы, взглянув на данный аксессуар, оценить статус владелицы. Мягкой шелковистой кожи цвета какао объемистая торбочка-саквояжик от Эрмес (где спокойно уместится огромный том словаря «Ларусс») — так называемая «Келли». Имя принцессы Монако, а в прошлом голливудской знаменитости Грейс Келли сумочка носит благодаря забавному случаю. Много лет назад, когда принцесса Грейс ожидала наследника, весь свет обошел снимок — Грейс, веселая и прелестная, прикрывает явно заметную беременность внушительной торбочкой от Эрмес, — пожалуй, самой престижной фирмы. С тех пор модель, получившая и среди богатейших француженок имя «Келли», баснословно поднялась в цене.

Раскрыв торбочку, Гали вытащила столь же вместительный мешочек алого бархата. Еще одно неторопливое движение, и на свет, во всем великолепии прожитых веков, явилась икона. Едва взглянув на доску, антиквар прошептал: «Минуту, мадам». Мсье Тапи перевернул табличку, висящую на ручке двери, щелкнул замком.

Опытнейший специалист Роже Тапи был известен среди солидной публики коллекционеров — и не только коллекционеров — как один из немногих профессиональных знатоков и ценителей древней русской иконописи. Через его руки прошло немало истинных сокровищ, попавших во Францию вполне легально — их вывозили бежавшие от большевиков в первые годы революции семнадцатого года знатные эмигранты, а дети и внуки продавали. Однако немалую часть составляли ценности, вывезенные контрабандой из Советского Союза, нередко — краденные из музейных запасников. Именно поэтому Тапи держал свою «скромную» лавочку вдали от известных антикварных магазинов, расположенных в центре Парижа. Там часто появлялись сотрудники соответствующих служб, а тесное знакомство с ними не входило в жизненные планы Роже Тапи.

Гали с удовольствием наблюдала, как поползли вверх брови мсье Роже — антиквар держал в руках икону и не верил своим глазам. Подобное он встречал разве что в каталогах «Сотбис». Древние иконописцы не ставили своих имен на досках, но Роже знал — перед ним творение Мастера. Андрей Рублев или Даниил Иконник? Нет, все же — Рублев. К Роже Тапи вернулся дар речи.

— Мадам Легаре, вы действительно намерены продать икону?

— Разумеется, мсье.

— Тогда — прошу простить мое любопытство, мадам, но в данном случае мой вопрос далеко не праздный. Скажите, откуда у вас это сокровище?

— Не стоит извинений, мсье Тапи, вы совершенно правы. Но уверяю вас — мне нечего скрывать.

Гали печально вздохнула: вновь придется вспоминать «трагическое прошлое ее аристократической семьи, пострадавшей от большевиков». Она устроилась поудобнее, выгодно показав роскошную грудь, соблазнительно обтянутую тонким шелком. Мсье Тапи углубился, не поднимая глаз, в тщательное изучение шедевра Рублева.

— Я приехала в Париж из Советского Союза: в Москве вышла замуж за француза. Теперь — гражданка Франции. Икона, которую вы держите в руках, — наша фамильная реликвия. Я принадлежу к старинному русскому роду дворян Бережковских. — Последовал тяжелый вздох. — Из нашей семьи никого не осталось: одни умерли, другие погибли в годы революции или позже, во время репрессий. Единственная живущая на свете представительница рода — это я. Моя прабабушка Ольга служила фрейлиной при дворе царя Александра Второго, и государь был необыкновенно расположен к прелестной и юной фрейлине Бережковской. Вы… понимаете?..

Роже решился поднять глаза, потому как неприлично слушать даму, не обращая на нее внимания. Немедленно последовал очередной вздох, затем коварная Гали, потупив глазки, выпустила из-под пушистых ресниц в разомлевшего антиквара обжигающую стрелу. Могла бы и не стараться: Роже давно понял — ему совершенно все равно, что там сочиняет зеленоглазая «правнучка фрейлины Ольги», — он сделает все, что она скажет. А кто бы устоял?!

А искусительница продолжала:

— На двадцатилетие прабабушки император подарил ей эту икону. Потом ее дочь заказала оклад. У Фаберже.

Слово «дочь» Гали произнесла так проникновенно, с таким значительным оттенком, что у слушателя не оставалось сомнений, кто был отцом дочери фрейлины Ольги. И Гали доверительно прикоснулась нежными пальчиками к плечу Роже.

— Мне удалось вывезти семейное сокровище с помощью французского дипломата, чей статус позволил миновать таможенный досмотр. Он совершил благородный поступок, так как в стране безбожников эта святыня могла погибнуть. Я всегда буду помнить об этом.

— Мадам Легаре, к вашему рассказу я могу только добавить, что, глядя на правнучку, вряд ли можно усомниться в том, что русский император был сражен красотой вашей прабабки. — По уши влюбившийся Роже мужественно направил разговор в деловое русло. — Мне жаль, что на мою долю выпала сомнительная миссия лишить вас — правда, за солидную, весьма солидную сумму! — священной реликвии. Вы окончательно решили расстаться с иконой? Учтите, мадам, — подобные сокровища со временем неуклонно повышаются в цене. Это одно из самых лучших вложений капитала.

Антиквар, не отрываясь, разглядывал Гали, все глубже погружаясь в омут ее неотразимого очарования. Наконец он продолжил:

— Давайте поступим так, мадам. Я сейчас сфотографирую икону. Вы уносите ее домой. В течение недели я проведу все необходимые маркетинговые исследования. В пятницу, если вам это будет удобно, мы встречаемся в каком-нибудь уютном ресторане. Там я расскажу о перспективах продажи вашей иконы. А вы пока обдумайте мой добрый совет — не спешите ее продавать.

Роже почти умоляюще смотрел на Гали: на этот час его меньше всего интересовала судьба иконы. Очарованного француза терзала одна только мысль — встретиться с прелестницей снова, пригласив ее на ужин, а там…

Гали, которой темпераментный (она никогда не ошибалась) южанин нравился все сильнее, успела, однако, подсчитать все возможные выгоды, которые сулило ей данное знакомство. Одарив покоренного антиквара многообещающей улыбкой, она протянула Роже визитку.

— Буду ждать вашего звонка через неделю, скажем — в пятницу. Часов в двенадцать.

С не меньшим трепетом, чем икону, антиквар принял карточку и убрал ее в стол. Он провел Гали в соседнюю комнату, профессионально оборудованную под фотолабораторию, и сделал пять снимков. Расшалившаяся прелестница приложила максимум усилий, чтобы помешать Роже работать. Изображая неподдельный интерес и пользуясь теснотой комнатушки, она почти прислонилась к мужчине, и ее душистые каштановые волосы щекотали лицо несчастного специалиста по русской старине. Бедняга в борьбе с неистовым желанием держался стойко, благословляя полумрак лаборатории. Нельзя сказать, что женщине было бы неприятно, если бы Роже не сумел обуздать естественный природный инстинкт. Напротив — ведь француз являл собой яркий экземпляр галльской мужской красоты и (в чем она нисколько не сомневалась) необузданной страсти. Гали забавлялась пикантностью ситуации, но, оценив (с немалой долей сожаления) мужество и галантность Роже, заманчиво прошептала на прощание: «До пятницы, Роже, — многообещающе опустив обязательное «мсье Тапи». — Нет-нет, не провожайте, я хочу немного побродить здесь».

Разумеется, «бродить» среди толкучки Гали не собиралась. Забравшись в салон «мерседеса», она прикидывала, чем теперь заняться. Вечером они с Пьером приглашены на ужин к Перрелям. Сейчас — она взглянула на крохотные золотые часики (подарок Пьера) — всего-то три апре миди… Время вполне позволяет прогуляться часок-другой и, вернувшись домой, принять ванну, хорошенько отдохнуть. День выдался приятный, один из чудесных дней начала парижской осени. Так куда же, быть может — в Тюильри?

Любимая скамейка оказалась свободна. Уютно прислонившись к нагретой солнцем спинке, Гали блаженно расслабилась. Не то чтобы она нервничала у Тапи, но все же некоторое актерское напряжение для подобных спектаклей требуется. Никогда заранее не знаешь, с кем имеешь дело… «Фамильная реликвия»… «Фрейлина Ольга»… Слышал бы это Бутман! Бедному Эдику, наверное, сейчас здорово икается на зоне. Красиво, главное, грамотно она сдала его властям. А что ей оставалось? Икону-то «фрейлины Ольги» — жемчужину в сокровищнице Эдика — заполучить можно было только таким путем. Мало кто знал, где Бутман хранит свое главное богатство. Гали — знала. И выжидала случая. Он не заставил себя ждать, и тут-то Гали с «чистосердечным раскаянием» отправилась в КГБ разоблачать сломавшего ей жизнь спекулянта, валютчика и торговца краденым антиквариатом товарища Бутмана. А после того как Эдика взяли, она забралась в тайничок, «взяла» икону и еще кое-что по мелочи. Бедолага Бутман понятия не имеет, благодаря кому он валит лес на Севере России. Взамен она согласилась сотрудничать с органами и ничуть об этом не жалеет — «Париж стоит мессы».

Легкий ветерок пробежался по верхушкам каштанов, а затем, прохладный и свежий, он промчался сквозь центральную аллею сада. Когда-то здесь стоял великолепный дворец, построенный для Екатерины Медичи, — «самый обширный и самый дивный в мире». Так считали современники. Ласкающее слух название Тюильри дворец получил от слова tuileries (черепица). Крытый знаменитой французской черепицей, грандиозный в готическом стиле дворец любили Генрих IV и Людовик XIV. Причем один, вслед за другим, пристраивали флигели. Сказочная роскошь дворца привела в исступление толпу черни, ворвавшуюся в Тюильри летом 1792 года. Напрасно Людовик XVI, напялив красный фригийский колпак, из окна раскланивался с бунтовщиками, — во время второго «визита» короля арестовали и отправили в Тампль. А случайный свидетель унижения слабовольного короля, тогда — безработный двадцатитрехлетний офицер, Наполеон Бонапарт через семь лет поселился во дворце как владыка Франции. Император обожал Тюильри.

Гали, которая теперь хорошо знала историю Парижа, полюбила Тюильри с первого взгляда. Она восхищалась дворцом — по счастью, живопись сберегла его облик во всем величии и великолепии. Перед ее глазами с необычной яркостью, как наяву, проплывали картины прошлого. Блестящие кавалеры эпохи Короля-Солнца, смущающие насмешливыми взглядами прелестных жен богатых буржуа (ведь на этих аллеях высший свет мог свободно пересекаться с третьим сословием, вход был запрещен только «лакеям и прохвостам»); молодые, в разукрашенных золотым шитьем мундирах маршалы Наполеона; роскошное убранство дворца… Золото. Богатство. Власть.

Отбившаяся от экскурсии парочка блаженно присела рядом с Гали и, достав бутерброды, принялась уплетать их. Тотчас же к скамейке слетелись местные, наглые до безобразия воробьи, требуя внимания и своей доли у пирующих. Гали пожалела, что ей нечем угостить смелых птичек — ей импонировали те, кто смело, не смущаясь выбором средств, движется к цели. Подбежал маленький абрикосовый пудель, деликатно поставив передние лапки на край скамейки, потребовал ласки. Погладив собаку за шелковым ушком: «Нет, не волнуйтесь, мсье, разве такая прелесть может помешать», Гали улыбнулась хозяину собачки, укорявшего песика за любопытство. Ей вдруг вспомнилась собака, которую очень хотелось погладить, но так и не пришлось…

Собака из прошлой жизни. Каждый день они появлялись на Арбате — великолепный черный дог и сухощавый мужчина лет тридцати… Выходили из-под арки бывшего кинотеатра «Арс» и шли мимо шашлычной «Риони» в сторону Смоленской. Тесного тротуарчика не хватало для двоих, мужчина ступал на мостовую, милиция сердилась и требовала «соблюдать правила». Гали до невозможности нравилась эта собака. Иногда девочка нарочно выходила на улицу, поджидая, когда вначале покажется из-за угла массивная лепная голова собаки, а потом и она сама, легко переступая крепкими лапами по асфальту… Еще Гали, как и все арбатские, знала — собака обожала мороженое, хозяин всегда покупал ей пачку пломбира возле зоомагазина. Громадный черный, идеально воспитанный пес не давал собаконенавистникам повода возопить: «В стране мяса нет, а буржуи собак поразвели!» Но иногда случалось, особенно летом: навстречу собаке попадался кто-нибудь с мороженым. Тогда пес усаживался перед человеком и пристально наблюдал за исчезающим лакомством. Одни смеялись, желая угостить собаку, но хозяин не позволял, другие молча обходили неподвижного пса. Но однажды Гали услышала, как перепуганная тетка заорала: «Милиция, милиция!» И хотя собака никого трогать не собиралась: просто сидела на тротуаре, и все, хозяин заплатил штраф и купил скандалистке мороженое — та со страху уронила вафельный стаканчик на асфальт. Замечательный был тот арбатский пес…

Когда-нибудь у нее тоже будет собака… когда-нибудь. Интересно, а почему Бутман не держал собаку? Уж Эдик-то мог себе позволить, как, впрочем, и многое другое. Она вспомнила, как впервые очутилась в одном из самых красивых домов Москвы. Светло-розовое старинное здание за высокой чугунной оградой привлекало внимание москвичей. Изумительные литые ворота украшены затейливым ажурным орнаментом. И сегодня редкий прохожий, оказавшийся на Сретенском бульваре, не остановится, чтобы полюбоваться работой искусных предков. Сюда, в этот знаменитый дом, где на последнем этаже жил известный — для посвященных — богатый и удачливый коллекционер столицы (и не только) Эдуард Бутман, и привел Гали — тогда еще Галочку Бережковскую — один из ее любовников, знаменитый художник Виктор Храпов. Самый модный дизайнер Советского Союза, Храпов обладал не просто незаурядным талантом, а талантом, весьма разносторонним. Он оформлял уличную рекламу (на сегодняшний день Храпов мог стать легальным столичным миллиардером), иллюстрировал модные журналы, писал декорации к постановкам спектаклей Большого театра и многое другое. Месячные гонорары этого любимца фортуны исчислялись астрономическими по тем временам суммами. Умный, обаятельный и интеллигентный Храпов собирал вокруг себя творческую интеллигенцию, молодых дипломатов, сотрудников Внешторга, ну и, разумеется, женщин, которых он обожал и которые с радостью отвечали ему взаимностью. На даче Виктора в Серебряном Бору его друзей и друзей этих друзей всегда ожидал щедрый стол и интересное общество. Жил художник широко, тратил много, никогда ничего не оставляя на завтрашний день. Мудрое решение: Храпов рано умер от инфаркта, так и не успев осуществить свою заветную мечту — съездить в Париж, пройтись по аллеям Тюильри… Но в то время он был еще очень молодым и полным сил галантным любовником. Однажды Виктор объявил Гале:

— Дарлинг, завтра мы идем к Бутману. Ты довольна?

— А тебя не пугает его всепоглощающая любовь к прекрасному? — кокетливо, со смыслом пропела девушка: от самого же Виктора Галина была с избытком наслышана о том, какой страстный ценитель женских прелестей его друг Эдик.

— Девочка моя, любить прекрасное и уметь оценить его по достоинству — чего же еще желать?

Храпова ничуть не смущала перспектива делить любовницу в постели еще с кем-то, тем более с другом. Виктор был действительно щедрым человеком!

Скрипучий старинный лифт поднял их на шестой этаж. Защелкали — каждый на свой лад — хитрые механизмы полдюжины замков, сейфовая дверь на удивление плавно отворилась и, пропустив гостей, тут же затворилась. Хозяин улыбнулся и приветствовал даму только после того, как запер последний замок. Неудивительно! Квартира, в которой оказалась Бережковская, менее всего напоминала жилой дом.

— Боже, — не удержалась Гали от восторга, — я попала в музей!

— Можно сказать и так, — скромно подтвердил хозяин квартиры, который числился искусствоведом одного из скромных столичных музеев. Сложно сказать, насколько тяготило его обязательное присутствие на рабочем месте пару раз в неделю, но штатная должность избавляла Эдика от конфликта с законом о тунеядстве.

Галя Бережковская переходила от полотна к полотну. Рокотов, Репин, Корин, Пименов… Развешанные по стенам на персидских коврах старинные мечи и шпаги, севрский и мейсенский фарфор за стеклом витрин карельской березы. Обессиленная от нахлынувших эмоций, Галя осторожно присела на краешек явно старинного кресла. Напротив расположился настоящий иконостас, экспонаты которого собраны коллекционером вряд ли исключительно по чердакам русских деревень. Многие, скорее всего, заимствованы частично из некоторых государственных помещений.

— Все иконы — подлинные, не сомневайтесь, — искренне забавлялся Бутман. Восхищение и робость молодой особы ему импонировали. — А вот это колечко, я вижу, очаровало вас не на шутку! Примерьте-ка. — Он лихо надел на безымянный пальчик Гали старинный золотой перстень с роскошным изумрудом, обрамленным девятью бриллиантами. — Его носила когда-то Анна Вырубова — фрейлина последней русской императрицы Александры Федоровны.

— …А эта икона, она очень древняя?

Галя не смогла отвести глаз от сияния, которое излучал лик святого. Доска потемнела, но каким чудом владел неизвестный мастер, если потускневшие краски обладали такой силой!

— Эта? Это работа ученика великого Рублева. У вас, Галочка, отменный вкус и природный дар, который я с удовольствием помогу развить. Я запишу мой номер телефона, и, если вы пожелаете, мой маленький музей с радостью примет дорогую гостью.

— Вы ищете бумагу? Не стоит — я запомню.

Эдуард не подозревал, что встретил женщину, чья феноменальная память станет вызывать у него восхищение, которая так безотказно начнет работать на их общее дело. Бережковская, напротив, вычислила все: богатство хозяина квартиры — именно БОГАТСТВО, которого ей так не хватало в этой жизни; то, что он всенепременно поделится с ней своим интеллектом и эрудицией; и самое главное — Бутман — это трамплин, с которого она взлетит так высоко, как пожелает. Каким образом? Этого она пока еще не знает, но… время покажет и подскажет.

Галочка напомнила о себе через два дня, и одному Богу известно, чего стоило этой юной интриганке выдержать сорок восемь часов ожидания. Разумеется, последовало приглашение в «Арагви» — тот самый известный московский ресторан, где уже с сороковых годов считали обязательным пообедать или поужинать все сколь-либо известные люди. Стены «Арагви», красочно расписанные в стиле грузинского национального фольклора, были свидетелями задушевных бесед Лиона Фейхтвангера, восхищавшегося строительством новой жизни в СССР, с писателем Валентином Катаевым, присутствовали при шумных офицерских застольях маршала Михаила Тухачевского и его друзей-офицеров, которые впоследствии разделят трагическую судьбу опального героя. В отдельных кабинетах ресторана, когда массивные двери украшала вызывающая тоску у любителей грузинской кухни табличка «Свободных мест нет», встречались за ужином или обедом высокопоставленные генералы НКВД, МГБ, а позднее КГБ — со своей особо ценной зарубежной агентурой. В последние годы «холодной войны» там бывали сегодня известные всему миру британцы, а тогда — провалившиеся и выведенные в Москву агенты, работавшие на Советский Союз, Ким Филби и Джорж Блейк. Всех не перечесть…

— Вы знаете, Эдуард, меня очень интересует ваша специальность, — деликатно начала беседу Галя. И попала в яблочко: Бутман никогда не рассматривал свою деятельность как увлечение (словечко «хобби» появится в стране лишь через четверть века), а считал ее уважаемой профессией, которая официально не признана в Советском Союзе. — Мне кажется, что я готова приобщиться к ней, но прекрасно понимаю, что одного желания мало. — Она выдержала робкую паузу. — Вероятно, следует много знать, иметь чутье, способности…

— …И большие деньги, — улыбаясь, закончил фразу Бутман.

— Да, я понимаю. — Галя с умным видом кивнула прелестной головкой. — Но ведь если есть способности и желание, наверное, и деньги обязательно появятся? — с наивным оптимизмом подытожила она.

— Пожалуй, вы правы, — снова улыбнулся коллекционер. И тут им овладела идея, которая в итоге окажется для него роковой. — У меня к вам есть предложение. Раз вам так интересно, чем я занимаюсь, то почему бы мне не поучить вас, а? Если вы всерьез намерены заняться коллекционированием антиквариата.

— С радостью приму такое предложение, но чем смогу быть вам полезной я? — невинно спросила Галя, едва сдерживая готовое прорваться наружу ликование.

— О, детали мы обсудим позже, — многозначительно тихим голосом проговорил Эдуард. В этот момент подошел официант и начал расставлять закуски: лобио, сациви, баклажанчики, сыр, зелень, а затем поставил на стол коллекционную бутылку «Хванчкары». — А сейчас, Галочка, приступим к наслаждению грузинской кухней.

Эту ночь Бережковская провела в спальне Бутмана. Коллекционер оказался искушенным любовником. Галочка не огорчилась, что делового разговора за чудесно проведенной ночью пока не проследовало: Эдик крепко сглотнул наживку, и участь его была предопределена.

Главную заповедь коллекционера «Никогда и ни с кем не делись тем, что знаешь» влюбленный Эдик проигнорировал. Точнее, он не принял в расчет серьезности намерений прелестной содержанки (даже про себя Бутман не смог употребить слово «шлюха», которым не брезговали некоторые пользователи — поклонники Бережковской). Его забавлял наигранный, как ему казалось, ее интерес к истории живописи, ее стремление разобраться в стоимости той или иной вещицы, желание, наконец, выучиться отличать подлинник от искусной подделки. Самоуверенный Бутман, вообразив себя этаким Генри Хиггинсом[1], не заметил, как втянулся в процесс и работал с Галей не как с Элизой Дулитл[1], а как мэтр, желающий воспитать не просто ученика, а получить достойного партнера. На заре их отношений его безумно устраивала «нетребовательность» любовницы.

— Галочка, ты уходишь? — недоуменно вопрошал из-под одеяла утомленный ласками Эдик.

— Пора домой, — спокойно отвечала та. — У тебя ведь на вечер запланирована встреча.

— Останься, как ты можешь мне помешать?

— Позвоню завтра, отдыхай, дорогой.

Нежный поцелуй — и «прекрасное видение» исчезло.

Галочка никогда не жаловалась на соседей по арбатской коммуналке, не интересовалась, куда уходит Эдик и с кем встречается, если он сам не говорил ей о своих планах. Сама Галочка тоже могла исчезнуть на пару дней — в конце концов, она не обязана спать с Бутманом! И наступил момент, когда Эдуард, окончательно плененный Галочкой и уставший от легкости отношений, решительно объявил:

— Дорогая, мне кажется бессмысленной тратой времени твои путешествия на Арбат, на Сретенский бульвар, вновь на Арбат и так далее. Разве нам плохо вдвоем?

И Галя, ликуя, переселилась. Что совершенно не исключало ее интимных свиданий с Храповым и другими. «Только идиоты отказываются от заработка», — полагала Галочка, уверенная, что денег не бывает много. Как, впрочем, и всего остального.

Первое занятие Бутман посвятил вводной лекции.

— Основное в моем деле — это необходимость постоянно учиться, — тоном университетского профессора начал Бутман. — То есть много читать, уметь видеть, сравнивать, анализировать. Чтобы отличить подлинник от талантливой копии, например в живописи, следует знать ее направление, школу, стиль мастера и многое другое. И так во всем. Мир коллекционеров замкнут, ты понимаешь, но без связей внутри этого круга обойтись невозможно. Тебе не скучно? — прервал монолог Эдуард.

— Нисколечко! — воскликнула примерная слушательница. Она дала самой себе обещание стать отличницей в изучении такой замечательной профессии — ведь это ее дорога к вожделенному богатству. — Продолжай, дорогой. И — не щади меня.

Ученицей Галочка оказалась не просто способной, а талантливой. Очень скоро с удивлением это обнаружил Учитель. Она все схватывала на лету. Феноменальная память позволяла ей запоминать с одного раза вещь, картину, колье и потом подробно их описывать. Качество чрезвычайно ценное в их с Бутманом деле. На Галочку работала ее неудержимая тяга к дорогим и красивым вещам, настоящим драгоценностям (на чешскую бижутерию, заполнившую магазины страны, она смотреть не желала) — очень скоро она станет пугать даже Учителя.

Наконец новоявленный профессор Хиггинс решил вывести ученицу в свет.

— Смотри, дорогая. Вот — пастушка мейсенского фарфора. Теперь. Шкатулочка. С виду простенькая, но… И… что бы такое еще?.. Ага, подсвечник. Что сколько стоит, я тебе не скажу. Попробуй продать их или поменять. Круг любителей тебе известен, комиссионные магазины тоже. Постарайся продать подороже. Действуй.

На все про все времени Бутман дал неделю. Каково было его удивление, когда через три дня ему позвонил знакомый продавец из антикварного магазина на Арбате.

— Эдуард, мне вчера принесли шкатулку, любопытная вещица. Загляни. Правда, дороговата. Но девица попалась неуступчивая. Знала, бестия, что в руках держала. Пришлось купить.

— Сколько? — поинтересовался Бутман, узнав по описанию свою собственность. И, услышав ответ, дико захохотал: Галя-Элиза сумела продать шкатулочку вдвое дороже. Торгуясь, поразила антиквара углубленным знанием эпохи и школы, к которой принадлежал мастер, подробно описала двойника шкатулочки. Пастушку она необыкновенно удачно выменяла у их общего знакомого на композицию из пары фигурок оленей (того же производителя). В полтора раза дороже продала и подсвечник.

— Умница моя, — растроганно целовал Галочку любовник. — Похоже, в твоем лице я получил жесткого конкурента. Причем созданного собственными руками.

Бутман и в страшном сне не мог себе представить, до какой степени пророческие слова произнес он той ночью. А Галочка ласкалась, доводила до экстаза мужчину и с нетерпением ожидала того самого дня, когда она наконец заполучит сокровище Бутмана. КАК она это сделает, Галя уже знала, оставалось лишь дождаться случая.

Когда двое живут постоянно бок о бок, то понятно, что жизнь одного ясна и понятна для другого, как раскрытая книга. И наоборот. Однако Бутман не спешил делиться с Гали всеми сторонами своей многогранной деятельности. И на то у него появились веские основания. Но Гали ведь была его ученицей. Очень скоро она обратила внимание на загадочное поведение Эдуарда, когда ему звонит неизвестный ей человек. В этом случае, едва подняв телефонную трубку, Эдуард, прихватив аппарат, уходил в соседнюю комнату. Разговаривал Бутман с таинственным собеседником очень тихо, и Гали, как она ни старалась, ничего не могла слышать. Звонил незнакомец, как правило, по утрам. В этот день Эдуард, любивший элегантные и дорогие вещи, брал с собой почему-то потертый, самый обычный портфель, с какими ходят школьные учителя и младшие научные сотрудники. Возвращался сожитель к вечеру и, почти по-братски целуя Галочку, говорил: «Устал как собака». Далее Эдуард отправлялся в ванную, где полоскался и плескался около часа. Что поездки загородные, любовница поняла сразу: в сухую погоду изящные мужские итальянские туфли покрывались слоем пыли так, что меняли цвет, если же шел дождик, то от налипшей грязи их приходилось бы долго отчищать. Если бы приходилось, правда, надобности в том не было. Как правило, испорченные туфли выбрасывались.

Однажды Эдуард вернулся неожиданно быстро — Галя даже не успела выйти из дома (она собиралась в Третьяковку на выставку икон). Поставив портфель на пол у дивана в гостиной, чего раньше никогда не случалось — Эдик непременно уносил его в кабинет, — Бутман скрылся в ванной. Возможно, потому, что на улице хлестал ливень, промокший насквозь Эдик поспешил под горячий душ и не принял обычной меры предосторожности. «Полчаса у меня есть», — моментально сообразила Галочка и открыла портфель. Ничего особенного: аккуратно сложенное белье, мочалка и мыльница в пластиковом пакете, отдельно — бутылочка польского шампуня и купальная шапочка.

«Странно. К поклонникам общественных бань Эдуарда причислить невозможно: на все приглашения компаньонов он неизменно отказывался: «Обожаю свою собственную ванную, и не уговаривайте». Нет, что-то тут не то…»

Галочка подсунула руку под стопочку белья и нащупала объемистый бумажный пакет. Вытащила его, распаковала. Ее взору предстали пачки иностранных банкнот зеленого цвета, стянутых черной аптечной резинкой. Дрожащими пальцами, опасаясь повредить купюры, Гали сняла резинку и поднесла одну поближе к лицу. С бледно-зеленой бумажки на Галю Бережковскую лукаво, но с пониманием смотрел незнакомый мужчина (видно, тоже из ценителей прекрасного пола!), внизу красовалась цифра 100.

«Доллары. Настоящие доллары!» — едва не закричала Галя. Американскую валюту она держала в руках впервые. Так вот чем занимается тайком от нее дорогой Эдик. Ну, Эдик, погоди. Галя совершенно искренне считала, что ей нанесено оскорбление. Лично ей. А тайничок с валютой конечно же на даче. Где же ему еще быть! Судьба преподнесла ей подарок, осталось грамотно им распорядиться, продумать план действий и шаг за шагом приступить к его исполнению.

Вскоре судьба подбросила ей следующий подарок. В тот день Гали, как всегда, вышла из квартиры Бутмана около десяти часов утра и направилась в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, где открылась (впервые в СССР!) выставка картин Пикассо. Пикассо ей активно не нравился. Гали особенно невзлюбила картины художника в период его увлечения кубизмом. Она не видела никакого смысла в уродливом искажении человеческого облика и втискивании его фрагментов в нелепые геометрические формы. Ей несравнимо ближе были картины классической школы. Это касалось не только живописи, но и скульптуры. Гали интуитивно тянулась к творениям старых мастеров. Она видела в них вложенный труд и чувствовала душу создателя. Гали понимала непреходящую ценность этих произведений.

Музей находился в десяти минутах ходьбы от ее «моссельпромовского» дома на Арбате. Она уже две недели не навещала своих, и чувство вины болезненно шевельнулось в сердце. Мама Софья Григорьевна очень переживала, если Гали не появлялась в доме больше недели. Даже если дочь звонила по телефону и говорила, что у нее все в порядке. Для мамы, единственно нежно любимого на свете человека, у нее была отработана легенда: Галочка живет с любимым человеком, который вот-вот получит квартиру. Пока же они снимают комнату и живут в гражданском браке. Распишутся они тогда, когда у них будет на руках ордер на собственное жилье. Тогда она познакомит маму и сестру с любимым мужем. Софья Григорьевна ни о чем дочь не спрашивала. Верила ли она в то, что говорила ей Галочка, или нет, кто знает? Возможно, бедная женщина просто боялась услышать иное. И так соседи, злые языки, многозначительно замолкают, когда девочка проходит мимо…

Глубоко вздохнув и приготовив себя к неприятному испытанию — при встрече с ненавистной коммуналкой, Галина позвонила в дверь. Открыла ей сестра. Изольда обычно радовалась приходу Гали. Та всегда баловала девочку и маму подарочками и вдобавок рассказывала массу интересного. Младшая сестра могла слушать старшую часами. Сегодня, однако, Изольда на удивление независимо обратилась к сестре как к ровеснице.

— Ну как твои дела? — начала девочка с легкой задиристостью в голосе.

— Прекрасно, — озадаченно ответила Гали.

— Галя, похоже, ты сидишь на мели? — продолжила Изольда.

— Это почему же ты так решила?

— Да потому что ты пришла домой с пустыми руками. Обычно ты чем-нибудь балуешь нас.

— Да я просто не успела заглянуть в магазины, иду прямо из Пушкинского… А ты нуждаешься в деньгах?

— Как раз наоборот — я сама могу тебе дать. Сколько ты захочешь.

Гали подумала, что сестра затеяла какую-то детскую игру, и решила подыграть девочке:

— Ну вообще-то я бы не отказалась от кругленькой суммы.

Сестра загадочно улыбнулась и со значительным видом спросила:

— А сумма тебе нужна в рублях или в валюте?

— Конечно, в валюте! Желательно — в американских долларах.

— Сколько тебе нужно долларов? — торжествующе спросила Изольда, радуясь тому, что Гали ведет с ней деловой разговор на равных.

— Ну, скажем, долларов пятьсот, — продолжала забавляться Гали, назвав первую пришедшую на ум цифру.

— Хорошо. Подожди, я сейчас их достану. — С этими словами Изольда полезла на антресоли, сооруженные над входной дверью, и стала там копаться. Надо сказать, что в то время мало кто из советских граждан вообще видел доллары. Обладание ими, да еще и хранение, было преступлением, предусмотренным соответствующей статьей Уголовного кодекса.

Через две минуты Изольда торжествующе положила на стол перед сестрой пять стодолларовых банкнот. Галя посмотрела на доллары и нерешительно произнесла:

— Может, ты мне дашь еще пятьсот… — Сумма по тем временам была даже для Галины — теперь уже не бедной — запредельной.

— Конечно. Ты не стесняйся, проси столько, сколько тебе нужно.

Через две минуты на столе лежала уже тысяча долларов. Гали поняла, что дело серьезное. И игры пора прекратить.

— Немедленно рассказывай мне все по порядку. Откуда «дровишки»? Сколько их у тебя? Кто еще знает о существовании этих денег? Ты хоть представляешь, насколько это опасно?! С этими делами можно загреметь в тюрьму на значительно больший срок, чем отсидел наш милый папаша Наум. Быстро выкладывай все…

Изольда поведала сестре историю, которая со временем обрастет массой выдуманных деталей и несуществовавших подробностей. Однако, впоследствии выйдя за двери народного суда, станет одной из легенд старых арбатских переулков.

…Темной сентябрьской ночью возле старинного двухэтажного особняка стояли трое строительных рабочих. Рядом стрекотал небольшой гусеничный кран, на крючке которого висела большая чугунная болванка, называемая на строительном жаргоне «баба». Особняк уже давно подлежал сносу из-за аварийного состояния.

В один из мощных размахов «баба» снесла нижнюю часть окна и вынесла ее вместе с подоконником и батареей: посыпались кирпичи, дерево с паклей и штукатурка. На землю также упал какой-то странный предмет желтого цвета — оказалось, портфель. Портфель был старинный и, по всей видимости, иностранного производства. У него были два круглых медных запора на широких, обхватывающих портфель ремнях и один такой же замок посередине. Вещь в идеальном состоянии, вполне сгодится. Бригадир поднял портфель с земли и присвистнул: в нем находилось что-то тяжелое. Он попытался открыть замки, но они не поддавались.

— Вась, сходи принеси-ка ключ.

Тот, кого назвали Васей, непонимающе глядел на старшого.

— Ты, чего, Миш, охренел, где я тебе его сейчас найду?

— Тащи монтировку, козел! — гаркнул бригадир.

Вася быстро пошел к крану и через мгновение уже вернулся с требуемым предметом. Когда же портфель (не без труда) открыли и троица склонилась, разглядывая его содержимое, то разом, не сговариваясь, произнесли одно и то же известное русское выражение. В портфеле вперемежку с пачками иностранных денежных купюр и какими-то бумагами лежали склеенные в короткие колбаски царские золотые десятки. Как поступить, было очевидно, и бригадир взялся по справедливости разделить свалившееся с неба сокровище. Он стал двигать по фанере монеты, раскладывая их в кучки, приговаривая, как при детской игре в считалочки:

— Тебе, тебе, мне. Тебе, тебе, мне…

В результате образовались три равные кучки по 250 монет в каждой. Читатель легко может подсчитать общий вес золота, исходя из того, что николаевская десятирублевка весит 8,4 грамма. Итак, в портфеле было 750 монет, или шесть килограмм и триста грамм золота высокой дореволюционной пробы.

Что касается непонятных банкнот и еще каких то бумаг, то на них никто не обратил никакого внимания. Бригадир на правах старшего положил свои монеты обратно в портфель, решив взять его себе. Затем, подумав, засунул туда же лежавшие на доске бумаги — «вдруг сгодится!», накрыв все сверху газетой.

Дома, после смены, бригадир по секрету рассказал жене о найденном кладе. Супруги завернули золотые монеты в полотенце, а сверток запрятали в ящик с нижним бельем платяного шкафа. Утомившись от впечатлений ночной смены, бригадир оставил портфель с «ненужными» бумажками на столике, за которым обычно готовила уроки их шестнадцатилетняя дочь Вера, ученица 9-го класса московской школы. Утром Вера, сообразив, что отец эту «макулатуру» нашел где-то на стройке, принесла на занятия часть банкнот и великодушно отдала их подружке Изольде «поиграть», сообщив при этом, что у нее еще «полно таких же бумажек дома».

Гали немедленно забрала все имевшиеся у Изольды купюры, — валюты оказалось на сумму около двух тысяч долларов. Бережковская-старшая справедливо решила, что эти доллары должны кое-что стоить. Гали, разумеется, не знала о постановлении министерства финансов США двадцатых годов, но врожденная интуиция и чутье подсказали ей, что эти доллары не пропащие. У нее всегда был безошибочный нюх на прибыль. Интересно, как отнесется к случившемуся Бутман? Для начала она показала Эдику всего одну сотню.

— Да, что и говорить, интересная история. — Эдуард задумчиво рассматривал купюры. — Знаешь, дайка мне их все. Тебе же они все равно не нужны. Я поговорю с людьми, которые коллекционируют старые банкноты, и узнаю, сколько они могут стоить, если вообще стоят хоть что-нибудь. Возможно, я их продам, деньги — твои. Правда, вряд ли удастся получить за них больше чем две-три сотни рублей… — И озабоченно добавил: — Ты, кажется, сказала, что есть возможность достать еще таких старых купюр. Сходи к сестре, дай ей рублей пятьдесят и попроси, чтобы она забрала у подруги все, что у нее есть.

Гали вынула из сумочки девятьсот долларов (вторую тысячу она предварительно спрятала) и молча передала ее Эдуарду. Он взял пачку купюр и нарочито небрежно сунул их в один из ящиков красивого старинного секретера — роскошно инкрустированного перламутром, с золочеными бронзовыми накладками. Слишком небрежно! Она хорошо знала эту нарочитую небрежность Эдика, которая означала, что на деле все совершенно не так, как он говорит.

«Ну что ж, подождем, что ты скажешь дальше, мой милый, — подумала Гали. — Видно, придется самой все выяснять, и, кажется, я знаю, кто мне поможет. А пока сделаю вид, что я верю всему, что ты говоришь». Вот он — первый «звонок». Настал тот момент, когда нужно серьезно подумать о новом месте в жизни.

Она решила обратиться к одному из своих любовников — журналисту Мишелю: в дипломатическом корпусе он легко выяснит реальную стоимость старых долларовых купюр. После чего она определится, стоит ли этим заниматься вообще. Прошла неделя, другая с тех пор, как Эдуард забрал у нее партию долларов «на экспертизу». О результатах — молчок.

А скоро Гали получила исчерпывающую информацию. Мишель узнал от американского корреспондента журнала «Ньюсуик», что доллары двадцатых годов двадцатого века — а именно к этому времени относились купюры, найденные в желтом портфеле, — не потеряли своей ценности. Их можно обменять в любом банке США без всякого ущерба. Мишель, конечно, спросил Гали:

— А зачем это тебе, дорогая?

— Подруга нашла старую стодолларовую купюру в коробках с вещами недавно скончавшейся бабушки и не знает, что с ней делать: то ли выбрасывать, то ли оставить на память.

— Пусть полежит еще пару поколений. Со временем возрастет ее коллекционная цена, — с улыбкой заметил Мишель. — Поменять ее на новую купюру можно только в Америке. Но кому захочется возиться ради какой-то сотни….

На этом разговор и закончился.

Про себя Галя уже твердо решила, что через сестру достанет как можно больше старых долларов. А пока постарается реализовать то, что у нее уже было, по цене черного рынка. Стоп…. Вот тут-то и самое слабое место. О кладе уже знают довольно много людей. История эта рано или поздно всплывет. За долларами потянется ниточка, и приведет она к Изольде и к ней. Нет, это не выход. Старые доллары надо использовать иначе. Как — она пока не знала. В голове роились интересные идеи и наработки. Галина почувствовала, что находится на пороге воплощения своей мечты. Она не представляла, что эта дорога ведет в бесконечность и она уже никогда не сможет остановиться, сколько бы ни заработала.

— Эдик, ты мне ничего не говоришь по поводу моих долларов. Удалось что-либо выяснить? — спросила она, пристально изучая выражение лица Эдуарда (хотя по опыту знала, что прочесть на нем что-либо, если хозяин хочет скрыть информацию, практически невозможно). Она восхищалась этой его способностью и старалась перенять ее у него. В последующем Гали этой техникой овладела в совершенстве.

— Знаешь, дорогая, я совсем забыл о них. Ведь эти бумажки давно изъяты из обращения и сегодня практически ничего не стоят. Так, мелочь. Правда, их можно продать за копейки коллекционерам бумажных денег… Да ты не расстраивайся — вот, возьми пока кое-что на карманные расходы. — Эдуард протянул Гали пять сотенных купюр. — Кстати, твоей сестренке удалось получить еще этой макулатуры? Нет? Ну и ладно…

Гали не удивилась, с благодарностью взяла пятьсот рублей и решила пока сделать вид, что поверила Эдуарду. Надо выследить Эдика. Выяснить, с кем встречается. Потом действовать по ситуации. Так-так… И все внезапно встало на свои места…

От реки потянуло прохладой, и Гали, очнувшись от приятных воспоминаний, поднялась со скамейки. Пора возвращаться домой.

В роскошной, обитой шелком спальне, окна которой выходили на бульвар Османн, она попыталась немного поспать перед ужином у Перрелей, но сон не шел. Тогда Гали поднялась, прошлепала босыми ногами в библиотеку, взяла пару журналов «Еllе» и «Vogue», полистала. Бесполезно: растревоженная память не выпускала Галю Бережковскую из того памятного летнего дня, круто переломившего ее судьбу. И не только ее.

Глава 2

ПУСТЬ ОН ЗА ВСЕ ЗАПЛАТИТ

В Москве по адресу Большая Лубянка, дом № 14, за коваными железными воротами с небольшим живописным внутренним двором расположен зеленый двухэтажный особняк, построенный московским военным губернатором, офицером, писателем и публицистом графом Федором Васильевичем Ростопчиным. Достопримечательностью этого малоухоженного сегодня дворика является красивый ветвистый дуб, растущий с левой стороны от центрального входа в особняк. Возраст дуба, как утверждают московские летописцы, составляет около двухсот лет. Многое изменилось до неузнаваемости в интерьере особняка, но все же кое-какие реликвии сохранились и по сегодняшний день.

В конце широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж особняка, где размещался градоначальник, сохранилось прикрепленное к стене большое старинное зеркало, дающее возможность всяк мимо проходящему оценить свой внешний вид, прежде чем предстать пред начальственные очи. Во времена графа Ростопчина, когда не было камер слежения, помощники графа могли в это зеркало видеть поднимающегося по лестнице визитера и вовремя сообщить графу о его личности, чтобы его превосходительство успел принять соответствующий начальственный облик.

В настоящее время в этом здании находятся офисы Промышленного строительного банка. Во время описываемых нами событий в особняке размещалось Управление КГБ по г. Москве и Московской области. В левой пристройке к особняку, возведенной во времена графа Ростопчина для прислуги, находился КПП. Сотрудники проходили через КПП направо в дверь, ведущую через дворик к центральному входу. Налево вел проход, где сразу с правой стороны имеется небольшая комната — метров десять площадью, в которую по необходимости заходил помощник дежурного для приема граждан. Граждане о такой заманчивой возможности могли узнать из приметной черной вывески, прикрепленной у входа в пристройку. На ней золотыми буквами было написано: «Приемная Управления КГБ по г. Москве и Московской области». Очередей здесь не было.

Стоящий на посту немолодой подтянутый старшина в форме с голубыми петлицами и строгим выражением лица внимательно осмотрел вошедшую молодую девушку — ну прямо иллюстрация из рекламного кинопроспекта. Она, не робея, направилась к старшине:

— Мне надо поговорить с кем-либо из сотрудников по очень важному вопросу.

Старшина, продолжая разглядывать столь необычную посетительницу, снял трубку внутреннего телефона и сообщил дежурному о подошедшей гражданке. Через некоторое время появился молодой человек и, доброжелательно улыбнувшись, пригласил девушку пройти с ним в кабинет.

Комната разочаровывала своей спартанской простотой. Вот тебе и всемогущий Комитет! Глазу не за что уцепиться. К столу, за который уселся молодой человек, буквой «Т» был приставлен маленький столик. По обе его стороны стояли стулья. Слева от хозяина лежала папка с листами писчей бумаги. Посередине стола рядом с папкой — письменный прибор, из которого торчали остро отточенные карандаши. Ансамбль завершали два черных телефона, черная же лампа из тяжелого массивного пластика, графин с водой и два стакана. Вот и все.

Молодой человек доброжелательно улыбался посетительнице: он готов слушать, ему можно, просто необходимо рассказать все. Он пытался выглядеть этаким простецким малым, но холодные внимательные глаза постоянно следили за лицом Галины. Пауза затянулась.

— Я вас слушаю… — Сотрудник вопросительно посмотрел на Гали, ожидая, что она назовет свое имя.

— Галя Бережковская… Галина Наумовна Бережковская, — поправилась Гали. — А вас как я могу называть?

— Петр Андреевич, — ответил молодой человек. — Так что вас привело к нам?

Гали открыла сумочку и, для начала выложив на стол стодолларовую купюру, невинно улыбнулась опешившему оперу. За ней последовали оставшиеся у нее девятьсот долларов из арбатского клада. Не моргнув глазом, она повела опешившему оперу обстоятельный рассказ, отрепетированный и отточенный ею до мельчайших деталей. Галя заранее проработала вопросы, которые, как она полагала, мог задать ей комитетчик. Молодой человек очень быстро понял: прелестная посетительница пришла не зря, ее история имеет определенный оперативный интерес. Извинившись, он прервал рассказ Гали, снял трубку телефона внутренней связи и набрал четырехзначный номер.

— Виктор Федорович, у нас в приемной находится одна гражданка. К нам ее привело дело, которое относится к вашей епархии. Да, да, хорошо.

Он дружелюбно взглянул на Гали и сказал:

— Мы сейчас немножко подождем, придет товарищ, и вы подробно расскажете ему все с самого начала…

Через три часа, отпустив «гражданку Бережковскую», капитан госбезопасности Виктор Федорович Калачев был принят начальником отделения 2-го отдела управления майором Буровым.

— Бутман — довольно известная личность. Проверил его по нашим учетам. На него ничего не имеется. Бутмана хорошо знают в кругах московской интеллигенции, особенно среди коллекционеров, художников и других богемных деятелей. Считается одним из лучших экспертов по части антиквариата. К его услугам прибегала Третьяковка и Пушкинский музей. На Петровке, правда, кое-что есть. Проходил у них как свидетель по делу о пропаже картин русского авангарда у коллекционера Георгия Костаки, — закончил сообщение Виктор.

— Что у нас есть на Бережковскую? — спросил Валерий Алексеевич Буров.

— Довольно занятная дамочка. Начну с внешних данных, так как они многое определяют в ее поведении и судьбе. Очень красивая. Прекрасная фигура. Можно сказать, внешность без недостатков. — Буров поморщился и хмуро посмотрел на Виктора. Он не одобрял, когда при нем поднимали женскую тему. Да еще начинали смаковать. Сам он, если бы не наличие жены и двух сыновей, мог бы сойти за девственника. Виктор понял, что слегка увлекся. — Короче, можно сказать, что лицо у нее без заметных уродств… — закончил он описательную часть. — Ей неполных двадцать лет. Прописана в одной комнате с матерью и младшей сестрой. Отец с семьей не живет. Мать — Софья Григорьевна Бережковская — учительница французского языка. Галина Бережковская закончила десять классов. В настоящее время нигде не учится и не работает. И не работала никогда. Умна, эрудированна и начитанна. Знает хорошо французский язык, владеет разговорным английским. Вертелась в компаниях «золотой молодежи». Сейчас живет за счет состоятельных любовников. Можно сказать, профессиональная содержанка. В последнее время ее часто можно видеть на различных культурных мероприятиях с журналистом французского журнала «Пари матч» — советским гражданином Мишелем Готье. Несмотря на фамилию, парень он наш. — Виктор недвусмысленно сделал ударение на последнем слове. — Общается с французским дипломатом Морисом Дуверже, который тоже на нее не ровно дышит. Дуверже представляет для нас оперативный интерес. Им занимаются ребята из 3-го отдела.

— Ты мне скажи самое главное. Почему Бережковская пришла к нам по собственной инициативе? Что-то я не припомню такого случая, чтобы к нам, так запросто на огонек, заходили, кроме шизиков, граждане, у которых не было бы рыльца в пушку. Что ее заставило прийти на Лубянку? Где и кто наступил ей на хвост? С Петровкой связывался?

— Валерий Алексеевич, это первое, что я старался выяснить. Нет никаких зацепок. На Петровке все чисто. Она твердо стоит на своем — к валюте никакого отношения не имела, никогда этим не занималась. Случайно узнала, что Эдуард занимается валютными операциями. Как честный советский человек решила сообщить об этом в компетентные органы… Все.

— Нелогично — она рубит сук, на котором сидит. Бутман ее содержит. Здесь что-то не так… Ну ничего, выясним. Сейчас нужно срочно по горячим следам заняться этой строительной бригадой. Что и сколько они там нашли. Свяжитесь с Минфином. Что они нам скажут об этих долларах. Может, это действительно макулатура, а может…

Гали прекрасно понимала, что самое слабое место в ее добровольном приходе в приемную КГБ — это собственно мотивация поступка. На двух прошедших встречах с Виктором Федоровичем тот постоянно в той или иной форме возвращался к этому вопросу: в версию искреннего чувства гражданского долга отказывался верить. Однако Гали также понимала и силу своей позиции. А что плохого она сделала? Чего ей бояться? В чем ее можно обвинить и уличить?

Нет, пока все шло нормально.

Гали убедила «дядю Витю», как она про себя окрестила комитетчика, в том, что сдала Эдуарда из женской мстительности и уязвленной гордыни. Как бы нехотя она рассказала Виктору о последнем разговоре с Эдуардом, когда он категорически отказался официально оформить их отношения, на что она так рассчитывала.

— Эдик сказал, что он счастлив жить со мной, содержать меня, но брак не входит в его планы. А мне надоело менять мужчин и квартиры. Я очень хорошо относилась к Эдуарду: он много для меня сделал, многое открыл. Помог найти себя. Я думала, что мы поженимся и мне больше не придется врать матери о том, как я живу. Все рухнуло в одночасье. А тут эти таинственные звонки, внезапные отъезды на целый день, история с портфелем, набитым валютой. Может быть, это и нехорошо, что я пришла к вам, но то, как он повел себя со мною, еще хуже… Ему наплевать на мою жизнь! Пусть он теперь за все, за все заплатит…

— Вы поступили совершенно правильно. Ну а как вы собираетесь жить дальше? На какие деньги? Устраиваться на работу вы, Галя, кажется, не собираетесь.

— Почему, если работа будет по мне — интересная, захватывающая… Я готова работать. К тому ж у меня есть сейчас человек, который меня любит. Он холост. Хотя серьезного разговора у нас еще не было, но он хочет, чтобы я жила у него на квартире. А там что будет — то будет. Бог дал день, Бог даст пищу…

— Ну вот, это больше походит на правду. Значит, дамочка у нас униженная и оскорбленная. — Буров отодвинул запись беседы и посмотрел на Виктора. — Хочет устраиваться на работу. Похвально. Ее б к мартену… А ведь с другой стороны, острая деваха. Я почитал сообщения источников. Смотри, как использует мужиков. Ей всего двадцать лет, а какой расчет! Бьет без промаха. Неординарная личность. Знает языки. Авантюристка. Поработать с ней — отличный агент получится. Давай назначай встречу в гостинице «Центральная». Хватит ей шастать в приемную. Надо привлечь ее к разработке Бутмана. Посмотрим ее в деле. Пусть повременит с уходом от него. Подождет наш французик.

Планы Гали совпадали с комитетскими — она совершенно не собиралась уходить от Эдуарда на этой стадии задуманной ею операции. Наоборот, пользуясь отъездом Мишеля, она проводила с Бутманом почти все его свободное время, демонстрируя благодарную заботу о нем и восхищение его знаниями и умом. Какой мужчина устоит от таких чувств, да еще если это исходит от умной, молодой и фантастически красивой девушки с сексуальностью опытной и зрелой женщины. И Эдуард расслаблялся. Ему не раз приходило в голову серьезно поговорить с Гали об их дальнейшей жизни. Однако что-то его каждый раз останавливало.

Абсолютная способность к мимикрии, скрывающаяся за ней фальшь и холодный расчет, вероятно, были теми причинами, которые сдерживали Эдуарда от серьезного шага. Эти сигналы поступали в его мозг и оседали где-то на уровне подсознания; смутные ощущения и подозрения блокировались там более сильными эмоциями: сексуальным влечением к Гали, обаянием ее неординарной личности, чувством собственной значимости и неуязвимости. Эдуард еще не знал и о других скрытых качествах Гали: о ее безжалостности и коварстве. Расплата за эту слепоту неумолимо приближалась.

Итак, в девять часов утра, как только Эдуард покинул квартиру, раздался телефонный звонок. В трубке зазвучал голос «дяди Вити»:

— Галя, нужно поговорить. Давай встретимся сегодня в одиннадцать часов в гостинице «Центральная». Ты знаешь, где она находится? Вот и хорошо. Третий этаж, номер триста двадцать пять. Жду. — В трубке раздались короткие гудки.

«Забавно, только Эдик за дверь, а они уже звонят. Значит, за ним следят. Уверены, что я дома и одна. Что ж, все идет по плану».

Гали решила пройтись пешком и без пяти одиннадцать вошла в монументальный подъезд гостиницы «Центральная». Она с вызовом миновала бдительного швейцара с его ответственным и решительным видом, как будто он стоял на страже ракетной шахты, вошла в лифт и поднялась на третий этаж. Поравнявшись с администраторшей, Гали, не останавливаясь, небрежно бросила: «Я в триста двадцать пятый». Постучавшись в дверь номера, она тут же услышала: «Войдите!» Голос был не «дяди Витин». Войдя в номер, Гали увидела там Виктора Федоровича и еще какого-то типа, вид которого даже в парилке общественной бани не оставил бы сомнений в его ведомственной принадлежности. Мужчины поднялись с дивана, поздоровались и пригласили Гали присесть в стоящее рядом со столом кресло. Она грациозно и непринужденно села напротив мужчин. Лицо ее было спокойно, никакой робости в ее поведении не наблюдалось. Напротив, держалась она с достоинством и уверенно. Гали внимательно смотрела на чекистов, молча ожидая начала разговора.

Новый комитетчик сразу не понравился Гали по одному существенному для нее признаку. Она всегда при первой же встрече делила мужчин на две категории: «мужиков» и «евнухов». «Мужики» по ее градации были нормальные особи мужского пола со всеми соответствующими реакциями. С «мужиками» проще разговаривать, они всегда учитывали, что она женщина и к тому же прехорошенькая. На «мужиков», в большинстве случаев, можно было как-то воздействовать известными ей способами. Однако даже если такого воздействия и не происходило (в крайне редких случаях), с «мужиками» все равно легче иметь дело. Что касается «евнухов», то она их глубоко презирала, считая ущербными людьми. «Евнухи» в своем большинстве — это нудные и скучные особи. Для нее они были неудобные. На «евнухов» не действовали ее чары. Чекист был явно из этой породы. Да и видом невзрачен: невысокий, сутулый, бледное лицо с глубоко посаженными карими глазами. Хищный с горбинкой нос, опущенные книзу тонкие губы придавали их обладателю вид недоброго и подозрительного человека. Руки его лежали сцепленными на коленях. Он вращал свободными большими пальцами, описывая в воздухе маленькое вертящееся колесико. Темно-коричневый костюм, темно-синяя рубашка и серый галстук, которые никак не вписывались в общую цветовую гамму.

— Меня зовут Валерием Алексеевичем, — заговорил новый комитетчик, бесцеремонно разглядывая Гали, устремив на нее свой холодный взгляд. Он был явно старший. Сделав небольшую паузу, он монотонно, как бы зачитывая передовицу на политзанятии, заговорил: — Галя, от имени Комитета государственной безопасности мы благодарим вас за ваш поступок. Вы честно выполнили свой гражданский долг. Благодаря вашей информации была задержана группа спекулянтов. Казна получила золото, которое так нужно нашему народному хозяйству…

Гали быстро потеряла интерес к тому, что он говорил. Она просто пропускала все мимо ушей в ожидании главного. Это главное Гали сама определила, сама запланировала и вот сейчас ожидала его услышать.

— …Комитет госбезопасности обратил серьезное внимание и на валютчиков, которые наносят нашей стране помимо значительного материального ущерба еще и политический вред. Эдуард Бутман — валютчик. И как нам стало известно, его операции достигают особо крупных размеров. Мы доверяем вам… Вы, Галя, доказали свою гражданскую позицию, и поэтому мы рассчитываем на помощь от вас и в дальнейшем. По крайней мере, до тех пор, пока мы не закончим дело Бутмана.

Гали молча слушала монолог «евнуха», изредка кивала головой, всем своим видом давая понять, что во всем согласна с чекистом.

Валерий Алексеевич, увидев реакцию Гали, понял, что она согласна помогать в разработке Бутмана (иного он и не ждал), и далее продолжил свой монолог в тоне инструктажа:

— Мы бы попросили вас не обострять сейчас отношения с Бутманом. Вести себя с ним так, как будто ничего не случилось. Подождать с уходом к Мишелю Готье, тем паче что Мишель находится сейчас во Франции и, по всей вероятности, там немного задержится. — «Евнух» опять внимательно посмотрел на Гали, пытаясь увидеть ее реакцию на запланированный им прием: «Комитет знает все!» — Вы должны будете замечать все в поведении Бутмана. Сообщать нам о его контактах: старых и новых. Разговорах, которые он будет вести. Присматривайтесь ко всем изменениям в его настроении, если таковые будут. Фиксируйте их. Постарайтесь узнать, чем эти перемены вызваны. Однако делайте это ненавязчиво. Вот вам номера телефонов, по которым вы можете связаться со мной и Виктором Федоровичем. Если вдруг произойдет что-то экстраординарное, звоните по третьему телефону в любое время. Это дежурный по отделу. Назовите свою фамилию и попросите связаться с нами. Меня или Виктора Федоровича разыщут… Телефоны не переписывайте в записную книжку. Возьмите их, запомните, а бумажку потом порвите.

Гали взглянула на бумажку и тут же порвала ее, положив клочки в стоящую на столике пепельницу.

— Уже запомнили? — удивленно спросил «евнух». Тут только вступил в разговор Виктор, который был Гали симпатичен:

— Валерий Алексеевич, у Гали редкая память. Можно только позавидовать. Вы знаете, она меньше чем за полгода прошла курс «истории зарубежного искусства», которую студенты Суриковки мусолят шесть лет. Задайте любой вопрос по теме — ответит!

«Опять демонстрация всевидящего комитетского ока», — отметила про себя Гали. Она действительно была удивлена информированностью чекистов и одновременно польщена такой лестной оценкой своих способностей. «Однако надо быть повнимательнее и обязательно разобраться, кто стучит».

— У вас, Галя, есть к нам вопросы?

— Пока нет, но со временем, я думаю, появятся, — ответила она.

— Это верно. Не стесняйтесь, задавайте их нам. Мы всегда разъясним и поможем. Мы вам тоже будем звонить по мере необходимости, — закончил «дядя Витя».

— Ну, желаем вам успеха. До свидания! — торжественно добавил «евнух» и первый поднялся со стула, давая понять, что разговор закончен.

— Да, любопытная особа. Хладнокровна. Прекрасно владеет собой. Чувствуется уверенность, даже какая-то внутренняя сила. Не по годам… Ты был прав — внешне она просто красавица, — закончил Буров. Последняя фраза очень удивила Виктора: на товарища Бурова это было совсем непохоже. Уж если и он отметил ее внешние данные, то что уж там говорить… «Других мужчин она, видно, просто сводит с ума, заставляя их плясать под свою дудку, да так, что они этого и не замечают, — подумал Виктор. — Что ж, пора писать рапорт…»

Соответствующий рапорт лег на стол начальника управления генерал-майора Николая Степановича Лямина.

Секретно

Экз. ед.

«Утверждаю»

начальник Управления КГБ СССР

по г. Москве и Московской области

генерал-майор Лямин Н. С.

29 сентября 1962 г.

Рапорт

на вербовку Бережковской Г. Н.

1-м отделением 2-го отдела УКГБ СССР по г. Москве и МО подготовлена к вербовке в качестве агента органов КГБ

Бережковская Галина Наумовна, 1942 г.р. ур. г. Москвы, еврейка, не работающая, проживает по адресу: г. Москва, Нижний Кисловский пер., д. 7, кв. 11, тел. 6-3-22-63, в дальнейшем «Гвоздика».

Вербовка «Гвоздики» вызвана необходимостью усиления агентурных позиций органов КГБ по выявлению и пресечению преступной деятельности организованной группы лиц, занимающихся в г. Москве скупкой у иностранцев и последующей перепродажей иностранной валюты и золота. В частности, «Гвоздика» поддерживает близкие отношения с объектом разработки 2-го отдела Управления Бутманом («Нэпман»), знакома с французским дипломатом «Жераром», объектом изучения 3-го отдела 2-го Управления КГБ СССР и рядом других лиц, представляющих оперативный интерес. «Гвоздика» попала в поле зрения органов КГБ при следующих обстоятельствах. 14 мая 1961 года она добровольно явилась в приемную Управления и передала помощнику дежурного ст. лейтенанту Плахову П. А. 1000 долларов США. Плахов отобрал у «Гвоздики» объяснение о происхождении принесенных ей долларов. В соответствии с объяснением «Гвоздики» в середине сентября во время сноса старого дома на Арбате строители обнаружили кожаный портфель, в котором оказались несколько килограммов металла желтого цвета и большое количество ценных бумаг и долларов США, выпущенных в двадцатые годы. По информации Внешторгбанка СССР, банкноты старого образца могут быть обменяны на валюту, имеющую хождение в настоящее время, через Центральный банк США. Остальные финансовые бумаги (акции и банковские чеки) также не потеряли своей ценности. Строители найденное золото разделили на три части, не придав значения бумажным деньгам, которые они посчитали вышедшими из обращения. Эти деньги бригадир СУ-24 Главмосстроя Роженко Сергей Николаевич забрал вместе с портфелем и отнес домой. Его дочь принесла доллары в школу и отдала часть младшей сестре «Гвоздики», которая принесла валюту из школы домой. У «Гвоздики» оказалось 2000 долларов. Из них 1000 долларов она передала «Нэпману», на квартире которого она в настоящее время проживает. По словам «Гвоздики», она недавно узнала о том, что «Нэпман» приобретает валюту и прячет ее в неизвестном ей тайнике на своей даче в поселке НИЛ (наука, искусство, литература) в Истринском районе. «Гвоздика» пыталась представить приход в КГБ как свой гражданский долг. Однако истинная причина добровольного прихода «Гвоздики» в КГБ является, скорее всего, желание отомстить «Нэпману» за его потребительское отношение и нежелание вступить с ней в законный брак. Со слов «Гвоздики», она пользуется полным доверием «Нэпмана». Знает его многочисленные связи. «Гвоздика» много времени проводит в квартире в его отсутствие. При благоприятно складывающихся обстоятельствах это позволит нам провести негласный обыск в квартире и на даче «Нэпмана» с целью обнаружения необходимых для привлечения к уголовной ответственности материалов. «Гвоздика» также выразила готовность оказать помощь компетентным органам в деле возврата государству остальной части клада. В результате реализации полученной от «Гвоздики» информации в доход государства возвращено 6 кг 300 грамм золота 958-й пробы, валюты и ценных бумаг на 2 миллиона 493 тысячи долларов США (дело «Арбатский клад»).

С «Гвоздикой» проведено несколько встреч, в ходе которых изучались ее оперативные возможности, отношение к политике партии и правительства, к органам госбезопасности. Через агентов «Владимир», «Фиксатый» и «Арбатский», а также доверенных лиц «КВН», «ШРМ», знающих «Гвоздику», установлено следующее. Отец— Бережковский Наум Иосифович, 1915 г. р., еврей, образование высшее, бывший главный бухгалтер фабрики «Красный Октябрь», осужден на 8 лет по ст. 67 п. 1 за растрату государственных средств. Мать — Бережковская Софья Григорьевна, в девичестве Вайнштейн, 1920 г. р., еврейка, образование высшее, учительница французского языка в школе № 163. «Гвоздика» вместе с матерью и младшей сестрой проживает в коммунальной квартире. Семья материально нуждается. «Гвоздика» с 17 лет стала поддерживать отношения с т. н. «золотой молодежью» и стилягами. Нигде не работает и не учится. Увлекается джазом, чтением буржуазных газет и журналов, просмотром западных упаднических фильмов. В разговорах со своими друзьями выражает зависть по отношению к женщинам легкого поведения, которые после замужества за иностранными гражданами уезжают за кордон на постоянное жительство. С помощью матери хорошо овладела французским языком. Самостоятельно изучает английский. По характеру хитрая, расчетливая, авантюрная. Легко идет на установление интимных отношений с мужчинами. Агент «Арбатский» сообщает, что «Гвоздика» вхожа в круг состоятельных людей, занимающихся антиквариатом, незаконной торговлей золотом, продажей и приобретением картин известных художников.

Соседи по квартире характеризуют «Гвоздику» как молодую особу, ведущую праздный образ жизни. Сейчас дома не живет, раньше часто не приходила ночевать, с соседями по квартире не общалась, в уборке мест общего пользования участия не принимала. Высокомерна и невежлива. Ее часто видели возвращающейся поздно вечером домой на иностранных машинах.

У оперработника, который поддерживает с ней контакт, сложилось мнение, что «Гвоздику» еще можно поставить на правильный путь, оказывая на нее положительное влияние и привлекая к общественно полезному труду.

С учетом вышеизложенного прошу Вашего разрешения на вербовку «Гвоздики» в качестве агента органов КГБ. В случае ее согласия на негласное сотрудничество будет отобрана подписка и присвоен выбранный ею псевдоним. «Гвоздика» будет проинструктирована о правилах конспирации и способах связи с оперработником. Встречи с «Гвоздикой» будут проводиться на явочной квартире «Пономарь».

Начальник 1-го отделения 2-го отдела УКГБ

по г. Москве и Московской области

майор Ионин В. А.

26 сентября 1962 г.

«Согласен»

Начальник 2-го отдела Управления КГБ

по г. Москве и МО

полковник Родкин А.П.

27 сентября 1962 г.

Так Галина Бережковская сознательно выбрала свой путь к богатству и ни разу об этом не пожалела. Это было ее призвание.

Гали стала замечать, что в последнее время Эдуард стал нервным, у него пропала характерная для него самоуверенность, он чаще сидел дома, наводя, по какому-то только ему известному принципу, порядок в коллекции. Гали пыталась выяснить у него, в чем дело. Эдуард только отшучивался — так, английский «сплин». Дело, конечно, было не в сей аристократической «болезни». Просто недавно он был в гостях у одного своего хорошего знакомого, с которым у Эдуарда на протяжении многих лет складывались очень доверительные отношения. Этот знакомый, академик, известное медицинское светило и тоже коллекционер, под большим секретом поведал ему, что скоро в Москве развернется жесткая кампания против фарцовщиков, спекулянтов и дельцов теневой экономики:

— Лично Хрущев дал указание КГБ! Придется лечь на дно.

О том, что намерен собрать все имеющееся у него золото и обменять его на валюту, Эдик, естественно, не сообщил. Но Галя не страдала отсутствием интуиции: понимала, что Бутман к чему-то готовится. Нужно было быть вдвойне начеку. К вечеру Эдуард надолго удалился к себе в кабинет, вышел оттуда с портфелем и запер его затем в стоящий в прихожей шкаф. В десять вечера раздался телефонный звонок. Незнакомец вежливо попросил подозвать к телефону Эдуарда. Гали, передав трубку Эдуарду, спокойно, как бы по своим делам, вышла в соседнюю комнату. Она тут же прильнула ухом к двери, которую плотно закрыла за собой. Эдуард говорил вполголоса, но Гали отчетливо слышала содержание разговора:

— Завтра в два я буду в центре… Нет… Давай уж лучше в том же ресторане. Захвати с собой все, как мы договаривались в прошлый раз, только давай без холостых заездов… Хорошо, ровно в три часа… До завтра!

Утром Галочка под предлогом «хочется свежего ситничка» вышла на улицу.

— Виктор Федорович. Звоню из автомата. Вчера в десять вечера он разговаривал по телефону с тем же человеком. — Гали слово в слово повторила разговор Эдуарда. — Затем он долго копался в кабинете, укладывая что-то в свой чемоданчик. Оставил его наготове в прихожей в шкафу. Сейчас дома. Я сказала, что поехала к маме… Что? Да нет, мне надо вернуться и забрать книгу. Я должна сдать ее в библиотеку. Что?.. Забрать все вещи? Не возвращаться? Хорошо.

Войдя в квартиру, Гали быстро собрала в сумку свои немногочисленные вещи, не забыв даже зубную щетку.

«Вот и настал тот миг, ради которого было все задумано и так точно, без малейшего сбоя исполнено», — промелькнуло в голове у Гали. В душе она ликовала. Характерно, что Гали ни разу не подумала об Эдуарде, о том страшном потрясении, которое его ожидает. О его в дальнейшем исковерканной судьбе. В мозгу пульсировала только одна мысль: «Я это сделала! Я добилась всего сама! Я буду богата!»

Она все до мельчайшей подробности продумала заранее. Гали понимала, что будет обыск, будет описано имущество, составлен подробный перечень коллекции. Будут опрошены другие коллекционеры, приятели и знакомые Эдуарда, которые были вхожи к нему в дом.

Гали быстро прошла в кабинет, подошла к письменному столу и из верхнего правого ящика взяла связку ключей. Одним из ключей она открыла дверцу стоящего в углу комнаты шкафа. Затем вынула ящики и, не раздумывая, с точностью опытного хирурга на операции просунула руку вглубь, предварительно повернув голову бронзового орла, гордо восседавшего на массивных золоченых часах. Часы были прикреплены к мраморной панели и очень украшали шкаф. Тут же внутри на задней стенке раскрылась створка, за которой находился небольшой тайник. Гали вытащила из тайника завернутый в бархатную материю тяжелый предмет размером с кейс. Не снимая материи, она знала, что держит в руках бесценный шедевр работы самого Андрея Рублева. Через несколько столетий в Санкт-Петербурге на фабрике Фаберже мастером Михаилом Перхиным для рублевской иконы был сделан роскошный золотой оклад с венчиком. Оклад был усыпан драгоценными камнями и покрыт цветной эмалью с чудесной росписью. Однажды расслабленный обильной выпивкой Эдуард в приступе хвастливой откровенности показал это сокровище Гали.

Гали была уверена, что Эдуард на следствии сам не скажет о существовании иконы. Вероятно, с ней связана какая-то темная история. Да о ней его никто и не спросит. Поэтому он посчитает, что тайник в шкафу не был обнаружен и икона по-прежнему находится на своем месте.

Вот и все. Дело сделано. Нужно было поставить все на место, навести порядок и быстро уезжать.

Через неделю была получена санкция на приобщение Гали к тайному ордену помощников рыцарей плаща и кинжала. Предложение о сотрудничестве Гали приняла легко и с желанием. Она вступала в секретный союз с самой грозной и могущественной машиной Советского государства. Она хотела для начала спрятаться за тем самым щитом, который изображен на эмблеме чекистов. Ей было и страшно, и интересно одновременно. Кто знает, может быть, со временем, когда она всему научится, ей удастся воспользоваться и мечом, чтобы отомстить всем своим обидчикам.

На следующей встрече в номере гостиницы Гали под диктовку Виктора Федоровича написала подписку о согласии добровольно сотрудничать с органами КГБ и подписывать сообщения псевдонимом Гвоздика.

Выйдя из гостиницы, Гали пошла вниз по улице Горького. Но это уже была другая Гали. Это уже были Глаза и Уши карающего государственного органа. Она уже по-другому смотрела на идущих ей навстречу москвичей и гостей столицы. С сегодняшнего дня она получила право выявлять среди них врагов Страны Советов. К ее мнению будут прислушиваться, с ее оценками будут считаться на Лубянке. Она была довольна собой. На этот раз ей сильно повезло. Она поймала встречный ветер. Она станет очень ценным агентом КГБ и с помощью чекистов проложит дорогу к своей мечте.

Суд над Бутманом состоялся. Его дело не привлекло внимание советской общественности. В этом ему повезло. Да и валютное состояние Бутмана не шло ни в какое сравнение с казной Рокотова — телефонного незнакомца. В результате Эдуард получил десять лет лагерей. Он был абсолютно уверен, что это Рокотов вольно или невольно навел чекистов на его след.

«И ведь какой лапочка-дурачок — моего имени ни на следствии, ни на суде не произнес. — Гали сладко потянулась на широкой постели. — Ни разу. Жаль, судьба нас развела, Эдик. Я бы тебя, пожалуй, поблагодарила, мой учитель».

Мы вольны ошибаться в своих прогнозах, и судьбе будет угодно вновь свести Эдуарда и Гали. Только в новом раскладе командовать станет бывшая ученица.

Теперь пришла пора засучить рукава и заняться сколачиванием собственного капитала. Мадам Гали — гражданка Франции и истинная парижанка. Где та девчонка с Арбата, стремительно вырвавшаяся на волю и ошалевшая от этого? Нет и в помине… Гали и Франция, Гали и Париж понравились друг другу с первого взгляда и признались в любви друг к другу в рекордно короткие сроки.

Глава 3

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

В пятницу, как и обещал, позвонил антиквар Роже Тапи:

— Мадам Легаре, добрый день. Я хотел бы пригласить вас в ресторан. Столик ожидает нас вечером в «Les Ambassadeurs».

Роскошь отеля «Crillion» и волшебная кухня «Les Ambassadeurs» известны далеко за пределами Франции, но посещают его лишь избранные. И дело заключается в первую очередь в размерах кошелька. Существовали, видимо, еще некоторые определенные (неафишируемые) законы, но Гали это не заботило. Столик зарезервирован, и милый Роже готов, судя по всему, тратить на нее любые деньги. Что вполне совпадало с далеко идущими планами прелестницы.

— Рада вас слышать, Роже, — со значением пропела Гали. — Без четверти девять подъезжайте к нашему дому. До вечера.

Так, теперь ей предстояло заняться туалетами. Гали направилась в свою роскошную спальню и распахнула огромный, во всю стену, гардероб. Боже, как далеко в прошлом осталась арбатская девочка, дочка школьной учительницы, пределом мечтаний которой были английские туфельки «Кларк» и контрабандные джинсы «Левис»! И дорогущая московская валютная проститутка, щеголявшая в нарядах, привезенных высокопоставленными содержателями из Италии, в кольцах с настоящими бриллиантами, не выдерживала сравнения с этой холеной добропорядочной (во всяком случае, во мнении полиции и соседей по респектабельному дому на бульваре Османн) замужней дамой, окружение которой состояло из не менее, чем сам дом, достойных парижан. Привычно ловко перебрав обеими руками длинный ряд платьев, Гали выбрала жемчужно-серое шелковое. От Лакруа. К нему — замшевые лодочки, чуть-чуть темнее тоном. Разумеется, на высоком каблуке — высокий каблук — слабость Гали. В недолгом раздумье покрутив головой над десятком раскрытых бархатных ларчиков с драгоценностями, Гали остановилась на колье из розового жемчуга. С выбором сумочки и перчаток приятно-утомительная процедура закончилась. Ванна, хороший здоровый сон и вперед — на подвиги. Разве что бокал сухого мартини? Напиток, полюбившийся еще с Москвы, и ему она останется верна… Позже Гали станет смешивать мартини с водкой, но это будет еще не скоро.

Отель «Crillion» находится на площади Согласия — в самом сердце Парижа. Фасад его величественного здания обращен к Сене, привлекая внимание бесчисленных туристов, не оставляя равнодушными вот уже четвертое столетие и парижан. Дом пережил многое: террор, три революции, был молчаливым свидетелем казни Людовика XVI и его супруги. Перед ним рассталась с жизнью большая часть французской аристократии. Закончили свою жизнь на гильотине и владельцы прекрасного дома. Нынешние хозяева «Crillion» — семья известных французских виноделов Тайтингеров, чье шампанское знаменито и за пределами страны. Кстати, и скотч, который производит это семейство в Шотландии, пользуется огромным успехом у знатоков. Все это Роже с увлечением историка и патриота успел рассказать Гали еще в машине.

В отеле, расположенном бок о бок с американским посольством, останавливаются главы государств, премьер-министры и прочие лица с известными миру именами, да и просто очень богатые люди. Вероятно, им импонирует мощная служба безопасности гостиницы, усиленная специальными мерами, предпринятыми американцами вокруг своего посольства. Дело дошло до того, что туристам запрещают снимать на видеокамеры этот комплекс зданий, если в объектив попадает вход в американское посольство.

У входа в отель элегантный швейцар с почтением открыл дверцы машины, помогая Гали грациозно вылезти из нее. Взяв ключ у Роже, швейцар передал ему жетон, завел автомобиль и поставил его на парковочное место напротив отеля. Гали в сопровождении Роже вошла в вестибюль гостиницы и направились в огромную старинную залу.

«Les Ambassadeurs» расположен в огромном роскошном зале, где в восемнадцатом веке звучала музыка. Галантные кавалеры приглашали дам потанцевать. Прекрасно сохранившийся до наших дней сверкающий пол украшала мозаика, составленная из семи видов итальянского мрамора. Им же были искусно выложены стены и изящная колоннада, обрамляющая зал. Легаре бывал с Гали во многих дорогих ресторанах Парижа, но почему-то не жаловал отель «Crillion». Совершенно придавленная окружающим ее великолепием, собрав в кулак всю волю, Гали пыталась удержаться от рвущихся наружу возгласов восторга. Она старалась показать Роже, что сия обстановка для нее привычна и здесь мадам Легаре как у себя дома. Но спутник Гали прекрасно понимал состояние своей дамы, и не только потому, что ей плохо удавалось скрыть его: она восхищалась интерьером, спрашивала, настоящее ли баккара, из которого сделаны украшения на ослепительных люстрах, — от чуткого Роже не укрылось едва уловимое раздражение, промелькнувшее на прелестном лице. Гали вдруг подумала: «Действительно, такая вызывающая роскошь вполне способна довести до лютой ненависти тех, кому нечем накормить детей… Или мне просто завидно?» Пожалуй, есть немного, но скорее от раздражения на себя самое — ведь она пока не достигла той степени достатка, которая позволяет отождествлять себя с тем, среди чего она сейчас находится. Да, она более чем состоятельная француженка, честно признаться — очень богата. Но разве это то БОГАТСТВО, о котором она мечтала и которого добивается? Господи, у меня все еще впереди! А мсье Тапи (усмехнулась про себя Гали) — очередная ступенька на пути к вожделенной цели — полностью в ее руках. И, совершенно успокоившись, Гали с аппетитом принялась за салат из эндивия.

Замечательным качеством обладала Гали: приняв решение, полностью отключаться от мыслей, особенно неприятных, на отработанную тему. Вот и сейчас — темное облачко раздражения исчезло. Все вокруг радовало и сделалось удивительно близким. Уютный столик, к которому почтительно проводил их метрдотель, позволял любоваться не только роскошным залом, — из широких окон открывалась чудесная панорама площади Согласия — одной из самых больших и красивейших в Европе. Ладони обнимали бокал в форме тюльпана, согревая своим теплом божественный дар французских виноделов — «Наполеон Х.О.», коньяк двадцатилетнего возраста. А Роже, улыбаясь, рассказывал ей о Луи де Бертоне Крийоне — мужественном военачальнике эпохи соперничества трех Генрихов — Генриха III Валуа, Генриха IV Бурбона и главы католической лиги Генриха Гиза.

— Он был храбрым воякой, Генрих Наваррский называл его первым капитаном вселенной. Однако маршалом не сделал. Знаете, мадам, почему король не сделал Крийона маршалом Франции?

Гали, разумеется, не знала, попросила рассказать. Ей было захватывающе интересно с этим образованным, эрудированным и интеллигентным мужчиной.

— Крийон помешал Габриэль де Эстре сделаться королевой Франции. Мужество и незапятнанная честь первого капитана вселенной вошли в историю, — продолжал Роже. — В 1588 году, когда Генрих Гиз, почти оттеснивший короля с его трона, бесстрашно приехал на мирные переговоры в Блуа, Генрих Третий велел Крийону убить герцога. И Крийон знаете что ответил королю? «Сир, вы принимаете меня за другого». Пришлось обойтись в этой грязной игре без него. Вот таков был человек, чье имя украшает фасад замечательного отеля, где мы так великолепно проводим время, мадам.

А мадам совершенно очарована Роже. Ее серо-зеленые глаза, без стеснения изучавшие антиквара, постепенно становились изумрудными, насыщаясь невысказанной страстью. Возбуждало все: его темперамент, утонченные манеры; мужская сила Роже была столь вызывающе притягательна, что Гали, небрежно бросив салфетку на стол, негромко потребовала:

— Едем к вам, Роже.

Это подразумевалось само собой, как нечто естественное и потому неизбежное. О чем оба — мужчина и женщина — знали уже в той крохотной лавочке, спрятанной среди бесчисленных закоулков блошиного рынка в Сен-Дени.

Они боялись даже прикасаться друг к другу — так сильна и обжигающа была охватившая их страсть. Гали и Роже торопились покинуть ресторан, но, как ни велико было их нетерпение, особая феерическая атмосфера ярко освещенной в ночи Пляс Конкорд остановила их на пороге отеля. Сверкал тысячей огней египетский обелиск из Луксора, возвышающийся в центре площади. Подаренный Луи-Филиппу египетским пашой Мухаммедом Али в 1831 году, он затейливо украшен иероглифами, знаменующими славные деяния фараона Рамзеса II. А справа и слева от обелиска искрились мириадами брызг фонтаны, сооруженные по образцу фонтанов на площади Святого Петра в Риме, составляя вместе с подарком Мухаммеда Али неповторимый ансамбль. Через много лет объездившая весь свет Гали скажет: «В мире найдется немного площадей, наделенных таким волшебным очарованием, как Пляс Конкорд».

Дом на набережной Анатоля Франса, возле которого остановил машину Роже, Гали оценила по достоинству. Не менее респектабельной оказалась и квартира мсье Тапи. Значительную часть жилища антиквара занимала библиотека, впечатляя обилием редких и старинных фолиантов. Острый, вездесущий взгляд Гали, прикинувший стоимость мебели и ковров, через пару минут определил — здесь обитает холостяк. Хотя имеется ли у Роже жена, Гали не заботило.

— Дорогой, покажи мне ванную комнату, — прошептала она, — и поторопись сам.

— Иди сюда, солнышко, — пробормотал сгорающий от желания Роже.

Теплый пол, устланный специальным ковром, мягко щекотал босые ноги (первым делом Гали стянула колготки).

— Осторожнее, сумасшедший. Сзади на платье — «молния». Потяни замочек.

Одной рукой Роже безуспешно искал проклятый замочек «молнии», другой старался освободиться от галстука, все крепче стягивая вокруг шеи дорогой кусок материи.

«Боже, я веду себя, как мальчишка…»

Гали в темпе вытащила из галстучной петли ошалевшего от страсти Роже. А затем — не зря она была (да и оставалась) профессиональной жрицей любви — в секунду выдернула ремень из брюк будущего любовника. Расстегивая пуговицы накрахмаленной рубашки антиквара, Гали нежно обводила губами соски на смуглой груди и словно крылышком бабочки касалась их острием опытного язычка. Выскользнув из платья и белья словно ящерица, она, опустившись на колени, обцеловывала его плоский мускулистый живот, трепетно отвечающий на каждое прикосновение.

Гали, продолжая крепко прижиматься к Роже, поднялась с колен, одновременно нежно массируя его ягодицы. Прижавшись друг к другу, они как единое целое двигались по направлению к ванной комнате.

Гали всегда нравилось, когда мужчины мыли ее в душе. Вдвойне нравилось, когда мужчины были атлетически сложены и от них исходил сильный сексуальный заряд, так возбуждавший ее. Роже идеально отвечал всем этим требованиям. Однако ему не хотелось превращать прелюдию под струями воды в эротическое шоу, которое так нравилось Гали. Она в свою очередь не обижалась на него, понимая, что мужчины тем и отличаются от женщин, что, как правило, желают сократить время между любовной игрой и «настоящим делом» до допустимого минимума. При разработке оперативных мероприятий этот феномен был всегда только на руку. Однако в «чистом сексе», как окрестила Гали свои любовные эскапады, проходящие вне контроля спецслужб, она в силу своей природной артистичности нуждалась в более ярком проявлении эмоций со стороны партнера.

Вот и Роже не желал затягивать процедуру омовения. И она, искренне разочарованная, все же поняла — требовать (в первый раз!) от истомившегося желанием Роже долгой прелюдии невозможно и жестоко. Гали позволила унести себя в спальню, где получивший наконец свободу действий Роже показал себя любовником изобретательным и нежным. Ночь, которую хотелось растянуть на вечность, обернулась одним мгновением. Лишь дважды Гали запросила пощады, требуя принести ей вина. Впервые — за много лет — Гали почувствовала, что отдавала не только тело.

Судьба подчас проделывает с нами забавные штучки. Расчетливая игра, которую осознанно затеяла Гали, охмуряя Роже, привлекая мощный арсенал средств опытной профессионалки, неожиданно обернулась искренним чувством. Не всепоглощающим и безоглядным, на такое Гали просто не была способна по природе. Однако в ту ночь на набережной Анатоля Франса она впервые познала разницу между высококвалифицированным сексом и восхитительным, полным благодарности и сострадания ощущением, где в соединении плоти участвует и душа.

Уютно завернувшись в легкое одеяло, Гали заснула и спала так спокойно и беззаботно, как это бывало лишь в невинном детстве на Арбате.

Роже бережно поправил на спящей Гали одеяло, бесшумно прикрыл двери спальни и отправился в библиотеку. Заснуть не получалось, и антиквар устроился в кресле с бокалом вина, пытаясь привести хоть в какой-то порядок обилие впечатлений от всего, что произошло с ним за последнюю неделю.

«Кто же на самом деле эта прелестная женщина, которая так по-детски сладко спит в моей постели? История с фрейлиной-прабабкой, конечно, жуткая чушь. Но русское происхождение — несомненно, так же как и присутствие еврейской крови. У нее глаза библейской Суламифи, и золотистая кожа пахнет «всеми ароматами Аравии». — Обессиленный Роже потянулся в сладкой истоме. — Умна, обаятельна… Но какое мне, черт возьми, до всего этого дело! Главное — я ей нужен, так чего же еще желать?!»

С этой жизнеутверждающей мыслью мсье Тапи упал в объятия Морфея, правда успев поставить бокал с недопитым мартини на краешек стола.

…Прелестная женщина, москвичка Галя Бережковская познакомилась с Пьером Легаре на Международной выставке в Сокольниках. Удачливый и расчетливый бизнесмен, строго соблюдающий правила игры, принятой на Западе, он имел представительства в Праге, Варшаве и Будапеште, мечтал закрепиться и в Москве. Предложение приехать в Москву не гостем, а участником престижной Международной выставки в Сокольниках Легаре принял с удовольствием. Разумеется, он волновался, но все опасения оказались напрасными: возле стенда, представляющего продукцию, предлагаемую Легаре СССР, всегда было людно: советские специалисты одолевали расспросами менеджеров фирмы, и французам становилось ясно, что впереди неплохой договор с Москвой. Так оно и получилось. Сделка оказалась выгодной для обеих сторон.

По этому поводу Пьер пригласил новых партнеров, а также своих друзей и коллег на a la fourchette. Виновника торжества поздравляли соотечественники, коллеги из Бельгии, ФРГ… Легаре сиял от счастья, купаясь в лучах всеобщего внимания. И вот тут-то он и заметил Гали, которая стояла в толпе приглашенных, с интересом поглядывая на француза. Она последнее время не пропускала ни одного крупного международного мероприятия, о которых ей заведомо было известно от Анатолия, снабжавшего Бережковскую к тому же пригласительными билетами. Иногда она имела установку на определенную «цель», но чаще находилась в «свободном полете», как, впрочем, и в этот раз.

Сверкнула вспышка фотоаппарата — кто-то сделал снимок, а Легаре в этот момент отчетливо увидел, что у красавицы ярко-зеленые глаза. Он то и дело поглядывал на нее, и их взгляды встречались все чаще. Пьеру показалось, что незнакомка улыбнулась ему…. Да нет, не показалось, вот она улыбнулась снова, слегка приподняв бокал с вином. Легаре уже ничего не мог с собой поделать. Его притягивала к ней какая-то непреодолимая сила.

— Мсье Легаре, что вы думаете о перспективах сотрудничества Франции и СССР? — интересовались мнением удачливого бизнесмена журналисты-международники.

— Я полагаю, что наш успех в Сокольниках будет оценен во Франции не только как еще один шаг на пути экономического содружества, но станет еще одним шагом в деле дальнейшего развития дружеских и культурных контактов, — вещал на публику Пьер Легаре, про себя судорожно обдумывая, как ему подступиться к зеленоглазой даме.

Окружающие дружно согласились, салютуя Легаре бокалами.

Наконец он решился. Воспользовавшись секундным затишьем, Пьер быстро вынул свою визитную карточку, на обороте которой записал название гостиницы, номер апартаментов и телефона: «Буду с нетерпением ждать Вашего звонка, мадемуазель».

Набрав воздух в легкие, как перед решительным прыжком, Легаре быстро подошел к зеленоглазой красавице, сунул ей в руку карточку и тут же поспешно отошел к группе бельгийских специалистов, присоединяясь к их беседе.

Очарованный француз вряд ли догадывался, что искусительница была из стайки прелестных «ласточек» — так называли их между собой чекисты. Конечно, высота полета у птичек была разная, одни порхали невысоко от земли, иные оказывались высокопрофессиональными разведчицами, как Гали, которая ко времени знакомства с Легаре тоже имела достойный опыт. К этому времени Гали уже стала опытным агентом. Ее основное оружие — интеллект, секс и интуиция — никогда не давало осечки.

Сложно сказать, куда метила Гали, но оставаться лишь пешкой, работая на Комитет, она не собиралась. В этом случайном знакомстве она почувствовала реальную возможность вырваться из страны. У Галины крепко, как заноза, засел в голове пример Розы Шик-лер. Истории любви молодой москвички и сотрудника посольства США Роя Кульриджа советские газеты внимания не уделяли. Но Галя, затаив дыхание, слушала передачи радиостанции «Голос Америки», которая на все лады расписывала жестокости советских властей, препятствующих «простому человеческому счастью», не позволяя Розе заключить брак с дорогим ее сердцу Роем. Понадобилось вмешательство Государственного департамента США и самого президента Ричарда Никсона, чтобы добиться благополучной развязки. И счастливая Роза — теперь уже Кульридж — благополучно отбыла в Соединенные Штаты вместе с мужем. Теперь шанс появился и у Гали Бережковской.

Пьер Легаре совершенно потерял голову и не помнил себя от счастья, когда на пороге его апартаментов в гостинице «Метрополь» появилась долгожданная гостья (в общем-то, ждать пришлось всего-то два дня). А когда на роскошной, чуть ли не трехспальной кровати Галина обрушила на него виртуозное искусство «Камасутры» вкупе с достижениями собственного изобретения, Легаре несколько часов пребывал в глубоком трансе.

Первые слова, которые он произнес, когда пришел в себя, звучали так:

— Жена никогда не даст мне развод. У нас двое детей — они учатся в Сорбонне, — боюсь, они меня не поймут…

«Любопытно, кому он это говорит? — мысленно усмехнулась Галя. — Похоже, что, скорее, для себя».

— А почему ты решил, что я хочу выйти за тебя замуж? У тебя кроме семьи еще куча проблем. Да и в постели ты не боец. Возраст, я понимаю.

Гали рассчитала правильно. Легаре привык получать все, чего хотел, — не случайно его бизнес процветал. И он нашел выход.

В Париже Легаре зашел в отдел к одному из молодых и способных сотрудников своей фирмы — Морису Гайяру. Надо отметить, что платил своим служащим Легаре вполне прилично, но сестра Гайяра Сесиль с детства страдала серьезным хроническим заболеванием костей. Сесиль могли помочь несколько дорогостоящих операций. И если все закончится удачно, то ей долгое время потребуется уход и опять же дорогостоящие препараты. Немудрено, что почти все свои средства Гайяр тратил на лечение сестры. И откладывал деньги на операции.

— Морис, у меня к вам предложение, — без обиняков начал патрон. — Я, кажется, смогу решить проблему Сесиль, но для этого вам придется в свою очередь помочь мне. Дело выглядит несколько экстравагантно, возможно, оно покажется вам даже рискованным, однако…

Получив согласие, Легаре оформил Гайяру московскую командировку и на крыльях любви (но не без помощи «Air France») вернулся в Москву.

— Любимая, — торжественно начал Пьер после бурной и страстной встречи в родном «Метрополе», — я нашел выход. Мой служащий Морис Гайяр сделает тебе официальное предложение, и вы зарегистрируете брак, как положено у вас в Союзе. Естественно, возвращаетесь в Париж, там тебя ожидает чудесная квартира. Через год я подам на развод, и мы сможем открыто жить вместе. Ты довольна?

Гали молча приподнялась на локотке, нежно поцеловала любовника и… в течение трех часов показывала Пьеру, как она относится к такому повороту событий. Обессиленному Легаре пришлось позвонить секретарше в офис: «Мадемуазель Вино, я не смогу сегодня прийти, в случае необходимости звоните мне в гостиницу».

Легаре действительно не мог приехать в офис — у него не осталось сил даже встать с постели.

Хитрая Галя скрывала свои отношения с Легаре даже от куратора КГБ Анатолия. Администратора и дежурных по этажу гостиницы «Метрополь», где традиционно останавливался Пьер, она покупала шикарными подарками — почти все, что привозил ей Легаре из Парижа, перепадало этим людям. Надо отдать им должное — никто Гали не подвел. Сложнее было усыплять бдительность комитетчиков, которых в гостинице тоже хватало. Но то ли она оказалась талантливой конспираторшей, то ли был приказ ее не трогать, только Анатолий ничего не подозревал. Однако подошел момент признаваться — без помощи Комитета ей за границу было не выбраться. И Гали, при очередном свидании с куратором, поведала Анатолию о романе с французом, сделавшим ей официальное предложение. Заблестевшие глаза оперативника дали ей понять, что «запахло жареным». Действительно, вывод агента за рубеж на длительное оседание, да еще в сторону НАТО, — это кое-что… Проговорили они допоздна: было уже четверть одиннадцатого вечера, когда Галя покинула конспиративную квартиру.

В Московском управлении КГБ решение этого вопроса не затягивали — сложившуюся ситуацию просто грех было не использовать. И через некоторое время Анатолий торжественно сообщил Гали, что руководство Комитета санкционировало ее «вывод во Францию для выполнения задания по обеспечению безопасности СССР от вражеских разведок». Гали, сдержав мощный ликующий крик души, изобразила испуг и растерянность:

— Я — агент во Франции?! Да вы что, мой французский почти забыт, спецслужбы меня мигом расколют: ни родных, ни даже знакомых! А кто позаботится о маме, сестре? Нет-нет, не могу, у меня ничего не выйдет.

Анатолий, совершенно обескураженный, потерял дар речи. Он был уверен, что Гали обрадуется — ведь она спала и видела Елисейские Поля. И вдруг — облом!

«Один — ноль в нашу пользу, — просчитала в уме состояние куратора осторожная Гали. — Поиграем в шахматы, голубчик. И эту партию мы проведем так, как захочу я». Она всегда навязывала свои правила игры. Анатолий судорожно пытался разобраться, блефует Бережковская или нет. Он не верил ей, но… уж очень она растеряна.

— Ты соображаешь, что говоришь? Документы подписаны на самом высоком уровне. Твой отказ, помимо всего прочего, означает, что я, Анатолий Барков, не разобрался в своем агенте. Допустил тем самым серьезный профессиональный промах. Ты этого добиваешься?

— А что мне делать? — ныла притворщица. — Бросить больную мать, да? Чтобы ваши документы зря не пропали? Да?

— Ну пойми же ты, Галя, так нельзя. То — еду, то — не еду. Детский сад какой-то, а не серьезная работа.

— Ладно, не убивайся ты, я еще подумаю, — ломалась от души Бережковская. Следующий ход сделает она — что и требовалось доказать. С другой стороны, она понимала: выпендриваться-то она может, но до известного предела. Вовсе не потому, что ей стало жаль Анатолия: на кону оказалась ее собственная судьба. Анатолия, в случае неудачи с агентом, разумеется, накажут, но и ее по головке не погладят. Гвоздика знала, на что шла, когда подписывала документы о сотрудничестве.

— Я согласна, — обрадовала она Баркова, когда явилась на следующее оперативное свидание. — Анатолий, я уезжаю как законная жена французского менеджера господина Мориса Гайяра. Это во-первых. А во-вторых, я буду на вас работать. Только так.

Наверное, Бережковская рисковала, но Барков был настолько измотан, а готовые, подписанные на самом высшем уровне документы много значили не только для Анатолия, но и для его руководства, так что офицер, воспрянув духом, поздравил капризного агента с «мудрым решением».

— Бог с тобой, мое несчастье, выходи за своего менеджера. Теперь о деле: месяца два уйдет у нас с тобой на оперативную и политическую подготовку… С Гайяром мы уладим.

В пасмурный апрельский день к старинному особняку на улице Грибоедова подъехали несколько скромных черных «Волг». Только здесь, во Дворце бракосочетаний, граждане СССР могли оформить брак с иностранцами. Эффектная пара, а вслед за ней немногочисленная группа хорошо одетых людей скрылась за дверьми особняка. Галя Бережковская играла сегодня одну из эпохальных ролей своей жизни и не имела права сфальшивить. (Впрочем, всю последующую жизнь она тоже играла и тоже «без права на ошибку». Во все времена на кону была ее судьба.) Служащие Дворца, перевидавшие разных молодоженов, не уставали восторгаться невестой. Юная, тоненькая, прелесть золотистой кожи чудесно оттенял белоснежный костюм с юбочкой до середины колена («Чтоб я еще когда-нибудь носила эту старушечью длину!»). Шляпка-таблетка — «Совсем как у Жаклин Кеннеди». Строгие ажурные перчатки. Прелестные ножки в туфельках от «Кларк» — такие можно было купить в Салонах для новобрачных по талончику из Дворца бракосочетаний. Словом, прекрасно, скромно, тихо — ничего неприличного и экстравагантного. Жених — строгий, ни разу не улыбнулся. «Солидный молодой человек», — одобрили окружающие.

Галя и Морис церемонию выдержали достойно. Присутствовали несколько друзей Бережковской, мама и сестра Изольда. Близких жениха представлял собственной персоной его шеф мсье Пьер Легаре. Шампанского гости не заказывали и после окончания процедуры бракосочетания, выслушав поздравления регистратора, тихо уехали.

Пока оформлялись документы на выезд Гайяр, Анатолий начал активно готовить Галю к предстоящей жизни на Западе.

— Постепенно прекращаешь все контакты с иностранцами. Это просто необходимо.

«А чего тут непонятного?» — про себя удивлялась Галя. Ей это вообще теперь ни к чему. Но согласно кивала. Ее бесило лишь одно: масса времени уходило на политзанятия. Она с интересом и вниманием слушала Анатолия, когда он рассказывал ей об оперативной обстановке во Франции, и в частности в Париже. Но какого рожна ей надо выучивать материалы съездов КПСС и выступления Генерального секретаря?! Галя даже сочувствовала куратору. Она, которая за последние восемь лет поработала не с одним оперативником, Анатолия Баркова из прочих выделяла. Во-первых, он был предельно профессионален. Во-вторых… Имелась еще одна, весьма специфическая, причина. Гали разработала собственную систему тестирования мужских качеств по ряду позиций: сексуальная сила (это у нее всегда было на первом месте), щедрость — жадность, интеллект или отсутствие такового, верность слову, умение контролировать себя в сложных ситуациях. По «шкале Бережковской» выходило, что Анатолий либо не имел изъянов, либо умело камуфлировал оные. Требовалось дополнительное тестирование «в обстановке, приближенной к условиям фронта». И вот однажды, когда Барков в очередной раз начал отстаивать преимущества однопартийной системы при управлении государством над многопартийной, Галочка со вздохом раздвинула свои прелестные ножки так, что куратору стали видны ее трусики. И лениво, голосом невинной набоковской Лолиты, предложила:

— Слушай, Толик, а не бросить ли нам всю эту муть и не поехать куда-нибудь потрахаться, а?

Ответ Анатолий нашел не сразу. Некоторое время бедный куратор сидел с открытым ртом, уставившись на трусики, кстати почти прозрачные. Наконец он выдавил из себя:

— Ты прекрасно знаешь, что нам это запрещено.

Теперь уже можно признаться — как женщина Гали была не в его вкусе, поэтому искушение было сильным, но непродолжительным. Месяцами страдать, вспоминая упущенную возможность, Анатолию не пришлось. Такие неожиданные впечатления, конечно, будоражили молодой здоровый организм, но не более того.

Экзамен на моральную устойчивость Барков выдержал. Мадам Гайяр, как ни странно, осталась весьма довольна тем, что есть на белом свете стойкие мужчины. Ее даже не оскорбило, что именно ее чары оказались бессильны. На этом подготовка агента Гвоздики для работы за рубежом закончилась. В Комитете решили пока не передавать Бережковскую парижской резидентуре. Во-первых, она еще недостаточно проверена в серьезных мероприятиях и не была «закреплена». Под вопросом оставалась и ее надежность. И хотя Гали крепко «держала» семья — мама и сестра, полного доверия к ней, конечно, не было. Словом, решили дать ей год-полтора на свободный полет. Адаптируется мадам Гайяр к новой обстановке, обзаведется нужными знакомствами, успокоится, тем паче что французская контрразведка немедленно начнет ее проверять. Через полгодика-год Гвоздика приедет навестить маму, вот тогда, если все сложится как надо, и начнется настоящая подготовка агента.

Гали — теперь она окончательно велела звать себя на французский лад — такой расклад вполне устраивал. Выезд во Францию значил для нее гораздо больше, чем бегство из тюрьмы и обретение свободы. Она готова была отблагодарить страну, которая дала ей возможность почувствовать себя человеком, выпустив за «железный занавес».

Через неделю Самолет из Шереметьева, следовавший рейсом Москва — Париж, уносил во Францию новоиспеченную мадам Гайяр. Гали смотрела в иллюминатор на ускользающую землю своей родины и жалела, что нельзя встать в салоне во весь рост и во весь голос закричать: «Ура! Я лечу в Париж! У меня получилось!» Много лет спустя Гали увидит фильм Петра Тодоровского «Интердевочка». «Идиотка», — подумает она, глядя, как героиня Яковлевой — ленинградская проститутка, а теперь жена финского бизнесмена Таня, — обливаясь слезами, прощается со страной.

Глава 4

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ ТЕПЕРЬ СО МНОЙ

Она в Париже…

Ранним утром Гали босиком выбегала на балкон. Легкая завеса утренней дымки таяла в воздухе, и перед ней расстилался необъятный город. Горбился холмами Монмартр, сияя базиликой Сакре-Кёр, парили над Белой площадью крылья «Мулен-Руж». Перегибаясь через ажурные перила, Гали опускала взгляд: респектабельный бульвар Османн еще спал — отдыхали маркизы витрин роскошных магазинов, у стен кафе высились пирамидки сложенных стульев, лениво двигались автомобили. Минута-другая, и она возвращалась в постель, уютно заворачиваясь в легкое одеяло. Этот нехитрый обязательный ритуал, который истово соблюдала Гали в первые дни Парижа и над которым посмеивался Пьер, когда оставался на ночь, давал ей ощущение реальности происходящего: «Это — не сон, это случилось. Я — в Париже».

Недели через две надобность в утренних свиданиях с городом отпала. Тем более что ранней пташкой мадам Гайяр никогда не была.

Жизнь, знакомая Гали лишь по книгам и фильмам, жизнь, о которой столько рассказывали Мишель и Легаре, обрушилась на нее в одночасье как Ниагарский водопад или извержение Везувия — столь мощным оказался шок от встречи с ней. Действительность задавила воображение. Продуктовые магазины, наполненные товаром под завязочку, прилавки с дорогими деликатесами, возле которых не видно очередей. «Ну если в Москве начнут ломить за черную икру такие цены — очереди тоже испарятся. Витечка — мот, как кормил гостей икрой, так, наверное, и продолжил бы, не вздрогнув. А многих просто жаба задавила. Как хорошо, что я могу себе многое позволить… А когда-нибудь смогу позволить все!» Ей страстно хотелось вкусить все запретные плоды Парижа, столь разрекламированные писателями, художниками и многочисленными фильмами, даже если авторы, бия себя в грудь, утверждали, что жаждут разнести буржуазную действительность в пух и прах. Прославленные кабаре «Мулен Руж», «Лидо», «Крейзи Хоре»; фильмы, какие душе угодно — вплоть до порно; Пляс Пигаль и Сен-Дени, эти своеобразные выставки человеческого товара… О, тут, как профессионалка, она многое могла подметить и со многим сравнить! Но больше всего ей нравилось ходить по дорогим бутикам. И тут Гали впервые с благодарностью вспомнила маму: «Галя, ну до чего ты невнимательна. Открой грамматику и переделай упражнение. Пойми, доченька: знание иностранного языка — всегда кусок хлеба». Ну хлеб-то здесь, пожалуй, ни при чем, а вот возможность требовательно указать прилизанной девчонке «Faut-moi voir», небрежно указать пальчиком на приглянувшуюся безделушку и увидеть, как продавщица мгновенно выполняет желание клиентки, грело душу. Нельзя сказать, что она была невежлива, совсем нет, она просто на ощупь опробовала власть денег. Главное, каким тоном ты произносишь: «Donnez-moi, sil vous plait…» Волшебное слово «пожалуйста» здесь принято в любом обществе, и она не скупилась на «sil vous plait», с досадой вспоминая, как открещивалась от маминых уговоров совершенствоваться в произношении. Гали вовсе не хотелось, чтобы ее принимали за американскую туристку: представителей Нового Света французы всегда откровенно не жаловали. Что до акцента, то уже через год Гали принимали за коренную уроженку Франции.

Легаре с изумлением наблюдал, как быстро и, главное, органично вошла его любовница в неведомую ей среду. В бутике от Шанель стояла перед зеркалом юная парижанка мадам Гайяр, придирчиво изучая, как смотрится на ее идеальной фигуре шелковый костюм цвета кофе с молоком или оранжевый блузон. Она подзывает служащую и, указывая на юбку, спрашивает: «Pour-vous le raccourcir?»[2] — и, получив неизменное «Oui madam»[3], капризно интересуется: «Peut on le fair en ma presence?»[4]

Она принимает бокал апельсинового сока, ожидая, пока подшивают юбку, и время от времени смотрит на часы. Гали некуда спешить, но… она мадам Гайяр и… можно сказать, богата. Это желание показать свою состоятельность и право на определенный стиль поведения останется с Гали на всю жизнь. Или Бутман оказался неудачным профессором Хиггинсом, или — что вероятнее всего — человеческую природу перевоспитать сложно. Элиза Дулитл обладала внутренним аристократизмом, а Галя Брежковская — нет. Правда, на отношения с мужчинами — основным инструментом пользования Гали на жизненном пути — это никоим образом не влияло. Более того, оглядываясь по сторонам, Гали ехидно подмечала: ничто так мало не возбуждает сильный пол, как пресловутый «внутренний аристократизм». Она быстренько объяснила бы мистеру Шоу, как должна вести себя несчастная Элиза, чтобы Хиггинс уже во втором акте свалился к ее ногам!

Получив элегантный пакет, где лежал завернутый в шелковую бумагу костюм, Легаре обнял Гали за талию: «Что желает дама?» — «Дама желает выпить пива на Елисейских Полях». Они выбрали уютное кафе на террасе, укрытой каштанами. Гали, как заправская парижанка, блаженно откинулась на спинку плетеного стула, потянулась и зажмурила глазки.

— Завтра Морис начнет оформлять бумаги для развода. Ты довольна?

— Сколько времени потребуется на бумажную волокиту? — с наигранным безразличием поинтересовалась Гали. — Нет, это для мсье. (Она отодвинула тарелку, которую собрался ставить перед ней гарсон.) Я заказывала Omelette natur[5].

— Месяц-два, думаю.

— Поскорей бы, пожалей беднягу.

И Гали захохотала. Гайяр исправно выполнял возложенную на него Легаре миссию. В Москве они с Гали посещали приемы, которые устраивала фирма, бывали на спектаклях в Большом театре, даже играли на бегах. В Париже Морис пригласил в ресторан сослуживцев, познакомил Гали с мамой и Сесиль. Но когда ему приходилось (все-таки муж!) целовать Гали или изображать страстного любовника, лицо «молодожена» наполнялось искренним страданием. Несчастный не выносил женщин, его сексуальные симпатии находились в иной плоскости. Легаре убил сразу двух зайцев: получил официального мужа для любовницы и стопроцентную гарантию ее «безопасности».

— Знаешь, дорогой, а у моего мужа очаровательная «жена». — Гали со смехом отправила в рот листик салата. — Только Робер — отличное имечко для супруги! — чересчур увлекается парфюмом. Слишком женственно.

— Потерпи, не так уж он нам докучает. Если бы ты могла видеть Мориса, когда я передавал ему деньги. Он плакал. Того, что он получил, достаточно, чтобы не беспокоиться за Сесиль.

— И баловать Робера. Интересно, сколько он тратит на «женушку»?

— Не знаю. Какое мне дело — он замечательный специалист, а с кем он спит, меня не касается.

— Пьер, а ты никогда… Ну ладно, ладно, знаю, что ты пуританин. Но все-таки что находят люди в подобных отношениях, а? Правда, со мной иногда заигрывали женщины, и, знаешь, у меня иногда возникали фантазии вступить в эту игру. Однако до дела так и не доходило…

— Хочешь сыра — здесь отменный рокфор? — Легаре хотел сменить тему разговора, уж очень скользкое и опасное направление она приобретала. И, судя по всему, не на шутку увлекала Гали. Легаре все чаще задавал себе вопрос: что он вообще знает о Гали, кроме того, что она искусна в постели и жадна до денег и драгоценностей? К деньгам у нее пристрастие прямо-таки патологическое, но сие не грозит великолепно организованным финансам Легаре — ему приятно ублажать любовницу, денег хватит. Но вот ее проявившийся интерес к сексуальным извращениям, пускай теоретический, буржуазно-старомодного Легаре пугал. Честный в отношении Гали Легаре и не догадывался, с кем он связался, что ему уготована роль всего на пару сезонов, — он искренне надеялся создать семью с «очаровательной русской». Надеялся и шел на жертвы, оставляя жену и детей, пусть взрослых, но вряд ли пожелающих простить ему подобный проступок. На шестом десятке к тому же…

— У тебя усталый вид, Пьер, — озаботилась Гали. — Спасибо, сыра не надо. Кофе выпью с удовольствием. Ты мне не ответил, что случилось?

— Вспомнил про скучные бумажки, ничего серьезного — работа. Что станем делать после кофе?

— Отвезешь меня домой и отправишься в свой офис. Не нужны мне деловые мужчины. — Гали ласково потрепала Пьера по великолепной, слегка тронутой сединой шевелюре. Она почувствовала — наболтала лишнего, лишнего в понимании Пьера. Сама она ничего такого особо неприличного в образе жизни Мориса и им подобных не видела. — По дороге купишь мне журнал «30 Millions d’amis». В последнем номере на обложке пудель. Ужасно симпатичный.

— Ты серьезно собираешься завести собаку?

— А почему бы и нет?

Возле дома Пьер помог Гали выйти из машины и собрался запереть дверь автомобиля, Гали запротестовала:

— Не поднимайся со мной, дорогой. Из офиса — позвони.

И, наградив Легаре страстным поцелуем, исчезла в парадном.

— Bonjour, madam Gaillard, — высунулась по пояс консьержка. — Са va?[6]

— Bonjour, madam Lepalie, — любезно откликнулась Гали. — Са va bien[7].

И заторопилась к лифту, подальше от назойливоприветливого взгляда мадам Лепалье. «Следишь, вижу. Ну и на здоровье — у каждого своя работа». В том, что консьержка стучит в ДСТ, Гали не сомневалась — уж очень та была любезна.

Полюбовавшись величественной входной дверью в квартиру — ее собственную! — Гали отперла один за другим три замка (ну прямо как у Бутмана), ступила на мягкий ковер прихожей, моментально освободившись от лодочек на высоченных шпильках. Овальное зеркало в оправе розового дерева позволило ей всласть налюбоваться собой от стройных ножек до темноволосой головки с копной смоляных кудрей.

По обе стороны прямоугольного холла висели картины. В основном — работы современных мастеров и несколько пейзажей маслом кисти художников начала девятнадцатого века. Один из них стоил довольно дорого, даже для Легаре. Это при том, что хороший антиквар достал ему картину довольно дешево — разумеется, по сравнению с тем, как на самом деле продаются работы этого мастера. Гали сумела оценить щедрость любовника. Гостиная, спальня, кабинет-библиотека — все обставлено шикарной мебелью. «Видит Бог — это все мое! — кричала душа Бережковской-Гайяр каждый раз, когда она обходила свои владения. И тут же добавляла: — И это только начало!» А ванная… Да не одна, а — целых две. Огромные, светлые, с окнами, заставленными цветами в керамических горшках. У Гали царствовали бирюзовый и ярко-желтый — солнечный цвета. Гости принимали водные процедуры среди голубого и зеленого. Туалет для гостей… Господи, зачем вспоминать, как они с Изольдой занимали по утрам очередь в клозет. Лучше не вспоминать, а то сразу живот заболит. Пройдя в ванную комнату, походу сбрасывая платье, лифчик и трусики (абсолютно лишняя деталь), Гали забралась под душ, наслаждаясь освежающей влагой и просторной, выложенной итальянским кафелем комнатой для омовений. Сверкали позолоченные краны, блестели трубы для подогрева купальных простынь и полотенец, в три ряда выстроились на полках и полочках флаконы с шампунями, лосьонами, тониками и кремами.

Требовательно зазвонил телефон. Гали нагишом выскочила в холл, со вкусом шлепнувшись в кресло — ей доставляло физическое удовольствие касаться своих собственных дорогих вещей.

— Да, милый, все хорошо. Нет, не стоит. И я тебя тоже. Да, да… И в это местечко обязательно. Ну до завтра, дорогой.

Роскошный лионский шелк, которым обито кресло возле столика для телефона, насквозь промок, но Гали продолжала сидеть, одолеваемая впечатлениями вечера, когда Пьер привез ее сюда из аэропорта Орли. Распахнув двери, он взял Гали на руки, внес в квартиру и бережно поставил на пушистый темно-серый с голубым ковер. «Ты у себя дома, любовь моя». Ошалевшая от перелета, она с трудом приходила в себя — ей постоянно казалось, что в последний момент возникнут какие-то сложности в оформлении паспорта и визы, что в Шереметьеве досматривать ее багаж станет дотошный таможенник, что она никогда не увидит Францию. Легаре вывел Гали из оцепенения:

— Ты обещала маме позвонить, как только будешь дома, дорогая.

— Д-да, конечно. Набери, пожалуйста, Москву, Пьер. Быстрее, нельзя же так копаться.

Мама, мамочка… Неужели требуется отправиться за тридевять земель, чтобы понять — единственный человек на свете, который дорог тебе по-настоящему и которому дорога ты, любая — красивая и уродливая, здоровая и больная… Гали не страдала сентиментальностью и, как ей всегда казалось, нежной привязанностью к матери и сестре. Так что же произошло? Всегда в школе или в чужих домах, на частных уроках. Всегда подтянутая и аккуратная, без тени кокетства убиравшая роскошные волосы в классический узел, постоянно в заботах о своих девочках, бесконечно усталая мамочка… Софья Григорьевна, то ли вдова отсидевшего срок за растрату на фабрике «Красный Октябрь» бухгалтера Наума Иосифовича Бережковского, то ли брошенная жена — все едино, — своих дочек растила одна. Мамочка, ты же у меня еще молодая. «Ты у меня будешь одета лучше всех в Москве, тебе теперь не надо бегать по квартирам бездарных отпрысков». Гали зазнобило — плененная воспоминаниями, она просидела в мокром кресле почти час.

Сбросив «мокрые» — в прямом и переносном смысле — воспоминания, Гали надела прелестное платьице от Valentino и отправилась варить кофе. Пьер подсмеивался над ее забавной, как ему казалось, привычкой тщательно выбирать домашние туалеты. Гали огрызалась:

— Я насмотрелась на рваные халаты и дырявые чулки дома. В родной коммуналке. Хватит!

— Cherie, да я тебе ничего не предлагаю. Просто хочу, чтобы ты расслабилась, отдохнула в менее обязывающих туалетах, что ли…

— Так, может, мне угощать тебя кофе, не снимая бигуди и в халате? Не зли меня, Пьер!

Легаре умилялся до слез, слушая, как его принцесса вспоминала свое «ужасное прошлое». Наивный в житейских делах, он, забыв действительное прошлое любимой (о, эти панегирики французского искусства жертвенной, почти неземой любви остепенившейся куртизанки!), с простодушным упорством стремился к теплу домашнего очага. И верил, что Гали желает того же…

Наблюдая, как появляется золотистая пенка, Гали хихикнула. И чуть не упустила кофе. Она вспомнила, как однажды Пьер принес пластинку: «Это — Азнавур». Бархатный сексуальный голос знаменитого шансона исповедовался:

«Я помню, как я встретил тебя на Елисейских Полях, ты была юная, у тебя были прекрасные волосы.

Потом мы стали жить вместе, ты начала курить сигареты, но у тебя оставались все такие же красивые волосы.

И вот теперь, когда нам уже по пятьдесят, я прихожу домой, бегают внуки, и ты опять сидишь на кухне, опять в бигуди, опять куришь, на тебе какое-то старое платье, и я понимаю, что жизнь прошла, что от той девочки с Елисейских Полей, может быть, ничего не осталось.

Но я тебя все равно люблю, потому что когда-то я тебя встретил на Елисейских Полях».

«Глупенький мой», — улыбнулась Гали и, подхватив джезву, отправилась в свой роскошный будуар.

Согревшись кофе, она решила проверить, как поживает ее небольшое — пока! — состояние. В спальне Гали нащупывает еле заметную точку, в середине цветка на рисунке обоев, нажимает ее, и небольшой квадрат стены отделяется, превращаясь в тайную дверку, за которой спрятан сейф. Набрав одной ей известную комбинацию, она получает доступ в сокровищницу. Икона, украденная у Бутмана, несколько колечек, колье, браслеты — все, как утверждал Эдик — дай ему Бог здоровья там, на Севере, — принадлежало особам императорской крови. Ну да, если и не царственным персонам, то вещицы сами по себе изумительной работы, не говоря уже о камнях и золоте. Икону Роже обещал устроить так, что и «доска останется при тебе, на черный день, и денег заработаешь прилично». Заперев сейф, Гали улеглась в постель с журналом, зевнула и погасила свет.

Утром ее, как всегда, разбудил Легаре.

— Ты не забыла, cherie, — сегодня мы покупаем тебе машину?

В ответ Пьер услышал дикий вопль восторга.

Едва они вошли в салон, как главный менеджер профессиональным чутьем безошибочно определил в Легаре покупателя. Взглядом он подозвал одного из помощников, который моментально понял, «кто тут главный», и, стараясь не пялиться на Гали, толково, без излишеств, но не без восторга, прочитал лекцию на тему «мерседес», демонстрируя прежде всего комфорт авто.

— Выбирай, дорогая, — и Легаре широким жестом обвел невысокий подиум, где с достоинством, наблюдая за людьми, расположились шикарные, знающие себе цену автомобили.

— Этот. — Гали, не раздумывая, подошла к серебристому «мерседесу».

— Посмотри еще, вот интересный цвет.

— Этот, — не отходила от автомобиля Гали, под восхищенными взглядами менеджеров салона. Такая женщина стоит «мерседеса»!

А Гали молча поглаживала сверкающую гладь капота, словно приручала автомобиль. Она совершенно не слушала юного менеджера («Мадам, видите, как удобно встроена магнитола… пепельница поднимается нажатием кнопочки»). Им не понять — сейчас она взяла реванш над Лешкой-племянником. Лешкой из беспечной арбатской юности.

Лешкин дядя, у которого не было своих детей, вернувшись из Нью-Йорка, где он много лет сопредседательствовал в одном из подкомитетов ООН, подарил племяннику по случаю более чем скромного окончания средней школы привезенный им «мерседес». В Москве этот «мерседес» был единственным экземпляром в частных руках. Все остальные «иномарки» были только во владении иностранных миссий и посольств. Остановившаяся посольская машина собирала десятки зевак, которые с восхищением и опаской рассматривали красавец автомобиль, боясь подойти к нему совсем близко, так как полагали, что этим они могут нарушить государственную границу. В те времена по Арбатской площади проезжали за час две «полуторки», четыре «Победы» и один «ЗИМ», а личные машины отечественного производства имели только известные военачальники, крупные ученые и звезды кино и балета. Обладание иностранным автомобилем возносило молодого человека в глазах его окружения на недосягаемую высоту. Прокатиться с Лешкой Андриановым, да еще на глазах у соседских девчонок, значило утереть им всем нос на вечные времена. Уже тогда Галя решила, что шикарный автомобиль как символ успеха, принадлежности к обществу избранных однажды будет и у нее.

Машину Легаре оформил на Гали, торжественно вручив ей документы.

— Завтра начну тебя учить.

— Ты такой милый. А куда поедем?

— Подальше от Парижа. Правила у нас суровые. Поездим за городом, потом сдашь на права.

К безмерному удивлению Легаре — а удивляться ему теперь приходилось постоянно, — Гали после первых же уроков вела себя за рулем свободно, и порой ему казалось, что она когда-то водила машину, но держала это в тайне. Так или иначе, через месяц он доверял ей уже поездки по Парижу, сидя, разумеется, рядом, готовый в любой момент признаться полицейскому, что «лишь на минуту доверил управление мадам». Гали к тому времени знала Париж лучше многих коренных парижан, которым знакома лишь ближайшая булочная, пивная и автобусный маршрут до места службы. Но дотошный Легаре считал, что она ездит слишком темпераментно: «надо подождать». Конечно, он знал, что она берет машину самостоятельно. Что поделаешь — «мерс» стоит в подземном гараже ее дома на бульваре Османн, она — владелица машины. Оставалось лишь уповать на Бога и судьбу. Если бы только это… Гали, снедаемая природным авантюризмом и стремлением нарушать любые законы любого государства, вела себя крайне неосмотрительно. Хотя перед выездом ее предупреждал Анатолий:

— За тобой на первых порах будут наблюдать спецслужбы. Не допусти прокола, Галя.

Все оказалось забытым, едва она приземлилась в Орли. Гали свободно ездила по Парижу, обследуя антикварные бутики и посещая блошиные рынки в Латинском квартале. Салоны красоты и бутики Эрмес и Пьера Кардена не могли ждать, когда будет свободен Легаре. «Я же не могу постоянно выдергивать тебя из офиса или с переговоров, Пьер». Легаре оставалось лишь умолять любовницу:

— Будь предельно аккуратна, дорогая.

— Все будет comme il faut[8], милый.

Но в один прекрасный день судьба все-таки «подставила ножку» мадам Гайяр: Гали не вписалась в поворот авантюристки, после чего припарковалась там, где это было категорически запрещено. Немедленно из-под земли вырос полицейский.

Секунда понадобилась арбатской хулиганке, чтобы принять грамотное решение.

— Мадам, вы нарушили правила. Пожалуйста, ваши права.

— О, мсье. У меня сегодня ужасный день, как хорошо, что я встретила вас!

— Понимаю ваше состояние, мадам. — Ажан был сама галантность, подкрепленная незыблемой любовью к порядку. — Пожалуйста, ваши права.

— Но я именно об этом и говорю, мсье. Вы видите — у меня нет не только прав, но и сумочки вообще. Ее украли — где бы вы подумали» — в Галери Лафайет. — Прелестные изумрудные глаза наполнились слезами, голос «пострадавшей» был полон отчаяния. — Там лежали двадцать тысяч франков — я так и не успела купить жакет, — чековая книжка, записная, абонемент в библиотеку и самое главное, мсье, — права. Мои права, о мсье, умоляю, пожалуйста, найдите вора!

— Мадам, успокойтесь, мы сейчас поедем в полицию и во всем разберемся.

Поглядеть на «несчастную русскую», ограбленную в самом престижном магазине Парижа, заглянул в отдел почти весь личный состав участка. А поскольку мадам Гайяр к тому же оказалась невероятно красива, к ее жалобе отнеслись с максимальным участием и немедленно выдали справку о том, что «права на вождение автомобиля, выданные мадам Гайяр в СССР (город Москва)» были «украдены вместе с сумкой такого-то числа в Галери Лафайет по адресу бульвар Османн, 40». А Легаре еще говорил, что французы — бюрократы! Пряча невероятный документ в карман шелковой юбки, Гали удивлялась неимоверной легкости, с которой она обвела вокруг пальца парижских ажанов: «Черта с два наш московский гаишник поверил бы моей песне». Так или иначе, но через неделю мадам Гайяр «восстановила украденные права» совершенно официально. Вопрос о сдаче экзаменов отпал за ненадобностью. Однако во время жалостных рыданий в полицейском участке Гали убедилась — смотреть и слушать ее в Комитете выучили отлично, — в какую кругленькую сумму выливаются штрафы за неправильную парковку и сколько времени придется потратить нарушителю, чтобы уладить дело. Как сложно парковаться в Париже, она уже знала. Поскольку такая ситуация Гали категорически не устраивала, исправить ее помог случай.

Мадам Гайяр очень заботливо относилась к своему здоровью, в частности — тщательно следила за зубами: прелестный крупный чувственный рот, одарявший ослепительной улыбкой, был фантастически соблазнителен. Это само по себе являлось частью капитала и одновременно — оружием в борьбе за место под солнцем. Причем поближе к светилу. Дважды в месяц она посещала частную клинику доктора Анри Шамона.

— Мсье Анри, а что это за карточки с красным крестом, которые находятся под ветровым стеклом автомобилей? Тех, что стоят перед вашей клиникой.

— А, это для полиции. Врачи имеют право парковаться в любом месте, даже там, где всем остальным запрещено. И кроме того — бесплатно.

Как уговорить доктора Шамона обеспечить ей такую привилегию, Гали прекрасно знала. Разумеется, «мсье Анри бесподобный любовник, и ужин у «Максима» изумительный. Они обязательно повторят маленькое приключение, не правда ли?». И вожделенная карточка появилась на стекле «мерседеса» Гали. Как она станет выкручиваться, если у нее потребуют документ, подтверждающий, что она врач, Гали не заботило. Все проблемы решались в порядке их поступления. О том, что в процессе наблюдения за ней французские спецслужбы могут добраться до ее махинаций, Гали предпочитала не думать.

Легаре только разводил руками, не переставая удивляться и восхищаться любимой женщиной. Ему, человеку, до сего времени и не помышлявшему оставить семью, приходилось все труднее и труднее. Мадам Легаре обратила внимание на то, как изменился Пьер после его поездки в Москву на выставку. Вначале она не слишком волновалась — ну небольшой флирт, скоро пройдет. С кем не бывает? Однако когда муж стал пропускать семейные обеды, слишком часто разъезжать по Франции («Дела, дорогая»), а по ночам оправдывать свое равнодушие: «Прости, дорогая, работа отнимает все силы», супруга поняла, что происходит нечто более серьезное, чем ординарная интрижка.

Как-то Мари, однокурсница и подружка Аннет, дочери Легаре, спросила:

— Слушай, Анн. Иду я вчера по бульвару Османн и вижу: представляешь, возле шикарного дома останавливается «мерседес», оттуда выходит твой папа, а следом — изумительной красоты дама в роскошном — от Эрмес, не иначе — платье.

— Что дальше?

— Дальше? Не знаю, они зашли в подъезд. Я пошла по своим делам.

— Она красива, молода?

— Я же говорю, изумительная, редкого обаяния. Думаю, ей не более тридцати, а там кто знает? Сама понимаешь — макияж, салоны, подтяжки. Так ты не знаешь ее?

— Узнаю. Причем в самое ближайшее время.

Следить за отцом Анн не собиралась, а просто за обедом, на котором присутствовал отец семейства, спросила в упор:

— Папа, что за женщина живет на бульваре Османн? Ты ведь часто бываешь у нее?

— Аннет, как ты можешь, — возмутилась мадам Легаре. И совершенно напрасно. Детей с малых лет поощряли, если они открыто делились своими мыслями, и уже годам к семи Анн и Клод стали прекрасными собеседниками. И если дочь сейчас нарушила правила хорошего тона, то объяснялось это не огрехами воспитания, а горячей привязанностью Легаре-младших к обоим родителям, которые неустанно внушали им, что честность — в жизни личной, общественной или коммерческой — есть первейшая добродетель. Нечестная игра в их собственной семье показалась им крахом всего.

— Все нормально. Так даже лучше. Мне надо поговорить с тобой, Жюльетт, — выдавил из себя Пьер.

Аннет и Клод положили салфетки и вышли из-за стола.

— Все так серьезно, Пьер?

— Я встретил женщину в Москве, полагал — ненадолго. Но… в общем, я не могу без нее. Конечно, — забормотал Легаре — ему действительно было и трудно и больно, ведь с Жюльетт они счастливо прожили тридцать лет, — конечно, вы будете обеспечены, вам ни от чего не придется отказываться.

— Кроме тебя, Пьер…

— Прости, Жюльетт, это сильнее меня.

— Возможно, ты делаешь серьезную ошибку.

— Еще раз прости. Если можешь.

— Думаю, ты очень скоро пожалеешь о своем решении.

— Что ты хочешь сказать, Жюльетт? Уж не…

— Вовсе нет, дорогой. Я не желаю тебе зла и не собираюсь мешать — сердцу не прикажешь. Просто хочу внести ясность: когда это закончится, а мне думается, закончится быстро, вернуться к нам ты не сможешь. Хотя я все еще люблю тебя, несмотря ни на что. А вот за детей ручаться не могу… До развода ты можешь оставаться здесь. Комната для гостей свободна.

— Ты слишком добра, мама. — Аннет вошла в столовую, что-то забрать. — Извини, я слышала последнюю фразу. Лучше бы он ушел сегодня!

— Твой отец, Аннет, уйдет из нашего дома, когда скажу я. Мне тебя очень жаль, дорогой.

Пьер не представлял, что ему будет настолько тяжело. Дети его не поймут, а значит, не простят. Особенно Клод, тот обожает мать, для него с этой минуты отец превратился в ненавистного врага. Позже, когда Легаре расстанется с Гали, официально оформив развод, прямодушная Аннет пожалеет отца. Клод же будет неизменно отказываться от приглашений матери на совместные трапезы с отцом. Но все это будет потом, а пока измученный, но довольный, что все неприятное осталось (боже, как он заблуждался!) позади, Пьер поплелся отдохнуть… в комнату для гостей.

С этого момента он отправлялся на свидание с Гали уже без ужасного нервного трепета и страха, боясь быть уличенным кем-нибудь из домашних. Иногда Легаре неделями не ночевал на улице Мариньи. «Я действительно живу дома, как в гостинице».

Гали мало заботили проблемы Легаре — она наслаждалась Парижем, дышала им, впитывая каждое мгновение новизны. «Мулен Руж», чьи знаменитые крылья она каждый день видела со своего балкона, привело ее в неописуемый восторг. Для Гали это ночное заведение, на сцене которого родился «канкан», было все-таки прежде всего связано с именем Тулуз-Лотрека. Ей нравилась любовь француза к его жестокой жизни, постоянное соперничество с судьбой и, разумеется, талант. Лотрек проводил здесь целые ночи, собирая на кончик кисти причудливые колоритные образы — человечные искренние образы жизни кабаре. Здесь находили свое признание люди, которые жили для искусства и которые официальным искусством были отвергнуты. Но огромные афиши Тулуз-Лотрека поднимали до высот общественного признания танцовщицу Ля Гулю, темпераментные мавританские пляски которой заставляли разгоряченную толпу кричать: «Выше! Ла Гулю, выше!», утонченную Иветт Гильбер и пикантную Жанну Авриль. И она тащила Легаре в Лувр, чтобы увидеть рисунок Лотрека «Туалет».

То вдруг Гали решала, что ходить по музеям для «глубины впечатлений» ей необходимо в одиночестве, и тогда Легаре с чистой совестью не появлялся на бульваре Османн несколько дней. Гали вместе с Роже «уединенно» бродила по залам Лувра, сочетая страстные поцелуи с последующим детальным изучением истории искусств на набережной Анатоля Франса. Доктор Анри Шамон весьма кстати оказался поклонником и знатоком творчества Огюста Родена. Обсуждением пластичности работ скульптора Гали и доктор занимались в загородном шале изысканного Анри.

Легаре время от времени устраивал Гали экскурсии. Воспитанный со школьных лет в любви к родной стране, он прекрасно знал ее историю, много ездил и видел. Плененный Нормандией Пьер первым делом повез любимую на Мон-Сен-Мишель.

Маленький островок у юго-западного побережья Нормандии притягивает к себе паломников и путешественников более тысячи лет. Неожиданно поднимается он над плоской песчаной равниной, которую разглаживают сильные приливы, врывающиеся в залив. В ясный день коническая скала, увенчанная собором, монастырскими строениями, садами, террасами и военными укреплениями, отлично видна издалека. Великолепная современная дорога, проложенная по дамбе, связывает остров с материком.

— Боже, какая красота! — Легаре специально остановил машину на приличном расстоянии от дамбы. И Гали пришла в восторг от восставшего перед ней архитектурного чуда. — Но, Пьер, сколько же времени они перевозили на остров камень для построек. Там же целый город!

— Ты права, дорогая. Правда, Сен-Мишель в древности был частью суши, и назывался он тогда — Могильная гора. Возможно, кельты устраивали здесь свои захоронения. А друиды поклонялись Солнцу. Между прочим, существует легенда, согласно которой на острове, в золотом гробу, покоится Юлий Цезарь. А ноги великого императора обуты в золотые сандалии. Ты готова в это поверить?

— Пьер, глядя на это великолепие, я могу поверить во что угодно. Давай скорее поедем — я умираю от желания очутиться на острове. Кстати, а люди там живут?

— Разумеется, дорогая. Пойдём, и ты сама все увидишь.

Гранитное великолепие острова ненавязчиво окружает человека, ступившего на скалистую землю; стираются грани времени, и остаются позади одно за другим столетия, когда мы двинемся к вершине. Шаг за шагом поднимались по уступам, вытертым за тысячу лет, и Легаре с Гали, внимая симпатичному экскурсоводу. Молодой человек говорил увлекательно, страстно, и слушатели отвечали ему благодарным вниманием.

Мирный и уединенный остров облюбовали монахи, которые построили там маленькую часовню. В 708 году епископу Авраншскому Оберу явился во сне архангел Михаил и повелел воздвигнуть часовню на Могильной горе. Обер засомневался, так ли он истолковал видение, и ничего не построил. Архангел вернулся и повторил приказание. Без толку: дух сомненья продолжал точить благочестивого пастыря. Только после третьего явления, когда посланец Божий постучал перстом по голове не в меру осторожного епископа, Обер приступил к строительству. Не обошлось и без чудес: утренняя роса очертила место закладки фундамента; вернулась украденная корова и встала на том месте, где следовало заложить первый гранитный камень; а колоссальный валун, мешавший строителям, одним прикосновением ножки сдвинул годовалый младенец. Архангел Михаил явился еще раз — он указал, где находится источник пресной воды.

Острову дали новое имя — Мон-Сен-Мишель — Гора Св. Михаила. Вслед за часовней здесь появился бенедиктинский монастырь, ставший пристанищем для пятидесяти монахов. Возведение монастырской церкви, которая и сегодня венчает вершину скалы, началось в 1020 году. Ее строили целое столетие — так невероятно сложна была работа на отвесных скалах.

Гали с благодарностью пожала руку Легаре. Ей очень нравилось все, что она видела, осязала, к чему прикасалась.

Монастырская церковь — лишь одно из чудес Мон-Сен-Мишеля. Второе появилось по воле короля Филиппа II Французского. Он, пытаясь отвоевать остров у его законных владельцев — герцогов Нормандских, спалил часть церкви. Потом его замучила совесть, и Филипп решил искупить вину. Так появилось новое чудо — Ла-Мервей, готический монастырь, возведенный на северной стороне острова.

— Дорогая, посмотри, какой простор вокруг. Давай заглянем в магазинчики.

На том и порешили. Гали с удовольствием копалась на сувенирных прилавках древних, выступающих из скал лавочек, вырубленных еще в пятнадцатом веке. Сияла в небе золотая статуя архангела Михаила, венчающая церковный шпиль. По уступам извилистой улицы Мон-Сен-Мишеля поднимались к Ла-Мервею и церкви ручейки туристов.

— Послушай, Пьер, я забыла спросить у гида, — спросила Гали уже в машине, когда они возвращались в Париж. — Бывает, что и сейчас затопляет дамбу?

— Да, дорогая. Случается несколько раз в году, когда прилив очень высок. Тогда Мон-Сен-Мишель оказывается полностью отрезан от материка. Что бы ты хотела увидеть в следующий раз?

— Замки Луары.

Желание любимой — закон. Очаровательный комфортабельный пароходик плывет по Луаре. Вдоль одной из самых красивых рек выстроились в ряд каменные замки. И каждый — сама история. История Франции, история рода, история любви. Амбуаз… Шенонсо… Фужер-сюр-Бьевр…

«У меня тоже будет замок. Мой собственный. В Нормандии! — решила Гали. — Он будет недалеко от Парижа. Так, чтобы в любой момент я могла сесть в «мерседес», и через полтора часа — в замке. Старинный замок на берегу реки. Он должен выглядеть так, словно история остановилась: ров, затопленный водой, подъемный мост, который будет единственным путем для прохода в замок. Стены замка плотно обвивают виноградная лоза и плющ, что придает ему романтический вид. На территории, огороженной фундаментальной каменной стеной, — парк с аккуратно подстриженным английским газоном, с огромными вековыми деревьями и лужайками. Разумеется, современный комфорт: крытый бассейн с солярием и раздвигающейся крышей. Пожалуй, теннисный корт и, конечно, конюшня. И собаки. Им здесь будет замечательно — ведь огромный парк они получат в свое распоряжение». Гали почти ощутила запах свежескошенной травы и прикосновение мокрых холодных носов к своим ладоням…

И она со временем станет владелицей роскошного старинного замка, только в Бретани. Все ее желания будут исполняться. Казалось, ей старались угодить бабки-ворожеи со всего света.

— Я — свободен, — объявил Легаре, когда они пили кофе на своем любимом Монмартре. — Желаете стать мадам Легаре?

— Желаю. — Гали осторожно поставила крошечную чашечку на столик, острым язычком слизнула крошки пирожного с кончиков пальцев и улыбнулась Пьеру.

Она была как-то по-особому хороша в этот момент. Свободная оранжевая блузка, пропитанная солнцем Парижа, оттеняла глубину изумрудных глаз, коротенькая юбочка, тоже оранжевая, соблазнительно обтягивала упругую попку. (Трусики Гали считала совсем не обязательной деталью туалета.) Ученые доказали: у любого человека, который несколько минут смотрит на оранжевый цвет, появляется зверский аппетит, учащаются пульс и дыхание, поднимается кровяное давление. Ну у мужчин может подняться кое-что еще… Возможно, хитрюга Гали интуитивно выбирала туалеты именно всевозможных оранжевых оттенков, окончательно изменив палево-бежевому.

Наука оказалась права во всем, кроме одного момента: аппетит у Легаре начисто пропал, едва он увидел, как Гали облизывает смуглые пальчики. У него перехватило дыхание от внезапного острого желания (и не мальчик ведь…).

— Пьер!

— Да, дорогая, — хрипло отозвался Легаре.

— Будущая мадам Легаре хочет кататься на карусели, а вечером — ужинать в «Ritz».

Они бродили по Монмартру, провели замечательный вечер в ресторане, а потом поднялись на Эйфелеву башню. Гали подошла к бортику площадки — внизу сиял тысячей огней наполненный духом вечной жизни ночной Париж. Ей не было нужды произносить: «А теперь кто победит — я или ты»[9].

Город лежал распростертый у ног Гали — оставалось лишь выбирать из того, что он услужливо приносил ей в дар.

Глава 5

ПРОЩАНИЕ В АНТИБЕ

Истинный католик Роже не уставал благодарить Мадонну за ниспосланное ему счастье. Сколько оно продлится, Роже не загадывал. Им было так хорошо вдвоем! Смуглый черноволосый мужчина и зеленоглазая женщина в ореоле каштановых локонов (Гали, открыв для себя салоны красоты, с одержимостью неофита раз в неделю меняла имидж), великолепно одетые — они смотрелись обворожительной парой. Даже незнакомые люди при встрече на улице, в ресторане часто улыбались им вслед. И тщеславие Гали расцветало в окружении завистливых или восторженных взглядов. Они идеально подходили друг к другу физически и ждали наступления сумерек с нетерпением гурмана, который с вожделением посматривает в меню, выбирая любимый десерт. Искушенная чувственность Гали, которую старомодный Легаре не сумел да и не мог оценить, получала достойный ответный взрыв страсти в объятиях потомка нарбоннского галла. Однажды, когда влюбленные сидели и пили кофе в одном из бесчисленных уголков Монмартра, Роже решил — пора вернуться к делам, интуитивно угадав — она ждет этого разговора. Гали моментально настроилась на деловой лад. Ее серо-зеленые глаза потемнели, в выражении ласковой безмятежности появилась жесткость, так непохожая на то, что прежде видел в ее глазах влюбленный Роже. Казалось, что лицо ее совершенно изменилось. Исчезло обаяние, напоминающее лицо невинного ребенка с доверчиво распахнутыми широко поставленными глазами. Надо сказать, что в сочетании с недвусмысленным сексуальным языком тела этот контраст убийственно действовал на мужчин, складывая поверженных штабелями возле ее прелестных ножек.

Сейчас напротив Роже сидела женщина более зрелая, более искушенная жизненным опытом — и это ей шло.

«Эта женщина может быть решительной, расчетливой и жестокой, если дело будет касаться ее финансовых интересов», — промелькнуло в голове у Роже.

— Cherie, продолжая наш разговор о твоем шедевре, я еще раз советую тебе не продавать его. Кстати, скажи-ка мне, есть ли у тебя возможность получения других если и не таких дорогих, но все же старых икон из России?

— Да, конечно. У меня остались в Москве друзья, которые занимаются коллекционированием икон, хотя это и преследуется властями. Самое главное, что у меня есть знакомые дипломаты, которые могут провозить их на Запад, минуя таможенные запреты.

— Это очень интересно, и мы еще поговорим об этом. А пока у меня к тебе есть предложение. Оно может показаться тебе необычным. Вкратце — ты можешь оставить свою икону себе, а ее изготовленную копию мы сможем продать, разделив деньги fifty-fifty. Конечно, подлинник нужно будет на какое-то время запрятать. Возможно, положить в банк на хранение, предварительно застраховав его. Это не проблема.

Гали внимательно слушала Роже, делая вид, что крайне удивлена услышанным. В действительности ей еще от Бутмана было хорошо известно о практике подобных мошенничеств.

— А кто же сможет так нарисовать икону? Как сделать подобный оклад? Я с трудом себе могу это представить… — начала Гали.

— Оставь эти заботы мне. Однако если это тебе интересно, то я могу кратко рассказать, как это все делается. Самое главное — иметь перед собой подлинник. Это уже половина успеха. Он у нас есть.

Гали кивнула.

— Всегда найдется художник, который сможет нарисовать лик даже лучше, чем это сделал старый мастер. Однако это совсем не нужно. Нужна только копия. Далее необходима древняя доска и краски, состав которых идентичен тем краскам, которыми пользовался мастер. Это сложнее, но вполне выполнимо, учитывая достижения современной химии. Как известно, в России достаточно старых досок, на которых утеряно изображение в силу того, что иконы в свое время валялись в сараях, на чердаках или на улице. Известен случай, когда прекрасная большая икона, которую выкинули в двадцатые годы из местного храма, в течение долгих лет служила мостком через ручей для жителей деревни. Я думаю, что ты об этом знаешь лучше меня. Вот этот материал и используется при изготовлении подделок. Существует технология искусственного старения дерева, красок. Это происходит при резкой смене температуры. Да всего сразу не расскажешь… Ну и самое главное — это атрибутация произведения искусства. Здесь тоже уйма тонкостей, но я думаю, что пока тебе информации хватит.

Гали снова молча кивнула. Ей это все давно было известно от ее первого учителя.

— Завершающий этап — это продажа изделия. У меня на этот счет имеется довольно оригинальная и безопасная схема.

Роже сделал паузу и внимательно посмотрел на Гали.

— Сейчас ты должна только сказать мне ясно и четко: согласна ли ты пойти этим путем?

— Да, я согласна, — без колебаний и решительно ответила Гали. — Мои — шестьдесят процентов. Твои — сорок.

Роже с улыбкой кивнул головой в знак принятия ее условий.

Генрих IV называл Фонтенбло «очаровательной пустыней».

Нынешний Фонтенбло по-прежнему пленителен, хотя вряд ли его можно назвать пустыней — огромный парк ежедневно топчут тысячи туристов со всего света, дабы полюбоваться дворцом, выстроенным еще Генрихом II и Екатериной Медичи. Однако отшельники в Фонтенбло имеются, во всяком случае — Алан Виар, прослывший в городке чудаком и оригиналом. Соседи недоумевали — чего это мсье Виар такой нелюдим, можно сказать человеконенавистник. Зато собак у Алана много: постепенно прибивались к его дому четвероногие бродяжки и путешественники, получали пищу; если требовалось — Алан выхаживал раненых и покалеченных. Словом, собралась вполне симпатичная компания, готовая за своего благодетеля и повелителя отдать жизнь. Рыжий сеттер Арно, палевая гончая Маду, немецкая овчарка Фисту и громадный неизвестной породы пес, звали которого, разумеется, Портос, составляли центральное ядро собачьего подразделения. Остальная мелкота вроде таксы Вино и дворняжечки Вижу находилась в их непосредственном подчинении. Вся эта компания весьма неодобрительно относилась к жителям Фонтенбло, желающим по-соседски заглянуть к мсье Виару.

Алан не хотел общаться с людьми, скорее всего, из-за поломанной жизни, что, честно говоря, произошло исключительно по его собственной вине. В молодости он талантливо подделывал французские и швейцарские франки, попался на этом деле и отсидел в тюрьме восемь лет. Любое государство сурово наказывает за подобные шалости, поэтому, вернувшись на свободу, Алан переключился на живопись. Жена не пожелала дожидаться мужа-преступника, а дочь, успевшая вырасти, вышла замуж за американца и уехала с ним в Штаты. Там молодожены, не прожив и полугода, быстренько разошлись, и Мари вечерами мыла посуду в итальянском ресторанчике, зарабатывая на учебу в университете. Алан мечтал только об одном — заработать столько денег, чтобы Мари смогла бросить грязные тарелки и спокойно закончить университет.

Алан был непревзойденным копиистом — дубликаты с полотен великих голландцев и итальянцев он писал так, словно его рукой водил автор гениального творения. Известен был лишь узкому кругу поклонников и заинтересованных лиц, среди которых однажды появился и Роже Тапи. Когда парижский антиквар и отшельник Фонтенбло сошлись поближе, Роже узнал печальную историю Алана. Дальновидный и расчетливый, Роже стал заказывать у Алана копии, абсолютно ненужные для дела, раздаривая их друзьям и знакомым. Потом начал поручать художнику реставрацию ценных картин, которые выставлял на аукцион или продавал богатым клиентам. Платил Роже щедро и со временем стал единственным постоянным заказчиком. Их отношения походили на приятельские, насколько позволяла разница в общественном положении. Пришло время, Роже рискнул — он предложил Алану не только написать копию известного полотна, но и состарить картину, сделать ее неотличимой от оригинала. Художник немало удивил антиквара, когда на его пространные объяснения, как и что надобно делать, улыбнулся: он все это знает, более того — у него имеются собственные технологии. Слегка засомневавшийся Роже незамедлительно привез в Фонтенбло пейзаж фламандской школы, старый холст с безграмотной подделкой современников и краски, изготовленные соответственно. Попросив изготовить фальшивку за месяц, Роже через пару недель приехал навестить товарища и заодно посмотреть, как движется дело. Алан принес бутылочку, бокалы и скромненько предложил Роже взглянуть на почти готовую работу. Антиквар был потрясен: он переводил взгляд с подлинника на копию и наоборот и так и не смог обнаружить подделку. Когда же подошел поближе, то лишь по запаху свежей краски определил — это копия! Но и тут Алан уложил парижанина на обе лопатки: «Видишь ли, Роже, ты приехал слишком рано, и я не успел обработать картину до конца. После того как я это сделаю, ни собака, ни чудо техники — прибор не сумеют отличить старинную работу от сделанной сегодня».

Так начался новый этап их содружества. В одной из комнат, о существовании которой нельзя было догадаться, оборудовали «лабораторию». Здесь проводился спектральный анализ, готовились краски по рецептам старых мастеров, установили мощный холодильник, способный работать в режиме особо низких температур. Словом, поставили производство на поток. Мари давным-давно бросила мыть посуду. Денег, присланных отцом, ей хватило не только оплатить весь курс университетского обучения, но и безбедно жить в студенческом общежитии. Вот к этому человеку Роже собирался повезти возлюбленную. Осторожная и эгоистичная Гали быстренько придумала изящный предлог для отказа.

— Милый, я вам буду только мешать. Я давно не была в Фонтенбло и с удовольствием погуляю по парку, схожу на экскурсию во дворец.

Ей совершенно незачем туда соваться. Пусть Роже организовывает все исключительно самостоятельно — за это он получит свои сорок процентов. «Я же всегда могу сказать, что понятия не имела о том, где и как производятся фальшивки». Перспектива для Роже оказаться в тюрьме в случае неудачи ее совершенно не волновала, более того — она об этом даже не думала. Равнодушную к людям вообще и безжалостную, если дело касалось ее интересов, Гали на данный момент беспокоило лишь одно: насколько надежен художник?

— Скажи, милый, твой друг не сможет всучить нам вместо подлинника копию?

— Не волнуйся, дорогая. Алан ничего не знает о специальной изотопной метке, которую я оставляю на подлиннике. Ее можно обнаружить только особым прибором.

Однако если Алан не меньший хитрован и умелец, то где гарантия, что художник не сумеет сконструировать нужное приспособление?

— Ему незачем рубить сук, на котором сидит, — добавил Роже, угадав тревогу Гали. — Я единственный, кто связывает его с этим крайне замкнутым рынком. Ко мне он привык, чувствует себя в безопасности. Да не станет Алан рисковать — вряд ли его привлекает перспектива сесть на второй срок.

Решив, что причин волноваться не осталось, Гали отправилась гулять.

Собственно Фонтенбло — симпатичный крошечный городок. Артиллерийская школа, инженерное училище да замечательная муниципальная библиотека — вот и все достопримечательности. Однако среди прочего, чем заслуженно гордится Республика, библиотека занимает особо почетное место. Четыре гостиницы (в ту пору — три), из них самый известный отель «Наполеон». Дворец существует одновременно в двух ипостасях — он и часть города, и самостоятельный живой организм.

Оставив Роже возле дома Алана, Гали по пути решала задачку: «Подышать воздухом, а потом во дворец? Или сразу к королям, а природа подождет?» Победили короли.

Дворец Фонтенбло с основания наделен необычайной исторической миссией. Именно здесь 21 августа 1560 года Екатерина Медичи собирает нотаблей ради прекращения распри между католиками и гугенотами.

Под этими сводами 22 июля 1762 года Франция тайно отдает Луизиану Испании.

12 апреля 1814 года Наполеон Бонапарт подписывает отречение.

Гали обошла дворец и попала во двор Белой Лошади. Поднялась на «Подкову» — полукруглую лестницу, по которой спускался император в день отречения и где его ждала верная гвардия.

Мимо Гали по специально обустроенной дорожке промчалась парочка велосипедистов. Чудесно здесь, однако пора, и она направилась к условленному месту, где ее уже ждал Роже.

Через три недели она так же, как в свое время Роже, стояла напротив обеих икон и — Бог свидетель — не могла отличить одну от другой. В конце концов взмолилась:

— Роже, перестань мучить меня — покажи, где прабабушкина икона!

Все — до мельчайшей сети паутинок — на иконах было идентично. Роже утверждал, что любой самый тщательный химический анализ красок покажет одинаковость их состава. То же относилось к старому дереву с трещинками. Состаривать дерево почти не пришлось. Доска, на которой была изготовлена копия, была примерно такая же старая, как и подлинник. Возможно, что в свое время на ней был также изображен шедевр древнерусской иконописи, безвозвратно утерянный в хаосе революционных преобразований и варварского обращения со святынями.

Что касается оклада, то с ним все было значительно проще. Мастерство бывшего фальшивомонетчика и тут было на высоте. К тому же Роже имел выход на одного «чистодела», который имел набор печаток с клеймом известных старых ювелиров, включающих марку Фаберже. В свое время он со смехом поведал Роже, что три четверти пасхальных яиц из коллекции известного миллиардера Форбса помечены этим его «парижским» клеймом, привезенным во Францию еще в первую иммиграцию. Что касается драгоценного металла, эмали и камней, то с этим также не было проблем. Чего и говорить: полученная копия была достойна подлинника!

Копия иконы «фрейлины Ольги» оказалась достойной оригинала.

Спустя пару дней Роже позвонил возлюбленной:

— У меня есть кое-что интересное для тебя, дорогая. Не выпить ли нам кофе на набережной Анатоля Франса?

В роскошной библиотеке Роже на столике эпохи позднего Ренессанса лежала стопа русских журналов «Нива» за 1911 год.

— Смотри сюда, дорогая. — И Роже раскрыл тот, что находился сверху. — Хроника придворных событий в фотографиях.

На одной из них крупным планом была запечатлена русская монаршая чета — Николай и Александра — в каюте императорской яхты во время плавания их величеств по Ладожскому озеру. К своему величайшему удивлению, в верхнем углу каюты Гали отчетливо увидела свою икону! Гали не могла поверить своим глазам. Значит, она каким-то сверхъестественным образом смогла сквозь десятилетия разглядеть истинных хозяев иконы, когда рассказывала Роже свою историю. Невероятно! Гали не могла оторвать взгляда от журнала.

— Неплохо, не правда ли? — риторически спросил Роже.

— Где ты это взял? — только и могла произнести Гали.

— Напечатал, cherie.

Гали непонимающе уставилась на Роже.

— Вряд ли ты сможешь заметить, но эта страница искусно перепечатана и так же искусно вставлена в подлинный журнал.

— А как же бумага? — Гали продолжала разыгрывать невинное удивление.

— Бумагу еще легче состарить, чем холст. Главное — подобрать идентичную. В старых типографиях хранятся образцы любой бумаги начала века.

— Ну а печать, шрифты? — не унималась Гали.

— Собственно страница тоже практически подлинная. Только на фотографии царя и царицы появилась маленькая деталь. Журнал будет служить убедительным доказательством подлинности иконы и ее принадлежности царской фамилии. И этот факт будет служить гарантией того, что обладатель копии не станет афишировать ее приобретение.

— Это почему же?

— Понимаешь, cherie, икону я продам одному ливанскому богатею из христиан. Между прочим, он последователь византийской церкви. Ливанец никогда не станет показывать или продавать ее частным коллекционерам, выставлять на «Сотбис» или заниматься чем-то подобным. Икона больше никогда не покинет его дворца. Его потомки будут хранить ее как зеницу ока. Лучшего способа для тихой и дискретной сделки быть не может.

Гали с неподдельным интересом слушала Роже.

— Так вот, после того как ливанец насладится видом иконы, я ему покажу журнал, который я якобы взял у одного старого друга и должен ему его вернуть. Ливанец будет вне себя от радости. Что касается ксерокопии, которую он, несомненно, попросит, то я великодушно разрешу ему ее сделать. Это безотказный прием, который я изобрел сам по этому случаю.

— Ты гений, Роже.

Гали порывисто обняла и нежно поцеловала Роже в губы. Она не отпускала его. В следующее мгновение они оказались на диване. Терпения у Роже хватило только на то, чтобы снять брюки. Гали же на этот раз не нужно было никакого вступления. Секс был стремительный и агрессивный. Как будто они не виделись вечность. Наконец они замерли в объятиях друг друга.

— Ради этого, дорогая, я готов изготовить копию «Плейбоя». А в нем снимок Армстронга на фоне лунного пейзажа с иконой в руках, — только и смог произнести Роже.

Фальшивая икона и «полуподлинный» журнал «Нива» с благодарностью были приняты новым владельцем «исторических реликвий». Мадам Легаре пополнила один из своих счетов солидной суммой, позволяющей официально начать собственное дело.

— Ты понимаешь, что значат для меня деньги, Пьер? Нет, ты никогда не сидел без копейки, ты не можешь понять!

Легаре, улыбаясь, слушал панегирик, который возносила возлюбленная золотому тельцу. И вновь удивлялся — на этот раз тому, как здраво и по-деловому рассуждала молодая женщина. Откуда у нее эти мысли, достойные опытного предпринимателя? Он не представлял, какую школу бизнеса, причем в нелегальных условиях, прошла и освоила в совершенстве Гали на родине. Здесь она наконец получила то, чего ей не хватало в Москве, — деньги и законное право стать самостоятельным предпринимателем. Но главное — деньги.

— Деньги — это свобода. Все мы зависим от них: священник, министр, предприниматель. Нет денег — нет свободы действий.

Легаре уже не подсмеивался, с умилением глядя на возлюбленную, окрыленную первым успехом. А она продолжала:

— Деньги — это почести. Тебе ведь льстит, что ты входишь в клуб «1000». Это могущество и власть. Ваш Мольер презирал тех, кто повторяет «Мои деньги, мои деньги…»! Но если никто не оспаривает право любить сыр или спаржу, то почему не может существовать право на любовь к деньгам? Что здесь преступного или аморального?

Потрясающе, но Гали — почти слово в слово — воспроизвела рассуждения Франсиса Буига, одного из гигантов французского бизнеса. Только тому пришло в голову сравнение не с сыром и спаржей, для примера он выбрал бифштекс. Позже Легаре перестанет удивляться, а будет лишь восхищаться деловым талантом Гали превращать в деньги все, к чему она прикасается. Красавица заполучила этот дар богов царю Мидасу, но избежала побочного эффекта, чуть не уморившего достойного правителя голодом: ей удавалось не золотить сыр и спаржу, отправляя их по назначению в прелестный ротик, а златоносный Пактол послушно стекал на банковские счета.

Она шла по намеченному пути, не сворачивая. И каждый час, украденный у Легаре, дарила Роже.

Однажды, когда Роже и Гали, истомленные любовью, блаженно распластались на шелковых простынях, любовница прислонилась к Роже:

— А не отпраздновать ли нам нашу победу как следует?

— Все, что пожелаешь.

— Отвези меня в Антиб, я хочу увидеть твою землю, дорогой.

— Нет проблем — мне все равно придется ехать туда по делам.

Они поселились в доме друзей Роже, которые весьма кстати отправились к родственникам в Ниццу. Купались в море, любили друг друга на пляже уединенных бухточек — такие местечки на Лазурном Берегу в то время отыскать было несложно. Потом, добравшись из последних сил домой, отдыхали на прохладных простынях. И снова любили друг друга. А вечером Роже приводил Гали в маленький ресторанчик и угощал лакомствами Антиба. Им подавали пюре из трески, обильно сдобренное чесноком. Его можно было цеплять гренками, которыми обкладывали блюдо. Лакомились жареной мелочью и скумбрией в луковом соусе. Гали объедалась мидиями, запеченными с чесноком и пармезаном. Их приносили в раковинах.

Роже, как истинный провансалец, обожал сладкое. И Гали веселилась, наблюдая, как Роже уничтожает крошечные эклеры с детским упоением.

Никогда и ни с одним мужчиной больше не будет Гали такой искренней (насколько она вообще была на это способна) и — что важно — относительно честной. Роже, мошенник высочайшего класса, был безупречен по отношению к партнерам. Со временем он обнаружит, что его возлюбленная придерживается иных принципов. Ее жестокость, а порой беспощадность и способность отказываться от любых обязательств настораживала Роже. Он принимал ее такой, какой она есть, любил, но, возможно, эти особенности характера любимой ускорили охлаждение страсти с его стороны. Остывала и Гали, правда, нравственные принципы (которых у нее просто не имелось) роли в данном случае не играли. Она стремилась к непрерывной смене впечатлений, обманчивая новизна и жажда захватить как можно больше всего в свои руки заменяли ей глубину чувств.

Они расстанутся нежно и спокойно, вскоре Роже уедет из Парижа. Переписываться они не станут, но будут перезваниваться. Для Гали, которая со временем вырастет в настоящего хищника в мире бизнеса, Роже Тапи, как ни странно, окажется единственным человеком, осуждения которого она не хотела услышать. Нет, она его не боялась, но некоторые неблаговидные поступки в его отношении старалась совершать умеренно.

Заботилась в подобных редких случаях она, как всегда, прежде всего о себе, и тем не менее однажды на вилле Роже зазвонил телефон.

— Ты мне нужен, Роже. Послезавтра буду в Ницце.

Роже вот уже десять лет жил в Антибе — втором по величине городе на Лазурном Берегу после Ниццы. Она решила в его компании вновь совершить прогулку по Антибу. Путешествия неизменно радовали Гали и вызывали у нее свежий прилив энергии. Кроме того, она обожала этот осколок рая, посетить который призывают все туристические путеводители и справочники мира. Коренные жители этой части Лазурного Берега имеют за плечами своих предков тысячелетнюю историю рыбного промысла. И поэтому нет ничего удивительного в том, что именно это местечко стало мировой Меккой для яхтсменов. Здесь вашему взору открывается такое разнообразие шикарных яхт, как ни в одном другом порту мира. Однако, едва покидаешь территорию причала и минуешь старинные портовые ворота, тебя немедленно захватывает красота Антиба и мгновенно забывается роскошь и великолепие яхт миллионеров. Встретиться с Роже Гали договорилась именно у этих ворот.

Как всегда, Роже не заставил себя ждать. Еще издалека она высмотрела его в толпе туристов — он обращал на себя внимание высоким ростом и пружинистой энергичной походкой. Она пошла ему навстречу и очутилась в мягких объятиях Роже. Знакомый запах мужского лосьона на какое-то мгновение вернул Гали на два десятилетия назад. Тогда она, впервые прижавшись к Роже, почувствовала этот запах. Ничего не скажешь — Роже обладал завидным постоянством в своих привязанностях и привычках.

— О, мадам, вы, как всегда, божественно выглядите. — Глаза Роже с неподдельным восторгом ласково скользили по лицу и фигуре Гали. — Вы неподвластны времени… Я говорю с полным основанием, так как, к огромному сожалению, вижу тебя последнее время с большими интервалами. Увы — прошло почти два года… — Роже вовремя перешел на привычное «ты». А то Гали уже собиралась стукнуть его по затылку.

— Мой дорогой Роже, прекрати монолог. — Гали взяла его под руку и повела, направляясь в сторону, старой части города. — К сожалению, время летит слишком быстро, а мы этого не замечаем. Но старые друзья не обижаются друг на друга, не правда ли? Особенно если их так много связывало в прошлом…

Они вместе с Роже шли по старым улочкам Антиба, где, неподвластная влиянию века высоких технологий, атмосфера древнего рыбацкого поселения сохранилась во всем ее очаровании. По обе стороны узких улочек теснились, прижимаясь друг к другу боками, нескончаемые бары, кафе, рестораны, из окон и дверей которых призывно разносились умопомрачительные запахи. Гали захотелось посидеть хотя бы полчасика, заказать рюмочку анисового ликера или традиционного розового вина, чтобы вновь прочувствовать всю прелесть этого уголка. Не сговариваясь, они направились к таверне «У Пьера», расположенной возле знаменитого рынка Cours Massena — где каждое утро раскладывают свой товар местные торговцы. Вокруг рынка на узеньких, мощенных камнем улочках живут сотни магазинчиков, торгующих мелкими сувенирами и подделками под антиквариат. Но все коллекционеры мира знают, что каждую весну в Антибе проводится ежегодная крупнейшая выставка-аукцион антиквариата — событие, которое Гали предпочитала не пропускать. Именно поэтому около двадцати лет назад Роже и решил снова переехать на свой родной юг и поселиться в этом прелестном городке. Отсюда было рукой подать до Монако, где также ежегодно проводились знаменитые выставки-аукционы ювелирных изделий. Они с наслаждением опустились в плетеные кресла на веранде кафе и заказали по рюмочке напитка, который они всегда пили, когда были вдвоем.

— Ты помнишь, cherie, наше первое участие в здешнем аукционе? Мы тогда неплохо заработали. Иконы и картины русского авангарда в то время еще были редкостью на Западе.

— Разумеется. Недаром с этого я начала свой бизнес. Но если бы ты знал, Роже, как я благодарна тебе за то, что ты не позволил мне совершить ужасную глупость — первую во Франции. Икона Рублева и сейчас хранится в банке. Благодаря твоему совету.

Они вновь замолчали. Роже, потягивая душистый ликер, с нескрываемой нежностью поглядывал на Гали.

— Тебя что-то беспокоит, cherie. Я знаю, ты вряд ли нуждаешься в моей непосредственной помощи, как в старые добрые времена. Но мой совет, возможно, окажется полезным, как и раньше…

— Ты, как всегда, проницателен, Роже. Сейчас я должна отправиться к своему партнеру и приятелю. Его дочь выходит замуж. К сожалению, вместе со свадебным подарком у меня припасено для него одно очень неприятное известие.

— Ба, так ты приехала к этому русскому нуворишу…

Гали вскинула брови и удивленно посмотрела на Роже.

— Не удивляйся, cherie. Все жители города заняты только тем, что сплетничают об этом событии. В аэропорту Ниццы приземлился десяток частных самолетов, а в морском порту прибавилось дорогих яхт под панамским флагом. К тому же мой друг из полиции сообщил, что сегодня вечером ожидается грандиозный фейерверк. Полицию всегда уведомляют о подобных событиях заранее. В таких случаях весь город высыпает на улицу. Ты знаешь, французы обожают смотреть, как выстреливают в воздух большие деньги. Вообще нет более приятного занятия для бездельников, чем наблюдать, как развлекается привилегированный класс, пользуясь своими привилегиями. Твое здоровье, cherie. — Роже поднес к губам анисовый ликер.

— Ты прав, меня ждет «этот русский нувориш». И он совершенно не обрадуется тому, что от меня услышит.

— Так что за роковое известие ты везешь хозяину виллы?

— У меня есть информация о серьезных неприятностях, грозящих моему приятелю. Я не могу назвать источник, но сведения идут с самого верха. — Гали выдержала паузу. — Ты знаешь, мой приятель очень богатый и уважаемый человек не только во Франции. Но и в других странах у него много влиятельных покровителей. Они помогают ему решать проблемы по мере их возникновения и всегда выходить с честью из порой деликатных ситуаций…

— Пока не совсем ясно.

— Он дважды был отмечен наградами правительством Франции за оказанные стране услуги, после чего возомнил себя полностью неуязвимым. Самое плохое в этой истории то, что банальная жадность взяла верх над разумной расчетливостью. Готовность принимать желаемое за действительное затмила элементарный инстинкт самосохранения. К сожалению, он забыл дело сына Миттерана и несколько других показательных европейских примеров. Есть один грех, который на Западе никому и никогда не прощается. Особенно если существует угроза того, что этот грех станет общественным достоянием. — Гали, казалось, выдохлась, заканчивая сбивчивую речь.

— Насколько я понимаю, cherie, проблема выглядит следующим образом: тебе известна реальная угроза, нависшая над головой твоего компаньона. Ты знаешь, что он опасность недооценивает, во всяком случае, не готов во имя спасения пойти на некоторые жертвы. Наконец, ты заранее знаешь — он тебя не послушает. Так?

Гали молча кивнула.

— Так в чем же вопрос? Тебя мучает нечистая совесть — так помоги ей. Дай ему понять, насколько можешь, реальность угрозы. Все. — Роже сделал паузу. — А затем, если это не подействует, постарайся извлечь максимум выгоды из ситуации. Тем паче что, как я понимаю, создала ее ты сама.

Роже внимательно посмотрел в глаза бывшей возлюбленной. Она с трудом выдержала его взгляд.

«Неужели он знает? Нет, невозможно», — заключила она.

— Тебе требуется только услышать от искреннего друга и единомышленника подтверждение правильности выбранной тобой тактики, не правда ли? — с улыбкой вывел резюме Роже. Гали в который раз поразилась его проницательности. Механизм, который так легко обозначил Роже, она сама осознала в полной мере лишь сейчас. Раньше она не нуждалась в одобрении своих решений. Даже таких, как это. Теперь другое дело. Ей обязательно надо было исповедаться… Хотя бы частично. Для оправдания.

Роже подозвал официанта и расплатился. Не сговариваясь, они поднялись и медленно пошли к воротам порта, где Гали оставила свой автомобиль. У машины Роже взял ее руку и нежно, со значением поцеловал ее — так, как он это сделал двадцать лет назад. Гали благодарно прильнула к нему, быстро отстранилась, села в машину, включила двигатель, и автомобиль, стремительно сорвавшись с места, выехал на магистраль, ведущую к новой части города.

В зеркальце заднего обзора Гали видела, как стремительно исчезают старые постройки Антиба. Она живо представила себе фигуру Роже на дороге, глядящего вслед, все понимающего и, как она почувствовала, где-то в глубине сердца все-таки осудившего ее. Плевать, не она придумала этот мир с его законом джунглей. А поступит она так, как это выгодно ей. Только так. А совесть может подремать.

Часть вторая

РАССТРОЕННЫЙ РОЯЛЬ

…64-546-76-5151-576-54-64-3-131-21-546-465-488-7-45-131-54-46-11-48-315…

…установлен маршрут следования специального состава из Парижа в Москву…

Глава 6

СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ

Новизна и прелесть новой парижской жизни недолго радовали Гали. Прошел почти год, и мадам Легаре стало «тесновато» во Франции — душа стремилась увидеть иные города и страны. Пьер это чувствовал.

Однажды, собираясь навестить отделение своей фирмы в Праге, он предложил Гали составить ему компанию.

— Удивительный, сказочный город, ты получишь массу удовольствия, дорогая.

Гали не возражала. Остановились они в «Савое», изысканном отеле, уютно вписавшемся в Малу Страну — самый барочный квартал Праги. Где улицы и переулочки располагают к бесцельным прогулкам по городу. Отель пользуется бешеной популярностью у звезд и помнит Тину Тернер и Элтона Джона. Пьер признался, что снял номер в этом отеле исключительно ради Гали.

— Мне как-то безразлично — мраморная у меня ванная или нет.

И выпустил любимую в свободный полет. Сначала Гали решила поводить носом по музеям, но очень быстро поняла, что ничего подобного уровню Эрмитажа, Третьяковки и, само собой, Лувра здесь нет. Ближе всего оказался дворец Шетрнберга, где среди работ Гойи, Эль Греко и Ван Дейка она увидела приличную коллекцию православных икон. Купив каталог, она решила перекусить, а потом навестить дворец выставок. Из кафе Гали вышла полуголодная и злая. То, что в меню называлось «кофе», даже отдаленно не напоминало достойный напиток. Вечером Легаре сконфуженно начнет оправдываться: «Я забыл предупредить тебя, дорогая. Кофе в Праге варить не умеют, на это указывают даже некоторые путеводители». Гали не рискнула экспериментировать с принятием пищи и, спустившись в метро, поехала во дворец выставок. Бывший торговый склад — здание, когда-то считавшееся модернистским, — предлагал любителям искусства на выбор — чешское и французское. Гали интересовали прежде всего постимпрессионисты и скульптуры Родена. Последних она насчитала около десятка. Щедрый Огюст подарил их Чехии в 1902 году, после очередной выставки. Вообще-то Роден не представлял абсолютно никакого профессионального интереса для бизнеса Гали. Иконы — другое дело. Тем не менее чем-то он притягивал ее сознание (не скажем — душу). И Гали знала, что часть работ, причем весьма известных, находятся в музее Алжира, куда она тоже собиралась съездить.

За день до возвращения в Париж Пьер и Гали прогуливались по Карлову мосту. Легаре, который любил Прагу и вполне мог бы зарабатывать, обслуживая туристов, водил Гали от скульптуры к скульптуре.

— Святой Ян Непомуцкий, покровитель утопающих. Видишь, как блестит фигурка на пьедестале? Она отполирована тысячей рук — кто дотронется, у того исполнятся все желания. Кстати, это единственная подлинная бронзовая статуя на мосту.

— Как это?

— Почти все эти замечательные фигуры — копии. Считается, что на воздухе мрамор крошится, а бронза — зеленеет. Вот и переезжают в Лапидарий подлинники, а на их месте появляются копии.

— Не понимаю. Патина — это так благородно. И потом, именно так узнается подлинное произведение искусства.

В чем, в чем, а в подобных вещах Гали разбиралась великолепно.

— Хорошо, дорогая. Не сердись, вот тебе мраморный святой Филипп Бениций. Далее — святой Августин.

Святой Августин… Имя из полузабытого детства, запретные игры с сестрой… Августин на Карловом мосту отличался от терзаемого искушением робкого святого со старинной гравюры. Пылающий непримиримой ненавистью к еретикам, здешний Августин неистово попирал ногами еретические книги.

— Интересно, что помогло святому дойти до жизни такой?

Гали остановилась и потрогала негодующую ступню Августина.

— Тебя так волнует блаженный Августин?

— Так. Ничего особенного. Как я соскучилась по Парижу, Пьер.

Но и в Париже ей порой становилось тесно — хотелось движения. Увидеть мир и себя показать. Гали давно поняла, что одним коридором Москва — Париж и обратно она не ограничится. Ее бизнес достоин большего. Гали умела сочетать приятное с полезным, и все же первые порывы ее ненасытной натуры были вызваны жаждой познания. Ей пока хватало Франции как Европы, но душа стремилась на Восток, туда, где стоит вечный город Иерусалим, цветет Гефсиманский сад; там, как говорила мама, — их историческая родина. Что тянуло Гали в Израиль? Зов предков? Голос крови? Надежда найти спасшегося от рук Моисея Золотого Тельца, причем — в подлиннике? Она и сама не знала, но желание ее росло, будоражило, и наконец Гали попросила Легаре купить ей тур в Израиль.

— Но я не смогу поехать с тобой, дорогая.

— Пьер, в эту страну я сначала поеду одна.

Сначала ей показалось, что в Тель-Авиве по-русски говорит каждый второй — в гостинице, кафе, на улице. Ее культурная программа вобрала в себя все, чем была на протяжении веков отмечена эта земля, на которой оставили свой след разные религии и народы. Гали посетила храм Гроба Господня, побывала в Музее Яд-Вашем и даже засунула записку меж камней Стены Плача. И поехала в Кесарию. Гали не удивилась, обнаружив в себе стремление находить прежде всего следы присутствия Франции. Ей было приятно, что в одиннадцатом веке Кесария была французским городом. А величественная четырехметровой ширины стена построена по приказанию Луи IX. Из вековых кирпичей пробиваются и вырастают роскошные пальмы. Позже она приедет сюда, когда город крестоносцев будет отреставрирован и с вершины подиума взору путешественников откроется гавань. Неравнодушная к замкам и крепостям, она, к сожалению, не смогла посетить Бельвуар — Прекрасный Вид — так называли это место крестоносцы. Но зато увидела Акко (известный также как Акра), сдавшийся Ричарду Львиное Сердце и Филиппу II Августу, возглавлявшим Третий Крестовый поход. В одном из залов подворья госпитальеров (рыцарей ордена Св. Иоанна Иерусалимского) по углам высечен на камнях фамильный герб французских королей — Fleur-de-lis[10].

Однажды утром в ее номере раздался телефонный звонок. «Наверное, Пьер соскучился». Но она ошиблась. Это был голос портье, который на русском языке сказал ей, что в холле гостиницы госпожу Легаре ожидает некий господин. Гали, заинтригованная, быстро оделась и спустилась в холл. Навстречу ей с кресла поднялся среднего роста, крепко сбитый сорокалетний мужчина, который уверенным голосом представился: «Натан, сотрудник службы безопасности». Натан улыбнулся Гали как старой знакомой, которую случайно встретил на улице после долгого перерыва, и предложил ей проехать с ним в штаб-квартиру службы. Гали, не чувствовавшая за собой никаких грехов, согласилась недолго думая и с легким сердцем. Они сели в машину, и через десять минут Натан остановил свою «тойоту» напротив многоэтажного большого универмага, вход в который был расцвечен яркой рекламой. Натан аккуратно, но твердо взял Гали под руку и уверенной походкой подошел к лифту, рассчитанному на восемь — десять человек. Гали, привыкшая в Москве не задавать лишних вопросов сотрудникам спецслужб, покорно последовала за Натаном. В лифт набилось много народу, но скоро в нем остались только Гали и ее «поводырь». Когда двери лифта закрылись за последним пассажиром, Натан достал какой-то металлический предмет, дотронулся им до пульта управления, и лифт поднял их еще на два этажа вверх. Гали казалось, что сейчас они окажутся на крыше универмага. Однако когда двери лифта распахнулись, Гали, к своему удивлению, оказалась в коридоре, обшитом деревом и устланном ковровой дорожкой. Коридор был пуст. Бесчисленное количество массивных дверей создавало впечатление у впервые оказавшегося здесь человека, что он попал в какой-то научно-исследовательский институт или солидный банк. Мягкий свет скрытых за панелями светильников настраивал человека на доверие, стабильность и готовность безропотно следовать своей линии жизни.

Они долго и неторопливо шли по коридору. Наконец Натан открыл дверь, пропустив вперед себя Гали. Они оказались в небольшой, уютно обставленной приемной. За столом секретаря сидела седовласая дама с удивительно живыми глазами. Казалось, она ждала появления Гали. Дама встала и исчезла за массивной двойной дверью. Буквально через несколько секунд она вернулась и предложила Гали пройти в кабинет. Навстречу ей, положив телефонную трубку, встал грузный человек в хорошо сидящем на нем костюме. Про себя Гали оценила его как умного и хитрого игрока, любителя карточных игр, дорогого коньяка и дамского общества.

Гали для себя давно определила, что сочетание таких качеств, как интеллект и хитрость, в одном мужчине встречается довольно редко. Хитрые представители сильной половины человечества зачастую оказывались на поверку глупыми людьми, а умные, которых оказывалось 1 на 10 хитрецов, как правило, были бесхитростными, не могли ловчить, лгать, изворачиваться, комбинировать. Чаще всего они попадали в кабалу к хитрецам и тянули лямку и за себя, и за того парня. Гали почувствовала запах дорогих сигар, когда хозяин кабинета приблизился к ней. Он дольше, чем предполагают в таких случаях правила хорошего тона, рассматривал ее, наконец протянул руку и предложил сесть на диван. Сам он сел напротив и неторопливо начал:

— Госпожа Легаре, я один из руководителей израильской разведывательной службы. У меня есть дела, вы можете себе представить, и поважнее, чем беседовать с бывшей советской гражданкой, удачно вышедшей замуж и при помощи КГБ неплохо устроившейся в Париже. Я не стану скрывать, что мы о вас знаем гораздо больше, чем вы о нас. — Он неслышно рассмеялся. — Мы даже не станем спрашивать вас о том, получили ли вы какие-либо задания по Израилю. Это будет не по-джентльменски. — Он опять рассмеялся своей шутке. — Мы не хотим ставить вас в смешное положение. Ваши отношения с КГБ касаются только вас и этой организации, которую мы очень уважаем.

Мсье Легаре — бизнесмен достаточно известный, и не только во Франции. — «Они знают обо мне все», — подумала Гали, но все же постаралась успокоиться. — Он ненавидит фашизм, предан флагу Франции, и в нем течет еврейская кровь. Не знаю, говорил ли он вам подробно о своем прошлом… Но однажды он помог людям Визенталя в Австрии найти одного из высокопоставленных эсэсовцев, которого наша служба разыскивала со времен окончания Второй мировой войны. Правда, мсье Легаре и не догадывался, что помогает разведке Израиля, он помогал народу Израиля, а это гораздо значимее. Вы еще очень молоды, красивы, полны жизни и амбициозных планов. Вы энергичны и умны не по годам, у вас может быть большое будущее. Вы не похожи на тот тип женщин, которые после выхода замуж рожают детей и становятся, как говорят русские, «клушей». В вас, как я чувствую, слишком много энергии, которая достойна применения к более масштабным делам.

Мы ценим то, что Израиль — одна из первых стран, которую вы решили посетить после того, как обосновались в Париже. Вы, наверно, почувствовали зов предков. Когда вы ступали на камни, которые помнят поступь Давида, вы ощущали, что вы — часть Богом избранного народа. Будьте же достойны ваших предков и не запятнайте ваше имя, — он помедлил, — и имя мсье Легаре двуличием.

Гали вышла из кабинета как в тумане. Ей казалось, что все это происходит не с ней, что она видит какой-то сон. Сейчас она проснется, и все станет на свои места. Она вышла в приемную, где ее дожидался Натан. Видя ее растерянность, он предложил присесть и выпить чашку кофе. Гали отказалась, ей захотелось как можно скорее вернуться к себе в номер, закрыться и во всем разобраться, не торопясь и в деталях, как она умеет это делать. Натан усадил ее в автомобиль, довез до гостиницы, оставил свою визитку с телефонами и, ничего не говоря, исчез в массе машин, снующих по оживленной улице.

Ей захотелось позвонить Легаре и рассказать о случившемся. Но внутренний голос, которому она всегда доверяла в ответственные моменты, шептал ей: «Не торопись, сначала разберись во всем сама». Итак, Легаре имел, а может быть, и сейчас имеет контакты с израильской разведкой. Знает ли об этом КГБ? Может быть, не она, а эти ребята с Лубянки ведут игру, где она всего лишь пешка? Она умела думать за других участников взрослых игр. Гали представила Анатолия, который любил обсуждаемые на встречах ситуации изображать в виде рисунков на листах бумаги. Он вообще неплохо рисовал, поэтому участников комбинации набрасывал, точно улавливая особенности их фигур, затем начинал соединять их стрелками, потом появлялись еще какие-то условные обозначения, и в итоге на листе не оставалось свободного места. Как ни странно, к этому времени вся информация структурировалась, и наступала какая-то ясность. Что, если Анатолий нацелился на Легаре? А она — просто связующее звено? Анатолий всегда уходил от разговоров о Легаре, даже тогда, когда их начинала Гали, пытавшаяся понять хотя бы, почему это куратор не спрашивает о нем. Однажды Анатолий, видимо решив закрыть эту тему, сказал ей, глядя прямо в глаза: «Легаре — твоя опора на Западе, мы не хотим его впутывать в ситуации, в которых он «задымится», и ты окажешься без крыши над головой. Ведь он не дурак и понимает, что мимо КГБ в условиях «холодной войны» не проходит ни один советский человек, выезжающий за границу даже на неделю, а тем более на постоянное место жительства».

Анатолий в свое время посоветовал Гали еще до регистрации брака с Гайяром сообщить Легаре о том, что с ней беседовали «люди в штатском», выясняли ее политические взгляды, настроения, отношение к выезду, особенно давили на то, что она будет приезжать к матери и сестре, и ей не следует забывать интересы Родины. И бедняжке Гали пришлось во всем соглашаться с «рыцарями плаща и кинжала», лить слезы (в умеренных количествах) по поводу отъезда из Москвы. В общем, она должна была прикинуться дурочкой, которая даже не была в комсомоле, чтобы у ребят не разгорелся аппетит… Легаре, к ее удивлению, к ее сбивчивому рассказу отнесся довольно спокойно. Поблагодарил за откровенность, сказал, как бы размышляя вслух: «Может быть, поговорим в моем посольстве со сведущими людьми?» Гали ответила, что не может добавить более того, что уже сказала. Все ее знания о спецслужбах умещаются в чайной ложке, которой она в данный момент помешивала в стакане с томатным соком. Она всего этого боится, еще больше боится за Легаре, но не может скрывать от него все то, что сейчас вокруг них происходит.

Так почему израильтяне решили побеседовать с ней? Может, это Легаре проверяет ее «на вшивость»? А что, если она ему не расскажет о контакте с «Моссад», а он в курсе этого? Он ведь перестанет ей доверять — или нет? Голова шла кругом. Гали вдруг почудилось, что она оказалась между двумя жерновами, которые вот-вот начнут перемалывать ее плоть в какую-то бесформенную массу. Она знала только одно: из любой ситуации она должна получить выгоду, гешефт. Гали еще не знала, что в эту минуту зарождалась стратегия ее жизни, которая через тридцать лет приведет ее к вершине счастья, богатства и абсолютной защищенности. «Моссад» официально зачислил ее в «избранные»? Чудесно. Она должна постараться и стать… ну, чуть-чуть более избранной, чем все они. Помочь Господу Богу, когда он станет раздавать козырные карты…

Она достала визитку сотрудника «Моссад» и набрала номер его телефона. Узнав его по голосу, Гали попросила немедленно встретиться с ней. Натан подъехал минут через десять. Молча открыл дверь автомобиля и на сносном русском спросил: «Какая нужна помощь?» Гали сказала, что хотела бы поговорить с кем-то, кто занимается Советским Союзом.

Гали провели в комнату, которая своим убранством и строгостью обстановки чем-то напоминала «кукушку» (конспиративную квартиру), на которой она встречалась с Анатолием. Диван, журнальный столик, два мягких кресла. Стенка с аккуратно расставленными книгами и журналами, которые никто не берет в руки. Холодильник в углу, бар, плотные гардины на двух окнах, потертый местами ковер на полу, приглушающий звуки шагов, а может, скрывающий от посетителя давно требующий ремонта пол. Пока Гали осматривалась, открылась дверь, которую она даже не заметила, и в комнату вошел мужчина… Он представился Моше, усадил Гали в кресло, достал из холодильника напитки, поставил два бокала на стол, машинально вытащил из кармана пачку сигарет. Вопросительно посмотрел на сидящую перед ним молодую женщину. Высокая грудь, пухлые губы, тонкая талия, длинные стройные ноги, тонкие щиколотки — все говорило о том, что перед ним сидела молодая самка, знающая себе цену и понимающая толк в любовных баталиях…

Моше, тридцатилетний сотрудник израильской контрразведки, по характеру был перфекционистом, — он все делал лучше других: лучше всех стрелял из табельного оружия, лучше всех водил автомашины различных марок. Он прекрасно говорил на иврите, русском и английском языках. Родители его, мариупольские евреи, выехавшие из СССР еще в период первой эмиграционной волны, испытали на себе всю тяжесть адаптации к новым условиям жизни. Сестра Моше погибла на автобусной остановке от гранаты, брошенной палестинским боевиком, и родители делали все, чтобы дать прекрасное образование сыну. Но, прежде всего, Моше был солдатом, армейским офицером, побывавшим под огнем на Голанских высотах. Он имел два ранения и был награжден орденом. Психологи, проверявшие его на детекторе лжи, особо отмечали его искренность и способность переносить большие эмоциональные нагрузки. Моше, с учетом его советского прошлого и знания русского языка, работал в отделе, где отлавливали агентов КГБ из числа тех евреев, которые выезжали из СССР в Израиль навсегда. Многие из них тут же добровольно сообщали о своих отношениях с КГБ, рассказывали о заданиях, оперработниках Комитета, зарабатывая прощение за прошлые грехи. Сейчас перед ним сидела женщина, гражданка Франции. «Зачем же она приехала?» — контрразведчик исключал какой-либо интерес к его стране, кроме корыстного. Красивая, однако, женщина, способная многое натворить…

Усилием воли офицер отогнал мысли в сторону и приступил к беседе. Гали скороговоркой стала благодарить за то, что ее не стали расспрашивать о ее контактах с сотрудниками КГБ, что она ушла с чувством человека, которого освободили от оскорбительных для нее подозрений. И поэтому она готова рассказать о беседах, которые состоялись у нее с чекистами перед регистрацией брака и вылетом в Париж. Она здесь не лукавила и с Анатолием, который разрешил ей «выдать» и без того засвеченных сотрудников КГБ, которые сидели в ОВИРе и во Дворце бракосочетаний на улице Грибоедова. Это были опытные контрразведчики, дорабатывавшие последние годы до пенсии. О них хорошо знали в посольствах США и стран НАТО, вплоть до того, какие курят импортные сигареты и чем увлекаются в свободное от работы время.

Будучи по натуре авантюрной искательницей приключений, Гали и боялась, и невольно стремилась произвести благоприятное впечатление на Моше. Ей хотелось почувствовать приятный холодок, который поднимался по ее позвоночнику всякий раз, когда судьба проверяла ее на выживаемость. Иногда в моменты наивысшего напряжения работы ее мозга, обычно это было связано с заданиями Анатолия в отношении иностранцев, она испытывала что-то похожее на оргазм. Так было, когда, напоив одного итальянца, она в ванной комнате гостиничного номера фотографировала «миноксом» проект контракта на поставку в СССР какого-то завода. Отсняв примерно тридцать кадров, она услышала, как макаронник зовет ее продолжить «to make love»[11].

Оставив на полу все как есть: фотоаппарат, папку, листы, разложенные на две аккуратные стопочки — отснятые и еще ждущие своей очереди, она, игриво имитируя танец живота, появилась перед Марчелло в наспех сделанной из полотенца набедренной повязке. Через секунду она уже сидела верхом на парне, который через 15 минут вновь погрузился в нирвану: теперь уже на пару часов. Гали неспешно закончила щелкать «миноксом», аккуратно уложила листки договора в папку, приняла душ, накрасилась, выпила бокал шампанского из початой бутылки и, осторожно закрыв за собой дверь, поехала к ожидавшему ее Анатолию.

Гали была довольна собой и на этот раз: она оставляла господина Моше с ощущением, что новоиспеченная парижанка готова сотрудничать с израильскими спецслужбами. Однако, возвращаясь во Францию, она не могла отделаться от легкой тревоги. Нет, ничего неприятного, что могло бы лишить ее аппетита и сна, просто состояние повышенной, что ли, бдительности, готовности к неожиданностям разного рода…

Когда Гали, упаковав саквояж, осматривала номер в поиске случайно забытых вещей, позвонил Моше. Он сказал, что может подбросить ее до аэропорта, а заодно и поговорить. Гали встрепенулась, как гончая, которая почувствовала запах зайца. Сдержанно поблагодарив, она сказала, что уже спускается в холл гостиницы. По дороге в аэропорт Моше поинтересовался, знает ли она в Союзе кого-либо из евреев, работающих в «почтовых ящиках», специализирующихся на ядерной проблематике. Причем спросил это с таким выражением, словно интересовался, как проехать на Николо-Архангельское кладбище в Косино. Конечно, у Гали были подруги, отцы, братья или близкие родственники которых работали на каких-то оборонных предприятиях. Помедлив, она ответила, что с ходу никого вспомнить не может, но если подумать… По виду Моше можно было понять, что он удовлетворен — скорее, не самим ответом, а готовностью Гали обсуждать этот вопрос. Он тут же перешел на другую тему, стал рассказывать об исторических местах, мимо которых они проезжали. В аэропорту Моше, небрежно шепнув что-то охраннику, провел ее через VIP-зал. На прощание он сказал, что ждет ее звонка, если она соберется приехать в Израиль. Гали, взяв сумку, направилась к стойке контроля багажа. Она не видела, как Моше, сделав несколько шагов после прощания, обернулся и еще раз окинул взглядом ее стройную удаляющуюся фигуру.

Самолет из Тель-Авива приземлился в аэропорту Орли строго по расписанию, в 19 часов 35 минут по парижскому времени. Пассажиры нетерпеливо потянулись к выходу, устав от четырехчасового полета. Гали просила Пьера, если он не занят, встретить ее. Легаре сказал, что очень соскучился и обязательно приедет. Гали летела налегке, а сумку она взяла с собой в салон. И радовалась, что она сэкономила время, не ожидая выдачи багажа. Выходя из самолета, она обратила внимание на двух мужчин одинакового роста и телосложения, которые внимательно разглядывали всех появляющихся из чрева самолета. Глаза их встретились, скорее, пересеклись линии взглядов, как прожекторы в темном небе нащупывают бомбардировщик противника.

Гали давно научилась распознавать сигналы своего тела. Она не изучала психологию по учебникам, у нее для этого не было ни времени, ни возможностей. Когда ее обеспеченные сверстницы штудировали в стенах института Павлова, а в общежитии тайком зачитывались Фрейдом, за чтение трудов которого можно было лишиться студенческого билета, мысли Гали Бережковской были заняты другим: где добыть деньги. Опасность она чувствовала спиной, точнее, участком кожи размером в ладонь около правой лопатки. Там начинали бегать мурашки, как будто кто-то поднял их по тревоге. Иногда эти ощущения появлялись за несколько часов до возникновения реальной угрозы. А сейчас, увидев две темные фигуры, она почувствовала себя, как пилот бомбардировщика, ослепленный светом прожекторов. Но «сваливать» ей было некуда. Значит, надо идти спокойно, раскованно, не выдавая своего напряжения. Где Легаре? — тревожно билась мысль.

— Мадам… Легаре? — проговорил один из встречающих. — Мы из ДСТ, нам необходимо с вами переговорить.

— На каком основании вы меня задерживаете? — Гали была крайне возмущена. — Я немедленно звоню своему адвокату (которого у нее пока не было, но это неважно…)! Никуда я с вами не поеду. Меня встречает муж, я должна немедленно его увидеть. Только с его согласия я буду с вами говорить.

Ее искреннее возмущение немного сбило с толку службистов. Они переглянулись, и второй из «близнецов», видимо старший, молчавший до сих пор, миролюбиво сказал:

— Давайте поговорим спокойно. Мы вам все объясним.

Чувствуя, что первый раунд, хотя бы по очкам, она выиграла, Гали подошла к машине. Несколько любопытных пассажиров вывернули шеи, провожая взглядом красавицу с почетным эскортом.

«Надо же, — подумал, наверное, кто-то из них, — ее встречают прямо у трапа, с машиной… Не иначе любовница какого-нибудь министра».

— Мадам Легаре, — продолжал тем временем главный, — речь идет о деле государственной важности. Мы не стали бы вас беспокоить, если бы не указание нашего руководства.

При этом он осторожно подталкивал Гали к машине. «В какую же это еще историю я влипла? Мои встречи с израильтянами? Но в них не было ничего предосудительного!» К реальности ее вернул звук мягко захлопнувшейся дверцы автомобиля, и «ситроен», с ходу набирая скорость, устремился к служебным воротам. У нее, по крайней мере, есть несколько десятков минут для того, чтобы подготовиться к очередному испытанию.

Хорош «свободный полет»…

Через полчаса они подъехали к зданию, крыша которого была утыкана антеннами разной конфигурации. В большие, настежь открытые ворота постоянно въезжали и выезжали машины. На воротах стояла охрана, проверявшая документы у сновавших взад-вперед «медоносов». Гали вспомнила Анатолия, который сотрудников спецслужб называл пчелами, которые, поутру вылетая в города и веси, к вечеру возвращаются, неся в хоботках капли нектара, а на лапках прилипшую к ним пыльцу — информацию. В огромном улье капли меда — крохи информации — раскладывались по отдельным сотам, и со временем из всего этого получалась удивительно точная картина мира.

Сейчас кто-то из обитателей местного улья попытается вытянуть капельку меда и из нее.

Каким-то внутренним взором она стала осматривать кабинет, где ее оставили одну. Невольно напрашивались сравнения с Москвой и Тель-Авивом. Французы заметно выигрывают у конкурентов, заключила она. Мягкие кресла. Большой телевизор в углу кабинета. Цветы в вазах одновременно и украшали, и приглушали официальный характер помещения. Жалюзи на окнах пропускали света ровно столько, сколько необходимо, чтобы внимательно рассмотреть сидевшего напротив посетителя, но не утомлять его. Ожидание затягивалось. «Есть еще время осмотреться», — констатировала Гали. Наконец она нашла то, что искала: справа от нее к стене было прикреплено небольшое зеркало в деревянной раме. Значит, ее сейчас через это полупрозрачное зеркало внимательно рассматривает, изучает тот, кто через некоторое время войдет вот через эту дверь из смежной комнаты. Дверь действительно распахнулась. В комнату вошел грузный мужчина. Пиджак плотно облегал его округлые плечи и большой живот, который он нес с достоинством японского борца сумо. На заплывшем жиром лице метались два зрачка: казалось, он одновременно смотрел влево, вправо, вверх и вниз. Гали стало не по себе, — она умела читать людей по глазам, но для этого нужно было иметь возможность смотреть человеку в эти глаза!

— Мадам Легаре, — начал он нравоучительным тоном свою партию, — Франция — демократическая страна с давними традициями. Она предоставляет возможность людям, решившим порвать с тоталитарным обществом, — он выдержал легкую паузу и повторил: — Предоставляет возможность начать новую жизнь. Это предполагает прежде всего лояльность и тотальное следование законам нашей страны. Мой прадед, да будет вам известно, служил в жандармерии, и все последующие поколения по мужской линии боролись с тайными врагами Франции.

Его речь, видимо, должна была произвести сильное впечатление на эту самоуверенную девицу из СССР. Он раскраснелся, ноздри раздувались, как у быка, увидевшего красную тряпку. Гали стало страшно не за себя, а за него. Неожиданно он успокоился, сел напротив Гали, сильно наклонился в ее сторону.

— Нам известно о ваших связях с КГБ. Более того, у нас есть серьезные материалы, уличающие вас в шпионаже против Франции. Будет лучше, если вы обо всем расскажете сами.

Гали, еще в юности вымуштрованная ментами из «полтинника», знала, что ни в чем нельзя признаваться, пока тебе не предъявят доказательства твоей вины. Правда, слова «мент» в конце пятидесятых не существовало, криминальные приятели Галки Бережковской и ее подруги по «амурному цеху» называли сотрудников милиции «мусорами». «Полтинником» называлось для удобства 50-е отделение милиции, в ведении которого находилась улица Горького и территория, прилегающая к Красной площади. Гали упорно молчала. Наконец терпению француза пришел конец.

— Вы знакомы с гражданином Италии Монсанти?

— С кем? — Она старалась выиграть время.

— Повторяю: Мон-сан-ти.

— У меня было много знакомых иностранцев, всех не упомнишь. А в чем дело?

— Зато господин Монсанти хорошо, даже очень хорошо запомнил вас и ваши встречи в гостинице «Метрополь».

— Можете вы, в конце концов, объяснить, что случилось с этим господином?! — Гали почти кричала.

— Он имел неосторожность, встречаясь с вами, оставить без присмотра документы государственной важности. В них содержалась конфиденциальная информация о стоимости заводов, которые Италия вместе с Францией как партнером по сделке предлагала купить Советам. Внешнеторговые организации СССР каким-то образом узнали, до какого уровня при торге может быть опущена цена. Мы потеряли полтора миллиона долларов! Господин Монсанти во время расследования этого беспрецедентного случая в посольстве Италии в Москве письменно сообщил, что за два дня до переговоров он имел, так сказать, свидание с русской. У него в записной книжке записан вашей рукой номер телефона квартиры, в которой вы жили.

«У них ничего нет, кроме подозрений. Пора переходить в атаку».

— Какие доказательства моей вины есть у вас, кроме номера телефона в записной книжке какого-то итальянца? Я не могу понять, каким образом номер телефона девушки, живущей в Москве, может снизить цену французского завода на полтора миллиона долларов?

Глаза француза неожиданно уставились в одну точку, как будто у них кончился завод. «Обрыв программы», — констатировала Гали.

— А нельзя ли мне посмотреть записную книжку этого жалкого макаронника? — Она распалялась от ощущения того, что удавка соскальзывает с ее шеи. — Наверно, кроме моего телефона там найдется еще десяток номеров московских девочек. Если вас хорошо учили юриспруденции, то вам должно быть хорошо знакомо положение римского права «после этого не значит вследствие этого».

Когда-то Гали могла произнести эту фразу на латинском языке, но потом забыла. Она невольно запомнила эту сентенцию, которую любил повторять молодой юрист из адвокатской конторы в Черемушках.

— Пока я ждала вас, я слушала радио. Только что передали — в Тель-Авиве вчера взорвана синагога. Я была в Тель-Авиве в это время. Почему вы меня не спрашиваете, не я ли ее взорвала? Следуя вашей логике, я могла заложить взрывчатку, спокойно добраться до аэропорта, сесть в самолет и через несколько часов оказаться в Париже. Почему вы не спрашиваете меня об этом?

Француз нервным движением вынул из кармана портсигар, вытащил сигарету и закурил.

— Вы пытаетесь меня заболтать, — наконец произнес он, немного придя в себя. — Хорошо, сделаем небольшой перерыв. Чай, кофе?

Гали попросила стакан минеральной воды со льдом. Толстяк вышел и через некоторое время вернулся в сопровождении капитана Огюста Лампиду.

Глава 7

КАПИТАН ОГЮСТ

Капитан отдела контрразведки ДСТ Огюст Лампиду среди коллег был известен как Ален Делон и Москвич. Он действительно слегка походил на обаятельного красавца — кумира всех женщин. Огюст с улыбкой отзывался на знаменитое имя, — слегка вскинув голову и повторяя жест, знакомый миллионам кинозрителей, небрежно поправлял (абсолютно без надобности) легкие темные волосы. Прозвище номер два рекомендовалось произносить исключительно за глаза — рискнувший обратиться к Лампиду подобным образом получал врага на всю оставшуюся жизнь. Лампиду, выпускник Льежского университета — одного из старейших в Европе, — имел степень бакалавра, специализируясь на изучении истории народовольческого движения царской России девятнадцатого века. Предмет изучения (как и русский язык) Огюст знал превосходно — причины раскола партии Бакунина «Земля и воля» на две самостоятельные партии — «Народная воля» и «Черный передел» — с «таким прошлым» Советский Союз способен угрожать всему миру. На жутком терроре революции 1793 года в собственной стране Лампиду, как истинный француз, предпочитал внимание не акцентировать.

Разумеется, амбициозного патриота заметили и, после соответствующей обработки, направили на стажировку в Москву. Исторический факультет МГУ им. Ломоносова пополнился красавцем ученым из Франции. Студенческая компания с восторгом приняла в свои объятия молодого француза, который умел веселиться, всегда готов был помочь и с искренней щедростью водил коллектив в буфет, когда до стипендии оставалась неделя, — он пришел в ужас, обнаружив, насколько его содержание разнится от стипендии товарищей по учебе. Ко всему прочему, способность Огюста говорить на родном языке московских друзей позволяла молодому человеку чувствовать себя как дома в любой компании. Ему пришлось признать, что русские женщины прекрасны, даже несмотря на то что они носят. Не зря Запад исстари ездил в Россию за женами. Огюст хорошо знал историю государства, которое на данном этапе ему откровенно не нравилось. Женщины — другое дело. Стоит ли добавить, что у прекрасной половины факультета обаятельный француз пользовался неизменным успехом.

Наконец влюбился и сам Огюст. Его сердцем завладела синеглазая аспирантка Оля Калинина. Знакомство состоялось в читальном зале «над аркой», под которым имелся знаменитый буфет — он же, в сороковые годы, анатомический театр 2-го МГУ. Оля, нагруженная горой книжек, проходила мимо стола, за которым работал Огюст, и ее роскошная коса коснулась щеки француза.

— Извините, — смутилась девушка, увидев, как он, не поднимая глаз, недовольно дернул плечом. — Не сердитесь, — повторила Оля, и вот тут, на свою беду, Огюст увидел «обидчицу».

— Давайте я помогу донести ваши книги, — пробормотал молодой человек и немедленно представился: — Огюст.

— Оля.

Ольга жила в симпатичной однокомнатной квартире неподалеку от университета. Москвичка, она снимала жилье на пару с подругой, тоже аспиранткой. Наташа вечерами прирабатывала на почте — разносила газеты, сортировала письма. Домой возвращалась поздно. И Ольга, чьи родители оплачивали все расходы дочери, фактически владела квартирой. Роман протекал бурно и красиво. Огюст преподносил любимой духи, всегда дорогие, обязательно — розы. Оля, принимая цветы, встречала его нежным поцелуем и вела в комнату. На белоснежной скатерти ослепительно сверкали в ожидании шампанского два чудесных хрустальных бокала, выпрошенных дома у мамы.

— Отнеси это в морозилку, — просил Огюст девушку, передавая тяжелую бутылку «Советского шампанского». — Полусладкое. Твой вкус.

Естественно, за французским стажером-историком наблюдали, как за каждым иностранцем. Что, кстати, практикуют спецслужбы в любой стране. Визиты Огюста Лампиду не составляли тайны для Комитета государственной безопасности, поэтому Оля вскоре узнала, что встречается с врагом Советского Союза и может получить массу неприятностей. Об отце и говорить нечего — ведущий инженер НИИ Минобороны терял не только работу. Оля испугалась. Между прочим, ее никто не обманывал — Огюст успешно совмещал научный процесс с выполнением поручений французской разведки весьма деликатного характера. Стажировка подходила к концу, она действительно многое дала Лампиду-историку, который умел находить время и на университет, и на романы. И на службу отечеству. Все у него складывалось замечательно, но погубила парня любовь приврать и похвастаться. Причем ему требовалась аудитория. Склонный к авантюризму, честолюбивый Огюст со студенческой скамьи видел себя Джеймсом Бондом — тогда подвиги агента-007 снились ему по ночам, а теперь заветная мечта становилась явью. И поездка в Москву служила первым этапом реализации смелой мечты.

Недели за две до отъезда в Париж Лампиду решил устроить пирушку. По случаю блистательного завершения стажировки и еще более прекрасных перспектив. Пригласил он товарищей из Франции, таких же стажеров. Разумеется, среди них были девушки. Выпили изрядно. Герой дня разошелся и произнес коротенький спич, смысл которого сводился к следующему: «Сегодня я прощаюсь с этой страной. Но завтра я вернусь уже дипломатом, место в нашем посольстве для меня уже готово. И клянусь, что приложу максимум усилий, чтобы разваливать коммунизм изнутри. Салют, камард!» К себе домой Огюст отправился вдвоем с очаровательной Сесиль Лакен — она стажировалась в области русской литературы Серебряного века. Как они провели ночь, Огюст, честно говоря, не помнил — так крепко напился вечером. А наутро во 2-ю службу московского управления из 12-го отдела КГБ СССР пришла дословная запись всех разговорчиков, случившихся на прощальной пирушке Огюста Лампиду. Слова последнего были жирно подчеркнуты красным карандашом. Левый угол страницы занимала резолюция начальника управления генерала Лямина: «Немедленно взять в активную разработку. Пр. переговорить».

Спустя несколько дней Огюст, как обычно, пришел к Ольге. Оба огорчались предстоящей разлукой. «Это ненадолго, дорогая. Я скоро вернусь». Ольга, в отличие от любовника, знала, что больше никогда его не увидит. Истомленные наслаждением, особенно острым перед расставанием, они молча лежали в постели. Вдруг заскрежетал ключ в замке входной двери. «Наташа? — удивился Огюст. — Так рано?»

— Воркуете, голубки?! — Здоровенный мужик принялся дубасить Огюста. — За что, говоришь? А за то, чтобы к чужим женам в кроватку не забирался!

Визжала Оля. На шум прибежали соседи. Появилась милиция. Еще какие-то люди. Через пару часов выяснения отношений и составления протокола Огюст понял, что попался в стандартно устроенную ловушку контрразведки. Зря парень забыл, что он не только стажер. А когда вспомнил, было поздно.

— Я требую представителя французского консульства!

— Пожалуйста, — согласился майор милиции. — Снимаю трубочку.

Приехал сотрудник посольства и увез проштрафившегося Огюста. Карьера секретаря посольства Франции в Советском Союзе бесславно закончилась, не успев начаться. На следующий день Огюст Лампиду возненавидел не только идеологию террористов народной воли и коммунизм, но и все русское. О чем немедленно прознали в ДСТ, где незадачливому стажеру предложили работать в отделе контрразведки. Направление — Советский Союз. А что ему оставалось делать, как не согласиться? Французская контрразведка приобрела в лице незадачливого стажера сотрудника преданного и фанатичного: свирепый защитник западных свобод и ярый русофоб Огюст Лампиду порой озадачивал даже сослуживцев.

Именно этот человек собирался допрашивать Гали.

— Мадам, надеюсь, вы извините нас, но ситуация складывается так, что пришлось причинить вам некоторое неудобство. Понимаю, вы утомлены перелетом, но еще раз — простите.

Обязательное вступление «хорошего» следователя, сменившего «злого», прозвучало на хорошем русском языке. И Гали моментально включила внутренний резерв.

— Я действительно очень устала и хотела бы все-таки знать, какие претензии имеет ко мне ваша служба? Кажется, я ответила на все вопросы вашего коллеги.

— Совершенно верно, но требуется еще кое-что уточнить.

Однако капитана Лампиду интересовала почему-то история ее замужества. В частности, каким образом оформлялся ее выезд во Францию.

Гали прекрасно понимала систему построения беседы, догадывалась, к чему ведет французский «комитетчик», и резко сменила тему:

— Я хочу позвонить. Это срочно.

— Не волнуйтесь — мы заранее предупредили вашего мужа о том, что сами встретим вас. — Огюст изобразил подобие улыбки, весьма ехидной. — Он ждет вас дома.

Ледяные глаза высматривали реакцию «этой русской». Но и Гали прошла неплохую спецшколу — одну из лучших в мире. Теперь она поняла, что они прекрасно осведомлены о ее отношениях с Легаре. Уже легче. «А спать я имею право с любым — Франция свободная страна. О чем эти болваны дээстэшники мне постоянно талдычат». И она опять, слово в слово, повторила Лампиду то, что только что рассказывала его тучному «плохому» коллеге. Охотно, так же как и в «Моссад», «сдала» (с искренним желанием «помочь стране, которая помогла ей обрести свободу») советских кагэбэшников уважаемому «комитетчику» из ДСТ. Да, конечно, перед отъездом в Париж с ней беседовали, корили за то, что «предает родину». Она плакала, но ведь тогда она уже была мадам Гайяр.

Огюст начинал злиться — дама, которая сидела перед ним, совершенно не напоминала десятки своих соотечественниц, заполучивших свободу через постели «Метрополя» и «Националя» в Москве или «Европейской» в Ленинграде. В этом-то плане ее рассказ напоминал как две капли воды слышанное им в этом кабинете десятки раз. Однако… какая у нее превосходная по быстроте реакция и прямо-таки профессиональная память (записную книжку она явно предпочитала носить в своей голове, и извлечь любой телефон из московского прошлого для нее не составляло труда). Новая «подопечная» ДСТ больше походила на деловую француженку, чем на «несчастную русскую». Огюст это уловил.

Она замечательно чувствует собственную выгоду (вот уж от чего Гали никогда не отказывалась) и в таких случаях охотно шла навстречу. Но стоило ей заподозрить, что Лампиду пытается подстроить ей ловушку и загнать своими вопросами в угол, — Москвич немедленно получал жесткий отпор.

Дама держалась спокойно и уверенно. Почувствовав, что больше из мадам Легаре ничего не вытянешь, Огюст решил, что ДСТ ничем не рискует, затевая оперативную игру с КГБ. На этой наглой, красивой мерзавке — Огюст стал не только русофобом, но и ярым женоненавистником — он возьмет реванш.

— Мадам Легаре, полагаю, паспорт гражданки Франции накладывает на вас некоторые обязательства по отношению к нашей стране. И вы должны доказать ей свою лояльность, более того — преданность.

— Мсье Лампиду, я — гражданка Франции. И если выполнить вашу просьбу будет мне по силам — я ведь не Джеймс Бонд, а всего-навсего обыкновенная женщина, — то, разумеется, постараюсь.

— Думаю, вы справитесь. Вы ведь собираетесь в ближайшее время в Москву? Нам интересно, как реагирует советская интеллигенция на процесс Иосифа Бродского, насколько волнует общественность отношение властей к тем художникам, которые не исповедуют в своем творчестве принцип социалистического реализма. Что думают люди о начинающейся кампании против Солженицына? У вас ведь масса знакомых среди художников, писателей, журналистов. Ничего особенного от вас не требуется — просто покрутиться, пообщаться, а когда вернетесь из Москвы — расскажете мне, что происходит в умах советской интеллигенции. Вот и все.

Гали согласно кивнула:

— Возможно, это у меня получится.

— Обязательно получится, мадам Легаре. Вот моя визитка, если что — звоните. Сейчас я вызову машину, и вас отвезут домой.

— Я все-таки хочу позвонить.

— К вашим услугам. — Относительно довольный финалом беседы Огюст пододвинул телефонный аппарат поближе к Гали.

— Пьер, милый, — проворковала она, — я освободилась. Скоро буду дома.

Серийный «ситроен» с вещами Гали отправила вперед, а сама все-таки решила сначала немного прогуляться пешком. Она обернулась, чтобы взглянуть на «Дом» — так любовно называли сотрудники Управления безопасности территорий свое обиталище. Гали мысленно поблагодарила Анатолия за науку, за бесконечные, как ей казалось, часы инструктажа. ДСТ — опасный противник. Первое прикосновение к собственной шкуре она сегодня ощутила. Забавно: когда агент КГБ Гвоздика впервые (а бывать здесь ей придется часто) переступила порог ДСТ, в тот самый день вышел на свободу Жорж Пак. Самый ценный советский агент, когда-либо задержанный во Франции тем самым ДСТ, приговоренный к пожизненному заключению, он был досрочно освобожден после личного вмешательства президента Жоржа Помпиду. «На ход исторических событий влияют два рода людей: те, кто говорит, — политики, и те, кто действует, — разведчики и финансисты», — утверждал знаменитый английский писатель Грэм Грин. Жорж Пак — ярый антикоммунист и ревностный католик — был именно такой личностью. За годы сотрудничества с Кремлем он передал советской разведке план системы защиты Западного Берлина, секретные бюллетени НАТО по изучению Кубы и Африки, схему расположения американских радаров в Турции и многочисленные концепции по эшелонированной обороне западноевропейских стран. Перспективный план НАТО по обороне рубежей в Европе оказался в Москве тоже благодаря Жоржу Паку.

Когда перебежчик с Лубянки Голицын (предают, как известно, свои) предупредил ДСТ, что на самом верху действует агент Кремля, ему сначала не поверили. А когда выяснили где и кто — развели руками. Агентом Кремля оказался руководитель пресс-службы посла Франции в НАТО Жорж Пак. Богат, закончил Высшую школу Эколь Нормаль, где подружился с Жоржем Помпиду; карьерные перспективы — отличные; малейшие зацепки для шантажа — отсутствуют. Пак не попадал ни под одну из известных ДСТ категорий агентов. Никто не мог понять, каким образом завербовали мсье и зачем ему это? Пака взяли под неусыпный контроль. «Шпионы все до одного рано или поздно попадают в картотеку, — считал Роже Бибо, основатель французской контрразведки. — Надо только уметь этой картотекой пользоваться». В субботу 10 августа 1963 года инспектора ДСТ увидели, как на вокзале Сен-Лазар Пак взял билет второго класса до Версаля. Немедленно предупредили коллег в Версале. Жорж сошел с поезда и пересел на местный автобус. Вышел в милом местечке Фошероль. Был полдень, и звонили колокола. Единственная улочка вела от вокзала к главной площади. Жорж прошелся по улице раз, дошел до конца, повернул обратно. Сомнения исключались — Пак кого-то дожидался. Голубой «Пежо-403» с парижским номером медленно вкатывался в Фошероль. А за рулем… Машину вел собственной персоной Владимир Хренов, второй секретарь постоянного представительства СССР при ЮНЕСКО. И хорошо известный ДСТ как полковник КГБ. Все! Минута, и — птичка в клетке. Заморосил дождик, и Пак нырнул в кафе, где сидел за кружкой пива инспектор ДСТ. Он моментально спрятался за широкими листами «Фигаро». «Пежо» проехал через Фошероль, развернулся и снова появился на главной улице. Он искал Пака, а тот пережидал дождик в кафе, нервно поглядывая на часы, и вдруг с оглушительными воплями сирены и мигалкой на площадь влетел эскорт местной жандармерии: у кого-то «увели» мотоцикл, и власть наводила порядок.

Осторожный «пежо» выполнил плавный маневр и отбыл в сторону, противоположную той, откуда явились жандармы…

И хотя контакта не произошло, в ДСТ не сомневались: Жорж Пак — советский разведчик. Его задержали через пару дней с пакетом секретных материалов, когда Пак уходил с работы.

— Я мирный человек, — сказал Жорж Пак, когда ему предоставили слово для защиты. — Я не люблю Советы, но также убежден, что американцы в силу их примитивных концепций являются опасными поджигателями войны. Короче, я решил: чтобы избежать международного конфликта, необходимо уравнять существующие силы.

Невероятно, но факт — француз Жорж Пак, католик и антикоммунист, стал советским разведчиком ради блага всех стран.

Ничего этого Гали не знала. Как и то, что именно ей придется встретить еще одного французского борца с американской гегемонией…

Рядом проезжал серый «пежо». Она подняла руку. Сев в машину, Гали до самого дома придумывала, что и как ей сказать Пьеру. А что услышит она в ответ?

Легаре встретил ее в синем шелковом халате, который так нравился Гали.

Входя в гостиную, Гали еще не имела ясного представления, с чего она начнет разговор: с израильской истории, похожей скорее на лихо закрученный детектив, с вопроса в лоб Пьеру о его тайных связях с людьми Визенталя или с ДСТ.

— Ну наконец-то! До твоего звонка я не находил себе места. Я уже хотел ехать к своему приятелю в ДСТ — выручать тебя. Правда, телефон его, как назло, молчит уже битых три часа. Как ты? С тобой все в порядке? Надеюсь, они принесли тебе извинения?

— Дорогой, все нормально, не волнуйся. Все, что я сейчас хочу, — это принять ванну и выспаться. А потом мы с тобой обо всем поговорим. Хорошо?

Она прижалась к Легаре, нежно обняла его, и так они молча постояли несколько мгновений. Отстранившись, Гали, на ходу снимая одежду, направилась в ванную комнату.

— Принеси мне, милый, немного виски со льдом, — бросила она устало.

Двухчасовой сон вернул Гали относительную бодрость и возбудил у нее зверский аппетит. Обедали молча. Легаре терпеливо ждал, пока Гали сама заговорит.

— Когда-нибудь ты очень пожалеешь, что связал себя с русской шлюхой… — неожиданно резко начала Гали.

— Продолжай.

— Представляешь, весь этот шум они подняли всего-навсего из-за того, что мой московский номер телефона оказался в записной книжке какого-то макаронника. Он в Москве участвовал в переговорах с Внешторгом.

— Поясни, а лучше расскажи все от начала до конца. Меня твое задержание в аэропорту очень беспокоит.

— Ну хорошо, тогда слушай. — И, передразнивая сотрудника ДСТ, произнесла официальным тоном: — Мадам Легаре предъявляется обвинение, хотя пока не официально, в краже конфиденциальной коммерческой информации у государственного служащего Италии. С этим макаронником я однажды встретилась в гостинице «Метрополь» и согласилась зайти к нему в номер выпить бокал мартини. Как ты понимаешь, в этом же ничего нет предосудительного — Гали взглянула на Легаре, ожидая поддержки. Пьер никак не отреагировал. — В его документах, которые находились у него в номере, — продолжала Гали, — была указана окончательная цена сделки, на которую могли пойти итальянцы. Русские каким-то образом узнали эту цифру, в результате чего сэкономили несколько миллионов долларов. Может быть, он сам продал эту цифру русским, а меня решил подставить… Проклятый макаронник! — Гали яростно теребила салфетку.

— Ну а при чем тут Франция? Я что-то не понимаю.

— Это, видимо, был совместный франко-итальянский проект, не знаю точно…. Да какая разница! Я была до крайности возмущена! Наговорила им там всяких гадостей. На этом и расстались. Похоже, они не ожидали от меня такой реакции. И, кажется, мне удалось посеять у них сомнение в моей виновности.

— Они тебя будут еще вызывать? Они заставили тебя подписывать какие-либо бумаги? — с беспокойством спросил Пьер.

— Нет, просто этот тип, который беседовал со мной, дал мне визитку и сказал, что, если я что-то вспомню, они готовы меня выслушать. Вот и все!

— Да, неприятная история…. Не хотелось бы, чтобы в ДСТ на тебя завели досье.

«Мои дела в России идут совсем не плохо, и мне совершенно не нужно никаких осложнений», — подумал он про себя. Вслух же сказал:

— Я постараюсь узнать, что на самом деле за всем этим стоит. Странно, что из-за этой истории они устроили такое шоу в аэропорту…. Тебе следует быть предельно осторожной. Ты новая гражданка Франции и многого не знаешь. Не участвуй ни в каких политических разговорах, держись подальше от коммунистов и других левых.

Гали сделала испуганное лицо.

— Особенно остерегайся сотрудников советского посольства.

— А ты можешь узнать, в чем там, вообще, дело?

— Я постараюсь. Думаю, что смогу.

— Дорогой, для меня самое главное — чтобы ты мне верил. Я очень дорожу нашими отношениями. Ты так много для меня сделал. Далеко не каждый мужчина пойдет на то, на что пошел ты. Я это очень ценю и буду предана тебе до конца… Я не хочу, чтобы между нами были какие-то недоговоренности или тайны. Ведь это такое счастье, как говорят русские, — жить душа в душу.

Гали произнесла это с такой искренностью, с такой эмоциональной убежденностью, что невольно сама на какое-то мгновение поверила своим словам. Но только на мгновение…

— Я очень люблю тебя, а значит, верю и готов…..

Что он готов сделать ради нее, Гали не услышала, так как закрыла ему рот поцелуем.

Он нежно прижал ее к себе, поглаживая по голове, как ребенка. Сквозь тонкую ткань платья она ощущала надежное тепло его ладоней, скользящих по спине. Ее ноги ослабели, и она медленно опустилась на пол.

— Что с тобой, дорогая? — Испуганный Пьер встал на колени рядом с Гали.

Не в силах что-либо ответить, она шмыгнула носом. Пошарила в кармане платья. «Куда делся этот чертов платок?!» Господи, ноготь сломался. Гали заплакала — горько, в голос, как плачут дети. Такое случилось с ней всего один раз в жизни, когда она училась во втором классе. Яркий вишневый, с цветной ажурной сеточкой на заднем колесе велосипед Аньки Калининой снился Гале Бережковской неделю. Анька позволяла дотронуться до блестящего руля и даже позвонить в звоночек, но кататься не разрешала. «Пусть тебе мама купит». Когда восьмилетняя Галя поняла, что велосипеда у нее не будет — «Потому что нет денег, доченька», — она забралась в дальний угол общего коридора и, забившись между пыльными сундуками, дала волю слезам. Приблизительно в это же время, не по возрасту рано, девочка твердо усвоила, что Москва слезам не верит.

Гали не сразу поняла, что плачет, пока заботливые руки Пьера не обхватили ее дрожащее тело. Неприятности последних дней — одно за другим — терзали ее усталую душу. Ненавязчиво предусмотрительный Моше с его вкрадчивой вежливостью: «Ваши отношения с КГБ касаются только вас», Натан: «Я случайно проезжал мимо гостиницы и готов подбросить вас в аэропорт». А этот жирный «жандарм» с глазами, которые одновременно смотрят и влево и вправо! Отвратительный и злобный Огюст: «Проверка на полиграфе — дело добровольное — так диктует закон. Но если вам нечего бояться…» Гали — уверенная и несгибаемая, раз и навсегда принявшая жестокие законы охоты, не совершившая ни одного прокола — рыдала и не могла остановиться. А когда Легаре нежно бормотал:

— Успокойся, родная моя, — он готов был отдать все, что угодно, лишь бы она не плакала, — я рядом, — рыдания становились еще сильнее. Самый совершенный и отлично налаженный механизм работает в строго отведенном режиме. Перегруз не испортит машину, хотя сбой программы произойдет. Обязательно. Гали — Гвоздика — была обыкновенным, из плоти и крови, человеком. Благодаря профессионализму и воле она не допустила «сбоя программы», но живой человек обязан реагировать на стресс. Иначе ему не выжить.

Понемногу Гали начала успокаиваться. Первая улыбка сквозь невысохшие слезы. Все страхи остались позади. «Эге, голубка, так и до истерики недалеко, — осудила себя Гали. — Нехорошо!» Она легко поднялась, мягко отвела руки Пьера:

— Погоди, Пьер. Я — быстро. — Она подошла к бару. Достала бутылку мартини и наполнила снова себе бокал, положив туда два кубика льда с оливкой. Перед тем как подойти к Пьеру, Гали сняла платье, оставшись в одних прозрачных черных трусиках, подчеркивавших ее точеные бедра и готовых соскользнуть на пол в любой момент. Высоко поднятые, закрученные узлом волосы открывали прелестную линию шеи. Непокорный завиток ласкал атласную кожу. Гали, обнаженная, — соперницей ей могла быть разве что Афродита — подошла к Легаре сзади, обняла.

— Вот и я.

Пьер выпустил из рук бокал с мартини. Хрустальные осколки весело брызнули и засияли на паркете. Легаре поднял Гали на руки («о, бедный Пьер!») и отнес в спальню. Они жадно целовались, словно встретились после долгой разлуки, тесно прижимаясь друг к другу, Гали радостно ощущала, как растет и давит на нее мужское естество Легаре. «Халат. Зачем он тебе, Пьер?» — со смехом она избавила любовника от бесполезной одежки. Она сейчас не замечала морщин Пьера, его мягкое, давно потерявшее упругость тело жаждало ее, и Гали отвечала пылко, неистово. Опьяненная вожделением, она ласкала и ласкалась, удивляя самое себя, — такого с ней не случалось уже давно. Она гладила его спину, целовала — от шеи до пяток, испытывая острое наслаждение, когда проводила кончиком языка по самым потаенным уголкам тела Пьера. Она снова и снова хотела чувствовать его в себе. Благодарный за трепетный зов, который вливал в него все новые и новые силы, Легаре яростно вошел в нее, Гали приняла его, обхватив плотную спину мужчины стройными ножками.

— Ты позволишь мне отдохнуть? — Пьер задыхался от усталости и счастья одновременно.

— Ни за что!

Наконец Гали немного устала. И они лежали умиротворенные, напоенные блаженством, переживая — каждый про себя — прекрасные мгновения.

— Пьер, где мы будем ужинать? — нарушила молчание Гали.

— Тебе решать, дорогая. — Легаре с удовольствием остался бы дома.

— Тогда— «Ritz»! — Она вскочила и начала его тормошить.

Солнце устало погружалось за кроны деревьев бульвара. Нагретый за день воздух был плотным и горячим. Гали стояла у окна, провожая взглядом последнюю полоску светила, удалявшегося на покой. Она испытывала какое-то непередаваемое словами состояние единения с окружающим миром. Ей казалось, что в нем должны царствовать мир, покой и гармония. И любовь. В такие моменты она ощущала, что тело теряет границы, она переставала чувствовать его. Казалось, стоит только легонько оттолкнуться от пола — и можно повиснуть в воздухе. Надо было возвращаться в реальный мир. Гали после хорошего секса всегда чувствовала себя просто превосходно. Усталость как рукой снимало, голова становилась ясной: охотник отдохнул и снова вышел на тропу.

Гали решила не форсировать события, хотя ей очень хотелось узнать, что же такого Легаре сделал для израильской разведки, что они знают и помнят его. Внутренний голос подсказывал ей, что надо просто ждать случая, когда эта история всплывет сама по себе.

Через неделю приятель Легаре из ДСТ пригласил его пообедать в небольшой уютный ресторанчик, расположенный в живописном уголке Булонского леса. За столом живо обсуждали последние скандальные истории с премьером Франции и его секретаршей, и Легаре наконец получил долгожданную информацию. Дело выглядело следующим образом: неудачной продажей завода заинтересовалась контрразведка Италии. Через некоторое время они вышли на члена делегации — участника переговоров с Внешторгом, на которого пало подозрение в сотрудничестве с КГБ. Его начали трясти, угрожая всякими неприятностями и даже судебным преследованием. Отбиваясь, он назвал Гали и перевел стрелки на нее, утверждая, что только она могла просмотреть документы по сделке, пока он спал в гостиничном номере. Ему не очень-то поверили, хотя на всякий случай вычислили Гали и направили запрос в ДСТ. Из ДСТ ответили итальянцам, что проведено расследование, изучены все материалы, с мадам Легаре проведена беседа, на которой она категорически отклонила всякие обвинения в своей причастности к этому делу. По результатам расследования написано заключение, из которого явствует, что у Гали «перышки» чистые. Материалы сданы в архив. Вот и все.

Свободный полет «кремлевской ласточки» продолжался…

Почему спецслужбы СССР, Франции и Израиля так «возились» с Гали?

Она интуитивно разгадала, что движет оперативным сотрудником — агентуристом. Им движет запах «жареного»: он нацелен на получение результата на своем участке работы. Запах «жареного» — это в переводе с жаргона получение информации, сигнала о чем-либо, что может нести угрозу безопасности страны. Контрразведчики одним миром мазаны, где бы они ни сидели — в Москве, Париже, Тель-Авиве. Разница только в национальных почерках спецслужб и профессиональных качествах личности опера.

Естественно, КГБ был заинтригован выходом на Гали ДСТ и «Моссад». У кого из начальства поднимется рука сдать такое дело в архив как неперспективное? «Дело хлеба не просит» — часто употреблявшаяся пословица в коридорах Лубянки. Каждый раз, когда Гали приезжала в Москву, она припасала для Анатолия что-нибудь «жареное». При этом она никогда и никому из сотрудников спецслужб не вешала лапшу на уши. Она просто научилась, рассказывая о чем-то оперу, умело расставлять акценты, подогревая к себе интерес. Ни Анатолий, ни Моше, ни Огюст — никто из них не верил Гали полностью (и даже наполовину). Но каждый из них в силу нацеленности на победу рассчитывал, что триумфатором в конечном счете будет он.

ДСТ занималось с Гали, как с действующим агентом КГБ. Она представляет опасность для Франции — следовательно, с нее нельзя спускать глаз. Еще лучше — перевербовать и затеять игру с КГБ. И основания для ее перехода на сторону ДСТ тоже есть. Ведь все-таки Гали уехала из СССР, продемонстрировав и терпение, и выдумку, и хитрость, и актерские способности. Допустим, рассуждал капитан Огюст, она не работает на КГБ. Тогда ей удалось перехитрить Лубянку и улизнуть. И даже получить возможность навещать родственников. «Моссад» тоже ничего не терял, поддерживая контакт с Гали, — секретов ей никаких не доверяли, а даже с паршивой овцы можно содрать клок шерсти…

Гали, как канатоходец, постоянно рисковала, сотрудничая сразу с тремя (!) спецслужбами. Они были сильнее ее — каждая в отдельности и, не дай бог, все вместе взятые. Но в этом риске она находила особое удовольствие. Гали принадлежала к тому типу людей, которые любят играть в «русскую рулетку» с пистолетом. Спецслужбы были ей нужны: КГБ — чтобы приезжать в Москву к матери и сестре; ДСТ — чтобы спокойно обустроиться на новой родине; «Моссад» — кто знает, вдруг пресловутый голос крови когда-нибудь проснется, и ей захочется жить на земле предков. Короче, спецслужбы отнюдь не были лишними в хозяйстве мадам Гали.

Она, в свою очередь, отлично помнила свои обязательства. И счастливый случай, которыми столь богата судьба этой женщины, не заставил себя ждать.

Глава 8

ИГРОК

Гали откровенно скучала. Казалось, ужину не будет конца. Хозяин, мсье Житару, старинный приятель Легаре, посадил Гали по левую руку. Время от времени он наклонялся к Гали и шепотом ласково упрекал: «Вы, моя прелесть, поторопились разводиться. Да-да, вы с Пьером поторопились». Гали и Легаре действительно недавно расстались. Для Пьера это была большая трагедия. Слишком много моральных сил, эмоций и денежных затрат стоила ему эта «история любви». Легаре, возможно не признаваясь самому себе, глубоко в душе осознавал, что, в конце концов, все так и должно кончиться. Они были слишком разные — по культуре, мироощущению, по возрасту. Да что у них было общего с самого начала? Только то, что у него при виде Гали появилось неотвратимое желание увезти ее из России, а у Гали такое же желание покинуть эту страну. Но они остались добрыми друзьями, сохранился и общий круг знакомых.

Жан-Мари Житару слыл человеком мягким и всегда переживал за друзей. Справа от хозяина беспрерывно журчала солидная дама, занимая не столько соседей, сколько себя самое. В довершение всего, через стол на Гали откровенно пялился (иначе не скажешь) хрупкий молодой человек. Модно подстриженные густые темные кудри, мягкий овал лица, робкая полуулыбка… «Ну просто готовая модель для журнала мужских причесок, — беззлобно отметила про себя Гали. — Кажется, его зовут Люсьен».

Наконец гости встали из-за стола и разбрелись по огромной квартире мсье Житару. Кто-то направился в курительную — хозяин славился замечательной коллекцией кубинских сигар, которой щедро делился с друзьями. В очаровательной «маленькой» гостиной желающих ждали напитки, мороженое и кофе. Гали еще с порога отметила обилие картин — они располагались на стенах холла, украшали интерьер гостиной и кабинета, — словом, похоже, в доме Житару если и находилось свободное местечко, то его немедленно занимало очередное приобретение хозяина. Мсье Житару, добродушный толстенький убежденный холостяк, был отличным знатоком и любителем живописи. А успешный бизнес позволял ему покупать почти все, что нравилось его душе. Оставив шампанское и мороженое на потом, Гали занялась изучением коллекции, насчитывающей, по ее поверхностному взгляду, около полусотни полотен известных мастеров, начиная с ранних фламандцев. Вдруг она почувствовала чей-то взгляд. Оглянувшись, с удивлением обнаружила, что находится в небольшом овальном зале в полном одиночестве. С недоумением внимательно оглядела стены — пристальный изучающий взгляд принадлежал человеку с известного на весь мир портрета: мудро и скептически смотрел на нее собственной персоной Арман дю Плесси де Ришелье. Всемогущий кардинал. Хозяин дома был горячим поклонником кардинала Ришелье и мог себе позволить великолепную копию с известного портрета. Гали профессиональным оком «ощупала» картину, прикинув, какой «подлинник» она могла бы продать мсье Житару (с помощью Антуана из Фонтенбло, разумеется), если бы портрет не находился в Лувре, если бы его считали потерянным, если бы…

— Между прочим, именно Ришелье был родоначальником дешифровальной службы Франции. И так называемый «черный кабинет» появился указом премьер-министра. Вы помните, мадам, что кардинал исполнял и эту обязанность? — Люсьен Пуатье почти подкрался к Гали. И перегнулся через обтянутое шелком плечо, почти касаясь щеки женщины.

— Да что вы, — вежливо пробормотала Гали, не обратив внимания на «случайный» пассаж Пуатье. Она еще не оправилась от упущенных перспектив. Однако в ее хорошенькой головке, где мозг работал именно на перспективу, немедленно включился сигнал. — Присядем, Люсьен, — указала она на интимный уголок, где притаилось кресло «сиамские близнецы» и перед ним — миниатюрный столик. — Принесете мне мартини и все расскажете подробно.

Окрыленный надеждой, молодой человек мигом обернулся, едва не расплескав прозрачный напиток (себе он тоже налил мартини, хотя предпочел бы коньяк).

— Вам действительно интересно?

— Вы даже себе не представляете, как это мне интересно, — пропела Гали.

Ах, если бы эрудированный сотрудник министерства иностранных дел Франции Люсьен Пуатье мог знать, куда заведет его неистовое желание приобщить новоявленную соотечественницу к историческим ценностям родины, он в одну секунду исчез бы из респектабельного дома. Но, как и большинство представителей сильного пола, он отнес живой интерес собеседницы не на счет занимательной информации, а на счет своих собственных мужских достоинств: «Она согласна меня слушать, значит, я ей…» Его внутренний голос оставался в полной безмятежности, и… и все пошло так, как пошло.

— Ну так вот. Наш король Людовик Тринадцатый был слабым монархом, и вся власть в стране держалась усилиями кардинала.

Гали отпила глоток вина и кивнула— Дюма она прочитала еще в детстве и представление об Анне Австрийской, госпоже де Шеврез и знаменитых мушкетерах имела.

— Первый министр отличался недоверчивостью к окружающим, тем более что вокруг короля постоянно возникали заговоры, да еще шла борьба с гугенотами, — вдохновенно начал рассказывать Люсьен. — Принц Конде, командующий войсками, доставил кардиналу зашифрованное письмо, перехваченное гвардейцами у гонца, отправленного из осажденного города Бельмон. Случайно рядом оказался один из немногих доверенных лиц кардинала — юный Антуан Россиньоль. «Позвольте мне, ваше преосвященство», — и протянул руку к листочку. Ришелье и принц с недоумением переглянулись. Но к вечеру Россиньоль положил перед ними расшифрованную депешу: занудная, полуграмотно написанная ода на условном языке сообщала, что осажденным требуются боеприпасы, и если их не доставят в ближайшие сутки — они сдадутся. Принц Конде с чрезвычайной предупредительностью вернул горожанам Бельмона их расшифрованную депешу. На второй день осажденные подняли белый флаг… Вам и правда интересно?

— Продолжайте, Люсьен, это очень захватывающая история.

Ей действительно нравилось, что почти все ее поклонники прекрасно знали историю Франции, гордились ею. Более того — видели славу страны даже в том, что остальным представлялось поражением. Гали огорчало, что в России патриотического восторга не наблюдается, хотя поводов для такового больше чем достаточно. Но сейчас Люсьена Пуатье слушала (с удвоенным вниманием) не очаровательная мадам Легаре, а собранный, впитывающий информацию на перспективу агент Гвоздика.

— Что же вы замолчали, Люсьен? — Она одобрительно улыбнулась и очаровательным движением поправила галстук несчастного эрудита, взиравшего на нее, как… Ага, вспомнила: как ребята, разинув рот, смотрели на Лешкин «мерс», — и хочется, и знают, что такой машины у них не будет никогда. Потому как их денег не хватит даже на бензин и новые покрышки. — Продолжайте.

— Хорошо. Ришелье немедленно издал тайный, секретный приказ о назначении Антуана Россиньоля начальником дешифровального кабинета. Позже во всем мире их станут называть «черными кабинетами».

— Россиньоль — это ведь означает «соловей»? Замечательная птичка. А ваше ведомство — или отдел, я не знаю — тоже среди специалистов называют «черным кабинетом»? — решилась наконец Гали.

— Да нет. Но я-то, напротив, занимаюсь кодированием.

— Какая разница, — с деланным безразличием протянула Гали. И тем же тоном, словно из вежливости к собеседнику, не более, поинтересовалась: — А что сложнее — кодирование или расшифровка?

— Ну, важно и то и другое. Просто каждый на своем месте делает свое дело. Я, например…

Гали с неослабевающим вниманием выслушала введение в историю криптографии и, не стесняясь, задавала вопросы, как примерная студентка, хотя «профессор» был ровесником своей слушательницы.

— А что означает «криптография»?

— «Крипто» — скрытое, «графия» — письмо.

— То есть попросту — тайнопись?

— Ну да. Причем искусство шифрования развивалось намного быстрее, чем дешифрования, но одно подгоняло другое.

— Скажите, Люсьен, а какой шифр труднее придумать? Военный?

— О, вовсе нет. Самое тонкое дело — дипломатия. Еще Россиньоль сформулировал принцип создания дипломатического шифра: он должен оставаться нераскрытым десятилетия, а иногда и сотни лет.

— Это почему же?

— Но ведь дипломатические документы часто хранят секреты, которые должны оставаться таковыми весьма длительное время. Отношения между государствами дело тонкое, и какая-то мелочь в прошлом может показаться одной из сторон поводом для обиды или оскорбления. Наконец, государство имеет право хранить секреты.

— А разве военные тайны менее важны?

— По Россиньолю, военная секретность имеет смысл от составления приказа до передачи его по назначению. Далее начавшаяся операция перестает быть для противника тайной, а становится реальностью, — важничал Люсьен. И, поймав одобрительный взгляд собеседницы, вдруг резко сменил тему: — Скажите, Гали, я могу пригласить вас пообедать?

— А почему бы и нет? — поощрительно улыбнулась мадам Легаре.

— Забавный этот молодой Пуатье, — делилась с Пьером впечатлениями ужина Гали, когда тот провожал ее домой.

— Да, молодой человек очень мил, прекрасно образован, воспитан, но… денег в семье нет. Увы, у нас во Франции нередко такое случается со старинными фамилиями. Молодой человек, между прочим, весьма аристократического происхождения.

— А что толку, если в кармане пусто, — цинично заметила Гали.

— Поэтому, если он пригласит тебя к «Максиму», откажись, — захохотал Легаре. Шутка показалась ему удачной.

Люсьен отлично понимал, что ухаживать за такой женщиной, как Гали, с его тощим кошельком практически невозможно, и был благодарен ей за то, что она выбирала недорогие кафе и отказывалась от многих его предложений. Но однажды он вдруг смущенно признался:

— Гали, мне хочется позавтракать с вами у «Максима». Пожалуйста, не отказывайтесь, я очень прошу.

Молодой человек, казалось, заплачет, если его предложение будет отвергнуто. И Гали согласилась. Кроме того, она была заинтригована. Уж не стали ли во Франции доплачивать за аристократизм?

Расположенный между улицей Фобур Сен-Оноре и Большими бульварами с одной стороны и площадью Согласия с другой, «Максим» давно уже стал местом встреч финансистов, предпринимателей, деятелей искусства. Символ шикарной жизни и больших денег — ресторан приобрел мировую известность уже с начала двадцатого века.

Здесь гремели имена графа де Монтескье, принца де Сагана и многих других аристократов республики, здесь просиживали состояния великие русские князья, богатейшие промышленники и купцы, а с ними — певицы и балерины. Денег, случалось, у русских было больше, чем у французской аристократии, да и тратили они не скупясь. Сейчас славу наших кутил поддерживают «новые русские», а «Максим» принадлежит маэстро высокой моды Пьеру Кардену. Знаменитый кутюрье, одевавший Жаклин Кеннеди и Софи Лорен, решил развить вкус высокой моды на новом поприще. И это ему удается. Но в пору, когда Люсьен Пуатье повел завтракать мадам Легаре, ресторан еще принадлежал другому владельцу.

Фуа-гра с инжиром и хлебом на травах, филе дорады с ризотто из овощей, мороженое «Бурбон»… Гали с любопытством наблюдала, как расплачивался ее кавалер. Деньги, которые доставали из солидных бумажников отличной кожи Легаре, Тапи или доктор Шарон, были всегда крупными купюрами, чистыми и почти новыми. Люсьен же расплачивался мятыми, скомканными и разнокалиберными ассигнациями. Вышколенные официанты молча, но с едва уловимым презрением приняли деньги. И чаевые. Гали тоже не стала афишировать свое удивление. Однако через неделю Люсьен повел ее в «Мулен Руж».

— Люсьен, вам повысили жалованье?

Гали никогда не стеснялась, если речь шла о деньгах.

— Не беспокойтесь, мадам, мне просто очень повезло вчера, — похвалился молодой человек и осекся.

«Так-так, — мгновенно сообразила Гали, — ты, мой милый, — игрок. Карты или рулетка?» Состоялась пара совместных визитов в казино. Люсьен в серьезную игру благоразумно не вступал — главной ставкой на данный момент для него была благосклонность мадам Гали, и молодой человек старался ее всячески развлечь и очаровать. Но от наблюдательной мадам не ускользали никакие нюансы.

— Ну, Люсьен, почему вы так скептически относитесь к рулетке! Одна моя подруга в прошлом году… нет, в позапрошлом, выиграла восемьдесят тысяч. Правда, она играла по системе. Может, мне поставить по системе? Вы знаете какую-нибудь?

И Люсьен терпеливо объяснял своей наивной красавице, что реклама большинства таких «систем» — дело рук не только игроков, но и содержателей казино: чем большее число игроков будет пренебрегать строгими математическими законами вероятности и принимать шансы выигрыша во всех играх за равные, тем больше денег останется в заведении.

— Но ведь при длительной игре шансы повышаются!

— Дорогая, поздравляю: вы находитесь под обаянием «заблуждения Монте-Карло», или доктрины повышения шансов. Эта система замешена на мистике, а не на математике. — Усмешка Люсьена была слегка презрительной. — Что закладывается в основу этих убыточных расчетов? Принимается, что каждая партия в азартной игре не является независимой от других и что серия неудачных результатов должна, ну просто обязана в скором времени быть сбалансирована серией удачных, и наоборот, серия выигрышей должна смениться серией проигрышей. Но ваш «механический противник» — рулетка — эту мистическую математику не изучал. Он повинуется более строгим законам, и, чтобы оправдать «систему», вам надо сыграть с ним просто астрономическое число партий. Хватит ли жизни? А при малых числах ваша удача — не более чем случайность.

— Неужели эту случайность нельзя ничем подкорректировать?

— В рулетке-то? Ну приделать тормоз и нажимать его в нужный момент, — съязвил великий математик. — Нет, Гали, если вы хотите влиять на свой шанс, выбирайте игры с людьми. Там вы сможете сбалансировать случайность знанием психологии, выдержкой, актерским мастерством, наконец. Автомат нельзя переиграть честным путем. Человека — можно. Кроме того, некоторые карточные игры…

Карты! Гали автоматически продолжала слушать — и очень внимательно слушать! — разговорившегося поклонника. Грех прерывать человека, когда его глаза сверкают, а страстный монолог вырывается прямо из сердца. Но, непревзойденный мастер «игр с людьми», она уже просчитывала ситуацию. Карты. Надо же, какая «удобная» тайная страсть у сотрудника отдела кодирования! Это нам подходит. И как удачно все складывается — через месяц Гали будет в Москве, и…

Господи, как она волновалась, когда возвращалась домой в первый раз, как боялась встречи с прошлой жизнью и как смеялась над своими опасениями, едва переступила порог родной коммуналки на Арбате. Она словно находилась в декорациях спектакля, оформленного дешевым художником и по бедности режиссера несменяемых десятилетиями. Настоящими живыми людьми были только мама и сестра. Софья Григорьевна, всегда скупая на внешние проявления чувств, обнимая дочь, тихо сказала:

— Ты стала совсем чужая, девочка.

Гали суетилась, выкладывала подарки, торопливо прикладывала к матери то одно, то другое платье, костюм, сумочку…

— Все очень красивое, доченька, очень.

А Гали хотелось зареветь, зареветь в голос, как в детстве — громко и отчаянно. И она и мать — обе понимали, что не Париж сделал их далекими друг от друга, что уже давно, не выходя из коммуналки, они стали жить в разных мирах. Никакие подарки и никакие благодарности этой пропасти не уничтожат. Но они все-таки любят друга друга…

Зато глупенькая Изольда мгновенно влезла в брючный костюмчик от Шанель и уже трудилась над плотно притертой пробочкой флакончика духов «Эрмес».

— Мама, посмотри, мне идет? Ну, мама! Галя, ты что молчишь?

— Чудесно, Иза, только не стоит выливать на себя такое количество парфюма.

— Я нечаянно!

Когда уставшая от примерок Изольда ускакала к подружкам, Гали и Софья Григорьевна остались вдвоем.

— Мам, не знаю как скоро, но, думаю, через два года, самое большее, я заберу тебя в Париж.

— Спасибо, моя хорошая, только я никуда отсюда не поеду.

— Но почему?! Здесь же невозможно жить! За каждой тряпкой стой сутки в очереди или переплачивай за чеки в «Березку».

— Все так, но мы остаемся здесь.

— Но почему?! — кричала в слезах мадам Легаре. — Мамочка, я не понимаю тебя!

— Успокойся, дорогая. Видишь ли, ты действительно не понимаешь, а я не сумею тебе объяснить. Оставим это, оставим навсегда. Давай потратим время, которое ты будешь с нами, весело.

Гали поняла: так оно и будет. И смирилась.

Через много лет, когда Софьи Григорьевны не будет на этом свете, кое-что на миг шевельнется в пропитанном ароматом денег мозгу мадам Легаре, шевельнется и — пропадет. Мама Гали оказалась права — она слишком хорошо знала свою дочь.

В этом году в Москву, прямо как в командировку, прилетела активная деловая женщина — мадам Легаре. На следующий день она отправилась на оперативную встречу с куратором Анатолием Барковым.

— Хороша, ничего не скажешь. И, судя по глазам, есть что сказать?

— Комитетчик и есть комитетчик, — ухмыльнулась беззлобно Гали. — Да, кое-что сейчас расскажу. Появился у меня поклонник, некто Люсьен Пуатье — скромный служащий министерства иностранных дел Франции.

— Уже интересно.

— Сейчас станет еще завлекательнее. Пуатье молод и амбициозен. В средствах стеснен. Имеет тайную страсть — карты. Играет часто, выигрывает, думаю, — не очень. Однако о себе как об игроке высокого мнения. Деньги, когда появляются, быстро утекают: мсье Пуатье следит за модой и старается вести светский образ жизни. Вечно в долгах.

— Ну, дальше.

— А дальше то, что служит наш картежник, — Гали выдержала паузу, — в отделе кодирования.

— Заманчиво. — Глаза у Анатолия загорелись, не хуже чем у Люсьена при виде карточного стола.

Получить шифр иностранного государства — одна из самых лакомых добыч любой разведки.

— Сейчас, Галя, ты все это очень подробно изложишь. — Анатолий достал из стола пачку писчей бумаги и положил ее перед Гали. — Я тут почитаю, пока ты будешь работать. — Анатолий пересел на диван и удобно расположился в нем с пачкой текущей прессы. — Закончишь — мы с тобой попрощаемся. Я должен срочно вернуться на работу. А вообще, ты — молодец! — тепло сказал Анатолий.

Информацию, полученную от агента Гвоздики, срочно передали в Первое главное управление КГБ СССР (так называлась до октября 1991 года служба внешней разведки страны). Там открывается дело оперативной разработки под кодовым названием «Расстроенный рояль». Цель операции — получение кодов министерства иностранных дел Франции. Люсьен Пуатье получает псевдоним Валет. Товарищ Барков все оставшееся до отъезда Гали время занят инструктажем агента.

— Галя, операция начинается нешуточная. Объяснять тебе этого не надо — сама уже профессионал. Но запомни, за тобой еще продолжает посматривать ДСТ. Будь предельно осторожна. Переведи свои встречи с Пуатье практически на конспиративные. Предлог — ты восстанавливаешь отношения с бывшим мужем, а он очень ревнивый человек. Поэтому не разрешай Валету звонить тебе домой, старайся встречаться с ним так, чтобы никто из общих знакомых об этом не знал. Однако, при всем противоречии с этой важной установкой, первостепенная твоя задача — развивать отношения с Пуатье. Ходите на выставки. Посещайте модные вернисажи, гуляйте в Тюильри и Венсеннском лесу. Разумеется, кафе и рестораны, но подальше от центра.

— Ага, — хмыкнула Гали. — У него деньги — от выигрыша до выигрыша, наш Валетик невезучий. Слишком он презирает Господин Случай, чтобы тот к нему благоволил.

— Если идете в ресторан — можешь заплатить сама.

— Это как?

— Можешь сказать, что так принято на твоей бывшей Родине, — нашелся Анатолий.

— Ну ты даешь, Анатолий Иванович. Уж и про Родину стал гадости говорить… В Союзе много чего дерьмового, но… Наши дамы за себя не платят, у них для этого мужиков толпы. Не один с деньгами, так другой…

— Люди обычно верят в то, что им удобно. А твой Люсьен, похоже, стесняться не станет. Цветочки пусть дарит недорогие, гвоздички например, скромненький букетик. И символично к тому же.

Гали представила Люсьена с гвоздиками и улыбнулась: во Франции эти цветы более уместны на похоронах. А возлюбленным дарят розы и орхидеи. Но разочаровывать Анатолия она не собиралась и согласно кивнула.

— Короче, ставь его в полную зависимость, — поучал Анатолий. — Чувство обязанности создавай осторожно, замешивай его на «горячей искренней любви и безумном сексе». Тут тебе равных не имеется.

— Работа есть работа, — скромно согласилась Гали.

— Ну как съездила? — обнимая ее в Орли, спросил Легаре.

Багажа у Гали не было — это ведь рейс из Москвы в Париж. И они направились к машине Пьера.

— Отвезти тебя сразу домой, дорогая, или поужинаем?

Жюльетт Легаре оказалась права: с Гали ее бывший муж не выдержал. Женщина, ради которой он резко изменил свою жизнь, оставив семью и навсегда поссорившись с сыном (Клод так и не простил ему оскорбления матери), — эта женщина была бесподобна в постели, слыла умным собеседником и отличным компаньоном для прогулок, визитов и посещения ресторанов. Но хорошей женой — увы — она быть абсолютно не могла. Кстати, бесполезно и требовать этого от Гали Бережковской. Такова ее натура, а не напрасный злой умысел по отношению к кому-либо.

Друзья Пьера очень скоро обнаружили (некоторые — с приятностью для себя), что новая мадам Легаре готова принять не только принятый в обществе легкий флирт, но и не без удовольствия пускается в откровенные любовные авантюры. Такая супруга деятеля уровня Легаре могла только навредить его, как ныне выражаются, имиджу. Но и самого Пьера, которого раньше забавляло ее постоянно ненасытное стремление добывать деньги и связываться с сомнительными персонами, теперь это стало раздражать.

Он устал от такой жизни, и в конце концов они расстались, по обоюдному согласию разумеется, оформив развод. Гали получила абсолютную свободу — она давно стала гражданкой Франции. С Легаре они остались друзьями.

— Дорогая, я положил на твой личный счет десять миллионов франков.

— О-о, милый… — только и смогла прошептать счастливая Гали.

— Но, — улыбнулся Пьер, — денег ты этих не увидишь. Во всяком случае, пока я жив. Таким образом, отправляясь к праотцам, я буду уверен, что ты останешься с капиталом.

— Мне не нравится твое решение, Пьер.

— Понравится, если, пустившись в очередную авантюру с антиквариатом, ты прогоришь дотла.

Легаре так до конца и не понял, что его возлюбленная никогда не остается в проигрыше. Более того — к чему бы Гали ни прикасалась, что бы ни затевала — она все своим прикосновением, как царь Мидас, превращала в золото. Десять миллионов, конечно, вещь полезная, но к этому времени у нее самой на нескольких счетах лежали замечательные суммы. Часть капитала она разместила в ценные бумаги и, кроме того, положила начало коллекции антиквариата. Со временем она будет обладать коллекцией богаче, чем у Житару.

Гали легко приступает к операции «Расстроенный рояль». Она ни в чем не стеснена: ни в деньгах, ни в иных средствах. Свободная дама вольна заводить любовников по потребности сердца и в любом количестве, одного или сразу нескольких. Гали с юности привыкла к разнообразию, но Люсьен Пуатье становится ее постоянным любовником: задание-то надо выполнять, а свою работу она любила делать хорошо. Приучать молодого человека к роскошной жизни она начала с пустяков.

— Дорогой, мне надо поменять сумочку, ты не составишь мне компанию?

— Зачем ты спрашиваешь, Гали?

Люсьен был готов следовать за предметом обожания куда угодно, тем более что в постель его пока не допускали. В бутике «Эрмес» на улице Жорж V навстречу Гали с угодливыми улыбками кинулись менеджеры:

— Мадам Легаре, вы совсем забыли нас.

— Не жалуйтесь понапрасну, Жан, — неделю назад я купила у вас перчатки. Теперь нужна сумочка в тон. Да, Жан. У этого молодого человека завтра день рождения— подберите ему галстук и… И, пожалуй, кашне. Пускай не сезон, но мне нравится расцветка. А вам, Люсьен?

Скромный хранитель государственных тайн обомлел. Кашне, на которое указала Гали, стоило половину его месячного заработка. И потом, день рождения у него уже прошел. И что ему делать?

А мадам Легаре уже деловито набрасывала на шею смущенного Люсьена роскошное кашне под одобрительные возгласы служащих бутика.

— Решено. Мы берем и то и другое.

— А сумочка, мадам?

— В следующий раз, Жан. Мы опаздываем.

Едва ошарашенный Люсьен собрался запротестовать, как Гали крепким поцелуем закрыла ему рот:

— Едем ко мне, дорогой.

Люсьен понял: близок сладостный час — и перестал сопротивляться. Ему было абсолютно все равно, тянет его эта богиня к своему ложу за кончики кашне или каторжной цепи. Главное, что они к ложу приближаются!

Люсьен сначала показался Гали робким и в постели. Но это было первое впечатление. Он раскрепостился довольно скоро, и Гали с наслаждением приняла его, обрушившего на нее лавину пылающей, так долго сдерживаемой страсти. «А когда я тебя кое-чему подучу, дружок, мы получим море удовольствия». Операция «Расстроенный рояль» вступила в самую приятную для участников фазу.

На следующий день Гали заявила:

— У тебя вульгарный пиджак, лапуля. — И, предупреждая возражения, напомнила: — Мы завтра идем на вернисаж, где просто невозможно появиться в том, что на тебе надето!

— Но у меня…

— Знаю — нет таких денег. Будут позже. А пиджак нам нужен завтра.

— Но как я смогу…

— Когда сможешь, тогда и вернешь. Ты ведь не собираешься бросить меня на следующий день?

— О-о, Гали, солнышко, как ты можешь?!

— Я могу все. Иди ко мне, дорогой.

В шикарном бутике Пьера Кардена «Адам» вместе с пиджаком они приобрели пару рубашек, а за запонками отправились к Эрмес.

— Вот видите, Жан, я обещала, что вернусь. Будьте любезны — вот эту пару. — Гали указала пальчиком на строгие опаловые запонки в форме ромбов. — И вот эти, нет, Жан, рядом. Золотые.

И так каждый раз. Робкие возражения Люсьена Гали оставляет без внимания, спокойно оплачивая дорогущие покупки. И Люсьен постепенно привыкает, он перестает сопротивляться. Более того — все это начинает ему нравиться. А Гали четко движется к намеченной цели.

— Знаешь, дорогой, ты стал совершенно роскошным мужчиной. Думаю, пора нам провести уикенд в Монте-Карло. В рулетку обещаю не играть. Как тебе моя идея?

— Принимается.

Люсьен действительно стал респектабельно выглядеть, не заметив, как превратился в жиголо.

Лазурный Берег с его дорогими отелями и казино ошеломил Люсьена. Окна их номера в отеле «Paris» смотрели на море. Цветы, охлажденное шампанское ожидало их в апартаментах, стоимость обстановки которых способна обеспечить скромному служащему нервное потрясение. Если он затруднит себя расчетами, конечно.

— Наполни бокалы, дорогой, так ты скорее придешь в себя. Посмотри, какая прелесть вокруг. Море, солнце и два дня свободы. Никаких министерств, никаких заумных кодов — ты отдыхаешь!

Монте-Карло — центр светской жизни Монако. Принцесса Грейс и принц Ренье. Есть от чего закружиться голове сотрудника отдела кодирования, бедного отпрыска аристократического и некогда очень богатого рода. Люсьен Пуатье — игрок по призванию и складу ума — с трепетом сердца переступил порог святая святых богини, имя которой Игра! Казино Монте-Карло — один из старейших игорных домов в мире. Прошло время русских князей, которые стреляли себе в висок; умерли светские львы Франции, и не дарят танцовщицам горсти бриллиантов восточные раджи.

От поколения к поколению игроков переходила легенда. Один-единственный раз за всю историю Казино Монте-Карло возвратило проигрыш. Морской офицер, прежде чем пусть себе пулю в лоб, поставил свой корабль в гавани и развернул жерла пушек прямо на казино. А потом явился к управляющему с ультиматумом: или казино возвращает ему франки, или летит на воздух. А что будет потом с ним самим — ему безразлично, сказал офицер. Проигрыш офицера — всю корабельную кассу — казино вернуло.

Еще днем Гали обратила внимание любовника на лужайку перед казино, а за ней — террасами поднимающиеся в гору сады.

— Знаешь, куда ведет это великолепие, дорогой?

— Нет. А что, там наверху что-то интересное?

— Да. Место самоубийц, проигравшиеся в пух и прах несчастные — кто не мог расплатиться с долгом— поднимались наверх и со скалы бросались на камни.

— Брр, — поежился Люсьен. — Я же говорил, что рулетка…

— Успокойся, милый. Во-первых, теперь так не поступают — запрещено. И за этим следят. А во-вторых, если ты и упадешь куда-нибудь с горы, то исключительно ко мне в постель.

Вечером они под руку вошли в Казино Монте-Карло. Гали в шикарном платье от Кардена. Молодой человек безупречно смотрелся в смокинге от Диора. Он растерянно оглядывал блестящую публику и изысканную роскошь интерьера. Неужели это он, Люсьен Пуатье, одетый не хуже, чем эти холеные господа, идет по Казино Монте-Карло под руку с самой шикарной из женщин? Господи, это не сон?

— Что ты смотришь, как потерявшийся ребенок? — смеялась Гали. — Пошли, я устрою тебе экскурсию.

И Гали отправилась с Люсьеном в зал для азартных игр.

В Казино Монте-Карло фортуна решительно отвернулась от Люсьена. Слишком он был подавлен окружающей обстановкой, слишком боялся проиграть именно здесь, в Монте-Карло, да еще при Гали… Недаром старинная пословица гласит, что счастливым можно быть либо только в игре, либо только в любви. Пуатье здорово проигрался и оказался бы в очень затруднительном положении, если бы мадам Легаре не выручила его деньгами. На другой день повторилось то же самое.

В поезде Люсьен протрезвел от картежного похмелья и застонал:

— Господи, я сошел с ума — как же я расплачусь с тобой?!

— Не переживай, дорогой. С каждым может случиться. Ты ведь знаешь, мне не к спеху. Не думай об этом — думай о работе. Тебе завтра надо явиться в твой ужасный тайный отдел и быть на высоте.

— Какая ты смешная, радость моя. Ну почему же ужасный?

— Ну сидят жутко умные люди и выводят кошмарные каббалистические знаки. — Гали намеренно изображала дурочку, и самоуверенный Люсьен, которого любовница искусно избавила от остатков критики, лишь надувался как индюк — от сознания собственной ценности для государства.

— Гали, дорогая, давным-давно уже никто не кодирует от руки. Все за человека делает техника.

— На грани фантастики? — Гали не удержалась и вставила словечко, модное в России.

— Почти, — разошелся потерявший ощущение реальности Люсьен. — Хочешь, расскажу, как устроена наша шифровальная машина?

— А зачем она мне? — Гали зевнула. Ее феноменальная память фиксировала все нужное и надежно откладывала впрок, до времени, когда вся информация воспроизведется в нужное время и в полном объеме. — Дорогой, до Парижа еще два часа. Тебе не жарко в брюках?

Все оставшееся время до прибытия экспресса на вокзал они провели, не размыкая сладостных объятий. И Люсьен окончательно позабыл, что за все надо платить.

Глава 9

ОТ РИШЕЛЬЕ ДО ПГУ

История дипломатических отношений Франции и России любопытна захватывающими интригами, постоянно развивающимися внутри этих отношений на протяжении веков. Причем гений Ришелье доказал, что без службы разведки сама по себе дипломатия мало чего стоит. В 1628 году кардинал получил сообщение о том, что московский государь Михаил Федорович намерен возобновить войну против Польши. Казалось бы, каким боком касались Ришелье смутные времена на Руси, оккупированной полками? Не вдаваясь в подробности, скажем лишь одно: благодаря своевременно полученной информации Франция сумела создать мощную европейскую коалицию, направленную против испанских и австрийских Габсбургов, претендовавших на господство в Европе. Можно лишь догадываться, «каким образом получил Ришелье секретную информацию из московского государства, с которым в течение предшествующих полутора десятилетий вообще не было никаких отношений», — писал один из исследователей истории секретной дипломатии и разведки. Историки грешили на друзей— турецких посланников, проговорившихся или продавших информацию, которой, возможно, поделились с ними в Москве как с союзниками. Да, постоянных отношений не было: посольство Франции в Москве открылось лишь в 1702 году, однако… Однако дальновидный Ришелье посылает в Москву с визитом вежливости — галантерейные отношения! — чрезвычайного посланника Людовика XIII. Посланник обернулся в самый раз. Ну и при чем здесь турки?

Когда дипломатические отношения России с Францией приняли официальный характер, пришла пора обзавестись «черным кабинетом» и Москве. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин привлекает к дешифровальной службе Христиана Гольдбаха — известного математика, специалиста по теории чисел. Архивный документ сообщает, что указом императрицы Гольдбах 18 марта 1742 года назначен на «особливую должность». Среди прочих иностранных шифров усердный математик Гольдбах без труда раскрывает шифр французского посланника — маркиза де ля Шетарди. «Сии цифири», как было принято называть подобную переписку в те времена, явили много интересного. На доклад Елизавете Петровне регулярно попадала вся расшифрованная информация — «экстракт» из переписки между собой, донесений и депеш государственных персон, находящихся в разных странах Европы. Что позволяло использовать полученные знания для проведения внешней и внутренней политики в интересах государства Российского.

Шетарди несомненно знал, что дипломатическая почта перлюстрируется, но в силу присущей французам самоуверенности и думать не мог, что она еще и читается. И сидеть бы ему на тепленьком местечке под покровительством Людовика XV, да хамство подвело: в одном из писем, расписывая характер и привычки Елизаветы Петровны, посол заявил, что выглядит императрица «фривольной и распутной женщиной». Наутро маркизу де ля Шетарди, послу его величества короля Франции Людовика XV, вручили ноту, повелевающую убраться за пределы страны в 24 часа. Шетарди возмутился: «Заявляю протест!» Он знал, что его переписка вскрывается, но русские ведь «безбожно глупы» — им никогда не вскрыть шифр. Пришлось зачитать ему впечатляющие отрывки из его писем. Опытный разведчик, Шетарди достойно принял поражение. Он попросил не «читать более» и, поклонившись, вышел. Шетарди покинул Россию на десять часов ранее предписанного.

…Минуют века. И теперь уже секретный агент Комитета государственной безопасности СССР в Париже — Галя Бережковская — заставит сотрудника отдела кодирования МИДа Франции работать на Советский Союз, причем бедняга об этом даже и не догадается. Одним словом — «Cerches la femme»![12]

В поезде Ницца — Париж Люсьен так и не успел посвятить возлюбленную в теорию и практику электромеханических шифраторов — Гали потянуло на ласки, и ликбез пришлось отложить. Но чем глубже становится его финансовая зависимость от Гали, тем чаще он стремится доказать женщине, сколь важна для государства деятельность, которой он занят на службе. Люсьен гордится своей профессиональной эрудицией, а то, что Гали слушает его лекции «с откровенным безразличием», лишь подстегивает самолюбие амбициозного любовника.

— Ты не представляешь, какими космическими темпами совершенствуется наша служба. — В шелковой пижаме от Эрмес, с влажными после душа непокорными кудрями, Люсьен-оратор выглядел весьма забавно. Он стоял посередине огромной спальни в доме Гали, а та, едва прикрыв обнаженные прелести, с глубокой тоской жевала яблоко. — Вот у Гитлера была шифровальная машина «Энигма», — не унимался Пуатье.

— Дай сигарету, милый. Спасибо. Ну и что твоя Эгина?

— Во-первых, не Эгина, а «Энигма», во-вторых, все это уже каменный век. Сейчас в моем отделе такая техника… Супер! И я…

Минут через пятнадцать Люсьен обнаружил откровенно «спящую» Гали, по-детски подложившую руку под румяную щечку.

— Ну уж спать-то я тебе не позволю! — Выскочив из пижамы, Люсьен прыжком очутился рядом с любовницей.

А Гали и не думала спать.

— Дорогая, чуть не забыл, — Люсьен потянулся в блаженной усталости. — Мы собирались в субботу на бега, но — увы — не получится.

— Это еще почему?

— Серьезное дело.

— Партнеры по карточному столу? Знаешь, милый, в последнее время мне что-то не нравится твое поведение. Может, нам…

— Гали, дорогая, любимая, но у меня же все-таки ответственная работа. — Люсьен чуть не плакал от страха, что может потерять любовницу. — Вот ты никогда не слушаешь, когда я тебе рассказываю, чем я занимаюсь.

— Ну и при чем тут суббота? — капризничала Гали. — Не смей прикасаться ко мне. Отодвинься, жарко.

— Хотя бы теперь выслушай, умоляю. Именно в ближайшую субботу сотрудники нашего отдела должны присутствовать на вокзале и наблюдать за погрузкой. Точнее, организовать ее и проследить до отправления поезда.

— В министерстве иностранных дел Франции — трудовой субботник? Наших гоняют на овощную базу и картошку по осени собирать, а ваши клерки мебелишку грузят? Забавно.

— Почти. Только наш груз не столы и стулья, а шифровальные машины для посольства Франции в Советском Союзе. — Люсьен уже не замечал, что перешел границы допустимого.

— Ты не перегрелся, милый? Шифровальные машины, как ты их называешь — чудеса техники, погрузят в товарняк словно дрова?

— Ну да, — обрадовался окончательно потерявший разум Люсьен. — Оформят соответственно, и посольство получит их как груз, не привлекая внимания.

— И почему я должна тебе верить? — начала сдаваться Гали.

— Потому что у тебя нет иного выхода, — заорал Люсьен, понимая, что прощен. — Теперь можно прикоснуться к вашему величеству?

Утром, когда Люсьен ушел в министерство, Гали вызвала парижского куратора операции «Расстроенный рояль» на срочную встречу, позвонив в консульство СССР и спросив у секретаря, готова ли виза для г-на Лафевра. Это была условная фраза. Через три часа они встретились в парке Рояль Монсо.

— Борис, в эту субботу с вокзала Сен-Лазар в товарном вагоне номер три МИД отправляет в СССР шифровальные машины для дипломатической почты. Техника последнего поколения.

— Все?

— Все.

— Молодец!

Через час информацию, полученную от Гвоздики, обсуждали в Первом главном управлении КГБ СССР. На следующий день уже установили маршрут, по которому отправится в Москву специальный состав из Парижа. Выяснилось также, что данный товарный вагон номер 3 следует без сопровождения охраны. В такое даже было трудно поверить… В Польше во время стоянки поезда группа специалистов из оперативнотехнического управления и офицер Первого главного управления аккуратно вскрыли посольские контейнеры и обработали деликатный груз в полном соответствии с заданием.

— Ну как, дорогой, погрузили дровишки? — Воскресным днем любовники нежились на травке скверика Vert-Galant. Скверик носит прозвище, данное Генриху IV — «пылкий любовник». Садик, раскинувшийся на острове Сите, напоминает очертаниями палубу корабля, медленно плывущего по волнам Сены. Великолепная панорама открывается с этих берегов, а сверху покровительственно наблюдает за влюбленными потомками самый галантный король Франции.

— Да, все хорошо. Муторно только возиться, потом в министерство вернулись — всё копошились с бумагами.

— Надеюсь, в ближайшее время субботников не предвидится?

— Лет на двадцать гарантирую: все субботы — наши. — И Люсьен захохотал.

— Чудесно. Идем обедать?

— Согласен. Предлагаю в следующую субботу отправиться в Версаль. Принимается?

— Без возражений! — воскликнула Гали. Похоже, Анатолий-то оказался прав — Люсьен и думать забыл о долгах. Понравилось парнишке верить в русских женщин, которые одевают, обувают и содержат мужчин. Что ж, дружок, пришла пора расставаться.

Она лежала в ванной, погрузившись в душистую пену, наслаждалась нежным ароматом фиалок. Нажала клавишу кассетного магнитофона «Сони». «Que Sera, Sera…» — пела Дорис Дэй. В холле зазвонил телефон. Перезвонят, если очень надобно. Гали вытянулась и закрыла глаза. «Я не могу тебе дать ничего, кроме любви, мой малыш», — искренне обещала голливудская звезда в своей следующей песенке. Телефонную трубку Гали подняла спустя три часа, хотя несчастный аппарат надрывался почти без перерыва. Должен, в конце концов, человек отдохнуть? Она прекрасно знала, кто сходит с ума на том конце провода. Люсьен.

Он влетел в квартиру как безумный:

— В твоих руках моя жизнь!

— Сядь. Выпей. — Гали подала любовнику бокал неразбавленного виски. — Успокойся и все расскажи по порядку.

— В казино, ты понимаешь, люди знакомятся, это в порядке вещей. Сложилась компания, ни к чему не обязывающая, и у нас. Трое. Вполне приличные люди. Один — менеджер у Кардена, второй — биржевой маклер, третий служит в банке. Мы подружились, стали встречаться не только за игрой: сидели в баре за кружкой пива, говорили о разном. Однажды Жерар — тот, что из банка, — предложил: «А не отправиться ли нам, друзья, ко мне домой? Жена с детьми на Ривьере. Стол карточный имеется — по моему заказу сделан. Решайте. Вы, Люсьен, как, не возражаете?»

— И ты, болван, конечно, согласился.

— Ну да, мы все согласились.

— Дальше! Не тяни, ради всего святого.

— Сели. Начали партию в покер.

— Ну?

— Мне страшно не повезло. Ужасно. — Руки Люсьена, красивые, холеные, тряслись, как у последнего пьянчужки. Он совершенно не владел собой, но Гали не знала снисхождения.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч…

— Повтори!

— Пятьдесят тысяч франков. Срок — три дня. — У Люсьена начиналась истерика. — Гали, любимая, прошу. Выручи. В последний раз. Клянусь.

— Нет!

— Умоляю, помоги. Хочешь, на колени перед тобой встану…

— Довольно! С меня хватит. Я сыта по горло твоим нытьем, твоими картами. Ты мне надоел. Уходи и не возвращайся!

— Гали, ты не бросишь меня. — Самообладание окончательно покинуло мужчину.

— Пошел вон! И если сам не уйдешь — вызову полицию.

Когда за несчастным экс-любовником хлопнула дверь, Гали с облегчением опустилась в кресло. Ну слава богу — финита ла комедиа. «Он действительно мне изрядно опротивел…» Ничего — свою дорожку Люсьен сам протоптал. Она хихикнула, вспомнив, как знакомый по общим махинациям торговец-ювелир, товар которого поступал исключительно через контрабандистов, представлял ей «менеджера от Кардена», «банковского служащего» и «биржевого маклера».

— Не сомневайтесь, мадам Легаре, товар — высшей пробы.

— Истинная правда, — подтвердил «менеджер Кардена». — В Париже лучше нас шулеров не найдете.

— Держите, здесь половина. — Гали протянула «менеджеру» пачку купюр. — Остальное — после результата.

— Результат получите в наилучшем виде, мадам.

С результатом они, пожалуй, перестарались. Но будем надеяться, что все пойдет по плану. Во всяком случае, задание куратора — порвать все связи с Валетом — она выполнила на «отлично».

Тем временем несчастный Валет кое-как добрался до ближайшего бара. Ему требовалось хорошенько выпить, чтобы переварить сразу два свалившихся на него несчастья. И он не сразу сообразил, которое страшнее — кошмарный проигрыш или то, что его выгнала Гали. Выходило — последнее. Ибо кто теперь даст за его голову хотя бы сантим?

Скоро весь столик Люсьена был полон картонных кружочков, а он все заказывал и заказывал. И, к немалому своему удивлению, оставался абсолютно трезвым. «Господи, что же мне делать?»

— Мсье разговаривает сам с собой? — К Люсьену, не спрашивая разрешения, подсел элегантный мужчина. — У мсье проблемы, вижу. Может быть, я смогу их решить?

— Попробуйте, — ничему не удивляясь, поскольку находился в шоковом состоянии, рявкнул Люсьен. — Если послезавтра выложите моим партнерам пятьдесят тысяч франков! Но при этом, зарубите себе на носу, — Люсьен все-таки смог опьянеть, — на носу… денег я вам не верну. Ни-ког-да.

— И не надо, — согласился незнакомец.

— А что надо… Денег дадите?

— Совершенно верно, только давайте перейдем в другое место. Где не так накурено, и мы сможем все обсудить.

Незнакомец привел Люсьена в ресторан — тому уже было абсолютно безразлично, куда его ведут. В его воспаленном мозгу жила одна мысль — долг.

— Меня зовут Джек Блэр, я сотрудник английской службы МИ-5.

— Разведка, кажется, — начал трезветь Пуатье.

— Именно. Вы не обижайтесь, но мы за вами давно следим. Знаем — вы игрок. Сегодняшняя ваша проблема вполне решаема, если…

— Если я стану на вас работать.

— Безусловно. Но позвольте изложить наше предложение, и вы поймете: никакого вреда ваша информация для Франции не составит.

— А вы не боитесь, что я сейчас вызову полицию и…

— И меня заберут в ДСТ? Нисколько. Мои документы в абсолютном порядке, а вам, человеку, скажем деликатно, находящемуся в не совсем вменяемом состоянии, вряд ли поверят. Но вы так не поступите, потому что денег, судя по всему, вам взять негде. За неуплату карточных долгов — я знаю, хотя сам карт в руки не беру, — наказывают ужасно.

— Вы правы, я полицию звать не стану. Выкладывайте ваши условия.

— Нас интересует техническая инструкция по эксплуатации шифровальной машины, которую французский МИД лет двадцать уже не использует. Вы же специалист — все знаете лучше меня.

Совершенно успокоился Пуатье, когда услышал название аппарата. На следующий день они встретились в зоопарке и возле павлинов обменялись пакетами. «Вы, мсье Пуатье, не волнуйтесь — больше вы меня не увидите». С возвратом долга Люсьен не стал тянуть и страшно обрадовал шулеров, сообщив: «Деньги есть».

Гали тоже обрадовалась: операция «Расстроенный рояль» продолжается. Валет в порядке. Жив и работает. Разумеется, мадам Легаре беспокоило не самочувствие экс-любовника, а, как всегда, исключительно собственное благополучие.

Жизнь Люсьена мало-помалу вошла в размеренное русло: работа — карты, карты — работа. Затягивалась постепенно рана, которую нанесла Гали. Как вдруг ему домой позвонил Блэр:

— Хочу пригласить вас поужинать, мсье Пуатье.

— Вряд ли у меня найдется свободное время на этой неделе. Позвоните мне… позвоните лучше всего в следующий вторник, мсье Блэр. — Люсьен так и не понял, во что он вляпался, оказав «услугу» доброму англичанину.

— Боюсь, я тоже не располагаю достаточным временем, чтобы ждать так долго. Но если вы заняты, могу подойти к вам в министерство. У меня есть такая возможность. Годится?

— У «Максима» послезавтра, — злобно процедил Люсьен, до которого наконец дошло, что «беспокоить» его будут всю оставшуюся жизнь.

— Один раз я смогу предложить вам ресторан такого класса. В будущем выбирать места буду я.

Пуатье постепенно втянулся в процесс и продавал самую секретную информацию англичанину, а точнее — офицеру внешней разведки СССР. Это была классическая операция вербовки под чужим флагом, проделанная изящно и чисто. Мысль о том, что Гали причастна к сложившейся ситуации, никогда не посещала беднягу Люсьена: они давно уже, с того самого дня, не встречались.

Прошло восемь лет. Ночью 11 января 1983 года в МИД Франции поступила дипломатическая почта из посольства Франции в Москве. Только сам министр, а затем и глава кабинета министров ознакомились с содержанием одного из сообщений, прежде чем оно было передано президенту Республики. В сообщении доводилось до сведения министра о поразительном открытии, сделанном тогда в посольстве Франции начальником службы кодирования. В документе, подписанном Ренаром Баране, первым советником посольства, в частности, говорилось: «Во время ремонта одной из шифровальных машин было обнаружено, что в корпусе одного из конденсаторов содержится сложное электронное устройство, предназначенное, по всей видимости, для передачи во внешнюю электросеть телеграфной информации». В документе далее уточнялось, что аналогичные электронные устройства найдены во всех остальных пяти шифровальных машинах, использовавшихся посольством для связи с Парижем.

Новость была просто ошеломляющая. Она означала, что со дня установки первой шифровальной машины в октябре 1976 года вплоть до января 1983 года КГБ получал информацию обо всех дипломатических шифротелеграммах, принимавшихся и отсылавшихся посольством Франции в Москве, включая самые секретные.

Два лишних проводка, обнаруженных в конденсаторах, были напрямую подсоединены к электросети. Силовой кабель шифровальных машин, следовательно, являлся носителем тока к внешней цепи и передавал информацию прямо на Лубянку. Система функционировала в точности как примитивное устройство для прослушивания телефонных разговоров. Гениальность идеи заключалась в том, что подключение к конденсатору позволяло перехватывать содержание телексов до шифровки, которая практически не поддается прочтению. В результате Лубянка получала «чистые тексты», что в свою очередь позволяло установить систему шифров. Таким образом, КГБ имело возможность читать французские шифротелеграммы практически во всех столицах мира.

Обладая бесценной секретной информацией, Советский Союз мог совершать опережающие действия или играть на внутренних противоречиях среди членов НАТО. Франция ахнула, узнав, что потеряла десятки миллионов, подписывая торговые соглашения с Москвой, только потому, что Советы знали все планы партнера, его возможные уступки и припрятанные козыри. Да всего не стоит и перечислять. В течение восьми лет безотказно работал этот источник наиболее секретной политической информации. Такой оперативный успех был достигнут благодаря тому, что КГБ своевременно получил от своего агента Гвоздики информацию об отправке из Парижа в Москву шести шифровальных машин. Машины отправлялись по две в каждом контейнере по железной дороге в обычных грузовых вагонах, используемых посольствами для перевозок тяжелого и громоздкого оборудования. Эти вагоны проходили в течение двух суток по советской территории.

Операция под названием «Расстроенный рояль» получила самую высокую оценку у руководства КГБ СССР. Сам председатель дал указание руководителям соответствующих подразделений представить к награждению ее непосредственных участников. Никто не был забыт… или почти никто. Сотрудники оперативно-технического управления, которые в максимально короткие сроки, что называется «на ходу», обработали французские шифровальные машины, были награждены орденами Красной Звезды. Их руководитель получил орден Красного Знамени. Сотрудник парижской резидентуры, осуществлявший связь с агентом Гвоздика и проведший операцию по вербовке Валета, был также награжден орденом Красного Знамени. Резидент, который отвечал за все и вся в своей епархии, был представлен к ордену Ленина.

Что касается Анатолия, то с учетом всех его предыдущих заслуг и за воспитание ценного агента он был удостоен высшей ведомственной награды — знак «Почетный сотрудник госбезопасности».

А Валет продолжал добывать материалы для «англичанина» еще долгие годы. Как сложилась его судьба в дальнейшем, Гали было совершенно неинтересно. Она забыла о нем, как только выгнала постылого любовника за дверь.

А как же сама Гали, как наградила ее Родина? Никому и в голову не могла прийти мысль о представлении ее к правительственной награде. Да она вряд ли и нуждалась в ней. Однако во время очередного посещения Москвы она получила благодарность от руководства, что ей было передано через того же Анатолия, а самое главное — ее заверили в том, что в самое ближайшее время ее мать, долгое время стоявшая в очереди на улучшение жилищных условий, получит двухкомнатную квартиру в Новых Черемушках.

Глава 10

РЫЦАРИ БЫВАЮТ ТОЛЬКО В КНИЖКАХ

— Пижамы. Синяя… черная с золотом… снова синяя. Теперь — халат. Где же он, черт возьми? В ванной, наверное.

Гали бродила по квартире, собирая вещи Люсьена — дабы уничтожить следы пребывания опостылевшего любовника. Огромный бумажный пакет громоздился посреди спальни. Вслед за халатом туда отправились чудесные домашние туфли, флакон туалетной воды, дюжина носовых платков из тончайшего батиста. Увенчала гору роскошная домашняя куртка шоколадного цвета, более напоминающая клубный пиджак.

Оказалось, одного пакета маловато, пришлось доставать еще один. «С ума сойти!» Гали пнула ножкой изящный комодик в стиле хэплуайт, вина которого состояла лишь в том, что Гали, когда Люсьен частенько квартировал на бульваре Османн, предоставила его любовнику: «Чувствуй себя как дома, дорогой».

— И что у нас здесь? — Гали дернула ручку верхнего ящика.

Галстуки от Эрмес, галстуки от Ив Сан Лорана… Стильные, клубные, летние для коктейля. Шелковые и из хлопка, пестрые и однотонные, яркие и строгие, аккуратно переложенные пакетиками саше. Десяток бархатных коробочек выстроился у боковой стенки. Запонки? Белого и желтого золота, серебряные, золотые в форме дисков с памятной гравировкой.

— Ну галстуки — в помойку, а это пусть полежит. Так, что я забыла?

Она вышла в холл, вернулась с четырьмя обувными коробками и с упоением швырнула их в бумажный мешок. «Аппетиты у тебя, мой милый, — Фрэнк Синантра позавидует». Наконец все, что напоминало о Люсьене, было упаковано и сослано в холл.

— И что с этим барахлом делать? Отдам все стукачке (так Гали называла мадам Лепалье, консьержку). Забавно, — усмехнулась Гали, созерцая гору вещей. — В Москве все мои любовники, назначенные Комитетом, были мужиками: водили в рестораны, дарили камушки, наконец — платили! А этот французик галантно забрался не только в постель, но и в кошелек.

Гали от души наслаждалась свободой от надоевшего любовника. Работа есть работа, она знала, на что шла. И вполне искренне служила стране, которая дала ей возможность выбраться сюда, во Францию. «Но Бог свидетель, как он мне надоел…»

Разные мужчины были в ее жизни.

Первый сексуальный опыт с одноклассником — не в счет. «Мужчиной он не был». И не только потому, что не разбудил ее чувственность. Она ждала не только самца, она мечтала о мужчине. Пятнадцатилетняя девочка, в чьем воображении сливались герои-любовники Мопассана и Золя, приукрашенные благородством верных рыцарей Вальтера Скотта. Тот, первый, сам еще мало что умел, но обидело Галю другое — он предал ее. Она хотела быть прекрасной Дамой, душа и плоть настойчиво влекли Галю Бережковскую — уже не девочку, но совсем еще не женщину— на поиски Рыцаря. Робин Гуды из арбатских подворотен, с их «экспроприированными» подарочками и грубой блатной культурой, на эту роль явно не годились. Печально, но кого встретит на этом пути незащищенное открытое сердце, решает случай, который с сотворения мира люди зовут Судьба.

Наступила семнадцатая весна Гали. Она любила весь мир — и он отвечал ей взаимностью.

Восприятие окружающего мира становится острее, и ты можешь почувствовать лапки севшей тебе на бедро стрекозки, которая, немного покрутившись на месте, устраивается поудобнее и замирает, иногда опуская хвост, которым щекочет тебя. И ты не шевелишься, боясь ее спугнуть, и благодаришь ее за доверие. Какие-то токи пробегают по спине вдоль позвоночника. И ты почти перестаешь чувствовать вес своего тела. Оно как бы теряет свои границы и сливается с остальным миром.

А иногда ты оказываешься в каком-то волшебном саду, наполненном ароматом тропических цветов. Опускающееся в море солнце отбрасывает длинные фиолетовые тени от зарослей кустарников, окружающих беседку, в которой ты сидишь. И ты чего-то ждешь, еще не зная чего. Прекрасный юноша идет по дорожке. Сердце твое начинает трепетать, а тело охватывает истома. Он подходит к тебе, берет за руку и долго смотрит влюбленными глазами. Он что-то говорит, но ты его не слышишь. Он садится рядом с тобой, обнимает и нежно целует тебя. И последний луч утопающего в море солнца золотит верхушку кипариса, единственного свидетеля любовных игр…

Как-то подруга Варвара пригласила Галю на вечер в знаменитую сто десятую школу, которую заканчивала сама. Подруга и раньше кое-что рассказывала об этом заведении, где вместе с ней учились отпрыски партийных бонз — приемная дочь Никиты Сергеевича Хрущева, дети маршалов — Буденного, Захарова, Ротмистрова. Один из птенцов михалковского гнезда и множество других счастливчиков.

Список Варвары, как Галя насмешливо называла этот перечень знаменитых фамилий, не слишком волновал ее, но то, что в этой школе преподавали едва ли не лучшие педагоги Москвы, вот это вызывало зависть и уважение к незнакомым сверстникам.

— А что я там делать-то буду? — изумилась Галя. — Ты там своя, а я кто? Это же какой-то бобровник, заповедник.

— Послушай, — изумилась Варвара, — ты будешь его украшением. У всех парней там голова сверху, по две руки и по две ноги, а посредине — член, как описывал человека один гениальный древний грек. Да что я говорю. Ты же сама мне цитировала этого умника. А то, что эти школьники, ха-ха, мнят о себе, — дело третье. Рассказала бы я тебе про одного такого небожителя… Да он передо мной знаешь как извивался… да как червь презренный… А толку от него — что от козла — молока.

— Я же говорю, — упорствовала Галя, — ты своя там.

— Ерунда, — отмахнулась подруга, — времена меняются. И вовсе не факт, что каждому из наших молодых людей готово место наверху.

— Но посредине-то уж точно, — горько усмехнулась Галя.

Вскоре после этого разговора она поняла, что готовится к этому вечеру необычайно тщательно, как будто заранее знает нечто тайное и расставляет невидимые силки. Утром она встала раньше всех и, прокравшись в ванную комнату, долго и упорно терла плечи и упругий живот, как-то по-детски невинно разговаривая с собственным телом:

— Ничего, все у тебя будет, как ты захочешь. Ты ничего не бойся! Твоя хозяйка — охотница, а не дичь.

Потом насухо вытерлась новым полотенцем, которое загодя купила, и тут же чуть не расплакалась, представив, что вскоре «всю эту красоту», как Галя подумала о себе, придется облечь в довольно-таки скромный ситец, хотя и превращенный хорошим портным в миленькое платьице.

— Он ничего не заметит, он будет смотреть мимо тряпок, — решила она, смутно представляя молодого человека, с которым будет общаться на вечере.

Вот такие мысли предшествовали знакомству с Владимиром, а избранника звали именно так, и это имя мгновенно сделалось любимым.

Когда она увидела его, вся эта мысленная шелуха сразу слетела.

Володя Кулябов несомненно был выдающимся молодым человеком, еще мальчишка, нисколько не отягощенный врожденными чертами важности, присущей клану, команде, кругу, к которому он принадлежал, и в то же время — нечто большее, точно он был сделан из другого материала, нежели другие ее сверстники.

Он сам нашел ее в толпе, точно был одарен прямым знанием, точно почувствовал, что возлюбленная непременно должна была появиться здесь, в этот день и час.

Напоследок у Гали мелькнула мысль, что все это подстроено подругой Варварой, которая тут же возникла невесть откуда, подмигнула и снова исчезла.

Володя сразу же заговорил с ней по-французски о всяких пустяках, как будто знал ее с детства, а потом они расстались на пару лет и вот снова вместе. Она растерялась — откуда он знает, что она владеет языком? Но тут же решила, что это божий промысел, и успокоилась. Видать, тут принято калякать на иноземных языках, и ей это на руку. Возможно, Варвара что-то говорила о ней, и, несомненно, комплиментарное, что же в этом дурного-то? А как же иначе, на месте подруги она поступила бы точно так же.

Она приветливо ответила, и беседа развернулась в первом блеске и прелести.

Вечер прошел на одном дыхании, правда, к концу она немного устала и даже осовела (как подумала о себе), вынужденная чуть ли не постоянно смотреть на красивое лицо этого юноши, а то и даже прямо в глаза, то веселые, то крайне серьезные.

Они договорились встретиться на следующий день.

Галя проснулась, несколько недоумевая— что произошло, отчего так переменился мир в мгновение ока? Вчерашние поцелуи порхали вокруг, как бабочки. Поначалу она не смогла вспомнить, как ни силилась, лица своего избранника. Был ли этот строгий юноша, умевший внезапно рассмешить ее точной и едкой характеристикой кого-то из одноклассников, и не сон ли это все?

Она даже потерла лоб, смутно надеясь избежать некой новой ответственности — вдруг все останется по-старому.

Но внезапно лицо Владимира возникло перед ней с такой ясностью, что она вздрогнула. Назад дороги не было.

Галя по старинной детской привычке попыталась вспомнить, что ей приснилось сегодня. И внезапно забеспокоилась. Это был очень странный сон.

Пустынный пляж, серебристый песок, на котором она простерта. Потом ниоткуда возник некий подросток, худой и загорелый. Он приблизился к ней легкой походкой, лишь кое-где проваливаясь в песке и смешно морщась, и, о ужас, тут же беспрепятственно овладел ею, точно делал с ней это всегда.

Без помех добившись своего, он вскочил, отряхнул песок с ладоней и пошел дальше, не сказав ни единого слова.

Картинка мгновенно исчезла, точно подростка унесло вихрем, Галя снова была в комнате на Арбате, с мыслями о Владимире. Привкус горечи, появившийся в этих мыслях, она списала на убожество своего жилища, из которого нужно будет выбраться, приложив неимоверные усилия. Что ж, она это сделает.

Но проклятый сон, который не имел никакого отношения к ее новому другу… Что за изъян в ней? Почему к прекрасному (а Володя был конечно же прекрасен) она автоматически прицепила черт знает что?

Она тут же поняла, что снился ей вовсе не морской берег, а полоска песка на Яузе, недалеко от старинного акведука. Короче говоря, она почувствовала, будто падает с гигантской высоты. Она думала только о Володе Кулябове и поняла, что почти ничего не знает о нем. Он сказал ей, что собирается стать дипломатом, будет учиться в институте международных отношений… Но все эти мысли смело воздушной волной, внутри которой веяли нежные и страстные поцелуи нового друга, рядом с которым ну просто и поставить было некого, настолько генеральский сын был хорош.

Ах как она вчера пела, кривлялась и хвост распушала. Правда, все так смиренно и незаметно для непосвященного, хотя бы и для Володи Кулябова.

«Он будет моим в любом случае, — решила она, — конечно, там генерал и генеральша, летчики-пилоты, бомбы-самолеты. Но я устрою бомбежку любовью, хотя и не вполне представляю, что это такое».

Они встретились в четыре часа на Арбате, возле дома номер тридцать. Это на ходу вчера, уже прощаясь, придумала Галя, не собираясь давать номер телефона своей чудовищной коммуналки. Почему тридцатый? С ним было связано что-то хорошее, детское, может, вкусное мороженое, купленное матерью во время прогулки, может, еще что-то.

Кулябов, сияя, склонил свой безупречный пробор и поцеловал ей руку.

В это время откуда-то сверху долетели звуки фортепиано, причем исполнение было выдающегося качества, точно некий ангел все устроил так, чтобы Галя навсегда запомнила эту встречу, не навязанную никем, молодые люди сами устроили ее, по своей воле.

Они гуляли по Москве до поздней ночи. Возлюбленный был при деньгах, в которых, как видно, никогда не имел недостатка. Это было просто удивительно. Уже скоро Галя знала о нем довольно много, задавая вопросы простодушно и невпопад, чем приводила друга в восхищение, но в то же время эти вопросы били в точку.

Она хотела знать все об этом мальчике из высшего общества.

О семье своей Володя слишком не распространялся. Сказал только, что отец когда-то хотел видеть Владимира военным, но после как-то разом передумал.

Тут же без перехода он стал говорить что-то о будущей карьере, как о чем-то само собой разумеющемся. А будущее он связывал с Европой, а именно — с Францией. Галя точно ждала этого естественного признания, но немного смутилась, потому что соударение мыслей и желаний тут было абсолютным. Она и Владимир как бы оказались слишком близко и раньше, чем нужно.

— А почему ты не хочешь стать военным? — спросила она. — Ты ведь такой — ну, мушкетер.

— Мне говорили друзья, — отмахнулся он. — Мы в сто десятой все как бы мушкетеры. Это внешнее, Галка. Мы с моими приятелями с четвертого класса больше всего любим, ты сейчас удивишься, да, кардинала Ришелье, Талейрана. Не знаю, как так вышло. Войны бывают всякие, но только тайная война решает все.

— Это-то конечно, — согласилась Галя, чувствуя, что сейчас покраснеет.

— В четвертом классе я перестал мечтать о славе, — рассмеялся Володя. — О славе в обычном смысле. Вся слава в этом веке — как это правильно сказать — попилена. С одной стороны — вожди, с другой — малые мира сего, кому по случаю повезло, что на глаза попались. А подлинная слава — она незаметна, но решает все.

— Я думала так же, — ответила Галя.

Она старалась говорить в манере Софьи Григорьевны, разбавляя голос невинными детскими интонациями.

— Ну, Гали, — на французский манер сказал Владимир, — ты типичная отличница, — прямо в глаза ей посмотрел Владимир.

— Не иначе ты тоже, как и моя мама, влюблен во французский язык, — улыбнулась Галя.

— О, как же она права, — обрадовался Володя. — А она кто у тебя?

— Гм, — серьезно задумалась Галя, — говоря просто — литературный спец. Я с детства замучена Прустом, Шекспиром, Беном Джонсоном…

Невинное вранье нисколько ее не смутило. Ведь по сути она была права. Образование матери, полученное до войны, давало право поставить ее, по крайней мере, наравне с генералом, к тому же далеко не первого ряда. То, что Софья Григорьевна не стала профессором, дело случая, рок. Но ничего, она поквитается за мать со всеми.

— А я кардиналом Ришелье, но в равной степени — королем Людовиком Четырнадцатым.

— Король-Солнце? — удивилась Галя. — Он был такой странный и милый.

— Да, он принимал министров и решал великие вопросы, сидя на горшке. Извини, что я так говорю. Но это исторический факт огромного значения — для меня.

Глаза возлюбленного смеялись, мол, мы-то с тобой все понимаем.

— Это ничего, — кивнула она, — и ты хочешь жить за границей?

Она вдруг похолодела от этого вопроса.

— Ну это же не скоро, — развел он руками, — придется мучиться здесь пять лет. А то не выпустят. Но рядом с тобой эти годы пролетят незаметно.

— Да что я, — пренебрежительно отмахнулась Галя, — так, шишка на ровном месте.

— Таких, как ты, я не встречал, — серьезно сказал Володя. — Мне оглушительно повезло.

Они поглядели друг на друга и смутились.

— Ну тогда мне повезло точно так же, — ответила она быстро и весело, сама удивляясь своей наглости. Кажется, она владела ситуацией.

Они зашли в какое-то кафе, где принялись болтать о французской живописи, которую Галя знала довольно прилично. А на ходу добрать то, что было упущено, это не составит никакого труда, ведь возлюбленный будет щедро делиться своими познаниями, а взаимопонимание между ними установилось едва ли не совершенное.

Они сошлись даже на том, что более всего из живописцев любят Камиля Коро.

— Божественный художник, — подытожил Владимир. — Что ты делаешь завтра?

— Как захотим, так и поступим, — ответила Галя.

— Если ты не возражаешь, поедем завтра… ко мне… в Барвиху. Там есть дерево около нашего дома, ну точно прямо с картины Коро. Я устал от Москвы, не знаю, как ты, а я…

— Ужасно устала, — ответила Галя. — Вообще-то я Москву не люблю…

— Ты не права, — усмехнулся он, — я покажу тебе настоящую Москву. А там здорово, поверь мне.

— Где? В настоящей Москве?

— Ну да, и в Барвихе…

— Занятно, — протянула Галя, догадываясь уже, что эта поездка просто так не кончится. — А грозу тоже закажешь?

— Как тебе будет угодно, — улыбнулся он.

Вторая встреча прошла без поцелуев, что немного раздосадовало Галю.

Вот о чем думала она, пробираясь по длинному захламленному коридору в убогую комнату. Настроение было немного подпорчено этими размышлениями.

Обрадовало то, что под настоящей Москвой он подразумевал то, что любил и хорошо знал.

— Мама, — раздраженно потребовала она вечером, — я ничего не знаю о Людовике номер четырнадцать. Как ты могла, мама, лишить меня этого уникального человека? Я чуть было не опростоволосилась. К тому же немедленно должна влюбить себя в Ришелье. Он такой изящный, у него такой нос и такой роскошный воротник. Но я ничего не помню, кроме картинки.

Софья Григорьевна скорчила странную мину, но тут же справилась с ситуацией:

— Ах да, я все собиралась перейти к сложным материям, но ты всегда чем-то занята.

— Вовка, — без всякого перехода объявила Галя, точно мать давно знает ее нового друга, — приглашает меня на свою дачу, в Барвиху. Завтра.

— Вот как? — удивилась мать. — С чего это?

— А ты знаешь, кто это? — нарочито рассеянно поинтересовалась Галя.

— Нет, — честно призналась Софья Григорьевна, — наверное, тот, с кем ты недавно познакомилась в сто десятой.

— В точку, — важно кивнула Галя.

— А родители будут? — спросила мать.

— Вряд ли, — пожала плечами дочь, — по крайней мере, на вечере я их что-то не видела. Родители отдельно, Вовка — сам по себе. Он такой взрослый, умный, ты не бойся, ничего со мной не случится.

— Я и не боюсь, — вздохнула Софья Григорьевна.

Под деревом, действительно как бы сошедшим с картины знаменитого француза, Галя и потеряла девственность. Но никогда в том не раскаивалась. Это великое событие совершилось по ее воле, просто и безукоризненно. Новые ощущения были полной и совершенной неожиданностью. Казалось, что с Гали свалилась ветхая чешуя, кое-как укрывавшая ее неизвестно от чего, и она сделалась доступна не иначе как космосу. Вдобавок ко всему она чувствовала себя охотницей, победительницей, ничуть не умаляя в эти мгновения расторопности возлюбленного.

— Что это было? — спросила она Володю, который бережно держал ее в объятиях, несмотря на то что с трудом переводил дыхание.

— Это то, что выше меня, — ответил Владимир.

— Как-то ловко у тебя все получилось, — насмешливо ответила Галя, не зная, что еще сейчас говорить.

Любовник, а она мысленно уже называла его именно так, говорил — о себе, а должен был как-нибудь высокопарно объяснить, что тут было с ними.

Она огляделась. По трусикам, которые несколько минут назад стянул с нее Владимир, полз мохнатый шмель.

— Вот, — загадочно сказала она, — я же знала.

— Очевидец, — улыбнулся Владимир.

— Очевидец чего?

— Таинства. А теперь — гроза. Как я и обещал. Пойдем скорее в дом.

В дом они вбегали уже при блеске молний. Вскоре могучий удар грома сотряс стены, а потом начался поистине библейский дождь.

— Это для нас, — сказал он.

— Спасибо тебе, — ответила она и поцеловала его в лоб. — Ты ведь знал?

— Конечно.

— И часто ты это устраиваешь?

— Грозу-то? — рассмеялся он.

— А что еще? Да ладно, ладно, я ничего такого не имела в виду.

То ли от боли, то ли от сопутствующего ей острого и всепоглощающего удовольствия, Галя внезапно почувствовала себя жалкой и даже опустошенной.

Красивый дом, в котором они теперь оказались, показался ей как бы знакомым.

«Не так все просто», — подумала она, а вслух произнесла:

— Я боюсь, Володя. Здесь кто-то есть?

— Да никого. Я же тебе говорил.

— Когда говорил?

— Родители в Ливадии. А мне этот Крым не нужен. Я тебя люблю, ты лучше всех.

— Правда? — спросила она, точно не веря сказанному.

— А то, — ответил он рассеянно, точно о чем-то вдруг задумался.

— Что с тобой, милый? — все еще беспомощно спросила она, тут же подумав, что впервые говорит так, и в этом была какая-то особенная грусть, возвращающая силы и уверенность в себе.

— Да ничего, — смущенно произнес он, — ты что-то сделала со мной.

С этими словами он обнял ее, но движением, как Гале показалось, привычным, словно бы отрепетированным.

— Тебе противно? — спросила она не без лукавства.

— Думаю, что это тебе противно, — ответил он. — Привез тебя в этот заповедник и…

— Это было на воле, — возразила Галя, но ей почему-то сделалось тошно.

— Гали, хватит этого диспута, — сказал Владимир. — Я тебе точно говорю. Если хочешь немедленно принять душ, ванная комната — вон она.

На следующее утро в дом заявилась пестрая и шумная компания сверстников. Это были в основном одноклассники Владимира и прочие юные представители советского истеблишмента. Казалось, они приехали потому, что были заранее предупреждены молодым хозяином. Галю поразило, что эти недомерки, как она их сразу окрестила, чувствуют себя в полной мере господами. Но, заглянув в себя, она поняла, что к хорошему привыкаешь быстро, и уютно расположилась в центре этой странной стихии — беззаботности и довольства.

Количество прямых и скрытых комплиментов, выпавших на ее долю, было сказочным. Галя понимала, что это отчасти рикошет, но все же лестно было сознавать себя чем-то значительно большим, чем ты есть на самом деле.

Только после выпускного вечера Володя Кулябов решил познакомить ее со своими родителями. Галя была благодарна этой его медлительности, сулящей размеренность и порядок в будущем.

Она уже видела себя его женой, правда, как в зеркале, поделенном надвое: в одной половине любимый отражался в полный рост, а в другой она возлежала на диване в позе рембрандтовской Данаи…

Он между тем умудрился показать ей свою Москву, которую любил и превосходно знал. Оказалось, что Галя до сей поры жила в незнакомом городе.

Донской монастырь и кладбище, на котором покоились разные знаменитости и прочие знатные мертвецы, необыкновенно взволновали ее.

— Смотри, — показала она на провал около одной из тяжелых могильных плит, — здесь такая темнота, которая уводит куда-то глубже самой земли.

— Пропасть, — кивнул Володя и внимательно посмотрел на Галю.

— «Покойся, милый прах, в земных недрах, а душа пари в лазурных небесах, но я остаюсь здесь по тебе в слезах…» — прочитала она эпитафию.

— Все, на кладбища я тебя больше не вожу, — подытожил Владимир, — да и мне тут не очень… Навевает что-то не то…

Напоследок Галя запомнила могилу знаменитой Салтычихи, угробившей когда-то множество крепостных, и диковинный каменный крест, отдаленно напоминающий саксаул, с надписью «поручик Баскаков», тут же красовалась дата 1794 и некий причудливый знак.

— Кто такой? Что это за символ? — недоуменно спросила Галя.

— Это масонский знак, — весело ответил Владимир. — Символ подлинной, хотя и тайной славы, как я думаю.

— Ты в своем стиле, — усмехнулась Гали, но запомнила эту экзотическую могилу навсегда.

— Да никакой это не мой стиль, — возразил он, — в мире все обстоит совсем не так, как нас учат. Ты думаешь, что сейчас происходит битва между двумя идеологиями? Да плевать на них с большой колокольни.

— Тише, — попросила Гали, — услышит кто-нибудь.

Он что-то говорил еще, но голос сливался с шумом широких крон, а сам возлюбленный превратился в порыв ветра, в игру теней и света.

— Ты не слушаешь? — спросил он. — Что-то не так?

— Все так, Володенька, — ответила она, — но ты прав, мне страшно на этом кладбище. — Поедем куда-нибудь!

Ей почудилось, что этот мальчишка, сам того не зная, посягает на ее личность. А хозяйкой положения должна оставаться она. Какую цену придется заплатить за это, не имеет значения.

Домой она вернулась поздно, из трусов сыпался песок, они валялись на берегу Яузы, всякий раз насмешливо наблюдая после очередного сплетения, как в отдалении кувыркалась такая же парочка.

— Где тебя носило? — спросила мать, снимая очки. — Ты провалишь все экзамены, если так будет продолжаться.

Галя обняла Софью Григорьевну, чувствуя прилив какой-то нездешней жалости.

— Мама, я была на кладбище… Готовилась к экзамену по истории. Там так интересно. А мой любимый… извини, что я так его называю… он собирается стать знаешь кем? Разведчиком.

— И ты с ним за компанию, — улыбнулась мать. — Это у него пройдет… А кто его отец?

— Генерал, — ответила Галя и почему-то смутилась.

Но Софья Григорьевна к этому сообщению отнеслась спокойно.

— Тогда тем более пройдет.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас я имею в виду свою растрепанную дочь, которая очень сильно проголодалась.

— Мама, на ночь есть вредно, кошмары будут сниться. Ты сама говорила.

Софья Григорьевна внимательно разглядывала дочь.

— Да мы на Донском были, — виновато пожала плечами Галя. — Что такого…

— Ты идешь по моим стопам, — ответила мать, — твой отец выгуливал меня на Немецком…

Выпускные экзамены она сдала легко и свободно, механически думая о том, в какой вуз податься, на самом же деле учеба волновала ее мало. Она все схватывала на лету и довольствовалась стремительно поглощаемыми книгами, беседами с умным и талантливым другом.

С Володей они встречались регулярно, число постельных сцен росло не по дням, а по часам. Он уже не мог жить без нее, Галя прекрасно сознавала, что навсегда покорила этого юного мужчину. Она и мыслила именно такими словесными конструкциями, точно уже была важной дамой.

Такое положение вещей вполне устраивало ее, как бы она порой ни корила себя за легкомыслие и нежелание реально подумать о том, что будет потом.

«Как-нибудь все устроится, — решила она. — Ничего дурного не случится».

Как-то раз, в одно из посещений Барвихи, она даже умудрилась ответить на звонок матери Володи из Крыма и, судя по всему, заочно в высшей степени понравилась той. По крайней мере, молодой Кулябов с хитрой улыбкой доложил ей об этом.

Однажды вдруг Галя с необъяснимой тревогой вспомнила, что Владимир ни разу не поинтересовался, где и как она живет, его устраивала эта игра в одностороннюю тайну, она-то знала о нем довольно много. Или ей так казалось. Может быть, так принято в этих кругах? Все примерно равны, и что ж тут расспросы, как не рутинные подозрения? Вполне сносное объяснение.

Они неделю не виделись, у Владимира были какие-то неотложные дела. И вдруг он впервые позвонил ей, видно выяснив номерок у Варвары.

Это было не слишком приятно, ведь он мог догадаться, что она живет отнюдь не во дворце. Или же он знал об этом?

— Привет, любимая, — браво произнес он, — хватит скрываться от своей судьбы.

— Да я и не собиралась, — в тон ему ответила Гали.

— Если ты не возражаешь, встречаемся возле тридцатого дома, как прежде. С тобой хотят познакомиться мои родители.

— Зачем? — как бы небрежно спросила Гали, чувствуя, как падает сердце. Ведь тут могло быть два выхода. И оба равно ужасны для нее. Пришла в голову история Ромео и Джульетты, всегда поражавшая ее какой-то первозданной дикостью.

— Все от тебя в восторге, я имею в виду… мой круг… ну и просочилась информация до родительских ушей. Да все будет хорошо, — немного виновато закончил новоявленный жених.

— Тебе видней, Вовка, — согласилась Гали, — я уже одеваюсь. Я без тебя тут чуть с ума не сошла.

— Да проблемы всякие, черт бы их побрал, — насмешливо ответил Владимир. — Я-то без тебя точно свихнулся.

В городской квартире генерала Кулябова она не была ни разу.

Встретились в условленном месте, только на этот раз сверху не раздавались звуки фортепиано.

— Жаль, — улыбнулась Галя, еще издали показывая наверх, — нас больше не приветствуют.

Владимир, на ее взгляд, переменился, возмужал за эту неделю. Она поняла, что восхищается им. Но в той же мере восхищались ими.

Какой-то смешной старик, оглядев Галю, а потом Владимира, неожиданно весело сказал:

— Вот это да, вы откуда такие?

— Мы — арбатские, — улыбнулся Владимир.

— Живите сто лет, — широко улыбнулся старик.

— Ты это сам подстроил, Вовка? — спросила она. — Скажи только честно.

— Не будем об этом, — ответил тот, чем-то сильно озабоченный.

— Последний раз спрашиваю: зачем они хотят меня видеть? Я ведь не картина.

— Ты лучше картины, — отрезал Владимир. — Сейчас все узнаешь сама.

Генеральская квартира показалась ей верхом совершенства, даже дом в Барвихе на ее фоне выглядел довольно скромно. А может быть, весь интерьер управлялся одной только удивительной вещью — ширококрылым стальным орлом, привезенным из Берлина. Мебель была под стать этой сумрачной фигуре. На голове орла красовалась генеральская фуражка, размера шестидесятого, как определила Галя.

Отец Владимира оказался на редкость доброжелательным и совсем простым.

— Здравствуйте, девушка, — приветствовал он Галю. — Рады познакомиться…

Генеральша однозначно восторга при виде подруги сына не испытывала. Она даже прищурилась и обронила:

— Мое почтение, девушка, — последнее слово она произнесла как бы нараспев.

— Здравствуйте, — ответила Галя растерянно.

— Это Гали, — представил ее Владимир.

— Очень приятно, — сказал генерал.

— Галина? — переспросила генеральша. — А по отчеству? Меня зовут Надежда Ивановна.

— Наумовна, — спокойно произнесла Гали.

— Гм, — насупилась генеральша.

— Мама, — укоризненно произнес Владимир.

— Ну давайте же обедать, — мрачно произнесла генеральша, мол, чем бог послал.

Гале показалось, что генеральша специально зашла сбоку, чтобы разглядеть ее в профиль.

— Оставь девочку в покое, Надя, — погрозил пальцем генерал.

Гале было странно, что при ней же ее исследуют, рассматривают, как насекомое.

— Ну, за знакомство, — поднял граненый «аршин» генерал.

Галя уже поняла, что на ее глазах и при непосредственном участии происходит катастрофа. Но решила выдержать странную роль до конца. В общем-то, она готовилась к худшему.

Обед продолжался часа два, Галя ловко орудовала всеми предметами дорогого сервиза под хищным взором генеральши, ни на что не надеясь.

Владимир в присутствии родителей нес, на ее взгляд, полную ахинею. Рассказывал что-то о людях, которых она не знала вовсе, о каких-то московских делах и проблемах. Сейчас он был совсем чужим. Вероятно, что это его обычное состояние.

Надежда Ивановна решила не упустить представившейся ей возможности и довольно прямолинейно старалась выяснить в разговоре как можно больше о Гали, что было вполне естественно. Она интересовалась, где та живет, кто ее родители, каковы ее планы на будущее. Генерал в свою очередь спросил, в какое высшее учебное заведение она собирается поступать. Галя отвечала коротко, но исчерпывающе.

Владимир услышал впервые, что отец Гали Наум Иосифович Бережковский погиб на фронте под Сталинградом, что мать Гали — учительница французского языка, а сама она мечтает поступить в институт иностранных языков имени Мориса Тореза (ответ, придуманный на месте). То, что Галя живет в известном на всю Москву доме, на котором начертан рекламный стишок, написанный самим Маяковским — «Нигде кроме, как в Моссельпроме», Владимир, конечно, знал. Не знал он только то, что жила она не в отдельной квартире, а в перенаселенной коммуналке…

Обед прошел гладко и чинно. Родители Владимира тактично удалились в одну из многочисленных комнат, оставив молодых наедине. Владимир тут же убежденно заявил, что родители в восторге от Гали, да иначе, по его мнению, и быть не могло. Гали же, с ее острой природной интуицией, на протяжении всего обеда чувствовала скрытую фальшь в голосе матери Владимира, ее хорошо маскируемую неприязнь. Она также безошибочно прочитала в глазах отца Владимира обычное мужское восхищение ее внешностью, пытавшегося скрыть сожаление и разочарование. Галя четко сделала вывод, что знакомство с родителями прошло совсем не так, как это виделось Владимиру. Об истинных причинах она также догадывалась…

Подтверждение своим ощущениям она получила через три дня, когда они встретились с Владимиром. Он был сдержан и молчалив. В его глазах стояла грусть и какая-то безысходность. Галя спросила его, в чем дело. Он отмалчивался. Тогда она сама в лоб задала ему вопрос:

— Что, не показалась я твоим родителям? Что я сделала не так? Что же им могло не понравиться? — спросила она вызывающе. — Мое, увы, не дворянское происхождение, да? Говори! Лучше, если это ты скажешь сам, а не будешь лицемерить, как твои родители…

Владимир обреченно вздохнул и, не глядя Гале в глаза, начал говорить:

— Ты права, мать и отец категорически против наших серьезных отношений. Ты же знаешь, что я никогда не придавал никакого значения национальности. — Сделав паузу, он продолжил: — Мне даже в голову не приходило, что ты еврейка. По правде говоря, я никогда не слышал раньше твоего отчества. — Он помолчал, набрал в грудь воздух, как бы решаясь добавить что-то еще важное. — К тому же через свои связи он навел справки и узнал, что твой отец сидел в тюрьме… — Владимир осекся, увидев, как у Гали гневно сверкнули глаза. — Да мне-то все равно! — горячо стал заверять он ее. Гали продолжала молчать, глядя на Владимира, как будто видела его впервые. Как последний аргумент Владимир выпалил: — Отец сказал, что, если мы поженимся, мне не видать МГИМО как своих ушей и мне придется забыть о дипломатической карьере. — Владимир снова умолк. Галя не прерывала его, ожидая следующего удара. — Они не против того, чтобы мы пока встречались, они только против женитьбы. Но… Гали, ведь впереди еще пять лет… Многое может измениться, — умоляюще закончил Владимир.

— Ты все сказал? — холодно спросила Гали, полностью контролируя себя, хотя внутри ее бушевали безумные страсти: обида, разочарование, гордость, гнев, презрение… и ненависть. — Так вот, иди и налаживай отношения со своей соседкой по даче. Мне же больше не звони. Может, ты и будешь дипломатом, но никогда, никогда не станешь мужиком. Прощай! — Она резко повернулась к нему и гордо зашагала к метро.

Позже осталась только дикая злость на себя за то, что не смогла осуществить свой план и вырваться из ненавистной нищеты. Галя Бережковская получила жесткий урок… Она впервые почувствовала свою незаслуженную «ущербность», о которой открыто говорить в обществе было не принято. Эта первая травма останется с ней на всю жизнь.

Но в то лето сексуальный опыт Гали значительно возрос. Точнее, не опыт, а количество партнеров. Гали понимала, что те быстрые и неуклюжие гимнастические упражнения, в которых ее вынуждали, правда по собственному желанию, принимать участие знакомые мужчины, вряд ли имеют что-либо общее с истинным сексуальным наслаждением, известным ей по романам французских классиков. Трудно назвать искания Гали бесполезными, так как для того, чтобы найти крупицу золота, даже опытному старателю приходится перекопать тонны песка.

Так она оказалась в постели известного художника-оформителя Виктора Храпова, славившегося на всю Москву своей широтой, галантным ухаживанием и выдающимися мужскими талантами. Сам он был маленького роста, лысоват, с белесыми близорукими глазками, да вот поди же… Как говорится, мал золотник, да дорог. Интересно то, что Храпов, каким-то непонятным образом, распространял вокруг себя синдром Казановы. Объяснить это было трудно. Синдром выражался в том, что многочисленные его поклонницы, побывавшие хоть раз с ним в кровати, передавали его своим подругам как эстафетную палочку. Они взахлеб рассказывали о том, какой он щедрый и интересный человек и, в первую очередь, какой он необыкновенный мужик. При этом каждая из них настоятельно рекомендовала подругам обязательно встретиться с ним, предлагая организовать свидание, что, прямо-таки скажем, не характерно для женского племени. Вскоре они превратили его в легенду при жизни, своего рода «переходящее красное знамя» или, как сегодня говорят, в секс-символ.

Единственными конкурентами Виктора на этом поприще были грузинский красавец Юрий Пайчадзе, студент Всесоюзного государственного института кинематографии, и известный московский повеса Феликс Воробьев, которого после фильма «Римские каникулы», только что прошедшего в Москве, все за глаза называли Грегори Пеком. Эта троица постельных «стахановцев» пропускала через свои ложа всех знатных красавиц страны. Первым из них познакомился с Гали все тот же вездесущий Храпов. Он-то и открыл Гали просторы нового для нее солнечного мира наслаждений, в который с той поры она не переставала стремиться при любых обстоятельствах и при каждом подходящем случае. Ее инициация в «фан-клуб» Виктора Храпова случилась на его квартире в районе Сокола.

Гали и Виктор поднялись в лифте на пятый этаж и вошли в большую квартиру с высокими потолками. В квартире все указывало на безукоризненный вкус, финансовые возможности и интересы хозяина. О вкусе мы могли даже и не упоминать — ведь хозяин был самым модным художником-дизайнером Москвы, а значит, и всего Союза ССР.

Гали продолжала рассматривать с большим вкусом обставленное жилище Храпова. Виктор, как истинный художник и ценитель прекрасного, восхищенно изучал внешность Гали, пытаясь найти в ее облике хоть какой-то изъян. Решив, что занятие это бесполезное и что у него еще будет возможность поближе познакомиться с архитектурой ее тела, Виктор любезно пригласил Гали расположиться в удобном кресле у журнального столика. Сам же сел напротив, на огромный диван, над которым висела одна из его лучших картин с изображением откровенной сцены из жизни императора Нерона. Гали, незаметно поглядывая на действо, разыгрываемое на картине, стала мысленно примерять себя к исполнению роли одной из прекрасных черных наложниц, пристроившейся между ног сластолюбивого тирана с лицом, отдаленно напоминавшим Виктора Храпова.

Виктор знал: разговор обязательно коснется картины — это был его отработанный ход в подобных ситуациях. Всегда, после короткой светской беседы о погоде и новостях, наступала некоторая пауза, используемая собеседницей для углубленного изучения деталей картины. Затем следовали разговоры о технике любви античной эпохи, которая, по мнению опрошенного большинства, не претерпела со времен Римской империи значительных изменений.

Нужно отдать должное его провидению. Будучи натурой чувственно одаренной и к тому же хорошим психологом, он увидел в Гали московскую версию Галатеи, уличную девчонку, начинающую продавщицу собственного тела, — воск, из которого можно, если постараться, сделать светскую даму. Точнее, содержанку для элиты светского общества — предмет вожделения, восхищения и зависти круга, в котором он вращался. Они стоили друг друга: Гали держала обещание, которое когда-то дала себе.

Виктор поставил на журнальный столик два бокала, бросил в них кубики льда, смешивая соломинкой джин с тоником. Затем, с видом величайшего почтения, церемонно вложил высокий бокал в обе руки Гали, которая в это время не знала, куда их деть.

— У меня есть предложение, — продолжал Виктор, — после аперитива мы поедем поужинать в «Националь», а затем вернемся ко мне и послушаем кое-что из моей коллекции пластинок. А по дороге ты мне расскажешь о себе то, что считаешь интересным.

Гали с энтузиазмом приняла предложение Виктора, так как уже была изрядно голодна. Ей импонировала манера Виктора излагать свои мысли: ненавязчивая, но в то же время не терпящая возражений в силу своей галантной простоты.

— Сочту за честь, — с усмешкой произнесла Гали, вспомнив фразу из одного из прочитанных ею рыцарских романов. Господи, неужели она когда-то грезила о прекрасной даме?

— Вот и отлично! — обрадовался Виктор, поставив пустой бокал на край стола. К этому времени бокал Гали уже тоже был пуст. Она, почувствовав легкое головокружение от напитка, поднялась с кресла, прошла вдоль гостиной, еще раз внимательно осмотрев достопримечательности интерьера. Больше всего ее поразила масса иностранных вещей, они так и бросались в глаза. Модные французские журналы, небрежно разложенные на столе, шикарная радиола «Грюндиг», кипа американских долгоиграющих пластинок на полу; стеллажи, полные альбомов по искусству на французском, итальянском, немецком. Яркие импортные гардины, чешская хрустальная люстра, антикварная мебель. Добило ее множество фотографий кинозвезд с дарственными надписями. Это были трофеи с международных кинофестивалей, проводившихся в то время в Москве, в оформлении которых Виктор принимал участие.

Храпов не был альтруистом, он всегда эгоистично использовал «великий господин случай». Однако то, что ему захотелось, и то, что он почувствовал, было не только желание провести ночь с новой жертвой. Нет — это было внутреннее предвосхищение чего-то необычного, с чем ему еще не приходилось сталкиваться. Он увидел за обаянием молодости личность незаурядную, абсолютно беспринципную, без оглядки способную на все ради достижения цели. Как он смог так быстро все разглядеть и понять? Очевидно, сработали огромный опыт общения и творческая интуиция талантливого художника. Главное, что он не ошибался, и это определило их связь и взаимовыгодные отношения до самой его смерти.

Предлагая Гали рассказать о себе, художник не заметил, как разговорился сам и выложил ей многое из того, чем жила его душа.

Он находился под абсолютным обаянием внешности и личности Гали. Эта способность мгновенного положительного воздействия на собеседника, вызова его на откровенность при первом же контакте будет всегда отмечаться в характеристиках, которые давали Гали ее кураторы по обе стороны «железного занавеса».

Можно многое рассказать о той ночи, которая оставила у Виктора Храпова незабываемые воспоминания на всю его оставшуюся короткую жизнь. Вряд ли это было просто наслаждение еще не очень искушенным прекрасным молодым телом. (Их у Виктора было и еще будет предостаточно, что, возможно, и ускорило его смерть.) Но главное, как говорил Виктор, «не в количестве прожитых лет, а в их качестве». При этом он всегда имел в виду сексуальную составляющую этого философского понятия. Виктор всегда ощущал себя «первым учителем». Этаким постельным «гуру», которому выпала честь временно давать уроки рождающейся «жрице любви». Он, конечно, имел в виду только чувственную сторону данного понятия. В кровати Гали оказалась такой же любознательно способной, как и во время беседы в «Национале». Она схватывала все на лету, ее тело было расковано податливым и жадно благодарным. Границ ее чувственности не существовало. После освоения нескольких академических и более замысловатых поз из бессмертного пособия «Камасутра» Гали, похоже, решила внести свою лепту в этот наглядный трактат. Ее телепатические способности были поразительны. Наконец настал момент, когда Виктор понял, что во избежание судьбы одного из президентов Франции Феликса Фора или самого великого Рафаэля стоит на время прекратить занятия со столь талантливой ученицей. Как оказалось, Гали имела дар так же быстро остывать, если того требовали обстоятельства, как и вновь зажигаться. Через минуту они крепко спали в огромной постели художника-чудотворца. Виктор лежал на боку, широко раскинув руки, как если бы у него не было сил занять более удобную для сна позу. На лице Гали сияла детская невинная улыбка, как если бы она впервые побывала в зоопарке и увидела там говорящего слона, о котором ей так часто рассказывала бабушка.

После той памятной ночи они часто встречались. Храпов брал Гали с собой на многочисленные вечеринки или принимал гостей у себя, где она играла роль хозяйки дома. Вначале это его забавляло, как забавляло и раньше с другими милыми пассиями. Однако Виктор был человеком, который генетически не мог иметь постоянного сексуального партнера. Ему всегда, как воздух, были нужны новизна отношений и свободный поиск, что он считал необходимыми условиями для творческого вдохновения. Она сразу поняла это в Викторе и с присущей только ей концентрированной практичностью старалась научиться у него всему тому, что только он мог ей дать. Она помнила о своей миссии: любой мужчина — средство для достижения цели. То, что Виктор нашел достойного единомышленника в лице своей Галатеи, он узнал уже через неделю после их близости. Однажды они вместе с другими приятелями были приглашены на дачу к Феликсу Воробьеву и после вдохновенной попойки, оставшись там ночевать, разбрелись по разным кроватям. Вероятно, Гали переночевала в постели хозяина дачи при молчаливом одобрении ее выбора со стороны Виктора. С кем был сам Виктор, она даже не стала выяснять. Виктор был озадачен, но это ему понравилось, так как открывало новую и интересную страницу в их отношениях. Гали также не собиралась привязываться к Храпову, ее глаза были широко открыты на мир, который, как она поняла к тому времени, простирается значительно дальше арбатских переулков и даже самой Москвы.

Теперь, в Париже, Гали постоянно тянуло под своды Д’Орсэ. «Самый прекрасный музей Европы» — как из года в год называет его пресса — стоит на левом берегу Сены. Бывший железнодорожный вокзал постройки 1900 года с огромным центральным нефом вмещает полувековую историю мирового искусства — от Второй империи до кубизма. Сюда Гали любила приходить одна. Она сразу поднималась на верхний этаж и подолгу стояла напротив работ Жоржа Сера. Ее завораживали люди и животные, на холсте почти полностью погруженные в золотистый туман. Особенно она любила «Цирк», где смелая и прекрасная женщина пальчиком одной ноги касается белого коня, который на полном скаку летит вдоль барьера манежа: «Мир — театр, а люди в нем — актеры? Нет, мистер Шекспир, мы, конечно, актеры, но мир — это цирк!» А еще работы Сера напоминали ей Виктора Храпова, что-то в его манере письма было общее с французским художником. И ей казалось, что, бывая в Д’Орсэ, она приходит на встречу с Виктором.

…А тогда в Москве стала масштабно возрождаться и самая древняя на земле профессия, что шло рука об руку с культурной и административной либерализацией, с развитием внутреннего и международного туризма и извечной тягой многих женщин и мужчин к сладкому греху. Однако если говорить философски, то какая юная прелестница не была этим грешна в своей жизни в той или иной форме, покоряясь «низменным» желаниям нелюбимого мужчины с толстым кошельком или еще с какими-либо другими «достоинствами»? Если она под тем или иным предлогом не уступала его желаниям, то, на жаргоне тех лет, она превращалась в банальную «динамистку», или, как говорили, она «крутила динамо». Сильный пол всегда презирал это занятие значительно больше, чем проституцию.

Широкий круг ее знакомств позволял ей безошибочно выбирать метод и тональности в общении с абсолютно разными людьми. Впоследствии именно эти данные послужили основой для выработки в ней качеств универсального агента. Гали легко и непринужденно могла поддерживать светскую беседу в так называемом «высшем обществе». Так же легко она могла сойти за «свою» среди московских «деловых» — спекулянтов и фарцовщиков. Если была на то необходимость, то Гали могла сыграть роль валютной проститутки. А собственно говоря, почему — сыграть? Деньги всегда нужны.

Теперь нашей Нинон де Ланкло не хватало мужчины, который бы воспитал в ней Женщину — стильную, модную, умеющую себя подать. Учителя гламурных наук звали Мишель. Разумеется, он был француз. Само собой, аккредитованный в Советском Союзе журналист — корреспондент знаменитого «Пари матч». Он безумно обрадовался, когда надменная красавица сразу согласилась пойти к нему домой. Он не знал того, что хорошо знали в компании: Гали никогда не испытывает никаких колебаний по этому поводу. Ни с кем. Даже подруги осуждали: «Да ты что? Как это можно? Прямо сразу!»

Открывая дверь, Мишель виноватым тоном стал извиняться за неубранную квартиру, в которой царил хаос из-за болезни приходящей домработницы. В гостиной царил богемный беспорядок, присущий творческим людям, в особенности если они были холостяками. Гали поразилась, увидев в комнате массу книг, журналов, газетных подборок и вырезок. Книги и журналы были везде: в шкафах, где им и положено быть, на столе, на тумбочках, на диване, на креслах и, конечно, на полу. Всем этим, видимо, часто пользовались, перекладывая с места на место. На них не было пыли, и внутри пестрели цветные закладки. Гали озадаченно стояла посреди комнаты в поисках места, чтобы присесть. Мишель быстро сгреб книги и журналы с дивана и водрузил их на стоящее рядом кресло, на котором уже лежала стопа газет.

— Что-нибудь перекусить? — с надеждой на отказ в голосе спросил Мишель.

— Если только что-нибудь выпить, — понимающе ответила Гали.

Мишель облегченно двинулся в кухню по направлению к холодильнику. Очевидно, кроме выпивки, там не было ничего.

Через три минуты на полу возле дивана стояла охлажденная бутылка шампанского, которое не следует называть французским, так как это чистой воды тавтология. Шампанское может отличаться только маркой и годом выдержки. Однако шампанское долго нельзя хранить — иначе оно быстро теряет свои качества. Одной из самых престижных марок помимо Моэ, Дом Периньон[13] и Вьев Клико является Болинджер, особенно если подобран год солнечного лета во Франции.

Шампанское — это всегда сухое вино, обозначаемое словом «брют». Когда пьешь этот дар богов маленькими экономными глотками из широких и плоских хрустальных бокалов, напиток должен «царапать» язык и нёбо, как будто по ним легонько проводят мелкозернистой наждачной бумагой. Все остальные домашние и иностранные шипучие напитки — сухие, полусладкие, сладкие и полусухие — являются просто шипучками, не имеющими ничего общего с восхитительным вином из провинции Шампань. Обо всем этом Гали узнала от Мишеля за прекрасной бутылкой Болинджера, которая на глазах таяла, поднимая градус желания Мишеля и уменьшая степень сопротивляемости Гали.

Мишель оказался неплохим любовником, эдаким «затейником» в постели, лишенным каких-либо сексуальных «табу». Он очень старался, и было видно, что в этот вечер он поставил цель оставить о себе неизгладимое впечатление. Это было Гали хорошо знакомо. Как правило, такой тип поведения характерен для неуверенных в себе мужчин, которые хотят доказать всему миру обратное. Зачастую на время им это удается. Но не с Гали.

Тем не менее, довольная и удовлетворенная, Гали встала с дивана и, грациозно ступая между стопками книг и журналов, забавно изображая циркового канатоходца, направилась в ванную. Ванная ее поразила огромным набором различной мужской косметики, что только подтверждало теорию Гали о характерах и привычках некоторой части мужчин, к которой она уже причислила Мишеля. Рассматривая различные замысловатые баночки с мужскими кремами, флаконы с дезодорантом и туалетной водой самых причудливых форм, она заметила также женские духи «Шанель» № 5, известные уже столетие на Западе и только входившие в моду в Москве. Гали, приняв душ, намазала себе ушко и, вернувшись на диван, подставила его Мишелю, который тотчас же среагировал на этот свежий аромат. Гали вопросительно взглянула на него.

— Привязан к этому запаху? — с шутливым вызовом спросила она.

— Уже нет… Скорее к его новому носителю. Правда, я думаю, что тебе больше пойдет что-нибудь терпкое и современное. Все-таки «Шанель» — это духи для более… взрослой женщины. — Гали почувствовала, что он хотел сказать «зрелой», но вовремя осекся. — Ну этим я непременно займусь и подберу запах, который ты будешь с удовольствием носить…

— Носить запах? — удивленно спросила Гали. — Это что-то новое.

— Да-да, именно носить. Так выражаются во Франции. Так это звучит и на английском языке. Запах носят, его меняют и надевают, как новое платье. Он чрезвычайно индивидуален. Женщине нужно немало перебрать различных духов, чтобы найти свой запах. Одни духи хороши для брюнеток, другие подходят только блондинкам. Возраст и комплекция женщины тоже требует различных их оттенков. Знаешь ли ты, что основные сексуальные рецепторы у мужчины, помимо зрительного восприятия, которое зачастую обманчиво, — это обоняние? При этом аромат духов, смешанный с индивидуальным запахом женщины, действует на подкорку и диктует мужчине его отношение к ней как к конкретному сексуальному объекту. Да так, что он это даже не осознает…

Гали засмеялась и тут же, посерьезнев, сказала:

— Милый Мими, — так Гали спонтанно окрестила Мишеля, — ты, я вижу, большой специалист в самых различных областях, включая «женский вопрос». Ты много знаешь, интересно рассказываешь, и в отличие от почти всех наших соотечественников тебе хорошо известна жизнь здесь и на Западе. Я с удовольствием буду слушать тебя и следовать твоим советам, если ты мне их будешь давать.

— Отлично. Ты ведь прекрасно говоришь по-французски — возьми «Еllе», «Harpous Bazar». А потом решим, как тебя одеть.

Потом Мишель специально принес несколько журналов-каталогов, которые получали западные дипломаты в Москве, чтобы заказывать для себя кое-какие вещи с внушительными дипломатическими скидками. Мишель взял эти каталоги у своего приятеля в посольстве Франции, сам он одевался отлично, но, как и все журналисты, демократично и просто. Гали провела волшебный вечер с Мишелем, выбирая для себя зимние вещи. Что еще могло так увлечь и захватить молодую женщину в стране тотального дефицита на красивую и модную одежду? Мишель тактично, но твердо высказывал свои соображения.

— Нет, это не твой цвет. Никакого фиолетового и бордо.

— Мишель, — ныла Гали, — почему я должна отказаться от этой юбки?

— Гали, запомни две вещи. Во-первых, как говорил Оскар Уайльд: «Когда на женщине почти нет одежды — это признак отчаяния». Во-вторых, у женщины, да и у мужчины тоже, должен быть стиль. Если ты, разумеется, хочешь быть Женщиной. Понимаешь, что я имею в виду?

Гали понимала и ценила советы любовника.

Мишель обладал изысканным вкусом, знал западную моду и воспитал в Гали любовь к неброским, но стильным классическим туалетам от дорогих парижских домов. Мишель также подобрал ей косметику и отыскал именно те ароматы, которые стали ее hall mark[14] на долгие годы.

Мужчины закончили лепить из нее Женщину к английскому совершеннолетию. Когда Гали исполнился двадцать один год, она прекрасно владела искусством обольщения — сексуальным и интеллектуальным.

Стильная, великолепно одетая красавица, лишенная каких-либо принципов. Хотя один принцип, точнее, девиз у Гали имелся: «Главное качество денег — это их количество». Вряд ли в ту пору она знала, что это слова Талейрана.

Она ложилась в постель с любым или почти с любым мужчиной, у которого имелись Деньги. Она поднялась до уровня валютных «жриц любви» (по иронии судьбы, этот титул бескорыстных храмовых служительниц великой силе Плодородия люди присвоили ударницам Венеры Коммерческой). Она ненавидела мужчин и любила испытывать на них свою власть.

Мужчинам она обязана тем, что живет в Париже. Мужчина вправе обязать ее спать с таким, как Люсьен. «Ты сама выбрала дорогу, моя милая», — вздохнула Гали и позвонила консьержке — пусть забирает пожитки Люсьена. Но ее мятежную душу волновали не только мужчины. Иногда у нее возникали иные желания.

Часть третья

ТАЙНЫЕ СТРАСТИ И СБЫВШИЕСЯ МЕЧТЫ

…565-46-3-313-16-546-464-51-65-44-135-998-71-3587-4-6-53-5652-05-474…

…на Клиффорда Хатчинсона 10-й отдел КГБ СССР материалами не располагает…

Глава 11

ВЕРСАЛЬСКИЕ ЗАБАВЫ

В детстве тайным развлечением сестричек Бережковских была игра «в святого Августина». Книги — в доме имелась скромная, но прекрасно подобранная библиотека — Софья Григорьевна от девочек не прятала, но одна вещь постоянно находилась под замком. В те дни, когда мать после школы отправлялась на уроки (а значит, будет дома к вечеру), Галя доставала из комода ключ и отпирала заветный ящик письменного стола. На диван водружался огромный альбом репродукций старинных немецких гравюр. Каждый плотный слегка пожелтевший лист оберегала тончайшая папиросная бумага, и девочки старались как можно бережнее обращаться с запретной книгой. Открывалась заветная страница — «Искушение святого Августина». Кто такой Августин и что значит «искушение», Галя и Изольда не знали, однако их завораживали обнаженные тела мужчин и женщин, переплетающиеся в замысловатых позах. От картинки исходила какая-то завораживающая бесовская сила, которая мгновенно захватывала детей, и через несколько минут в комнате начиналась самая настоящая вакханалия. Девочки прыгали и извивались, исполняя неведомый танец, а потом набрасывались друг на друга, подражая изображениям на картинке. Женщиной всегда оказывалась Изольда. Ее пугала неистовая, часто агрессивная страсть, с которой Галя тискала тело младшей сестры. Старшая получала от происходящего явное наслаждение и не скрывала удовлетворения, когда напуганная безудержными ласками-терзаниями младшая просила пощады.

Годам к четырнадцати игры сами собой прекратились, о них обе девочки и не вспоминали. Но однажды, в крошечной кабинке раздевалки на пляже Татарово, Гали обнаженной грудью коснулась мокрой спины своей подруги Люды, или, как ее называли в компании, — Люсьены.

— Прости, но здесь так тесно, — извинилась Галя.

— Зато ведь приятно? — Люсьена откровенно смеялась. Она повернулась и беззастенчиво рассматривала подругу. — Так ты еще не пробовала?.. Не горюй, Галька, все у тебя впереди. Я это вижу.

Мужчины давно не представляли тайны для опытной и просвещенной не по годам Гали Бережковской. Они проложат путь к ее намеченной цели — богатству, и секс с ними — кто говорит о любви? — способ добиться желаемого. Что из того, что данное занятие нравится ей и само по себе, она и не скрывает. Но женщины?..

«Олицетворение» содержания картины «Искушение святого Августина» служило первым всплеском еще не разбуженной чувственности. Московские приключения взрослой Гали не оставляли времени для желаний, дремавших в глубинах подсознания. Только в Париже, в кругу обеспеченных и «раскрепощенных», у нее возникнет сексуальный интерес и к дочерям Евы. Была ли она бисексуальной от природы? Конечно, определенный «гормональный крен» имелся, но, пожалуй, не меньшую, если не большую ответственность за эти эксперименты следует возложить на стереотипы, господствовавшие в головах «избранных», и на… банальное любопытство. И, конечно, на любовь к прогулкам по краю пропасти.

Все, на что накладывалось «табу», Гали пробовала «на зуб»: каков вкус запретного плода. Именно сладость запретного плода станет определяющим моментом всех ее поступков и устремлений. Будь то рискованные поездки с карточкой ассоциации частнопрактикующих врачей на лобовом стекле «мерседеса» или махинации с контрабандным антиквариатом и — как высшая степень приобщения к «деликатесам» цивилизованного мира — чувственные эксперименты с братьями и сестрами по полу. Сексуальная свобода, как известно, не знала границ: двое, иногда трое любовников сразу — обычное дело. Если Гали читала дневники Александры Коллонтай, то с удовольствием поставила бы свою подпись под лозунгом валькирии русской революции: «Конечно, и у женщины бывают периоды повышенных сексуальных запросов… Чем богаче личность, тем любовь многограннее, красивее, богаче, тем меньше места для узкого сексуализма — дорогу крылатому Эросу!»

Вот и Гали иногда хотелось выйти за рамки «узкого сексуализма». И, как типичный представитель «цивилизованного мира», не догадывающийся, какой глубинный смысл потеряла «Камасутра» в западной интерпретации, мадам Гали кинулась порхать от одного запретного плода к другому, пытаясь «поймать кайф» в обманчивой новизне ощущений. И даже убедила себя, что это ей удается: известное дело, сладость запретного плода — не столько на языке, сколько в уме…

Однако именно в кругу, где вращалась успешная и богатая мадам Гали — кругу известных деятелей бизнеса и культуры, — выставлять на всеобщее обозрение свои «нестандартные» увлечения не было принято. Для этого существовали закрытые клубы, куда нередко принимали лишь по рекомендации и где строго соблюдалась тайна любителей «острых ощущений». Одно из таких заведений располагалось вблизи королевского дворца в Версале. Гали познакомили с этим клубом после развода с Легаре, и она стала бывать здесь довольно часто. Приезжала с любовниками, позднее с очередным долгосрочным сожителем — архитектором мсье Рене. Развлечения здешние служили главным образом телу и, увы, тоже могли приедаться. Но однажды Гали удалось поучаствовать в нетрадиционной программе — в остросюжетном психологическом спектакле, ею же и поставленном.

Внешне версальский особняк для экзотических утех весьма непримечателен. Строгий трехэтажный дом, выдержанный в классическом стиле, без излишеств, стоит на поляне в окружении каштанов. Подъездная дорога ведет прямо к парадному входу. Камеры слежения, тогда еще не вошедшие в повсеместную моду для казино и фешенебельных заведений городов Европы, бесцеремонно осматривали прибывающих. Открывались парадные двери, и швейцар, с безупречной внешностью члена палаты лордов английского парламента, приглашал гостей в гардеробную, где не менее вышколенные лакеи принимали шляпы, плащи и шубки. Мраморная широкая лестница в один короткий марш заканчивается круглой площадкой. Замысловатый рисунок площадки, выложенный цветным мрамором, создает иллюзию восточного ковра, сотканного искусными мастерицами далекого прошлого. Три открытые арки — две по краям площадки и одна посередине — завлекают в просторные глубокие залы. Центральный холл замыкали пять ступеней, ведущие в ресторан. Создатель интерьера позаботился о том, чтобы здесь пищу вкушали с наивысшим комфортом: не только компания на четверых или парочка получали максимум удобства, но и любителей уединения дожидались столики на одну персону, заботливо расставленные в разных местах небольшого зала. Принцип клуба, рассчитанного на ограниченное число гостей (и по количеству, и по качеству), весьма справедлив: минимальное число гостей имеет право получить максимум удовольствий.

Здешняя кухня отличалась изысканностью и кулинарного искусства, и оформления подачи кушаний. Лозунг лидеров «новой кухни»: «Долой блюда, да здравствуют тарелки!» — здесь не приветствуется. И блюда севрского фарфора на несколько персон традиционно ставят в центр стола. Гали и Рене, как всегда, уютно устроились у стены.

— Какие устрицы у вас? — Гали обожала бузигские.

— Утром, мадам, как раз доставили именно бузигские.

— Замечательно. Мне с шампиньонами, а тебе, Рене, запеченные… Жареный мерлан, салат, разумеется.

Но сюда приезжают не ради ужина — отличных ресторанов в Париже достаточно. Легкая закуска и бокал вина — лишь некая обязательная прелюдия к действу, которое разворачивается здесь до поздней ночи.

— Хочешь еще устриц?

— Нет, дорогой. Поторопись, видишь — Анри и Луиза уже выходят.

В роскошно обставленной гостиной, стены которой украшали гобелены восемнадцатого века, гости устраивались в креслах. Маленькие столики намекали на то, что сюда подадут вино, кофе или мороженое — все, что пожелаете.

— Вот это номер! — вдруг присвистнула Гали.

— Что случилось, дорогая? — Рене раздражали громкие звуки.

— Ты видишь, кто там сидит?! Да не туда ты смотришь, Рене. Слева от нас. Дама в сиреневом и мужчина, он словно уксусу наглотался.

— А, вижу, ну и что?

— Это же Нина, дочь… — Гали назвала имя одной из самых высокопоставленных персон Советского Союза.

Члены семьи государственных деятелей такого уровня в обязательном порядке сопровождались сотрудниками Комитета государственной безопасности. Спутник Нины действительно сидел с кислым видом: ему порядком надоела высокопоставленная дочка, хотя визит во Францию начался всего четыре дня тому назад. Нина официально входила в состав делегации советских деятелей культуры, что-то вручала французским музыкантам «от имени и по поручению».

Едва слышно журчала музыка, обволакивая присутствующих сладкой истомой. Невидимый Шарль Азнавур упрекал ненасытную «топ атиг» Изабель за чересчур страстный темперамент, но на самом деле всем было ясно, что Изабель — молодец. Соседка Гали поднялась и направилась к лысоватому мужчине напротив. Она положила руку ему на плечо, потом засунула за воротник рубашки, нежно поглаживая спину мужчины. Спутница лысоватого оставалась безучастной к происходящему. Лысоватый усадил даму на колени, начал расстегивать ее блузку и зарылся лицом в грудь женщины. Тем временем к его спутнице устремился высокий мужчина в очках, как две капли воды напоминающий министра республики, на ходу расстегивая «молнию» брюк. Вскоре все происходящее напоминало ожившую картину «Искушение святого Августина», с той разницей, что участники теперешней оргии не утруждали себя полным освобождением от одежд. Совокуплялись жадно и непристойно. Знаменитую актрису повалил на стол иностранный дипломат. Юбка женщины задралась до подбородка, а прекрасные ноги в лаковых лодочках тряслись над пушистым ковром в такт усилиям самца. Двое мужчин — худой верзила и низенький крепыш — долго никак не могли поделить очаровательную блондинку. Наконец, пока крепыш торопливо скинул-таки брюки, а блондинка — трусики, второй готовился к бою, наслаждаясь стонами блондинки. Жалобы Азнавура потонули в общем сопенье, кряхтенье и воплях.

Мужчина, сопровождавший Нину, безуспешно пытался увести даму. Дочь государственного деятеля, раскрыв рот, заглатывала происходящее. Миловидное личико светилось тайной надеждой: а вдруг кто-нибудь пригласит ее разделить радости всеобщего распутства. Однако желающих приобщить Нину к наслаждениям обожравшегося высшего света Франции не находилось. Надо сказать, женщина ничем не рисковала: по неписаным правилам игрищ, если первое прикосновение встречало отказ — попытка не повторялась. Гали, закончившая развлекаться с женой приятеля, который трудился над худощавой немецкой журналисткой, посмотрела в сторону парочки из родной страны. «А не потрепать ли нам залетным птичкам нервы?» — И она развязно шлепнула ладонью по плечу комитетчика:

— А не потрахаться ли нам, дружок?

Услышав родную речь в исполнении французской красотки лесбиянки (бедняга волей-неволей наблюдал процесс общения современных Сафо), парень обомлел. Похоже, лесбиянка — тоже комитетская (он не ошибся!) и заложит его по полной программе. Парень понятия не имел, куда завезла его товарищ Нина; справиться у коллег насчет благонадежности заведения — что он просто обязан был сделать — охранник вовремя не удосужился. И теперь с ужасом думал, как для начала выбраться из окаянного клуба. Капризная принцесса оттягивалась по полной программе и не собиралась лишать себя удовольствия от зрелища, очевидно хорошо ей знакомого, и огрызалась: «Отстань, Витя. Еще рано!» И комитетчик безропотно подчинялся. А что ему оставалось — только скандала для полного счастья не хватало.

Через пятнадцать лет Виктор оставит службу: сотни опытнейших и порядочных офицеров Комитета не могли примириться с тем, как Вадим Бакатин, сдавший американцам систему прослушивания нового здания их посольства, методично разрушал систему государственной безопасности России.

Профессионалов подхватывали «на лету» — не успел Виктор отметить все позиции обходного листа, как уже получил приглашение возглавить отдел, обеспечивающий безопасность бизнеса одной из крупных отечественных компаний. И однажды ему довелось вспомнить свои муки во время версальских забав высокопоставленной дочки, только теперь ему было не страшно, а противно до тошноты, ибо увиденная картинка оказалась еще омерзительней. Пропадавшую трижды в неделю по вечерам жену одного из совладельцев компании он обнаружил в борделе, где жрицами любви служили исключительно замужние и богатые дамы. Обремененные добычей прибыли, их мужья не отличались подвигами на поле семейного секса, и жены решили компенсировать нанесенный им ущерб.

Но это будет потом, а сейчас он, вспотевший до трусов, вглядывался в персонажей, пытаясь определить, кто еще кроме этой бабы здесь «при исполнении»? С карьерой в органах бедняга уже простился и мысленно подсчитывал, сколько ему могут дать. Однако после слов Гали встревожилась и Нина: в случае чего ей тоже нагорит. И лихо. Могут лишить поездок. И откуда взялась эта шлюха? Гали же продолжала развлекаться от души:

— Соглашайся, дружок. Получишь несказанное удовольствие, гарантирую!

Наконец ей надоело издеваться над парнем — коллега все-таки. Нина давно уже была на грани обморока от страха.

— Бери свою даму, мужик. И проваливай. На будущее — интересуйся, куда лезешь.

Пробираясь сквозь слегка притомившихся граждан и не граждан Республики, Виктор пытался сообразить: как понимать эту бабу — заложит или нет?

— Ты с ними знакома? — поинтересовался Рене, когда Гали опустилась в кресло. Он уже привел в порядок свой костюм и возился с галстуком. — Помоги, дорогая. И зачем я его снимал сегодня, сам не пойму?

— Оказывается, в версальском дворце есть зал «Малые забавы». — Гали отпила глоток воды. — Интересно, чем они там занимались?

Конечно, подобные экскурсии возникали скуки ради — когда она отдыхала от очередной интриги и томилась в ожидании следующей. Гали не могла существовать без «дела». И судьба сжалилась над ней — собственной персоной, целый и невредимый, на горизонте появился Эдуард Бутман. Разыскал ее сам, позвонил.

Появление призрака из прошлого ввергло Гали в шок.

Глава 12

СВИДАНИЕ НА РЕЙНЕ

Альштадт — не тронутый временем и человеком прекрасный островок Средневековья в центре современного индустриального Кёльна. Множество баров, кафе и кондитерских радуют умученных туристов, желающих вытянуть ноги за кружкой пива или полакомиться миндальными пирожными. В один из таких баров вошли двое — молодая дама и мужчина средних лет. Дама пожелала «столик возле окна — хочу видеть собор».

— Все такая же, — улыбнулся ее спутник, отодвигая тяжелый резной стул, — садись и любуйся.

— А ты почти не изменился, Эдик, — заметила дама, расстилая огромную белоснежную салфетку на точеных коленях, щедро открытых короткой шелковой юбкой.

— Зато ты, Гали, совершенно другая.

— Постарела?

— Упаси боже — возраст ни при чем: ты стала еще прелестнее. Просто сейчас передо мной сидит независимая, крепко стоящая на нашей грешной земле дама. И, судя по всему, отлично обеспеченная. Я угадал?

— Почти.

— Ясно, — захохотал Бутман. — У тебя пока еще нет всех денег, каких тебе хочется. Ах, Гали, Гали! — И, отсмеявшись, уже серьезно предложил: — Давай их делать вместе. Кстати, моя дорогая, пора обзавестись собственной галереей.

— Эдик, ты представляешь, во что это обойдется в Париже? Я давно думаю о галерее, где можно не только выставлять антиквариат, но и продавать. Ты прав: я очень обеспеченная дама, но сейчас мне пришлось бы потратить все, что у меня есть. Ну… почти все.

— Понятно. — Бутман видел, что его бывшая любовница лжет. Мастерски. Только забыла, что он ее с изнанки видит. — А если я тебе предложу партнерство?

— У тебя есть такие деньги? Тогда почему ты до сих пор в Кёльне, а не в Париже?

— Здесь, в Кёльне, масса галерей и ателье, где можно найти весьма интересные вещи. Не говоря уже о ярмарке, куда съезжаются тысячи художников со всей Европы. Что касаемо денег… — Эдуард зажмурился, прихлебывая знаменитый «Келын». — Чертовски вкусное пиво! Что касаемо денег, то их много. И не только денег — есть камушки. Но находится мое сокровище в Новом Иерусалиме.

— Где-где?! — Гали едва не подавилась колбаской. — Дачу твою обыскивали сутки. Приезжали чуть ли не с миноискателем. От меня гэбэшники неделю не отставали: «Скажите, где Бутман прячет валюту?» Как будто ты показывал мне свои схроны.

— Знаешь, один тайничок комитетчики обнаружили, — дома, на Сретенском бульваре. — Эдуард вновь отхлебнул пива. — Кольца, перстни — дорогие, конечно, но бог с ними. А вот икона рублевской школы… Икона ба-а-альшие деньги стоила. И как сумели найти?..

Гали и бровью не повела.

— Я знаю, соседи понятыми были. Закажи еще. С теми деньгами — что?

— Помнишь то лето, когда по Москве слух прошел, что готовится новый закон о спекуляции валютой? Никита-гаденыш расстрельную статью приказал ввести в Уголовный кодекс. Я помчался на дачу. Там доллары, золото, бриллианты — все лежало в портфеле на чердаке. Представляешь? Времени в обрез. Прятать на участке — найдут. Ну нашел я местечко. Еще пару дней — и не сидеть бы нам с тобой на берегу Рейна, попивая светлое пивко.

— Когда тебя выпустили, ты их забрал?

— Нет, что ты. Я ведь в Италию сначала выезжал: вроде бы родственник меня вызвал. Долгая история. О том, чтобы вывезти валюту и прочее, и думать не моги. Когда я улетал в Рим, меня в Шереметьеве насквозь рентгеном просветили, — хмыкнул Бутман. — Спецобслуживание на прощание устроили. — Постой, постой, Гали, — оживился Эдуард. — Ты сказала, что свободно ездишь в Москву к маме? — И вновь сник: — Однако таможни все равно не миновать…

— А если я гарантирую доставку твоих сокровищ? — Гали пристально посмотрела в глаза Учителя. — На партнерских условиях, разумеется. Половина — моя.

— Не представляю, как ты это сделаешь.

— Не бери в голову. Условие годится?

— Условие подходит. — Бутман с интересом изучал «свое произведение». — Поздравляю, деловая женщина.

— Тогда рассказывай.

Гали провела в Кёльне неделю, а не пару дней, как собиралась. Эдуард показал ей самые перспективные для их общего дела галереи. «Такое впечатление, что здесь каждый второй житель — коллекционер», — удивлялась Гали. В Кёльне любовь к искусству — традиция давняя. Только в собственности города находится восемь художественных музеев. Знаменитый «Людвиг», далее — «Вальрафф-Рихартц», обладающий роскошной коллекцией от римлян до импрессионистов. Десятки частных собраний, открытых для доступа, наконец, живущие своей особой жизнью бесчисленные ателье кёльнских художников. Город заслуженно гордится славой европейского центра современного искусства.

Бутман понимал: теперь в их связке Гали — главная. Она стала настоящей француженкой. Да что там француженкой. Вчерашняя Элиза Дулитл из арбатской коммуналки превратилась в настоящую бизнес-леди европейского уровня. Его роль — вторая. Однако и Гали отдавала себе полный отчет кое в чем: самостоятельно, без знаний и бесценного опыта Эдуарда, ей не заработать и половины того, что они сумеют огрести вдвоем. Не говоря уже о его блестящей осведомленности о сегодняшней конъюнктуре советского рынка антиквариата. Ситуация устраивала обоих. И Бутман приступил к реализации проекта.

— Большая финансовая перспектива сегодня в русском авангарде. Лет через двадцать, положим, появится интерес к Айвазовскому, Репину, Брюллову. Не раньше. Сейчас люди готовы платить бешеные деньги за Малевича, Ольгу Розанову, Кандинского. Их картины пока можно найти и, главное, — купить за бесценок. И мне такие места известны. Кстати, а ты знаешь, как сумел сделать себе несравненную коллекцию русского авангарда знаменитый Костаки?

Георгий Дионисович родился в Москве в 1912 году. Его отец, наследник династии богатых коммерсантов с острова Закинф, владел чайными плантациями в Узбекистане, торговал чаем в Москве. Патриархальная семья жила в Гнездниковском переулке. Так получилось, Георгий рос в русской, а не в греческой культуре: язык предков он знал плохо, говорил на нем с сильным акцентом, с трудом подбирая слова. Налаженный, обеспеченный быт рухнул в 1918-м. Отец хотел вывезти семью с Грецию, но не тут-то было. Семью Костаки выселили из Гнездниковского. Сперва пожили в подмосковной деревне, где была хоть какая-то еда, но где местные мальчишки звали маленького грека «жиденком», потом купили дом в Баковке. С началом НЭПа семья вновь, благодаря коммерческой жилке, встала на ноги. А с концом «новой экономической политики» семейство Костаки оказалось в странном и двусмысленном положении. Стало непонятно, как жить. Дело еще в том, что этим московским грекам удалось сохранить паспорта подданных Греции. Будучи по культуре русскими, они оказались иностранцами. Это в какой-то степени спасало, но одновременно отрезало доступ к работе и образованию. Георгий Костаки даже не смог окончить среднюю школу. Далее — посыпалось. Арестовали мать. Ее, к счастью, быстро отпустили, но младший брат Георгия Дмитрий провел несколько лет в лагерях. Отец умер в своей постели.

В пятнадцать лет Георгий начал работать грузчиком на рынке, стал приторговывать сам. В отцовском кабинете висели картины. А когда любознательный мальчик попал в Третьяковскую галерею, ему показалось, что те холсты, что дома, похожи на картины, выставленные в музее. Действительно, в домашней коллекции Костаки-старшего были «малые голландцы». Так называли работы старых мастеров за кабинетный формат.

В голодные годы комиссионные магазины были переполнены предметами «буржуазного быта». Белая ампирная и красного дерева павловская мебель, русские и французские бронзовые часы, канделябры — чего только не было в торгсинах… Цены были смехотворные: умирающие от голода «бывшие» и «лишенцы» за копейки отдавали севрский фарфор, голландские гобелены и тех же «малых голландцев». Вскоре и сам Костаки стал приобретать для продажи некоторые работы, чтобы на заработанные деньги пополнять коллекцию.

Костаки с середины тридцатых годов работал шофером в посольстве Греции, но был хорошо известен среди московских и ленинградских коллекционеров. От них же он и получил прозвище Грек.

Перед войной греческое посольство эвакуировалось в Америку, — Георгий остался в Советском Союзе и пристроился дворником в посольство Финляндии. Но тут началась советско-финская война, и Костаки снова потерял работу. Знакомые устроили его шофером в посольство Великобритании, а потом он оказался в посольстве Канады, где и работал до 1978 года, до отъезда из СССР, шофером, а потом завхозом. Должность и скромная, и значительная: бывает, завхоз оказывается вторым человеком после посла. Чтобы обеспечить жизнедеятельность посольства, он должен прекрасно «ориентироваться на местности» — знать тонкости национальной психологии и прекрасно ориентироваться в хитросплетениях местной жизни. И на этом посту Костаки был незаменим!

Он видел, как неустроенно живут многие художники, он начал покупать их работы.

— Ты подумай, — восхищался Бутман, — какое чутье надо было иметь, чтобы платить деньги — пусть маленькие — за «мазню» никому не интересных авангардистов. Ну а когда в сороковые годы «чуждые массам» формы в искусстве набили оскомину властям, то такое искусство объявили «буржуазной отрыжкой». Ясное дело — даже сочувствовать художникам было опасно. А Костаки не боялся и не давал умереть с голоду — покупал никому не нужные работы. Интерес к «старым» голландцам пропал. Грек стал распродавать свой антиквариат и охотиться за тем, что все считали «мусором». Коллекционеры разводили руками: «Грек спятил!»

Даже на Западе интерес к модернизму первой четверти двадцатого века, особенно к русскому, в то время практически отсутствовал. А Грек разыскивал художников, их родственников и друзей. Лазал по чердакам и чуланам, вытаскивал запыленные рулоны с холстами из-под кроватей. Он, с помощью искусствоведов, составил список тех, кого можно было причислить к русскому авангарду. «Когда в мои руки попали слайды с работами Филонова, я был поражен необычностью его манеры, — говорил Костаки. — Его живописные холсты не походили ни на что, виденное мною до сих пор. Они дышали необъяснимой мощью, а графические работы были так сложны, что кто-то из моих знакомых сказал: «Это не линии, это нервы». И вот наконец…

Запад вволю «надышался» импрессионистами, переключился на более поздних художников — Мондриана, Брака, Поллака, Миро… Появились книги о творчестве Сикейроса, Ороско, Диего Риверы, Пикассо. А затем и наши интеллектуалы, поначалу целиком захваченные западным искусством, вспомнили о своих художниках начала века. Оказалось, что после гениального Врубеля и русского импрессиониста Коровина в России, независимо от Запада, появились свои авангардисты: Кандинский, Шагал, Малевич и другие.

Их начали искать. И тут оказалось, что большинство художников этого периода собрано в коллекции Грека!

— Ему невероятно везло, — завидовал Бутман. — Однажды, во время очередной экспедиции «на село», Костаки обратил внимание на доску, которой было заколочено окно сарая. Оказалось — картина Любови Поповой. Хозяева согласились отдать ее за кусок фанеры!

В конце шестидесятых интерес к русскому авангарду наконец проснулся на Западе. О собрании московского грека там уже были наслышаны. Костаки вообще был ярчайшей личностью Москвы, с необычайно широким кругом знакомых. Достаточно сказать, что он дружил с Рихтером и Плисецкой. А кто только не побывал в квартире Грека на проспекте Вернадского, стены которой от потолка до пола были завешаны шедеврами: крупнейшие западные искусствоведы и музейщики, всевозможные знаменитости и те, кому таковыми еще предстояло стать, дипломаты, советские чиновники и полуопальные искусствоведы, пройдохи-спекулянты и богемные красотки. Самое забавное, что хозяин отнюдь не был человеком богемы и бережно хранил свой налаженный семейный быт…

Гали слушала и не переставала удивляться — как же это такой человек «прошел мимо». Потом поняла — они по-разному смотрели на мир. Но в то время ни она, ни Бутман, попивая на берегах Рейна «Кельш» и восхищаясь талантами Грека, не могли представить, насколько драматический поворот судьбы ожидает коллекционера в недалеком будущем.

Вскоре о коллекции Грека появились статьи в английских и американских журналах, прозвучал рассказ по «Голосу Америки». Когда западные музеи стали обращаться в Министерство культуры с просьбой продать работу Малевича или Поповой, чиновники были вынуждены отвечать, что в советских музеях таких художников нет, а все работы этого периода сосредоточены в собрании Костаки. Официальные лица в КГБ поняли, что коллекция стоит больших денег, и забеспокоились. За квартирой началось наблюдение, телефоны прослушивались. Костаки занервничал — и не ошибся. В его отсутствие кто-то проник в квартиру, но на первый взгляд ничем поживиться не успел: все картины занимали свои места на стенах. Но, проверив через неделю запасники, коллекционер обнаружил, что из папки пропало восемь полотен Кандинского, большая пачка рисунков и гуашей Клюна и некоторые другие работы. Через год произошла вторая кража. И снова из запасника. А через три дня новая беда — в поселке Баковка сгорела дача, где хранилось немало работ, в основном молодых художников.

Шел тогда семьдесят седьмой год. Костаки возмутился — никакой защиты! А ведь он поставил в известность милицию, что коллекция завещана народу. Тогдашний министр культуры Фурцева даже галерею под это собрание построить обещала. И Костаки решил обратиться за помощью прямо к Брежневу. Он написал письма ему и Андропову, председателю КГБ. Указал, что украдены работы, предназначенные для Третьяковской галереи, и их необходимо найти как народное достояние. Сообщил и о своих подозрениях. И параллельно обратился в Управление по обслуживанию дипкорпуса с просьбой помочь получить аудиенцию у Андропова. Через день пришли двое в штатском и сообщили, что товарищ Андропов готовится к предстоящему съезду партии и принять товарища Костаки не может.

Однако вскоре Костаки вызвали: «Разберемся, не волнуйтесь. Человека, которого вы подозреваете, допросят». Но подозреваемому дали отбыть на постоянное место жительства в Англию.

Обманутый Костаки дал интервью французским и английским корреспондентам. История ограбления известного коллекционера, завещавшего свое собрание государству, обошла все «вражеские голоса».

Началась откровенная травля. Предупредили: если он станет настаивать на расследовании, в газетах появятся статьи «Костаки — спекулянт картинами». Костаки ответил, что в ответ расскажет о методах работы советского КГБ западной прессе. Война была объявлена. По телефону постоянно звонили и угрожали коллекционеру и его детям. Приходилось выслушивать матерную ругань, под окнами дома появилась машина и развернула в сторону квартиры трехметровую антенну.

Костаки перестал спать по ночам, стал бояться ездить с родными на машине. Через год нервы сдали, и коллекционер решился на отъезд. Он предложил оставить в СССР большую и лучшую часть коллекции с тем, чтобы ему разрешили часть работ увезти с собой, — на этот капитал он мог прокормить семью за границей. Министерство культуры предложило продать всю коллекцию за пятьсот тысяч рублей…

Помог заместитель министра иностранных дел Семенов…

На Западе коллекционеру пришлось продать часть собрания: надо было как-то устраиваться. Ни Костаки, ни его жена Зина, ни дети, несмотря на благосостояние и пышный прием, не чувствовали себя на Западе своими.

Коллекцию Костаки с колоссальным успехом показали в нескольких главнейших музеях. В 1989-м он, уже тяжело больной, приехал в Москву на открытие выставки в Третьяковской галерее, состоявшей по большей части из его коллекции. Теперь его принимали как мецената… Георгий Дионисович Костаки умер в Афинах в 1990 году. Несколько лет назад правительство Греции приобрело те двадцать процентов, которые он привез с собой, за тридцать пять миллионов долларов. Теперь эта великолепная коллекция русского искусства хранится в Салониках.

И хотя Гали прекрасно понимала, что им с Эдиком придется потратиться гораздо больше, чем Греку, она решила действовать именно в данном направлении.

Дома в Москве мама, глядя на дочь, спросила:

— Ты какая-то неспокойная, Галочка. Что-нибудь в Париже не так?

— Ну что ты, мамочка, я просто-напросто устала. В самолете было душно, соседка попалась ужасная — храпела весь перелет. Что пишет Иза? Внуков она тебе обещает или нет?

Изольда с помощью Гали удачно вышла замуж и обитала в Австрии. Софья Григорьевна теперь жила одна, в новой квартире, которую предоставили Гали за операцию «Расстроенный рояль».

— Пишет, что с трудом привыкает. Ты ведь знаешь — ей тяжело даются иностранные языки. Не то что тебе, — обняла дочку Софья Григорьевна. Она категорически отказывалась оставить навсегда Москву и жить в Париже. И Гали ничего не могла с этим поделать. — Как ты намерена провести ближайшие дни, девочка?

— Завтра мы с тобой побудем вдвоем — только ты и я. А в субботу поеду в гости. Меня пригласили на дачу к Голубевым.

Люся Голубева — Люсьена, которая училась вместе с Гали в школе, — жила теперь не на Арбате, а в Сокольниках. Телефона ее Софья Григорьевна не имела. Да и саму Люсю помнила плохо. Но порадовалась за дочку — вспомнить юность всегда приятно. У Софьи Григорьевны Бережковской именно юные годы были лучшим временем в жизни.

— Мамочка, у тебя есть плетеная корзинка? Голубевы планируют поход за грибами, и я хочу появиться в полном вооружении.

Корзинка в доме нашлась. Порывшись в кладовке, Гали обнаружила еще два необходимых для задуманной операции предмета — стамеску и молоток. Если Софье Григорьевне вдруг и понадобится срочно молоток, то вряд ли она подумает, что его исчезновение связано с Гали.

Утром в субботу Гали осторожно, чтобы не разбудить мать, наспех выпила чашку кофе и вышла на улицу. В метро она с удовлетворением обнаружила, что ничем не отличается от остальных пассажиров. В резиновых сапогах и ветровках, с рюкзаками и корзинами — начался сезон опят — москвичи отправлялись на третью охоту. На Рижском вокзале Гали взяла билет: «До станции Новый Иерусалим и обратно, пожалуйста». Как велел Бутман, села в последний вагон. За окнами мелькали пригороды, леса, деревушки. «Надо же, стоило шесть лет прожить во Франции, чтобы первый раз поехать на электричке на вроде бы собственную дачу». «Сольешься с толпой дачников и грибников, не привлекая внимания. Далее станешь выбираться к нашему поселку…» Нашему! Дачку-то конфисковали. Плохо без машины. Но Эдик прав: автомобиль — это опасно. Случись что — гаишники права станут требовать. Наша милиция не парижские ажаны — на слово не поверят.

Люди, выходившие из электрички, разделились на два ручейка: один потек по узенькой тропочке, которая вела в деревню, за которой стояли дачи, второй очень быстро рассыпался веером — грибники устремились к лесу. Гали пришлось отправиться в лес, а там уже — выходить «на точку». Добираться до тайника следовало невероятно сложным путем: на этом Бутман настаивал жестко. «Ну какой грибник топает в дачный поселок, ни к кому не заходит — что он там забыл?» Гали ненавидела грибные походы и никогда в них не участвовала. Ей больше нравились дары леса в готовом виде, например запеченные в сметане с чесноком шампиньоны или маринованные шляпки моховиков. Однако, не желая выглядеть белой вороной, она старательно шарила палочкой в траве и под кустами — увидев, как это делает бабуля, пожелавшая ей удачи, Гали немедленно отломала длинную ветку.

Очень скоро в корзине появились сыроежки — пять штук. Испачканные свежей землей мокрые ножки грибов пачкали куртку, туго свернутую на дне корзины. Несчастные грибочки полагалось аккуратно срезать ножичком, оставляя грибницу, о чем урбанистка из Парижа, ясное дело, забыла. Под синей курткой лежали завернутые в пестрый платок (вдруг похолодает) молоток и стамеска. В пакете — бутерброды и яблоко. Все как у всех. Наконец сквозь ольховые кусты замелькал просвет. Подобрав еще пару сыроежек, Гали вышла на дорогу.

Сухая глина красноватой пылью набросилась на кроссовки. «Господи, что же здесь творится в дождик?» По другую сторону дороги сквозь редкую полоску из молодых березок просвечивали пестрые зады дачного кооператива НИИЛ, где обосновались деятели науки, литературы и искусства и где раньше имел собственность Эдик.

«Встала лицом к заборам — поверни вправо. Иди лесом. И помни о грибах».

Ладно, пойдем лесом. Гали начала уставать — никогда ей не доводилось столь долго путешествовать пешком. Она уже начала жалеть о том, что ввязалась в эту авантюру, проклинала Бутмана, забыв, как всегда, что инициатором безумной затеи была она сама. Гали уже не шла, а плелась, когда впереди показалась какая-то постройка. И она, забыв наставление Бутмана «не спешить, не суетиться», побежала навстречу богатству. «Ты увидишь одноэтажное здание из серого крупного нестандартного кирпича, как бы вдавленное в лес. Одна сторона смотрит на дорогу — там металлическая дверь с картинкой — череп и кости. Ее открывают раз в сто лет. Сбоку узенькая проселочная дорога — по ней почти никто не ездит, даже летом. Разве что лесник. В выходные его не должно быть…»

Сердце Гали отчаянно колотилось — ей казалось, что оно грохочет на всю округу. Она обошла домик — все правильно, он самый. Наша сторона — та, что смотрит на лес. Стихийная помойка цвела и пахла внизу овражка, приткнувшегося к вожделенной стенке. «Второй ряд снизу. Четвертый и пятый кирпичи слева. Не перепутай. Мои замазаны специальным легким раствором, хотя не отличишь от соседних».

Перед отъездом в Москву она спросила: «А вдруг кирпич вывалился? И тайник пустой?» — «Пустой — значит, пустой, — рассердился Бутман. — Я шкуру свою спасал, а не загадывал, что случится через десять лет! Конечно, риск есть, ну так оставь эту затею».

Гали поставила корзину слева от себя, закрывая обзор со стороны дороги. Справа теснились густые заросли кустарника волчьих ягод. Спину прикрывал лес. Гали пыталась унять дрожь в коленках.

Как все казалось просто в Париже, в электричке… И даже пять минут назад. Один, два, три, четыре. Вот и ты, голубчик. Берем стамеску в левую руку, молоток — в правую. Какого черта! — стамеска вывернулась из пальцев и шлепнулась на землю. Какая скользкая штуковина! Управилась со стамеской — больно тюкнулась молотком. Гали, разозлившись, намертво зажала в руках проклятые инструменты. «Видел бы меня Пьер». Не желающий вылезать злополучный кирпич наконец зашатался. Ура! Отбросив стамеску и молоток, Гали уцепилась ногтями за острые края кирпича и потянула его на себя. Поехал, умница. Вдруг почти за ее спиной послышались голоса и треск сучьев. Черт возьми, они идут прямо на меня! Лесники? Дачники? Голоса — мужской и женский — зазвучали совсем близко, когда кирпич, выскочив из стены, шлепнулся у ее ног. Как там учил Анатолий? Услужливая память молниеносно высветила подсказку: «Решение в критической ситуации должно быть единственно правильным».

Одним махом Гали стянула брюки и присела на корточки, голой попой загородив дырку в стене и все, что валялось на земле. Ошеломленному взору выбравшихся из овражка грибников — парня и девушки — открылся изумительный пейзаж: полуголая молодая женщина сидела на корточках, сверкая голыми коленками. Одна рука сжимала кусок газеты, другая стыдливо прикрывала низ живота. Девушка оглушительно захохотала, обернулась к спутнику, приглашая разделить веселье по столь пикантному поводу. Однако, увидев, что парень во все глаза уставился на красотку, мигом ухватила его за руку и потащила прочь.

«Слава богу», — Гали так же молниеносно натянула штаны, обернулась к стене и принялась за следующий. Второй кирпич вынулся легко. Она засунула руку в проем, который изнутри оказался довольно вместительным. «Есть, есть, есть!» Первой появилась на свет божий металлическая коробочка, обернутая в детскую розовую клеенку и перевязанная бинтиком. Следом Гали вытащила вторую, но побольше, следом — еще побольше. Коробки — в корзинку, кирпич на место.

А почему бы теперь, собственно говоря, и в самом деле не пописать?

Полуденной электричкой она возвращалась в Москву. Рядом на скамейке стояла плетеная корзинка, наполовину заполненная сыроежками.

— Не повезло, — посочувствовал сидевший напротив Гали дедуля, у которого опята буквально вываливались из двух корзин.

— Не повезло, — улыбнулась Гали.

— Не горюй, дочка, в следующий раз на засолку наберешь. А сыроежки сегодня пожаришь.

Дома, передоверив сыроежки маме, она отправилась в ванную. Присела на холодный бортик, а потом спустилась на коврик. Только сейчас до нее дошло, насколько опасной была эта затея, она была близка к провалу. Ее трясло, трясло так, как это было после возвращения из ДСТ.

— Галочка, ты скоро? — позвала Софья Григорьевна. — Твой улов готов. Получилось вкусно.

Ночью, когда мама крепко спала, Гали развернула свою добычу. Большая жестяная коробка-ящик была набита долларами. Она открыла маленькую — на черном бархате ослепительно лучились бриллианты. Она почти не сомневалась — камни чистейшей воды, хотя химия научилась синтезировать искусственные, теперь и опытный ювелир без поляризационного микроскопа не обходится. Слезы богов — так называли их древние. Слез, пролитых простыми смертными на земле ради обладания или из-за утраты алмазов, никто не считал. Их немерено. Пожалуй, в мировой истории не встретишь камня более знаменитого, из-за которого начинались войны, портились или, напротив, устанавливались дипломатические отношения, чем алмаз.

Он обладает чудесным свойством — он универсален, он украшает всех, хоть и не всем приносит счастье. Под него не требуется ни особой одежды, ни подбора макияжа, ни пластической операции. Искорка таинственного огня, живущая даже в самом маленьком бриллиантике, зажигает этот огонь в глазах человека. Нет, не высокой стоимостью бриллианта определяется привязанность человека к этому великому камню.

Скорее, это магия алмаза заставляет людей выкладывать за него любые деньги. Ликвидность бриллиантовых изделий очень велика — не было случая, чтобы они сильно падали в цене. (Правда, усмехнулась Гали, в наше время это целиком заслуга мудрой коммерческой политики бриллиантовых монополистов.) Известно и другое: люди в стесненных обстоятельствах готовы расстаться с золотом, серебром, жемчугом и фамильным фарфором, но сохраняют любой ценой даже простенькое колечко, если в нем лучится бриллиант.

Переправить найденное сокровище в Париж оказалось проще простого — во всяком случае, для Гали. За месяц до возвращения она навестила посольство Франции. Разведка оказалась удачной. Первым, кого она встретила в бывшем особняке Морозовых на улице Димитрова (ныне Якиманка), был второй секретарь посольства Морис Армани.

— Мадам Гайяр, я счастлив вас видеть. — Армани наклонился к руке Гали, чтобы поцеловать.

Морис Армани говорил чистую правду. Еще в эпоху «замужества» Гали с Гайяром он, будучи еще молодым атташе, увидев Галину Бережковскую, потерял покой. Настолько, что даже посмел выказать ей свое расположение. Правда, особая храбрость требовалась лишь в отношении французской стороны — сам Армани прекрасно знал, что представляет собой будущая мадам Гайяр. И вот снова она.

— Мсье Армани, я давно уже не мадам Гайяр. Я — мадам Легаре, но… — многообещающе улыбнулась Гали, — но и это ничего не значит.

Хотя для сотрудников соответствующего отдела посольства ее статус не был секретом. И Морис Армани, если бы у него появилось желание получить нужную информацию, узнал бы правду. Только Гали прекрасно знала — наводить справки о ней Армани не станет. Зачем ему привлекать внимание к своей персоне?

— Я могу пригласить вас на ланч, мадам Легаре?

— Просто Гали, — промурлыкала она своим особым «сексмобильным» голосом. Мужчина, который спал и видел Гали в своей постели, попадался на этот хрипловатый зазыв, как голодная рыбка на червяка, искусно прицепленного на крючок. — Конечно, я с удовольствием позавтракаю с вами, Морис. Куда мы поедем?

В ресторане «Узбекистан» им подали шашлык из небольших кусочков баранины и массу ароматной зелени.

— Как вам живется в Париже, Гали? Не скучаете по России? — Морис Армани говорил почти без остановки, спрашивал о всяких пустяках. Он понимал — стоит ему остановиться, и он перестанет владеть собой.

— Замечательно, Морис. Мне кажется, я всегда жила во Франции. А вы? Вам еще не надоела Москва?

— Ну что вы, Москва чудесный город. Когда я уезжаю домой в отпуск, то уже через неделю начинаю скучать: мне снится храм Василия Блаженного, Тверской бульвар, памятник Пушкину…

Армани действительно очень любил Москву.

— А что вам снилось в этом году?

— Пока ничего, — засмеялся Морис, — я улетаю домой через две недели. Жена и дети уже в Париже, а меня попросили немного задержаться.

— Как интересно, а каким рейсом? — Гали превратилась в сплошную струну — так напряженно работал ее мозг. — Мне тоже заказаны билеты на это время.

— Дайте вспомнить. Ага, вылетаю в четверг шестнадцатого, рейс десять двадцать пять. Москва — Париж.

— «Аэрофлот» или «Air France»?

— «Air France», разумеется. Возможно, мы летим одним рейсом?

— Возможно, но я должна дома посмотреть на билет.

Она должна немедленно обеспечить себе именно этот рейс. Кровь из носу. Мама, конечно, огорчится, будет беспокоиться, спрашивать, что случилось. Это печально, но уладить легко… А вот Анатолий… с ним как быть? Рассказать ему все? Исключено. Ей никогда никто не позволит вывезти такие ценности из страны. Но Гали на то и Гали, чтобы принимать экстравагантные решения. Она — единственный в своем роде экземпляр, штучная работа. Мечта коллекционера. Если вспомнить, что к этому времени ее имя зачислено в реестр уже трех собирателей — КГБ, «Моссад» и ДСТ, то порой «коллекционерам» от разведывательных спецслужб можно и посочувствовать. Звезды были на ее стороне — билет на Париж был с открытой датой. А то, что ей придется вернуться раньше? Анатолию она скажет… Скажет, что Бутман нашел подходящее место для галереи и требуется срочно подписать договор на аренду. Идея галереи, где можно устраивать выставки-продажи, на Лубянке одобрили. Ну возвращается на пять дней раньше — так это для мамочки трагедия, а куратору — ничего особенного.

На следующий день ей позвонил Морис:

— Гали, если у вас нет серьезных планов на завтра, я приглашаю в Архангельское.

Рыбка на крючке. Вопрос — где ее съесть.

— Я с удовольствием прогуляюсь по подмосковному Версалю.

Гали была сама любезность. Не более. Прием сработал.

— У вас неважное настроение, мадам. Я могу помочь?

— Вы правы, Морис. Но отложим неприятности.

Так где же съесть рыбку? Куда мы едем? В Архангельское. А где Люськина дача? В Хотькове.

Утром, в машине, она, прислонившись щекой к водителю, робко спросила:

— Морис, а если мы вместо Архангельского поедем в Загорск. Я очень давно не была в лавре.

— Отлично, — обрадовался Армани. Ему нравилась русская православная архитектура.

Возле ворот лепилось множество сувенирных киосков, рассчитанных на кошелек богатых иностранных туристов. Армани, который бывал здесь не раз, подошел к знакомому киоску, где постоянно что-нибудь покупал на память.

— Гали, я хочу подарить вам сувенир — в память о нашей поездке. Так, скромный пустячок. — Очаровательное пасхальное яичко опустилось в ладонь Гали. Искусно выточенное из дерева, причудливо расписанное, оно алыми цветами горело на ярком солнце. Оторвавшись от созерцания прелестной игрушки, Гали проникновенно взглянула на француза.

— Я тоже хочу кое-что подарить вам, Морис.

Ключи от дачи лежали у нее в сумочке. Поздно вечером она привезла их от Люськи. «Действуй, Галка, — напутствовала подруга. — Однова живем». Сама Голубева после замужества превратилась в верную жену и сумасшедшую мать троих сорванцов. Но подругу жалела — видимо, тамошние мужики нашим в подметки не годятся. В будний день осенью дачников мало. Сторожа водились лишь в элитарных поселках, поэтому доехали они до дома 18 по улице Коминтерна без приключений и свидетелей. Морис вышел из «пежо» и толкнул низкие деревянные ворота. В ту пору в России никто ничего еще не запирал, и скрипучие створки разъехались в обе стороны.

— Какая красота, — пришел в восхищение Морис.

Дом — рубленый, с кружевными наличниками и затейливой резьбой по краям навеса над крылечком — выстроил еще Люськин прадед. Но, следуя моде, его именовали «наша дача». Дощатый пол цвета сливочного масла покрывали пестрые дорожки, красные листья клена горели на столе в глиняном кувшине. По стенам висели пучки каких-то трав: собирала и сушила их сама Люся.

— Морис, — неслышно подошла к своему спутнику Гали, — я хочу вас.

Когда следовало, она брала инициативу в свои руки. Осеннего холода они не почувствовали. Гали, страстная и изобретательная, доводила измученного желанием Армани до высот экстаза. Она ласкала его расслабленное тело и вновь умело разжигала огонь для следующих восхождений на вершину блаженства.

— Так не бывает, — шептал Морис, откинувшись на подушки и целуя мокрые от пота, прилипшие к вискам локоны Гали. — Так не бывает, cherie. Пять раз!

Потом, заглянув в буфет, они нашли хлеб, сыр, вполне съедобные, включили электрический чайник. Гали пребывала в загадочной печали.

— Так что вас терзает, cherie?

— Мама отдала мне бабушкины бриллианты, а я даже не могу их вывезти.

— И это вся ваша проблема?

— Да, Морис, проблема. Мама хочет, чтобы я в Париже заказала себе и сестре гарнитур. Я, как вы понимаете, хочу сделать то же самое для мамы. Кроме того, у меня есть валюта, но так много мне вывезти не позволят — в декларации указана совершенно другая сумма.

— Гали, милая, если это все ваши невзгоды, то это мелочи. Я все сделаю. Без проблем. Когда вы улетаете?

Гали назвала дату и рейс.

— Так это совершенно упрощает ситуацию. После таможенного досмотра я передам ваши вещи вам. Вас устроит?

Господи. Устроит ли ее!

— Вас это не очень затруднит, Морис?

Ответом были страстные объятия и двойное восхождение к вершине блаженства.

Анатолия провести было не так-то просто. Ему было известно все. Работала «наружна».

— Что ты задумала, Гали? Чем вызван твой скоропостижный отлет? Что-то не сильно верится в договор аренды. Кстати, что это тебя понесло вчера в Загорск?

Гали кокетливо улыбнулась Баркову:

— Вы же, Анатолий Иванович, всегда отказывались проехаться со мной на пленэр. А я молодая женщина, без мужа, но с фантазиями. А в Париже возникли срочные дела. Вы думаете, что там все решается так же медленно, как в Москве?

Они попрощались. У Анатолия осталось смутное ощущение того, что в этом приезде Гали в Москву не все было чисто.

Место для галереи выбрали в престижном квартале Марэ.

Узнав об этом, Барков, немного поразмыслив, признал, что мозги у Гвоздики все-таки имеются. И возможно, она не зря спешила в Париж.

А за открытие на собственные средства антикварной галереи, где станут собираться разные люди, среди которых могут быть весьма интересные КГБ лица, следует и похвалить.

Галерея «Gali» в квартале Марэ открылась перед Рождеством. Очаровательная хозяйка мадам Легаре с русским радушием предлагала сыр, вино, оливки. Художники и друзья художников, коллекционеры и вообще все, кто любит прекрасное и создает его, «всегда желанны и могут бывать здесь, когда им захочется».

— Галка! Бережковская! — восторженно пробасил кто-то за спиной Гали. Она обернулась. «Господи, так это же Владька Зосимов!» Они были знакомы еще по московским литературным вечеринкам для узкого круга, которые неизменно заканчивались ужином в дубовом зале ресторана Дома литераторов. Влад был талантливым писателем и остроумным человеком. Теперь он здесь. Главный редактор известного литературного и антисоветского журнала. — Какими судьбами?

— Во-первых, не Бережковская, а мадам Легаре. Во-вторых, дееспособная гражданка Франции и владелица галереи «Gali».

Гали искренне наслаждалась изумлением, в которое повергла старого знакомого.

— Влад, — она протянула Зосимову элегантную визитку, — всегда рада видеть тебя. И общих знакомых приводи, приглашаю.

Послав воздушный поцелуй ошеломленному соотечественнику, владелица галереи исчезла.

Ну что ж, на ловца и зверь бежит. Вокруг Влада любопытные люди крутятся. И в очередной раз посетовала: именно эта грядка на обширном поле деятельности агента Гвоздики не приносила мадам Легаре ни сантима. «А что, если бы я назвала галерею «Гвоздика»?» — Гали чуть не рассмеялась вслух.

Недавно один знаменитый французский разведчик на вопрос газеты «Русская мысль»: «У вас есть друзья среди русских эмигрантов?» — ответил весьма выразительно: «Почти нет. Мне по профессиональным соображениям было опасно посещать русских эмигрантов: в их среде было чрезвычайно много агентов КГБ».

В этом смысле работа Гали среди диссидентов имела особенно пикантный и даже экстравагантный оттенок. Наверняка кто-нибудь из «жертв режима» закладывал и ее. Подобное, как известно, притягивает подобное.

Но встреча с Зосимовым была приятна Гали просто по-человечески. Она чувствовала (а интуиция всегда была ее союзником), что Влад не имеет связи с Лубянкой. Догадывался ли этот умный, действительно любящий Россию человек о ее сотрудничестве с Комитетом — она не знала.

Глава 13

СЛУЧАЙ НА ТАМОЖНЕ

Галерея «Gali» процветала. Ее посетителями, а значит, и покупателями уже давно стали не только французские коллекционеры. Молва о новом парижском бутике, где выставляется антиквариат, распространилась далеко за пределы Франции: любители старинной бронзы, коллекционного фарфора и «старых» фламандцев, бывая в Париже, непременно посещали галерею мадам Легаре. «Здесь не встретишь подделку», — уверяли собиратели, и слава «Gali» росла, а вместе с нею и доходы Гали. Но как говорится — чем больше имеешь, тем больше хочешь. Гали хотела всегда, и тут как тут опять возник Бутман.

— Ты что-то округлился, Эдик, — заметила Гали шутливо.

— Италия виновата. Пицца, пандольче, мороженое — святой не устоит. За месяц и накопился жирок.

— А что такое — пандольче?

— М-м-м, — замурлыкал Бутман. — Пандольче — это такой хлеб с изюмом, орехами, цукатами…

— Понятно. А кроме сдобной плюшки чем порадует родина Микеланджело?

Информация оказалась весьма любезной сердцу мадам Легаре. И через три дня Гали и Бутман вылетели в Рим.

— Миша Перельман, — представился, целуя руку Гали, пожилой румяный джентльмен — коллега Бутмана по общему бизнесу в Москве.

Афера, предложенная Мишей и Бутманом, ей чрезвычайно понравилась. Ей показали, как искусные ювелиры срабатывали кольца, броши, колье с клеймами самых дорогих фирм Европы. Гали с восторгом любовалась великолепными фальшивками и не могла найти «слабое» место. Стоимость, реальная стоимость поддельных украшений получалась раз в десять меньше настоящих. Продавать же их предполагалось по цене подлинных.

— Представляешь, какой навар! — восхищался Бутман. — Миша производит, мы реализуем во Франции. К тому же золото и камушки в Париже — дорогие.

— Пятьдесят на пятьдесят. — Гали принципами не поступалась. Она также понимала — перевозить контрабанду придется ей. Во всяком случае, на первых порах.

Прокладывать тропу для «заповедных товаров» — так называли контрабанду наши предки — мадам Легаре решила с малого: провезти во Францию только бриллианты.

Золото и камушки всегда были предметами любви нелегальных курьеров, каждая эпоха вносила свои коррективы в методику процесса. В центральном музее Пограничной службы России хранится богатая коллекция тайников, конфискованных у контрабандистов. Особой любовью пользовалась обувь.

Вот элегантная босоножка на высоком каблучке: подошва да узенькая, шитая стразами перепоночка. Однако, килограмм (!) золотых монет исхитрилась запрятать в трех парах роскошной обувки мадам Татусян. Бдительное око контролера на ОКПП «Одесса» лишило даму из Ливана возможности попользоваться привезенным богатством. Наши таможенные инспекторы, люди высокопрофессиональные, говорят, что вычислить «обувщика» непросто, тем более что правила досмотра весьма строги: требовать от каждого, кто проходит таможенный контроль, разуваться запрещено. За излишнее рвение могут и наказать. Другое дело, когда есть сведения, на основании которых таможенники получают приказ досмотреть обувь господина N.

Так случилось вот с этими добротными мужскими туфлями, а точнее — с Михаилом Вархавтичем, попытавшимся пронести на своих ногах своеобразный тайник. Вархавтич, вылетавший рейсом Москва — Варшава, заполняя декларацию, подтвердил, что «золота, платины и других драгоценных металлов, запрещенных к вывозу, не имеет». Однако информация таможенников не совпадала со словами пассажира.

Вархавтича попросили открыть чемоданы и дорожные сумки и вежливо поинтересовались содержимым сумки его жены. Но все было пусто. Процедура досмотра затягивалась, и таможенники начали про себя бранить сверхбдительные органы. Михаила попросили разуться. Не торопясь, он снял одну туфлю, рядышком аккуратно поставил вторую. Спокойствие покинуло Вархавтича, когда таможенник и майор-пограничник обратили внимание на подозрительную мягкость каблуков: прощупывая и прогибая подошвы, постучали ими об пол, услышали характерный перезвон. Лидии и Михаилу Вархафтич оставалось лишь молча наблюдать, как отделенная от стелек подошва открыла неглубокую вмятину, где плотненько устроилась платиновая проволока, а также «три платиновые пластинки и два платиновых перстня». Туфельки попали в музей, супруги — на Лубянку.

Гали, надо понимать, этот музей не посещала. Но туфельки как контейнер для нелегального багажа отвергла сразу. Не стала она запекать бриллианты в пандольче или пиццу. Камушки лежали в шкатулке для рукоделия, перемешанные с хрустальными пуговицами, «бриллиантовыми» стразами и бусами из прозрачного бесцветного кварца. Рисковала? Разумеется, но ведь это — Гали. В аэропорт Леонардо да Винчи ее провожал Бутман. Он вылетал вечерним рейсом. На этом настояла Гали: «Если меня сцапают — я выкручусь. Но если при этом в списке пассажиров обнародуют твое имя… В лучшем случае вышлют в Союз».

Таможенный досмотр Гали прошла беспрепятственно. Но лишь когда лайнер «Alitalia» поднялся в небо, взяв курс на Париж, Эдуард покинул здание аэровокзала.

Французская таможня встретила Гали без итальянского радушия. Контролер ей попался молодой и очень старательный.

— Мадам, прошу ваш багаж.

— Со мной только портплед. — Она потянула замочек «молнии». — Пожалуйста, мсье.

Контролер посмотрел на экран монитора:

— Что у вас в коробке, мадам?

— Так… брошки, бусы, клипсы — все бижутерия.

— Покажите, пожалуйста, коробку, мадам.

Контролер молча ждал. Стараясь не выдать волнения, Гали спокойно поставила шкатулку на стол.

— Откройте, пожалуйста, мадам.

Контролер быстро оглядел содержимое шкатулки. И нажатием кнопки вызвал коллегу.

— Мадам, до прибытия эксперта вам придется пройти со мной. — Пришедший был предельно вежлив, словно полицейский, предъявлявший ордер на арест. Он препроводил Гали в комнату, которая находилась рядом с кабинетом начальника таможни аэропорта.

— Прежде чем я буду отчитываться перед вами, я должна видеть начальника таможни, — с вызовом заявила Гали и решительной походкой направилась к дверям кабинета. Ее никто не решился остановить.

В кабинете было приятно прохладно от слегка гудящих кондиционеров.

— Я вас слушаю, мадам, — поднял глаза от бумаг интересный блондин лет тридцати пяти в хорошо подогнанной темно-синей форме французского «дуайена». Его лицо выражало и любопытство, и неподдельный интерес к посетительнице. В голубых глазах блеснули искорки, по которым Гали моментально определила, в какую категорию мужчин можно записать этого жеребца.

— Я могу присесть, мсье?

— Разумеется, мадам. Воды? — предложил чиновник, заметив разгоряченное и взволнованное лицо прелестной визитерши. Гали, когда это было необходимо, могла входить в образ моментально в лучших традициях системы Станиславского.

Блондин поднялся из-за стола, подошел к Гали, подал ей стакан и стал неторопливо, оценивающе разглядывая Гали, отвинчивать крышку «Эвиана».

— Вы очень любезны, мсье…. Если бы ваши подчиненные были хоть на йоту похожи на своего начальника. — Гали вскинула свои по-кошачьи зеленые глаза на шефа таможни и медленно взяла у него из рук стакан с водой, на какое-то мгновение коснувшись пальцами его руки.

Это было как яркий разряд молнии с оглушительным раскатом грома. Через секунду шеф таможни оказался сверху Гали, которая молниеносно расстегнула его брюки. Поскольку летом трусики Гали считала лишней деталью, пульсирующее естество шеф-дуайена быстро оказалось там, куда его направила неотразимая соблазнительница. Искушенный бонвиван, любимец женщин Анри Кретьен и думать не мог, что «может быть так хорошо!».

— И будет еще не раз, — пообещала Гали, нежно помогая должностному лицу надеть форменную одежду. — Позвони мне завтра.

Шеф таможни лично вывел мадам Легаре на территорию Франции. За этот подвиг он получил статус официального любовника мадам.

А мадам почему-то вспомнила о своей давней юношеской клятве, которую дала себе, получив от жизни еще один, после Володи Кулябова, довольно ощутимый удар.

Гали увлеклась высоким, смуглолицым, голубоглазым Давидом, который был старше ее лет на пять. Независимый, умный, он — что очень важно для нее — обладал внутренней свободой. Это чувствовалось. И положение родителей здесь было ни при чем. Отец его работал в каком-то министерстве, ездил на служебной черной «Волге» с водителем. Мать — красавица грузинка — занимала видный пост в Союзе художников. Учился Давид в «Плешке» — Плехановском институте народного хозяйства. В его компании Галя оказалась благодаря подруге — Люси. Когда ей удавалось потанцевать с юношей, Гали — она не умела сдерживать себя — прижималась к нему всем телом и закрывала глаза. Иногда Давид устраивал пирушки в квартире старшего брата Георгия, который жил один в двухкомнатной квартире. К тридцати годам Георгий успел два раза съездить за границу (по протекции отца) и развестись с женой. Во время частых отъездов Георгия в командировки «хата» отдавалась в распоряжение Давида. Пирушки затягивались далеко за полночь, а то и до утра. Когда подвыпившие пары разбредались по кроватям и диванам, Гали умирала от ревности, когда Давид, не обращая на нее внимания, уводил в спальню свою очередную пассию. Гали готова была его просто убить. Она была самая юная в компании, поэтому к 11 часам вечера Гали выпроваживали домой. Правда, перед этим ей полагалось вымыть всю посуду, убрать мусор и навести относительный порядок. После чего она неизменно принимала душ.

Однажды, из-за шума льющейся воды, Гали не заметила, что кто-то наблюдает за ней. Георгий, вернувшийся на день раньше намеченного срока, открыл дверь своим ключом и увидел на вешалке кучу пальто и плащей. Услышав шум воды, Георгий осторожно приоткрыл дверь в ванную комнату. Красота Гали так возбудила грузина, что он, поспешно сбросив плащ, пиджак и стянув на ходу галстук, ворвался в ванную. Увидев незнакомого мужчину в майке, с полуспущенными брюками и вытаращенными глазами, Гали завизжала так, что зазвенели стекла. Прибежавшие на крик сибариты покатились со смеху и разошлись получать прерванное удовольствие. Гали, вытолкав Георгия, поспешно оделась и понеслась по лестнице вниз, не дожидаясь лифта. Всю дорогу домой ее трясло. Пришла в себя она только на следующий день.

Когда Гали стала понемногу забывать происшествие, неожиданно раздался телефонный звонок. Трубку снял кто-то из проходивших мимо жильцов коммуналки: «Галка, на провод!» Звонил Давид. Очень грустный.

— Ты знаешь, мне так надоели эти шумные компании. Давай сходим в «Ударник» — идет классный фильм. Ты знаешь — это рядом с моим домом. Потом посидим у меня, послушаем Дюка Элингтона. Вдвоем. Да, мой брат… просит передать тебе извинения: он не хотел тебя напугать… Просто ты очень красивая, и он не совладал с собой.

— А он что, будет?

— Нет-нет. Он вернется очень поздно, а скорее всего — вообще не вернется. Его друг защитил диссертацию, и они отмечают это событие в ресторане.

Господи, неужели ты услышал ее молитвы?

Сидя в темном зале, Гали едва следила за тем, что происходит на экране. Шел итальянский фильм «Утраченные грезы», в главной роли звезда шестидесятых годов сексуально-обворожительная Сильвана Пампанини.

Гали прижималась к плечу Давида, изредка бросая на него взгляд. В середине фильма, когда Сильвану соблазняют на заднем сиденье автомобиля, Давид положил руку на бедро Гали и стал ее нежно гладить. Она почувствовала, что голова закружилась, как от бокала шампанского…

Гали прижималась к плечу Давида, изредка бросая на него взгляд. В середине фильма, когда Сильвану соблазняют на заднем сиденье автомобиля, Давид обнял Гали, и его рука более уверенно заскользила по ее бедру. Гали казалось, что сейчас она потеряет сознание…

Дома Давид усадил Гали в ее любимое мягкое кресло, которое всегда было занято другой, приготовил кофе, включил музыку. Гали очутилась на вершине блаженства. Неужели это все происходит с нею? Может быть, она видит это во сне или в тех грезах, которые ее иногда посещали? Давид поставил пластинку и увлек Гали на паркет. Медленный слоуфокс, саксофон, большое красивое тело Давида рядом с ней. Она закрыла глаза. Все остальное было как во сне. Губы Давида, его руки, сжимающие ее грудь… Она отдавалась с радостью и надеждой. Ей хотелось его чувствовать внутри себя и отдаться без остатка. Давид отпивал шампанское и поил ее из губ в губы. Это было впервые и оказалось очень приятным.

Гали забылась легким сном. В комнате было темно. Она проснулась от навалившегося на нее тела. Но это был не Давид! Георгий!!! Из горла вырвался стон отчаяния. Вырваться не было никаких сил. Через несколько минут он, тяжело дыша, уткнулся лицом в подушку. Гали закрылась простыней и горько заплакала…

Зажегся свет. В дверях как ни в чем не бывало стоял Давид с очередной бутылкой шампанского в руках. Гали вскочила и бросилась с кулаками на предателя.

— Как ты мог? Ты все это подстроил! Какая же ты сволочь! Ненавижу!!!

Она вцепилась ему в лицо ногтями и расцарапала щеку до крови. Приподнявшийся на локте Георгий получил удар ногой. Гали бросилась к выходу.

…Утром она обнаружила, что сидит на скамейке, недалеко от своего дома. Тело болело. Еще гаже было на душе. Она не помнила, сколько часов просидела неподвижно. Тупая боль сидела в голове, как гвоздь. Отчаяние все глубже заполняло ее сознание. Как жить дальше?! Как вообще можно жить после этого?! Неожиданно Гали услышала внутри себя незнакомый женский голос:

— Успокойся и приди в себя. Когда-нибудь ты отомстишь тем, кто надругался над тобой. Но не сейчас. Сегодня ты получила жестокий урок. С сегодняшнего дня ты не будешь верить ни одному слову мужчины. Ты не будешь верить ни словам, ни клятвам, ни их поступкам. Ты переживешь боль души и тела. Ты закалишь себя. Ты станешь сильной, богатой и независимой. Ты никому не будешь верить, не будешь надеяться ни на кого. Ты добьешься всего сама, добьешься власти над мужчинами, и они будут покорно служить тебе! Впереди тебя ждут еще более сложные и трудные испытания. После каждого из них ты станешь еще сильнее и целеустремленнее.

Что ж, пока все идет по плану. Гали верна своей клятве. И теперь канал для контрабанды в Италию был открыт.

Но для мадам Легаре это все — мелочь, ерунда. Она ждет крупного масштабного дела, которое позволит ей по-настоящему развернуться. И которое принесет деньги. Ждет и — получает шанс.

Глава 14

ИГРЫ С НЕДВИЖИМОСТЬЮ

В августе уже мало кто выдерживал зной парижских мостовых. Парижане брали отпуска и выезжали из города кто куда, в зависимости от материальных возможностей. Гали тем летом отдыхала в Ницце, и как всегда в отеле «Palace Meterlink», совмещая приятное с полезным. В Монте-Карло проводилась очередная выставка-продажа ювелирных изделий и антиквариата во вместительных залах легендарного «Hotel de Paris». Гали всегда там удавалось удачно что-нибудь продать. Удачно что-нибудь купить там было практически невозможно: цены назначались не просто завышенные, а запредельные, с расчетом на сверхбогатую публику. Поэтому основное удовольствие Гали получала от общения и обмена информацией с приехавшими со всего мира антикварами, ювелирами, знатоками живописи, старыми и начинающими коллекционерами. Последние представляли для нее особый интерес, поскольку именно им она умудрялась продать то, что считала для себя неинтересным и бесполезным. На выставке она зачастую завязывала интересные и ценные знакомства, многие из которых имели неожиданные продолжения.

Отель «Palace Meterlink» располагался на пути к Монако в наиболее живописной части побережья к востоку от города. Путь до крошечного королевства на машине занимал какие-нибудь двадцать минут. История самого отеля весьма занимательна. Сразу же после Первой мировой войны, в 1920 году, граф Милеан затеял грандиозное строительство на скальном склоне от идущего вдоль побережья шоссе до самой обрывистой береговой линии. Граф собирался построить казино, но у него быстро закончились средства, и строительство заглохло. Сегодня лишь ионические колонны, окружающие бассейн, являются немыми свидетелями неосуществленного плана графа, по которому они должны были поддерживать крышу кабаре. В 1930 году знаменитый бельгийский поэт и литератор, лауреат Нобелевской премии Морис Метерлинк купил замороженный объект и отстроил для себя большую многоярусную виллу, окружив ее живописными садами с оливковыми и банановыми деревьями. В восьмидесятые годы вилла Метерлинка превратилась в отель, который заслуженно приобрел огромную популярность, несмотря на бессовестно высокие цены — даже для подобных заведений на Лазурном Берегу.

Гали нравилось проводить ранние утренние часы на открытой веранде ее номера. Солнце в это время только появлялось из-за гор, и впереди ее взору открывалась широкая панорама моря. Цвет моря почти сливался с небом на едва заметной линии горизонта. Справа и слева вдоль побережья можно было часами смотреть на причудливые очертания скалистой береговой линии, вдоль которой маленькими оазисами располагались небольшие пансионаты и виллы с изолированными пляжами и открытыми бассейнами. Тем не менее отдельные смельчаки каким-то образом заплывали в эти края и загорали на уступах и естественных площадках прибрежных скал.

Гали накинула легкое шифоновое платье, надела изящные мокасины на босую ногу и спустилась завтракать в летний ресторан, расположенный на открытой террасе, а заодно и посмотреть на вновь прибывших отдыхающих.

Она села за дальний столик у края каменной ограды террасы с тем, чтобы видеть всех гостей и в то же время продолжать любоваться морем. Посетителей в ресторане почти не было: большинство проживающих предпочитало заказывать завтрак в номер. Однако и тут есть кое-что интересное. Стройный спортивного вида мужчина вошел на террасу, быстро окинул взглядом почти пустой ресторан, пересек его и сел за соседний с Гали столик. Гали внутренне усмехнулась — нетрудно было догадаться, почему он выбрал именно это место. Мужчине было на вид лет сорок. Это был нордический тип белокожего блондина, которые обычно не поддаются загару. Об этом красноречиво свидетельствовал начинавший лупиться покрасневший нос.

На носу у мужчины были темные очки в золотой оправе, которые навсегда вошли в моду с легкой руки американских пилотов после Второй мировой войны. Мужчина был одет в легкие спортивные брюки в бледную голубую клетку и белую теннисную рубашку. На груди был заметен элегантно вышитый венок, что говорило о его симпатиях к великому английскому теннисисту Фреду Перри или, по крайней мере, приверженности к учрежденной им товарной марке элитарной спортивной одежды. По раскованности движений и отсутствию малейших признаков чопорности, короткой стрижке и коротковатым брюкам, едва закрывающим щиколотку, Гали безошибочно определила — американец. Подтверждение тому она получила незамедлительно, когда подошедший официант стал принимать заказ у гостя. Незнакомец заговорил по-английски с типично южным носовым растягиванием гласных, что так характерно для выходцев из штата Техас. Гали по многолетней привычке, продолжая украдкой разглядывать незнакомца, старалась про себя составить его социальный и психологический портрет, а затем проверить эти свои заключения. В том, что американец заговорит с ней и у нее будет такая возможность, Гали не сомневалась.

Часы «Картье» из белого золота на кожаном ремешке говорили о его любви к дорогим вещам и хорошем вкусе. Несмотря на военную стрижку, американец вряд ли был в армии дольше призыва во время вьетнамской войны, хотя и это сомнительно. Гали давно заметила какое-то особое печально-жесткое выражение глаз у многих вьетнамских ветеранов, которым в течение многих лет приходилось стесняться участия в войне — столь непопулярной в то время у своих сверстников на родине и в Европе.

«Он, очевидно, выпускник одного из университетов «Айви лиг», — продолжала про себя гадать Гали. — Принстонский, Гарвардский, может быть, Колумбийский?»

Она знала, что успешное окончание одного из восьми самых престижных высших учебных заведений США, именуемых «Лигой плюща», гарантирует трудоустройство в ключевых государственных учреждениях. Пятнадцать — двадцать лет работы в этом случае обеспечивали человеку хорошую пенсию. Но американцу явно было еще далеко до пенсионного возраста.

К тому же он не был похож на государственного служащего — об этом говорила его независимая манера держаться и бросающаяся в глаза привычка к жизни «на широкую ногу», а также любовь к дорогим вещам. Даже высокооплачиваемые американские клерки не позволяли себе выделяться на общем фоне, выработанном корпоративной этикой. В этой связи Гали с усмешкой вспомнила, как все советские секретарши с гордостью носили зимой дорогие импортные сапоги стоимостью в два месячных оклада. В то же время их американские vis-a-vis считали сумасшествием покупать что-либо дороже обуви из ширпотребовских магазинов.

Американец был явно человеком состоятельным, да иного и быть не могло, если он остановился в отеле «Palace Meterlink», о чем свидетельствовал лежащий на столе гостиничный ключ.

Интересно, чем он зарабатывает себе «на хлеб»? На человека творческого или принадлежащего к гуманитарным профессиям он явно не тянет. На преуспевающего юриста или доктора — также не похож. Видимо, он или топ-менеджер и акционер большой компании, возможно нефтяной, учитывая его техасское происхождение, или крупный делец в области недвижимости. Что-то в нем есть от технаря и финансиста одновременно.

То, что незнакомец попадал под ее категорию «интересных мужиков», не вызывало сомнения.

Наконец Гали смогла разглядеть номер комнаты на массивном брелке ключа — 2035. «Это же один из двух так называемых «президентских покоев», — мелькнуло у нее в голове.

Президентский номер — это четыре спальни с отдельными ванными комнатами, вместительной гостиной и огромной террасой с видом на море. Размеры террасы вполне годились для вечеринок с бальными танцами. Гали очень хорошо знала эти покои — в прошлом году она была гостьей саудовского нефтяного магната. Стоимость президентского номера была почти в пять раз больше, чем номера люкс в этом же отеле.

Американец с откровенным интересом посмотрел на Гали и, перехватив ее взгляд, широко улыбнулся, показывая ровный ряд великолепных зубов.

Ну вот и приглашение к танцу — и Гали ответила такой же открытой улыбкой.

Она никогда не лишала себя удовольствия флирта, если возникал интересный объект. Американец немедленно подался корпусом в ее сторону.

— Si vous permetez, madame, de partager sur votre table? — С чудовищным акцентом и ворохом ошибок джентльмен испрашивал разрешения подсесть к ее столику. Гали заметила, что он слегка заикается.

«Вероятно, только в моменты душевного волнения», — с ехидством подумала она.

— Да-да, пожалуйста, а то чувствую себя несколько одиноко в это прекрасное утро… — доброжелательно и с достоинством, как женщина, знающая себе цену, ответила Гали по-английски.

Американец тут же перебазировался за ее столик, прихватив начатую чашечку кофе.

— Клиффорд С. Хатчинсон — американский бизнесмен на отдыхе, — американец еще раз улыбнулся, — просто Клифф. Так меня зовут все друзья.

Эта американская манера дежурно улыбаться по любому поводу вызывала у Гали сарказм. В подобных улыбках было что-то штампованное, синтетическое, лишенное нормальных человеческих эмоций. Американцы порционно выдавали свои отмеренные улыбки, как биг-мак или гамбургер в закусочных Макдоналдс.

— Мадам Гали. Тоже на отдыхе, — с улыбкой в тон ответила она.

Хатчинсон с радостью сообщил ей, что он тоже приехал вчера поздно ночью на машине из Парижа и еще не решил, когда будет возвращаться назад. Выяснив, что Гали на отдыхе одна, он тут же с энтузиазмом предложил ей «объединить усилия в поисках развлечений, чтобы максимально разрядиться от городских стрессов и забот».

Парень сразу берет быка за рога… Типичный американский напор. Ну что ж, пока не приехал Роже, посмотрим, кто он такой и с чем его едят, решила про себя Гали.

— Клифф, помимо развлечений в мою программу входят частые посещения выставки в Монте-Карло. Дело в том, что это мой бизнес, и я совмещаю приятное с полезным.

— Прекрасно! — воскликнул Хатчинсон. — Я с удовольствием поеду с вами, если вы, конечно, позволите. Ну хотя бы первый раз, — менее решительно продолжил он, заметив насмешливый взгляд Гали.

— Что ж, отлично. Я выезжаю… — она взглянула на часы, — через полчаса, то есть в десять, и, если вы не отказываетесь от вашего предложения, я встречусь с вами наверху у стоянки отеля.

Гали поднялась из-за стола и, улыбнувшись, пошла к лифтам, соединяющим ресторан с четырьмя уровнями отеля, на которых находились номера гостей и многочисленные уютные лонжи.

Вернувшись в номер, Гали занялась собой: тщательно наложила на лицо дневной тон, двумя-тремя быстрыми движениями щеточки подправила тушь на ресницах и накрасила губы. Подошла к зеркалу и одобрительно подмигнула своему отражению. Даже одна ночь на берегу целебного Средиземного моря благоприятно, как ей казалось, отразилась на ее внешнем виде. Да, она выглядела отдохнувшей. Щедро открытое шелковое платье без рукавов, легкие туфельки Украшения? В меру. Гали надела любимые сережки с изумрудами в окружении россыпи бриллиантов. Их подарил ей на свадьбу Легаре. Боже! Когда это было! Подумав немного, она надела на палец кольцо также с крупным изумрудом. Выходя из номера, она еще раз прошлась мимо большого зеркала. То, что она увидела, ей понравилось еще больше.

На стоянке у сверкающего лаком серебряного «бентли», как будто только что сошедшего с конвейера, стоял Клиффорд С. Хатчинсон, одетый в светло-песочный шелковый костюм, бледно-голубую рубашку с темным однотонным галстуком. Выглядел он довольно эффектно.

«Все безукоризненно, — отметила про себя Гали. — Вот только брюки подшиты коротко. Но это уже общая мужская беда Америки».

— Вы потрясающе выглядите, мэм. — Хатчинсон с бесцеремонным восхищением разглядывал Гали.

— Спасибо, Клифф, — бросила она небрежно, всем своим видом давая понять, что воспринимает столь примитивный комплимент как нечто совершенно заурядное и не заслуживающее высказанной благодарности.

Клиффорд оказался остроумным и обаятельным собеседником. Он заражал своим весельем и беззаботностью. По дороге в Монте-Карло меж шуток и забавных историй американец поведал кое-что и о себе. Клиффорд действительно занимался недвижимостью. Он был владельцем риэлторской фирмы «Хатчинсон Гроссмен Ассосиэйшн», которая, по его словам, успешно действовала на ниве недвижимости в Нью-Йорке и ряде других крупных городов США. В настоящее время он решил отдохнуть на Лазурном Берегу, а позднее намеревается проехать по ряду западноевропейских столиц с пакетом предложений по инвестиционным риэлторским проектам в США.

Гали отлично понимала, что новый собеседник, особенно заинтересованный в развитии отношений, всегда дает о себе только ту информацию, которую он сам бы хотел о себе услышать. Хотя и ее всегда было полезно послушать.

«Харизмой ты, голубчик, обладаешь. Несомненно. И доверие умеешь вызывать. Однако лезет из тебя барышник, готовый всучить втридорога залежалый товар». Клиффорд иногда начинал слегка заикаться в начале предложения, как будто ему что-то мешало собраться с мыслями. Затем его речь становилась плавной и уверенной. Заикался он не часто, и Гали решила в будущем проследить, в каких именно случаях это происходит.

«С тобой, парень, надо держать ухо востро», — твердо решила она, не представляя, правда, чем знакомство с этим обаятельным американским плейбоем может ей угрожать. То, что она готова «объединить усилия в поисках развлечений, чтобы максимально разрядиться от городских стрессов и забот», как витиевато выразился очаровательный техасец, уже не подлежало ни малейшим сомнениям.

Гали обладала интуицией дикого животного, сохранившего до наших дней дарованные природой инстинкты. Не ошиблась она и на этот раз. К началу восьмидесятых годов Клиффорд С. Хатчинсон стал самым успешным риэлтором среди бывших зеков во всем штате Техас. Об этом неожиданном и беспрецедентном феномене стоит подробно рассказать.

Родившись на небольшой ферме на западе штата, Клиффорд Хатчинсон к двадцати девяти годам успел испытать все превратности судьбы. Страдая тяжелой формой дислексии, или, как ее еще называют, «функциональной неграмотностью», он до четырнадцати лет не умел ни читать, ни писать. Все, включая его школьного учителя, считали, что он безнадежно умственно отсталый ребенок.

Клиффорд рос спокойным и скромным мальчиком, предпочитавшим тихое одиночество шумным и веселым играм своих сверстников. За спиной он часто слышал грубые шутки и презрительные реплики своих одноклассников по поводу своей умственной отсталости. Если бы не мать, которая умела постоять как за себя, так и за своего сына, его давно бы исключили из начальной школы. Клиффорд кое-как дотянул в школе до тринадцати лет, после чего его родители решили послать его в военное училище. Они справедливо полагали, что меньшие учебные нагрузки, строгая кадетская дисциплина и внимание военных преподавателей помогут Клиффорду справиться со своими недостатками.

Действительно, в кадетской школе он с грехом пополам научился наконец читать и писать. Однако дальше этого дело не пошло. Слабая грамотность, паническая боязнь прочитать что-либо вслух отпугивали его даже от посещения церкви: несмотря на религиозное воспитание в семье, Клиффорд до смерти боялся, что пастор может вдруг попросить его прочитать вслух отрывок из Ветхого Завета. Постоянно меняя школы, где он никак не мог прижиться, колледжа Клиффорд так и не смог закончить. Казалось, что ничего, кроме жалкого прозябания на техасской ферме, ему не светит в этой жизни.

Однако все переменилось в одночасье, когда приятель отца устроил парня на курсы для банковских клерков низшего звена. Курсы были организованы при Банке строительства и реконструкции в Далласе. И вот здесь открылся его талант.

Клиффорд научился прекрасно анализировать и составлять документацию по предоставлению займов и кредитов. И что немаловажно, он отлично зарекомендовал себя как мастер подать и продать клиентам любой, даже очень слабый, проект. Его перевели в управление национальных счетов, где он стал помощником главного эксперта. Управление, куда попал Клиффорд, занималось распределением банковских кредитов по всей стране. Впервые к простому парню из западного Техаса пришел настоящий успех!

Он вдруг из «гадкого утенка» превратился в восходящую банковскую звезду, хотя и местного масштаба. Да и внешне он весь преобразился. Клиффорд стал более общительным, улыбчивым, всегда готовым помочь коллегам по работе. Именно в это время, как позднее отмечали сослуживцы, у него появилась неутолимая жажда шикарно одеваться, разъезжать в дорогих спортивных автомобилях в обществе красивых женщин. Клиффорд делал все, чтобы попасть в «высшее общество» Далласа, однако его финансовое положение не позволяло ему осуществить эту мечту. Надо было каким-то образом добыть деньги. И много денег.

Выход он нашел быстро. Все началось с того, что однажды он ложно заявил о пропаже сертификатов на принадлежавшие ему ценные бумаги. Когда Клиффорд, проделав соответствующие формальности, получил дубликаты сертификатов, он их попросту продал. Потом он взял кредит под залог ничем не обеспеченных сертификатов в одном уважаемом банке. Выплачивать кредит Клиффорд и не собирался.

Через два года он получил право самостоятельно рекомендовать подающих заявление в банк на предоставление займов, и его преступная деятельность стала набирать обороты. С этой поры Клиффорд стал сам заполнять необходимые бланки для того, чтобы проталкивать фальшивые займы. В некоторых случаях он придумывал имена для несуществующих просителей кредитов, в других он использовал фамилии известных в Далласе людей. После чего Клиффорд с легким сердцем снимал деньги, выделенные банком на поддельные займы, и переводил их на свой счет. С этой целью он учредил подставную компанию, которая была ему нужна для обналичивания поддельных переводов. Пока все проходило гладко.

Хатчинсон бездумно упивался ощущением, что он обладает значительными суммами денег, забывая, что долго незамеченным это продолжаться не может. Порой на него находило просветление, и он занимал деньги, чтобы выплатить некоторые из своих просроченных долгов. Иногда он покупал акции и бонды в надежде, что рост ценных бумаг на рынке погасит однажды все его долги. Казалось, он не ведал, что творил. Для Хатчинсона этот преступный процесс давно уже превратился в большую и увлекательную игру.

В конце концов, старшие служащие банка заметили, что их младший коллега тратит денег значительно больше, чем зарабатывает. Было решено для начала просто поговорить с Хатчинсоном, а затем, если это будет необходимо, провести расследование. Главный аудитор банка Рик Хейли вызвал к себе Хатчинсона и попросил объяснений по поводу его непомерных затрат. Клиффорд раздраженно заявил, что это его личное дело, и просил Хейли не совать свой нос в его частную жизнь. Это только подлило масла в огонь, и через несколько дней Хейли детально разобрался в нехитрых комбинациях Хатчинсона. Банк связался с конторой федерального прокурора Далласа. В это самое время Клиффорд уехал на несколько дней в Лас-Вегас и, как выяснилось позднее, просадил там в рулетку кучу денег.

По возвращении из Лас-Вегаса он был встречен прямо у трапа самолета агентами ФБР и препровожден в местную тюрьму.

В результате короткого расследования и суда Хатчинсон был признан виновным по всем статьям обвинения: растрате, подделке банковских документов и использовании чужих имен для незаконного получения кредитов. Все же, учитывая историю болезни подсудимого, мировой судья принял решение послать Клиффорда на медицинскую экспертизу. Через два месяца врачи единодушно вынесли свое заключение — подсудимый вполне вменяем и может отвечать за свои поступки.

Хатчинсон вновь предстал перед судом, и на этот раз судья вынес свой приговор — три года тюрьмы. Дело было настолько очевидным и бесхитростным, что адвокаты Клиффорда даже не стали подавать на апелляцию.

Впервые в жизни Хатчинсон попал в среду, где он мог читать и писать значительно лучше, чем большинство других ее обитателей. В тюрьме он познакомился с крупными гангстерами, включая «расколовшихся» членов мафии, находящихся там под защитой властей. Многие из них были поражены «выдающимися» способностями Клиффорда и просили его поработать на них, как только он выйдет на волю. Однако их любезные предложения не особенно привлекали Хатчинсона, и он благоразумно отказался. К этому времени он уже был наслышан о судьбах тех, кто связывал свое будущее с «семьей».

Поразмыслив на досуге, что ему делать дальше, Хатчинсон пришел к единственно правильному решению: нужно использовать время в тюрьме с максимальной пользой.

«Я должен получить хорошее профессиональное образование, — решил он. — Образование — это единственный способ выбраться из этой клоаки».

Клиффорд стал упрашивать тюремные власти дать ему возможность учиться в соответствии с существующей программой по реабилитации заключенных. В конце концов он убедил их в этом, и специальная тюремная комиссия дала свое добро.

Вскоре он был переведен в особую тюрьму для исправляющихся преступников с облегченным режимом. Хатчинсон тут же подал заявление и был принят в Университет Остина. Он не стал тратить время зря, дожидаясь нового учебного года. Клиффорд начал учиться с текущего семестра, догоняя ушедший вперед курс.

Редкие прохожие в это время суток могли наблюдать необычную картину, как симпатичный молодой человек в грубой тюремной одежде каждый день спозаранку садится в городской автобус и едет в университет. В шесть часов утра он уже коротал время в студенческом кафетерии, ожидая начало занятий.

Хатчинсон энергично взялся за изучение университетской программы. Клиффорд с увлечением познавал все тонкости операций с недвижимостью, и можно без натяжки сказать, что весьма преуспел в этом предмете. Через год после начала занятий в университете Хатчинсона за хорошее поведение досрочно выпустили из тюрьмы. Еще через год он получил диплом бакалавра. Однако он продолжил учебу и успешно защитил диплом МБА (специалист высшей категории по вопросам управления бизнесом).

Вполне понятно, что Клиффорду было трудно найти компанию, которая была бы готова предоставить работу бывшему зеку, да еще сидевшему за растрату.

Однако и здесь счастье улыбнулось Хатчинсону. С помощью профессора университета, которого он покорил своей прилежностью, упорством, да и просто личным обаянием, Клиффорду удалось получить работу по специальности.

Его работодатель Берт Уэлч души не чаял в новом помощнике и, обладая связями среди влиятельных людей Далласа, всячески протежировал Хатчинсону, который успешно продавал акции проектов Уэлча на фондовых рынках. Вскоре он уже чувствовал себя как рыба в воде среди представителей местной элиты, куда Уэлч, уважаемый бизнесмен и гражданин штата, ввел бывшего зека.

К началу семидесятых годов Клиффорд имел уже солидные накопления и хорошую деловую репутацию. Его хозяин и покровитель Берт Уэлч вскоре умер от сердечного приступа. Это на время опечалило, но не обескуражило неунывающего авантюриста. Хатчинсону удалось подбить двух инвесторов образовать с ним новую компанию «Хатчинсон Гроссмен Ассосиэйшн», которую он позднее за сто тысяч долларов договорился выкупить у своих партнеров. Был подписан соответствующий документ, по которому он стал единоличным хозяином компании. Может быть, и не стоит упоминать о такой мелочи, но эти сто тысяч долларов он до сих пор так и не выплатил бывшим компаньонам.

Окрыленный успехом, Хатчинсон начал добиваться получения «президентского прощения», используя свои влиятельные знакомства, обаяние и созданную деловую репутацию. В США существует подобная практика, которая снимает с бывшего заключенного ряд ограничений в его гражданских и юридических правах. Эта процедура в некоторой степени похожа на процедуру снятия судимости в России. Однако никакими официальными декретами и указами невозможно вычеркнуть из памяти законопослушных граждан сам факт совершения уголовно наказуемого деяния. Посему шлейф причастности к преступному миру всегда тянется за бывшим зеком всю его жизнь, постоянно создавая для него дополнительные трудности, а порой и непреодолимые преграды. Это положение (в отличие от ситуации в России) еще в большей мере распространяется на сферу частного предпринимательства на Западе.

Клиффорду в конце концов удалось получить так называемое «президентское прощение». Однако, как и следовало ожидать, клеймо бывшего зека постоянно преследовало его. Куда бы ни забрасывала Хатчинсона судьба, оно в конце концов, неумолимо всплывало на поверхность в самые неподходящие для него моменты, нанося сокрушительные удары по его хитроумным схемам и планам. Ради справедливости следует заметить, что эти самые схемы и планы Хатчинсона большей своей частью носили характер афер и финансовых мошенничеств.

В начале восьмидесятых имя Хатчинсона было прочно связано со скандалом в одной из самых крупных американских страховых компаний.

До появления на «сцене» далласовского зека компания «Надежное страхование» служила непоколебимым символом надежности и стабильности на Уолл-стрит.

Все началось с того, что после череды следующих одна за другой неудач заурядная маклерская фирма «Бест энд К°» была куплена компанией «Надежное страхование». Узнав об этом, брокеры фирмы, сидя в своих унылых, не знавших долгие годы ремонта офисах, вероятно, никогда в жизни не были так счастливы. Посредником в этой сделке был Клиффорд Хатчинсон.

Вскоре маклерская фирма, переименованная в «Надежные ценные бумаги», стала распоряжаться самостоятельным трастовым фондом. Фонд был создан для привлечения тысяч новых инвесторов, стремящихся поместить свои сбережения в солидные и надежные инвестиционные проекты. Одним из инициаторов создания фонда был Клиффорд Хатчинсон.

И вот когда миллиарды долларов начали вливаться в фонд со всех уголков страны, топ-менеджеры фирмы «Надежные ценные бумаги» и внештатные спонсоры инвестиционных проектов тайно стали транжирить наличные средства, которые, как предполагалось, они должны были всеми силами защищать и умножать в интересах своих клиентов. Как можно догадаться, одним из самых «продуктивных» спонсоров был Клиффорд Хатчинсон.

В то время как брокеры проталкивали финансово сомнительные сделки, представляя их как надежные и солидные инвестиции, сотни тысяч клиентов фирмы — от пожилых пенсионеров до искушенных инвесторов — были грубо одурачены. В результате этого они теряли свои дома, сбережения в пенсионных фондах или большую часть того, что у них было отложено на черный день. А тем временем топ-менеджеры фирмы и их коллеги наслаждались экзотическими путешествиями, устраивали роскошные обеды и вечеринки, дарили друг другу непомерно дорогие подарки. Они устраивали «деловые» командировки на борту таких шикарных лайнеров, как «Королева Елизавета-2», куда приглашались под видом «эскортов» шикарные проститутки. Шампанское по четыреста долларов за бутылку лилось рекой. И все это за счет инвестиционного капитала, который им был доверен клиентами. Организатором всех этих мероприятий был все тот же Клиффорд С. Хатчинсон.

Таким образом фирма «Надежные ценные бумаги», действуя под крылом одного из крупнейших столпов американского предпринимательства, погрязла в бесчестных деяниях, пуская по миру тысячи своих клиентов. Ответственные работники фирмы, используя счета клиентов как свои личные банковские сбережения, заключали тайные сделки с подозрительными личностями. Топ-менеджеры фирмы заставляли своих подчиненных подсовывать клиентам заведомо безнадежные инвестиционные проекты. И, наконец, брокеры фирмы клали себе в карманы десятки тысяч долларов, в то время как их руководители закрывали на это глаза.

После того как контрольно-финансовые и налоговые органы смогли наконец собрать компрометирующий материал на фирму — то, что казалось чудесной историей восьмидесятых о славном возрождении фирмы «Бест энд К°», обернулось самым громким скандалом на Уолл-стрит.

В результате компания должна была выплатить беспрецедентно огромную цену за подобные «художества» (больше чем один миллиард долларов) для компенсации убытков, нанесенных ее работниками. Ей также пришлось возместить все судебные издержки и выплатить огромные гонорары лучшим адвокатам страны.

И что самое главное, компании «Надежное страхование» был нанесен непоправимый урон по ее когда-то безукоризненному престижу и имиджу.

Вот тогда-то Клиффорд Хатчинсон понял, что пора сматывать удочки, пока дело вновь не кончится отсидкой. Собрав кейс с так называемыми инвестиционными проектами, он вылетел в Париж. На номерных счетах в швейцарских банках он успел отложить кругленькую сумму. Однако в природе не существовало таких сумм, которые Хатчинсон не смог бы растранжирить в самые короткие сроки.

Оставаясь верным себе, первое, что он сделал в Париже, — купил для разъездов шикарный «бентли», на котором и прикатил на Лазурный Берег.

Позже Гали докопается и до этой истории, а пока…

Клиффорд был само обаяние. Они прекрасно смотрелись вместе: зрелая, красивая пара, — еще не став любовниками, они со стороны выглядели как муж и жена. Совершив быстрый тур по залам выставки, устав от многочисленных улыбок, рукопожатий и традиционных поцелуев со старыми знакомыми, Гали подвела Клиффорда к небольшой нише, где экспонировались несколько русских икон, доставленных ей недавно контрабандным путем. Иконы были в хорошем состоянии, достаточно красочные, чтобы привлечь взор неискушенных коллекционеров или просто любителей экзотического декора. В действительности ничего выдающегося в этой партии икон не было. Однако, учитывая грошовую сумму, за которую они были приобретены в Москве, бизнес этот был вполне рентабелен.

Иконы, а также различные предметы антиквариата провозили в своем багаже дипломаты из одного африканского посольства в Москве, с которыми у Гали давно были установлены взаимовыгодные коммерческие отношения. Из Москвы дипломаты обычно выезжали поездом и довозили «товар» до Франкфурта-на-Майне, где они выходили, чтобы сделать пересадку на самолет по пути на родину, а перед этим хорошенько погулять в местных борделях. Там их встречал ее доверенный человек, после чего контрабанда оказывалась во Франции. Цепочка была хорошо отлажена (Гали платила определенную сумму всем в ней задействованным звеньям). Что касается «товара», то она сама его находила, используя свои старые связи среди коллекционеров, или приобретала его у перекупщиков-спекулянтов во время своих наездов в Москву. Оплата западной валютой всегда давала большие преимущества как в выборе товара, так и в договорной цене. В Москве, несмотря на все усилия КГБ искоренить валютчиков как класс, продолжал процветать подпольный валютный рынок.

Клиффорд Хатчинсон стал с видом знатока разглядывать иконы. Он многозначительно кивал, цокал языком, делал круглые глаза, выражая свое восхищение. Гали поняла — Клиффорд ни черта не соображал ни в иконах, ни в живописи вообще. Однако откровенно признаться в этом он не мог.

«А ты, парень, тщеславен и насквозь фальшив», — Гали положила это наблюдение в записную книжку своей уникальной памяти.

Походив по залам еще какое-то время, Гали и Клиффорд отправились обедать в открытое кафе, расположенное тут же, на площади.

— Гали, ты давно занимаешься антиквариатом? — полюбопытствовал Клиффорд.

— Да. Мне всегда нравились красивые и дорогие вещи. С раннего детства.

— Чтобы разбираться в искусстве, вероятно, нужно долго учиться?

— Учиться этому нужно всю жизнь. Предмет такой же безбрежный, как океан. В недвижимости ведь тоже много своих особенностей и нюансов, не правда ли?

— Да, но там активно участвуют точные науки. Вплоть до строгих математических формул. Это чистой воды экономические расчеты плюс знание тенденций рынка. Самое главное — это предвидение наступления экономического кризиса. Любой кризис означает крушение рынка недвижимости.

— А как можно прогнозировать наступление кризиса?

— В этом-то и весь трюк. Порой предвидеть это просто невозможно. Выручить может только интуиция. Расскажу тебе одну показательную историю. Мой друг из Нью-Йорка был владельцем одной из крупнейших компаний по развитию недвижимости. Ему принадлежали крупнейшие офисные центры, гостиницы, жилые дома, складские помещения по всей Америке. В течение года он неоднократно получал предложения от одного миллиардера из Японии, который намеревался купить его компанию на чрезвычайно выгодных условиях. Он не соглашался… Как-то тот позвонил ему и сказал, что последний раз предлагает ему эту сделку, значительно увеличив сумму. Мой приятель вежливо отверг и это предложение. На следующий день разразился один из тяжелейших кризисов, связанных с решением стран ОПЕК ограничить квоты на нефть. Рынок недвижимости моментально среагировал. Кризис продолжался два года. Конец истории.

— И что же стало с твоим другом? Выкарабкался он, в конце концов, из этой ситуации?

— Нет. Он потерял все до последнего доллара. Представь себе все эти огромные площади, которые не приносят ни цента дохода и которые невозможно продать во время кризиса. Более того, они требуют значительных затрат на содержание и обслуживание. Он в один только день терял сотни тысяч долларов… Дело кончилось полным банкротством.

— Грустная история. Подумать только о тех годах, когда он распоряжался сотнями миллионов, — дух захватывает! Продай он этому японцу свою фирму вовремя, твой друг к сегодняшнему дню мог бы владеть уже миллиардом. А это уже те деньги, которые придают новое качество личности…

Клиффорд с интересом взглянул на Гали. Он как бы увидел ее в новом ракурсе. Помимо женской привлекательности и обаяния он разглядел в ней родственную душу авантюристки и неукротимую поклонницу золотого тельца. Правда, он не пошел дальше в своем анализе и не увидел той существенной разницы, которая отличала их отношение к деньгам.

Клиффорд жаждал денег для того, чтобы тут же бездумно тратить их на земные наслаждения, не задумываясь о завтрашнем дне. Гали же стремилась к богатству ради своего душевного комфорта. Наивысшим наслаждением она считала не только обладание деньгами, но и сам процесс их приумножения. Схожим в их отношении к деньгам было только то, что оба были глубоко убеждены: все средства хороши для достижения богатства.

К концу обеда Гали и Клиффорд, не обсуждая этого вслух, были уверены, что смогут использовать один другого в своих целях. Как это будет в реальности — подскажет будущее. А пока они будут наслаждаться отдыхом, красотами Лазурного Берега, теплым морем и обществом друг друга.

Создание нового инвестиционного фонда «Женераль Имобилье» при компании «Женераль де Минеро» было вполне естественным событием в деятельности этого гиганта, имевшего собственность, разбросанную по всей территории страны. Вряд ли в то время у кого-либо во Франции возникли по этому поводу ассоциации со скандалом, разразившимся два года назад в нью-йоркской компании «Надежное страхование».

Начало событию положил телефонный звонок, раздавшийся в одно прекрасное утро в кабинете Жан-Клода Милье — президента «Женераль де Минеро».

— Жан, мой дорогой, — нежно прожурчало в трубке. Милье был старым другом Гали и клиентом — он увлекался антикварной мебелью и фарфором. — Я хочу познакомить тебя с одним любопытным американцем. Янки предлагает кое-что выгодное для твоей компании. Когда ты сможешь нас принять, дорогой?

— Cherie, для тебя я готов на все. Приводи своего любителя жвачки и футбола завтра. Жду.

Президент «Женераль де Минеро» г-н Жан-Клод Милье был очарован энергичным американцем. Его зачарованность была настолько сильной, что Милье даже не удосужился дать задание своему шефу персонала провести проверку финансовой и деловой надежности партнера в отношении американца, как это обычно делалось в подобных случаях.

Не прошло и недели, как в кабинете г-на Милье американец с помощью многочисленных схем и таблиц описывал перед узкой аудиторией высших должностных лиц радужные перспективы, открывающиеся перед компанией, если она последует его советам и рекомендациям. Руководители региональных подразделений фирмы внимательно, со скрытой завистью слушали Хатчинсона, втайне удивляясь размаху и хватке американского бизнесмена. Для реализации изложенных планов, по словам Хатчинсона, ему был необходим официальный статус в компании, то есть выступать в роли советника и доверенного лица при переговорах с потенциальными клиентами. Только тогда он будет в состоянии использовать все свои знания и опыт на благо вновь созданной дочерней фирмы. Что касается оплаты его услуг, то он рассчитывает только на гонорары, величина которых будет зависеть от привлекаемых им инвестиций.

— Чисто технический вопрос, который можно решить в рабочем порядке… Я не сомневаюсь, что мы легко договоримся, — заверил американец.

Подобные полномочия Хатчинсон незамедлительно получил вместе с вновь отпечатанными визитными карточками, на которых была указана его новая должность и адрес весьма уважаемой во Франции компании «Женераль де Минеро». Большего он и не мог пожелать.

Гали не только была в курсе предстоящей деятельности Хатчинсона, но и договорилась получать от него определенный процент за установление необходимых контактов. Следует отметить, что Гали вела себя весьма осторожно при представлении американца французским бизнесменам. Никто не смог бы позднее утверждать, что Гали имела какое-либо отношение к сомнительным операциям Хатчинсона. Она знакомила его с ними как своего нового поклонника, с которым недавно встретилась в Монте-Карло. По словам Гали, Хатчинсон, являясь крупным коллекционером, купил там, на выставке, несколько известных произведений голландских мастеров, чем и возбудил ее интерес к себе. Что произошло между ними далее, она оставляла додумывать самим бизнесменам, которые, зная ее сексуальную валентность, многозначительно и снисходительно улыбались. Затем Гали как бы уходила со сцены, и Хатчинсон, пользуясь своей поистине дьявольской способностью располагать и притягивать к себе людей, договаривался о новой встрече, где-нибудь в хорошем ресторане. Там, в непринужденной обстановке, которую он мастерски умел создать, Хатчинсон рассказывал о своих достижениях в области развития недвижимости. Он рисовал соблазнительные картины быстрых и чрезвычайно выгодных операций, проведенных им за океаном.

Гали, всегда готовая приобрести новые знания, решила использовать Клиффорда, так же как в свое время она использовала Эдуарда Бутмана.

С ее памятью, хваткой, глубоким пониманием менталитета французских бизнесменов, да и вообще национального характера французов, подобные знания могли принести хорошие дивиденды. Разумные вложения в недвижимость во все времена считались самыми надежными и выгодными. Гали решила не упускать случая. С рвением способной и старательной ученицы она приступила к занятиям, порой удивляя и изнуряя Клиффорда градом вопросов, на которые ему самому приходилось не так просто находить ответы.

Сам же Хатчинсон намеревался начать дело по старому отработанному сценарию, не очень задумываясь о возможных последствиях, рассчитывая исчезнуть из Европы, как только запахнет жареным. Однако определенные события, которые он никак не мог предвидеть, внесли существенные коррективы в планы американца.

Анатолий Барков ждал появления Гали в конце следующего месяца. Это было оговорено. Гали обычно звонила Анатолию из Парижа за два дня до вылета, но на этот раз звонок раздался за месяц до намеченного срока. Гали торопилась: Софья Григорьевна была серьезно больна и настоятельно просила дочь срочно прилететь в Москву. Во время последнего телефонного разговора Софья Григорьевна, всхлипывая, жаловалась Гали: «Доченька, поторопись, мне очень плохо».

На конспиративной квартире в большом сталинском доме у Киевского вокзала Анатолий Иванович Барков, старый куратор Гали, с тоской листал три последних номера журнала «Советский Союз», который он захватил с собой для нее в качестве обязательной пропагандистско-воспитательной работы с агентом.

«На кого рассчитано это чтиво?» — дивился Анатолий, разглядывая глянцевые лубочные иллюстрации к репортажам о радостной жизни простых советских людей.

Офицерам КГБ рассказывать басни агентам о «блестящих успехах» и «временных трудностях» становилось все сложнее. Понятное дело, «свежаки» — иностранцы, которые недавно приехали в Союз и ходили протоптанными тропами, проложенными работниками «Интуриста» и утвержденными «инстанцией». Легко было также с ценными агентами-иностранцами, временно выводимыми в Союз на отдых-поощрение и для встреч-инструктажей с руководством КГБ. Заезженные маршруты Москва — Ленинград, Ташкент — Самарканд с традиционными посещениями музея Ленина, Эрмитажа и гарема бухарского хана производили нужное впечатление на адептов Нового мира.

Заводить подобные песни с Гали? Смешно. Анатолий же для себя получал много интересной информации от Гали, которой никак нельзя было отказать в наблюдательности в отношении быта, нравов и менталитета «западников». Несмотря на солидную должность начальника отдела управления, Анатолию по роду своей деятельности не часто приходилось бывать за границей. Рассказы Гали дополняли его мозаичные знания «потустороннего» мира. Анатолий взглянул на часы. До встречи оставалось пять минут. Он знал, что Гали явится ровно в назначенный час. Этому он приучил ее уже лет десять назад.

После подробного и содержательного отчета о проделанной работе Гали приступила к неофициальной части беседы, которая обычно состояла из ее рассказов о путешествиях, интересных встречах и различных курьезах в ее иностранной жизни.

Анатолий устроился поудобнее в кресле, приготовившись терпеливо, но не без интереса выслушать очередной рассказ о приключениях Гали.

— Анатолий Иванович, последний раз в Ницце я познакомилась с забавным американцем. Зовут его Клиффорд Хатчинсон…

Далее последовал подробный пересказ событий в Ницце, Монако и Париже, который закончился необычным предложением агента:

— Клифф обладает завидным даром производить хорошее впечатление, увлекать людей своими идеями, и я уверена, что его можно использовать.

— Каким образом? — спросил Анатолий, не увидев пока в рассказе Гали ничего, что могло бы быть интересным для КГБ.

— У меня есть идея. В настоящее время у меня достаточно средств, чтобы подумать о приобретении серьезной недвижимости. Откровенно — мне надоело снимать дорогие квартиры в шестнадцатом районе, хотя так живут большинство богатых людей в Париже. Я собираюсь с помощью Клиффа серьезно заняться недвижимостью. Во-первых, это выгодно и интересно. А потом, знаете, мне хотелось бы создать в Париже модный салон.

Заметив удивленный взгляд Анатолия, Гали поспешила разъяснить:

— Что-то наподобие того, что организовывали русские аристократы до революции. В Петербурге, Париже… Что касается завсегдатаев, то это совсем нетрудно… Представляете, можно будет постепенно отобрать нужных людей из самых разных областей политической и общественной жизни Франции.

Разговор приобретал конкретное направление. Анатолий увидел в предложении агента далекую перспективу, которая могла привести со временем к положительным и весьма интересным результатам. В воображении Анатолия помимо его воли мелькали обрывочные картинки виденных ранее в кинофильмах элегантных салонов русской аристократии. Слышалась музыка обязательных бальных танцев с участием опереточных гусар и жеманных декольтированных девиц с высокими бюстами и немыслимыми прическами. Постепенно девиц становилось все меньше, и их место занимали дипломаты, бизнесмены и политические деятели. Вместо танцевальной музыки звучали приглушенные голоса военных, обсуждающих новое вооружение и последние натовские планы подготовки ядерной войны против бастиона социализма. На следующее утро резидент советской разведки во Франции читал расшифрованные за ночь выдержки из бесед ничего не подозревавших болтунов. Микрофоны, установленные в самых удобных для интимных бесед местах, исправно несли свою тайную службу…

В одном из кабинетов на Лубянке молодой веснушчатый сотрудник отдела, которым руководил Анатолий, старательно заполнил бланк документа, направляемого в 10-й архивный отдел КГБ. Помимо этого документа было заполнено еще шесть бланков, направленных в другие подразделения КГБ, суть и содержание которых не влияют на последующие события. Главное — Барков запрашивал информацию о Клиффорде Хатчинсоне.

Через два дня был получен ответ, содержание и форма которого была изложена на проставленном штампе с надписью:

«На Клиффорда Хатчинсона 10-й отдел КГБ СССР материалами не располагает».

Однако из ПГУ (Первое главное управление КГБ СССР) поступило сообщение, суть которого сводилась к следующему: Хатчинсон известный в Америке мошенник и авантюрист. В одном из прошлогодних октябрьских номеров журнала «Бизнес уик» в деталях описывался скандал, связанный с деятельностью компании «Надежные ценные бумаги», главным «героем» которого являлся Хатчинсон.

Перед возвращением в Париж на встрече-инструктаже, где перед Гали был поставлен ряд оперативных задач, Анатолий сказал:

— Будь предельно осторожна с Хатчинсоном. Он довольно известный мошенник.

— Анатолий Иванович, спасибо за предостережение. Я это учту. Однако это не меняет ничего в моих планах по созданию салона в Париже. Я даже придумала его название — Салон мадам Гали. Звучит?

Анатолий понял, что мысль о салоне превратилась уже в идею фикс, которую, как выражался бессмертный О. Генри, выбить из ее головы можно было только рукояткой кольта 45-го калибра.

— Ну что ж, дерзай. Идея в принципе не плохая. Еще раз предупреждаю, будь осторожна с Хатчинсоном. По крайней мере, не участвуй в его сомнительных сделках. О других формах контакта тебе решать самой — ты девочка уже большая, — закончил с усмешкой Анатолий.

— Спасибо, учту пожелание Родины, — в тон ему ответила Гали.

— Ну а теперь счастливого пути! Жду, как условились…

В пограничной зоне за КПП Шереметьево-2 веснушчатый молодой человек подошел к Гали и, передав привет от Анатолия, вручил ей 900-граммовую банку отборной черной икры. Пожелав Гали счастливого полета, он быстро вышел из погранзоны, сел в серую, видавшие виды «Волгу», которая, стремительно набирая скорость, вскоре выехала на прямую трассу в сторону Ленинградского проспекта.

Икра была подарком от Анатолия, купленная на выделенные управлением средства для поощрения агентов.

А тем временем Хатчинсон заметно преуспевал. Очевидно, американский стиль операций на рынке недвижимости был значительно прогрессивней, если можно было так выразиться, чем европейская манера с ее медлительностью, традиционными условностями и правилами. Американец действовал напористо и быстро. Его формула была проста: купить здание под потенциального покупателя, реставрировать или перестроить в соответствии с требованиями клиента и рынка, а затем немедленно продать. Поток. Конвейер. При этом он прекрасно организовал маркетинговую службу, а также успешно использовал личные знакомства и контакты, которые он в силу своей общительности и обаяния завязывал с невероятной быстротой.

Над предупреждением Анатолия Гали задумалась серьезно и, вернувшись в Париж, связалась по телефону со своим старым московским знакомым, уехавшим с первой волной еврейской эмиграции и осевшим в США. Новоиспеченный американец, бывший кандидат технических наук и сотрудник одного из московских НИИ, связанных с нефтяной промышленностью, привыкший на работе бить баклуши, не вылезая из курительной комнаты, в настоящее время имел сеть бензоколонок в Нью-Йорке, которые обеспечивали ему трудную, но безбедную жизнь на новой родине.

Разговор был короткий.

— Рудик, милый! Привет. У меня к тебе огромная просьба. Наведи, пожалуйста, справки о Клиффорде С. Хатчинсоне. Запиши по буквам — Клиффорд С. Х-а-т-ч-и-н-с-о-н.

— Ты знаешь, Гали, в Америке это не так просто.

— Зайди в частное детективное агентство. Да не мне тебя учить. Расходы я оплачу. И более того.

— Что тебе известно о нем кроме имени и фамилии?

— Я знаю, что он родом из Техаса. Ему за сорок. Последнее время проживал в Нью-Йорке. Успешно занимался недвижимостью. Создавал инвестиционные фонды. Президент фирмы ХГА — «Хатчинсон Гроссмен Ассосиэйшн». В деловых кругах его должны знать…

— Ну что ж. Это уже кое-что. Попробую. Жди звонка.

— Постарайся — за мной не пропадет.

Через несколько дней Рудик позвонил Гали в Париж.

— Как говорили у нас в Союзе — с тебя бутылка, Гали. А твой американец действительно знатный шмук. Все, что нарыли детективы, высылаю вместе со счетом агентства почтой DHL.

— Спасибо тебе, Рудик! Жди бакшиша…

— И мой совет, Гали: обходи этого поца стороной. Как говорят американцы, после рукопожатия с ним пересчитай пальцы на руке. Сама все увидишь….

Через три дня Гали с интересом, как увлекательный детективный роман, читала многочисленные вырезки из газет и журналов, посвященные скандалу на Уолл-стрит, о сути которого читателю уже известно. Среди них была также статья из журнала «Бизнес уик», упомянутая в ответе ПГУ на запрос Анатолия.

— Знаешь, Клифф, у меня есть интересная идея. Считай, что я тебя нанимаю одновременно в качестве «front man»[15] и консультанта. Ты не возражаешь? — полушутя-полусерьезно спросила Гали.

Хатчинсон удивленно вскинул брови:

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— Я решила сама взяться за один проект, который сулит пятисотпроцентную прибыль. Для солидности мне нужен человек твоего калибра, который был бы исполнителем моих идей. Десять процентов — твои. Идет?

— Таких сделок не бывает. Надеюсь, ты не собираешься заняться наркотиками, honey?

— Да нет… Я также не буду создавать обреченные инвестиционные фонды наподобие тех, которые учреждала компания «Надежные ценные бумаги» в Нью-Йорке.

Клиффорд вздрогнул и на мгновение, казалось, лишился способности говорить.

— Не беспокойся, — заверила его Гали, — эту маленькую тайну мы оставим пока между нами. Хотя я ума не приложу, как это осторожные французские бизнесмены до сих пор не поинтересовались твоим прошлым.

— П-потому что их д-дела с моей п-помощью идут более чем успешно, — как всегда заикаясь в минуты волнения, с вызовом произнес Клиффорд.

— Пусть они так и идут. Забудь хотя бы на время о своей манере залезать в чужие карманы без спросу. Это не только дурной вкус, но и прямая дорога к получению второго образования в тюрьме. На этот раз во-французской. Но там порядки значительно жестче американских, так что учиться, да еще в твоем возрасте, будет труднее.

Гали нарочно унижала Хатчинсона, давая ему понять, что ей все до деталей известно о его прошлом и что она с этого момента хозяйка положения в их деловых отношениях.

— Итак, ты согласен на мои десять процентов?

— Гали, это больше чем несправедливо, ведь по твоим прогнозам прибыль будет пятьсот процентов… — Хатчинсон уже пришел в себя, и в нем заговорил расчетливый бизнесмен.

— Торг здесь не уместен, — отрезала она, воспользовавшись цитатой из советской классики, чтение которой, как, впрочем, и других мировых шедевров, с детства было недоступно американцу.

— Допустим, я согласен… В чем заключается твой план?

— «Допустим» или «согласен»?

— Согласен, — пробурчал Клиффорд.

— Вот это другое дело. Садись и внимательно слушай…

Хатчинсон покорно сел и стал внимательно слушать. По мере ее повествования у него разгорались глаза, и он все с большим интересом смотрел на Гали, как будто увидел ее в первый раз.

За два дня до разговора с Хатчинсоном Гали встретилась со своим старым обожателем мсье Верноном, с которым ее связывала не только многолетняя дружба.

— Дорогой Жак, я твоя должница. О размерах моей благодарности ты можешь, как всегда, не беспокоиться, — с двойным подтекстом произнесла Гали, поглаживая вялую мошонку лежащего с ней в постели пузатенького господина.

Она приподнялась на локте и игриво поцеловала лысину Жака Вернона, депутата Национальной ассамблеи Франции и председателя комиссии по планированию, координации и строительству промышленных объектов. Жак с сожалением и нежностью смотрел на предмет своей десятилетней страсти. Дело в том, что плоть его уже не могла так стремительно реагировать, как это бывало в первые годы их знакомства. Да даже и пару лет назад. Ничего не поделаешь — биологические процессы брали свое.

— Ты всегда знаешь, как меня отблагодарить, mon amour, — с деланным воодушевлением произнес он.

— Жак, ты уверен, что со строительством в Нормандии все произойдет именно так, как ты сказал? — перешла Гали к более прозаичной, но важной для нее материи.

— Абсолютно уверен. Так же, как то, что я лежу рядом с тобой.

Лежать — это еще не значит делать то, что полагается в подобных случаях, хотелось сказать Гали, но она вовремя сдержалась. «Это еще хорошо, что один раз у него хоть что-то получилось», — подумала она про себя.

— Так сколько времени пройдет, прежде чем правительство официально известит об этом общественность? — сказала она вслух.

— Не менее трех месяцев. Я тебе сообщил конфиденциальную информацию. Бюджетные средства уже выделены. Дело в том, что работа комиссии формально еще не закончена. Затем ее выводы должны быть утверждены правительством и парламентом. Ты же знаешь французскую бюрократию, дорогая. Да ты сама все увидишь в бумагах.

Гали удовлетворенно кивнула и тут же сменила тему разговора, переведя ее в более приземленную область.

— Милый, мне надо сегодня заехать в галерею перед закрытием. Да и тебя, я полагаю, ждут неотложные государственные дела… — не без скрытой иронии сказала Гали.

Иронию Жак не заметил, а предложение закругляться, выраженное в слегка завуалированной форме, не нужно было повторять ему дважды. Жак уже четверть часа безуспешно подыскивал благовидный предлог, чтобы поскорее покинуть уютную спальню Гали без утомительной попытки реванша, не потеряв при этом лица.

— Да-да, дорогая, но я надеюсь, что мы обязательно увидимся на следующей неделе, — с искусственным энтузиазмом в голосе произнес депутат.

Через пятнадцать минут они уже стояли на лестничной площадке у дверей лифта.

Вернувшись домой, Гали быстро прошла в гостиную, где на журнальном столике лежала карта, оставленная для нее Жаком. На ней красным фломастером была прочерчена сплошная линия, проходящая через один из самых живописных участков в Нормандии. Карта лежала на целой стопке бумаг, состоящих из геодезических калек, строительных и архитектурных планов и другой подобной документации, которую Жак принес по просьбе Гали.

Она раскрыла один из документов. В верхней части листа ярко выделялась надпись, сделанная от руки красивым шрифтом, которым так любят пользоваться архитекторы:

ПРОЕКТ СТРОИТЕЛЬСТВА ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ ВЕТКИ И ИНФРАСТРУКТУРНЫХ ОБЪЕКТОВ

Гали сняла трубку и набрала номер Хатчинсона.

— Клифф, все в порядке, документы у меня. Приезжай.

Жители ряда небольших городков и нормандских деревень, расположенных в районе отмеченной чертой на карте, не удивились, когда в самых крупных из них появились небольшие конторы строительно-риэлторской фирмы «Конструксьон Эропеен». Они уже давно слышали о правительственном проекте. Для многих из них это была благая весть, так как в будущем ожидалось появление новых рабочих мест. Для владельцев крупных земляных наделов, большинство которых и не жили в этом регионе, она вызвала нечто похожее на панику.

Что касается контор компании, то это были небольшие офисы с демонстрационной комнатой, в которой на стенах висели строительные чертежи железнодорожной ветки, противошумовых защитных щитов вдоль всего пути ее проложения, а также планы многочисленных инфраструктурных сооружений — станций, резервных депо и т. д.

Посередине комнаты располагались макеты этих сооружений. Все это выглядело довольно внушительно и не вызывало сомнений, что планы правительства будут осуществлены в самый кратчайший срок. Все говорило о том, что компания является одним из подрядчиков предстоящего строительства. Посетителям офисов также сообщали, что компания «Конструксьон Эропеен» готова купить по рыночной цене прилегающие к железнодорожной ветке земли для строительства новых промышленных объектов.

Через две недели после открытия офисов земля вдоль планируемой ветки подешевела в пять раз. Владельцы понимали, что мало кто захочет строить дома и виллы в промышленной зоне, которая ранее славилась своей живописностью и целебным воздухом. По этой стоимости ее и скупали агенты компании. Когда предложения иссякли и было куплено все, что было можно продать при данных обстоятельствах, конторы компании «Конструксьон Эропеен» внезапно исчезли.

Еще через три месяца бывшие владельцы проданных участков узнали, что специальная правительственная комиссия пришла к совершенно неожиданному выводу — строительство железнодорожной ветки осуществлено быть не может. Этот вывод был сделан в связи с обнаружением на большой части территории грунтовых вод высокого уровня. К тому же там были обнаружены и подземные пустоты, что могло привести к оползням, деформации поверхностных участков земли и связанных с этим иных напастей.

И все это, как выяснилось, просмотрели геодезисты и другие службы, ответственные за предпроектные работы. Для укрепления грунта, отвода вод и других работ потребовались бы огромные дополнительные затраты. Правительство по политическим соображениям (как всегда накануне выборов) не собиралось вносить предложение об увеличении бюджета. По той же причине на протяжении трех с половиной месяцев оно хранило молчание о выводах комиссии.

Вот эти материалы и были приложены к документам, которые положил на журнальный столик Гали председатель комиссии и депутат Национальной ассамблеи г-н Жак Вернон.

Итак, принятое ранее решение о строительстве железнодорожной ветки было отменено. Был ли это в действительности просчет инженерных служб или это было преднамеренное действо — никто точно сказать не мог. По крайней мере, ни один работник государственных служб не был признан ответственным и не понес наказания.

Как и следовало ожидать, цены на участки, купленные компанией «Конструксьон Эропеен», немедленно подскочили ровно в пять раз. По этой стоимости они и были проданы новым владельцам.

Прибыль Гали была огромной. Она честно расплатилась со своим партнером и решила продолжить свою деятельность в области недвижимости. Что она с успехом и делала.

В это самое время и появился Салон мадам Гали в одном из солидных старинных зданий на улице Мозар в шестнадцатом районе Парижа.

На осуществление этой мечты прибыли хватило с лихвой. Хатчинсон становился обузой… Но прежде чем сказать «прощай» этому выжатому лимончику, Гали еще умудрилась соскрести с него остатки цедры.

Глава 15

САЛОН МАДАМ ГАЛИ

Сама Гали, как известно, не чуждалась авантюрных поступков, но при этом четко знала, где находится стена с предупреждением: «Не влезай — убьет!» Игрок по натуре, Хатчинсон в пылу азарта действовал все менее осмотрительно, полагаясь на легкомыслие французских бизнесменов и финансистов.

«Еще чуть-чуть, и этот янки пустится во все тяжкие. Будет весьма пикантно, если его снова заметут. — На душе у Гали было неспокойно. — Надо что-то делать. И этот странный звонок из посольства… Тоже неспроста».

Однажды, войдя в офис Хатчинсона, Гали застала его за телефонным разговором. Клиффорд сделал ей знак присесть и подождать. Насколько Гали могла судить, разговор был очень неприятен Хатчинсону. Отвечал он невидимому собеседнику по-военному и на английском языке. Вид у Хатчинсона был озабоченный, он весь как-то сжался, и его голос приобрел настороженную окраску.

— Хорошо, сэр. Я приду обязательно. — И медленно повесил трубку.

— Кто это, Клифф? — Она видела, что Хатчинсон страшно напуган. Он побледнел, и серые пятна расползлись от подмышек по рукавам белоснежной рубашки.

— Американское посольство. Сообщили, что я приглашен на прием четвертого июля по случаю Дня независимости. Официальное приглашение сегодня пришлют в офис. Зачем я им там понадобился? — обескураженно произнес Хатчинсон.

«Зато я, кажется, догадываюсь, зачем ты, «колобок», понадобился «дипломатам». Думаю, если от бабушки ушел, то дедушка не дремлет». Но озвучивать свои опасения не стала, напротив — постаралась успокоить даласского «зека».

— Вероятно, они собирают местных американских бизнесменов на праздник, — сказала Гали. Она решила как можно скорее выяснить, в чем здесь дело. — Видно, ты стал заметной фигурой в Париже, — добавила она, пытаясь поднять упавшее настроение Клиффорда.

— Наверное… — скис Хатчинсон, предчувствуя недоброе.

В толпе приглашенных гостей Клиффорд почувствовал себя легко и свободно. Тревога прошла. Хатчинсон с бокалом бурбона в руке переходил от одной группы гостей к другой. Американское посольство в Париже устраивало подобные мероприятия с размахом, не жалея средств. Виски, шампанское, прекрасные вина. Раскрасневшиеся улыбающиеся лица, взрывы смеха разгоряченных изысканными напитками гостей. Среди приглашенных помимо дипломатического корпуса и официальных лиц с Ке д’Орсе[16] и из Елисейского дворца были известные представители французского общества — преуспевающие бизнесмены, ученые, писатели, актеры.

Хатчинсон подошел поближе к актеру Бельмондо, которого он очень любил за его бесшабашные роли благородных мошенников, детективов или полицейских агентов, орудующих за гранью закона. Тайно Клиффорд пытался найти сходство в действиях киногероя со своими деяниями в реальной жизни. Как ни странно, иногда это у него получалось.

Рядом на некотором расстоянии от кинозвезды стояли молоденькие секретарши посольства, оживленно переговариваясь между собой. С самим же Бельмондо беседовал атташе по культуре посольства г-жа Лоренс — известная своими широкими связями в парижской богеме и бурным романом с одним из «бессмертных» (так во Франции именуют членов академии). Секретарши явно обсуждали мужские достоинства актера, то и дело поглядывая на его широкие плечи, зад и спортивные бедра, плотно обтянутые расклешенными по последней моде брюками.

— Добрый день, господин Хатчинсон, — услышал он позади себя мягкий баритон.

Хатчинсон быстро повернулся и увидел перед собой мужчину среднего роста и средних лет со знакомым тяжелым взглядом, который ему приходилось ощущать на себе во время встреч с представителями правоохранительных органов в Америке.

— Как вам нравится праздник на этом крошечном кусочке нашей родины?

— Простите, сэр… — замешкался Клиффорд.

— Лари. Лари Черчмен. Офицер службы безопасности посольства, — сказал мужчина, протягивая руку Хатчинсону.

— Очень п-приятно, сэр.

— Просто Лари. Какие церемонии между соотечественниками.

— Хорошо, сэр… хорошо, Лари, — как школьник на уроке, повторил Клиффорд. — Рад знакомству, Лари, — закончил он более уверенно.

— Взаимно. Мне бы хотелось встретиться с вами, господин Хатчинсон, в будний день и где-нибудь вне посольства. Как насчет этой пятницы? — И, не дожидаясь ответа, назначил место встречи: — Итак, в двенадцать тридцать у Эйфелевой башни, на стороне, которая ближе к метро Бер Аким. Подходит? Если вас не смущает столь банальный выбор. Приглашаю вас на ланч. Рядом — прекрасный ресторанчик. Там и поговорим. Вспомним о старых добрых временах, когда вы еще работали в компании «Надежное страхование» в Нью-Йорке…

«Дядя Сэм[17] добрался до меня, — мелькнуло в голове Клиффа. — Интересно, а про швейцарский банк они знают?»

Он внутренне напрягся, ожидая, что за этим последует.

— Не обижайтесь, Хатчинсон. Что было, то было. В дальнейшем будем говорить исключительно о приятных вещах… Вы снова преуспевающий бизнесмен, не так ли? До пятницы. О’кей?

Лари Черчмен исчез в толпе гостей так же быстро, как появился.

Настроение у Хатчинсона было вконец испорчено. Проклиная Дядю Сэма, он медленно пошел к выходу, минуя веселящиеся группки гостей.

В субботу утром, как они уговорились заранее, Гали отправилась с Клиффордом на праздник вина в Реймс. Столица шампанских вин открывала в этот день двери винных хранилищ и щедро угощала любителей самого прекрасного напитка на земле. Редкому гостю фестиваля удавалось пройти от начала до конца улицу, растянувшуюся на восемнадцать километров, которая полностью занята винными погребами. За весьма умеренную плату желающих возили на экскурсию в подземелья старинных заводов, где дозревали лучшие французские марки шампанского. Со смехом усаживались люди в небольшие, почти детские вагончики и путешествовали по таинственным полутемным тоннелям, выдолбленным в скале три столетия назад. В воздухе парил терпкий запах винограда — Гали давно заметила, что каждый тоннель имеет свой особенный аромат. А вдоль стен бесконечными рядами в специальных гнездах полулежали под определенным углом бутылки. Их вручную ежедневно поворачивали на несколько градусов потомственные виноделы. Трюк заключался в том, чтобы по прошествии положенного срока горлышки бутылок стояли строго перпендикулярно полу! А на пробке образовывался винный камень, который потом удалялся вместе с пробкой и горлышком посредством заморозки. Только после этого шампанское считалось созревшим, и им заполнялись новые бутылки.

Хатчинсон перекатывал во рту жгучие пузырьки: он ценил шампанское, конечно, но с большим удовольствием выпил бы виски. Но, не желая сердить Гали, изображал интерес к истории напитка.

— Дорогая, скажи, пожалуйста, Периньон изобрел только эту марку или еще какую-то?

Они сидели во дворике маленькой домашней винодельни — Гали любила, после огромных заводов, заехать вот в такое хозяйство, пригубить вина, послушать хозяев о превратностях погоды и «грязных фокусах правительства, всегда готового выбить из честного крестьянина последнее».

— Твое невежество меня восхищает. Кажется, не первый день во Франции, а… Итак, слушайте, господа заморские туристы. В Шампани производили прекрасные вина. Но! Создателем именно того благородного шампанского, играющего в бокале, шампанского, которое прославило Францию и которое мы пьем по сей день, является Дом Периньон. Монах-бенедиктинец знал законы химии и физики, а главное — он был потрясающим дегустатором. Бог одарил его необыкновенной остротой восприятия и тонким и изощренным вкусом, возможно — в качестве своеобразной компенсации потерянного зрения. Представляешь, Дом Периньон, попробовав одну ягодку, мог безошибочно назвать не только виноградник, откуда она взята, но и участок, и даже конкретную лозу! Он знал лозы Шампани как собственных детей. Его поразительная вкусовая и обонятельная память сыграла решающую роль в создании нового — для того времени — шампанского вина. Купажирование в подвластной ему винодельне поднялось на фантастическую высоту. Дом Периньон так составлял купажи виноматериалов, поступавших из разных виноградников, что смесь обладала более высокими достоинствами, чем отдельно взятые компоненты, и потрясающим букетом. И с тех пор качественное шампанское — всегда сложный купаж вин не только из разных виноградников, но и разных лет урожая (между прочим, во Франции такой купаж разрешен только в Шампани!). А вообще происходило все с благословения архиепископа Реймского — Генриха Савойского. Ну, собор я тебе покажу попозже.

Клифф поморщился. Фрески и красоты знаменитого собора его мало волновали, но он знал: Гали не откажет себе в удовольствии еще раз взглянуть на витражи Шагала.

— Так вот. Генрих Савойский (дело происходит, кстати, в середине семнадцатого века) заинтересовался «пенящимся вином» из провинции Шампань. Архиепископ пригласил лучших виноделов-монахов, чтобы те собирали опыт крестьян и записывали. Монахи не только «записывали», они сами много чего умели, поэтому начали экспериментировать, ставили опыты. И знаешь, Генрих Савойский десятки лет руководил их работой. Бенедиктинцу Дому Периньону архиепископ доверил винные погреба Отвильерского аббатства. Именно здесь и родилось шампанское. Десятилетия работы остались позади. И вот однажды наступил священный миг: первая в мире бутылка шампанского откупорена, стакан приблизился к губам — и в прохладном подземелье звучат бессмертные слова… Ты, разумеется, их не знаешь.

— Ты, как всегда, права, милая. А что он такого сказал?

— «Я пью звезды!»

— Очень романтично. Так это сам архиепископ назвал шампанское Дом Периньон?

— Ох… Историческая справка номер два. Самые живописные виноградники Шампани спускаются с горы Реймс вниз, к Марне. Рядом там была деревушка Кумере, где родился будущий винодел Клод Моэ. Знакомое имя? В свое время его постоянной клиенткой стала мадам Помпадур. «Шампанское — единственное вино, выпив которое женщина не теряет своей красоты» — таков был вердикт фаворитки короля; уж она-то никак не могла себе позволить потерять красоту. Вот компании «Моэ и Шандон» и принадлежит честь создания божественного шампанского Дом Периньон, достойного увековечить имя отца-основателя. В ту пору монаха уже давным-давно не было на свете.

— Дорогая, — взмолился уставший от свалившейся на него информации Клиффорд, — может, мы все-таки вернемся в город и продолжим наши дионисии?

— Как скажешь, — миролюбиво согласилась Гали. Именно после очередной дегустационной экскурсии она намеревалась привести свой план в исполнение.

Волшебный праздник завершался обычно где-нибудь в уютном сельском пансионе. И вовсе не потому, что Гали хотелось провести «ночь любви в шампанском». Ей совершенно не улыбалось оказаться в руках коварных полицейских, поджидавших на дорогах беспечных гуляк с праздника вина. Стоят со своими трубочками для алко-теста, ну совсем как в Москве.

Хатчинсон все-таки умудрился — когда успел? — глотнуть виски и пришел в игривое настроение.

— Милая, поедем бай-бай.

Приветливая владелица крошечной гостиницы предложила им две очаровательные комнаты. Накрахмаленные до хруста простыни пахли лавандой и еще какими-то травами, на столе появилось блюдо с яблоками. Хозяйка пожелала им спокойного отдыха. «Когда разбудить, мсье и мадам?» — «Никогда», — заявил Клиффорд. Захмелев, он становился ужасно разговорчив и не обижался, когда Гали вяло отвечала на его ласки.

— Клифф, что хотели от тебя люди из посольства?

— Ты о чем, дорогая?

— Клифф, ты прекрасно знаешь о чем. Я не отстану от тебя, пока не узнаю правду. Ты забыл — мы с тобой партнеры, и если ты за моей спиной решил вспомнить проделки в Далласе, то…

Хатчинсон безумно хотел Гали, но в подпитии без ее помощи он ничего не мог. Он также понимал — пока он не расколется, удовольствия не получит. Но самое главное: из его хмельной башки выветрилось указание «дипломатов» держать их беседу в ресторанчике в строжайшем секрете.

— Господи, как ты могла такое подумать, Гали. — Он потянулся к любовнице и нежно поцеловал ее плечо. — Это совсем иное. Дай сюда пальчик.

— Что «другое»? — Она пристально посмотрела в мутные глаза Клиффорда.

— Да откопали меня родные соотечественники. Приперли к стенке — или по второму заходу в тюрьму, на этот раз — надолго, или…

— Или? — Гали вся превратилась в слух.

— Работаешь на них. «Помогаешь стране» — так выразился «дипломат». Мне даже пришлось оформить к себе в отдел трех новых экспертов. Ну, забудем о них. Дай скорее пальчик. Теперь повернись ко мне…

Гали пригласила Клиффа на праздник вина исключительно ради того, чтобы понять, что таится за интересом американцев к соотечественнику. Теперь она знала, как поступить. Выведать имена «экспертов» не составляло труда. Хатчинсон держал документы в своем бюро, которое, уходя из офиса, запирал на замок. Собственный ключ от офиса и бюро имелся и у Гали. Она открыла папку с карточками учета всех сотрудников фирмы, их анкеты с фотографиями. А вот и наши новенькие.

Информация более чем актуальна. Гали представила, с каким интересом ее воспримут в Москве.

Ровно в 10.00 Анатолий Барков докладывал в кабинете заместителя начальника управления генерал-майора Дегтярева:

— Владимир Иванович, американцы все наглее и наглее действуют против нас с территорий третьих стран. Вот еще одно свидетельство. Агент Гвоздика передала нам недавно весьма ценную информацию. В Париже заработала еще одна резидентура ЦРУ с разведчиками «глубокого прикрытия». Во французской фирме некоего Хатчинсона появились сразу три установленных американских разведчика.

Генерал вопросительно посмотрел на Анатолия, ожидая разъяснений.

— Гвоздика передала нам копии их карточек учета в фирме и фотографии. Проверили… Все трое ранее работали против нас в разных странах под крышей посольств или торговых миссий.

— Что за фирма, чем она занимается?

— Рога и копыта. Спекуляциями на рынке недвижимости. Строительными проектами. Созданием сомнительных инвестиционных фондов. По нашим меркам — прямым мошенничеством.

— Это по нашим… У них же это называется законным бизнесом, — назидательно произнес генерал. — А что нам известно о самом Хатчинсоне?

— Американец. Темная личность. Патологический мошенник. Отбывал срок в техасской тюрьме за растрату. Был помилован президентским указом.

— Так что он, большая шишка, если имеет выход на президента? — с интересом спросил генерал.

— Да нет. Я разбирался с этим вопросом, Владимир Иванович. У них там это обычное дело — вроде нашего снятия судимости. Называется просто так громко.

— Продолжайте.

— Вскоре Хатчинсон опять взялся за свое. Уехал из США в разгар расследования крупного скандала, связанного с хищениями, где он фигурировал как один из главных героев. Спасло его то, что помимо него там были замешаны крупные финансовые воротилы. Да и фирма, под чьей крышей все это происходило, является одним из столпов на Уолл-стрит. До сих пор расследование не сдвинулось с мертвой точки. По информации источника Гвоздика, которая близка с Хатчинсоном, взять на работу трех церэушников и особенно не загружать их заданиями ему «настоятельно рекомендовал» сотрудник посольства, который, как мы установили, возглавляет работу по совколонии в Париже.

— Почему они выбрали фирму Хатчинсона?

— Хатчинсон у них на крючке. Управляем. Безропотно согласился держать и платить налоги за трех дармоедов…

— Любопытно. Жаль, что не наша поляна. Через Гвоздику можно было бы с ними «поиграть». Ну да ладно, делаем общее дело. Подготовьте информацию для Управления «К» ПГУ[18]. Похоже, янки что-то затевают против наших людей в Париже. Пусть подумают, как нейтрализовать это церэушное гнездо.

— Сделаем, Владимир Иванович.

— Да, поставьте этих трех на контроль по въезде в СССР. Вдруг заявятся. Чем черт не шутит.

Она заметила, что Хатчинсон начал пить «по-черному». Клифф всегда любил это занятие, но — в хорошей компании, когда можно распустить хвост, и конечно же за отличным столом— устрицы, фуа-гра, рыба по-провансальски. И как правило — прекрасное марочное вино. Теперь в его офисе поселилось виски. Он прикладывался к бутылке часто и в неурочное время.

— Клифф, чего ты добиваешься? Похоже, ты стремишься отдохнуть в Шарантоне. — Вначале Гали пыталась помочь любовнику.

— Пустое, — отмахивался американец. — Дело страдает? Нет. Остальное — мои проблемы.

Твои так твои. Гали могла изменить ситуацию, но решила не вмешиваться. Она все чаще отказывала Клиффу под благовидным и совершенно законным предлогом:

— Ты опять надрался как свинья! (Интересно с чего люди взяли, что невинное животное обладает человеческим пороком?) Неужели ты рассчитываешь, что в таком виде я позволю тебе прикасаться ко мне?

Хатчинсон не спорил. И отправлялся на свою квартиру. Вскоре по обоюдному молчаливому согласию спать вместе они перестали. Однако Гали оставила за собой «право» являться в офис Хатчинсона когда ей заблагорассудится. Она по-прежнему оставалась в курсе всех его проектов, она беззастенчиво пользовалась не только ключами от его рабочего стола, но и профессиональными консультациями — в любое время. Если того требовало дело. Разумеется — ее дело.

Гали не могла полностью разорвать отношения с Клиффордом: после того, как она сообщила о Хатчинсоне на Лубянку, КГБ нуждался в информации о деятельности «зека» из Далласа. Но жизнь, как известно, — штука полосатая. И в один прекрасный день она преподнесла Гали конфетку.

Огромная квартира на улице Мозар, купленная Гали благодаря несостоявшемуся строительству железнодорожной ветки в Нормандии, ожидала Мастера, который создаст здесь интеллектуальный оазис. Но Гали капризничала, отвергая дизайнеров одного за другим. Поисками художника, отвечающего требованиям взыскательной заказчицы, — «Она сама не знает, чего хочет!» — занималось почти все окружение Гали.

— Мадам, когда же мы наконец получим приглашение в ваш замечательный салон? — Эмиль Тибо, банкир и хороший приятель Гали, поставил невесомую кофейную чашечку на венский столик красного дерева, любуясь кружевом рисунка на тончайшем фарфоре. — Чудо. Это севр?

— Нет. Ломоносовский завод. Под Ленинградом. Подарок мамы. Вы правы — этот сервиз совершенное чудо. Именно эта коллекция — увы! — производится исключительно на экспорт… Когда начнутся вечера в Салоне? Когда вы найдете мне гениального архитектора.

— А я уже нашел, — улыбнулся банкир.

Гали с ее Салоном могла оказаться спасением его семейной жизни. Жена Эмиля Тибо, пикантная и пухленькая женщина, совершенно потеряла голову. Мари-Клер безумно увлеклась молодым архитектором Жан-Мишелем де Мурвилем. Банкира мало беспокоило, что говорят о нем коллеги, он волновался за Мари-Клер. Жан-Мишель, талантливый и избалованный, не отличался деликатностью и способностью держать язык за зубами. Мужского, кроме определенных телесных достоинств, в утонченном аристократе было маловато. И если он устроит Гали как архитектор и дизайнер… По всей вероятности, Жан-Мишель, увидев Гали, падет к ее ногам. А Гали? Мсье Тибо улыбнулся. Разве она откажется от очередной победы? Банкир хорошо знал свою приятельницу. Даже очень хорошо и очень близко.

Жан-Мишель, сын бригадного генерала Барона де Мурвиля, жестоко огорчил отца, категорически отвергнув карьеру военного. Старший брат Жан-Мишеля — Анри-Клод пошел по стопам генерала. Это соответствовало традиции древнего аристократического рода де Мурвилей, сохранившего, кстати, не только фамильный герб, но и капитал.

— Ну почему я должен любить дисциплину, солдафонство, ужасную муштру? Я — человек творческий, моя профессия требует свободы, — спорил с отцом младший де Мурвиль.

Нельзя сказать, чтобы он был неправ, отстаивая свой путь: Жан-Мишель был дизайнер от Бога. Утонченный авторский вкус и смелость мысли привлекали владельцев особняков и апартаментов в многоквартирных домах, желающих изменить облик своего жилища. Но гениальный аристократ брался за работу исключительно по настроению. Он не стремился набрать побольше заказов, да он их и не искал. Кто-нибудь обязательно приносил ему на блюдечке с голубой каемочкой очередного клиента. В один из таких «ленивых» вечеров Жан-Мишель нежился на диване, просматривая свежее обозрение «Арт-дизайн». Тихонечко постучала в дверь экономка Шарлотта:

— Мсье Жан, вас просит к телефону мадам Легаре.

— Шарлота, пощади — ну кому я там еще нужен? Кто такая мадам Легаре?

Мсье Жан — младший де Мурвиль — был любимчиком и баловнем Шарлотты, которая служила в доме еще до его рождения. И имела, в отличие от родителей, некоторое влияние на генеральского отпрыска.

— Придется подойти. Дама непременно желает говорить с вами сейчас.

Стянув с мягких бархатных подушек стройное безупречное тело, Жан-Мишель нехотя поплелся в холл и взял трубку.

— Мсье де Мурвиль, меня зовут мадам Легаре. Вас мне рекомендовала графиня Шамон. — Гали пришла в восторг, когда увидела, как изумительно преобразилась квартира подруги, после того как к ее оформлению приложил руку Жан-Мишель. — Я хочу предложить вам оформить мой Салон. Вы получите карт-бланш. Работы много, но уверяю — вам будет интересно. Квартира занимает целый этаж на улице Мозар. Когда удобнее за вами заехать?

— Минуту, мадам Легаре. Завтра с утра у меня занятия в спортивном клубе… — Парные занятия аэробикой в постели намечались на загородной вилле банкира Тибо. Разумеется, в отсутствие хозяина. Мари-Клер жаловалась на их редкие свидания: «Ты совсем меня забросил, милый».

— Вторая половина дня вас устроит?

— Хорошо, мадам. Думаю, после трех я буду свободен.

— Отлично. Куда прислать за вами машину?

— Благодарю, лучше, если приеду сам. Мне так удобнее.

Вечером за ужином Жан-Мишель спросил:

— Кто-нибудь знает мадам Легаре?

— Странно, что ее не знаешь ты, Жан-Мишель, — удивилась мадам де Мурвиль. Жена генерала собирала фарфор и иногда заходила в галерею Гали. Правда, знакомы они не были. — Очень хороша и очень богата.

Внес свою лепту и генерал. Он высказался коротко:

— Деловая дама. Говорят, у нее хватка, как у бульдога.

— Это я уже почувствовал. — Жан-Мишель встал из-за стола, поцеловал мать и вернулся на диван. Завтра у него трудный день — прощание с одной дамой и знакомство с другой. Оранжерейный нарцисс и баловень женщин, Жан-Мишель смотрел на жизнь легко и еще ни разу не влюбился по-настоящему.

— Теперь вы понимаете, мсье де Мурвиль, что мне хочется видеть на месте этих голых стен и огромного пространства? — Гали только что закончила водить дизайнера по залам необъятной квартиры. — Вы получаете полный карт-бланш для авторских фантазий.

Вмешиваться я стану лишь тогда, когда придется — если придется — вас поторопить. Салон я планирую открыть в октябре. Ну как?

— Я принимаю ваше предложение, мадам.

— Отлично. Тогда, если вы не возражаете, мы сейчас отправимся ко мне домой, обсудим все подробно и — подпишем договор.

Возражает ли он?! Да он готов отправиться за этой женщиной куда угодно, пешком, босиком. Лишь бы позвала.

Они встретились три часа назад. Гали ждала дизайнера, как договаривались, на площади возле Грандопера. «Мой «ягуар» вы увидите сразу. Пожалуй, это единственная в Париже машина, отливающая одновременно оливковым цветом и бронзой. Но номер на всякий случай запишите». Автомобиль он нашел легко. Дверца приоткрылась.

— Мадам, вы ожидаете дизайнера?

— Да. Вы мсье де Мурвиль?

Дальше Жан-Мишель едва слышал, что ему говорила мадам Легаре. Он увидел прелестное лицо в золотистой раме небрежно рассыпанных локонов. Низкий хрипловатый голос пригласил:

— Садитесь же, мсье де Мурвиль. И, пожалуйста, пристегните ремень. — Она посмотрела, как он это делает, коснувшись душистыми волосами щеки молодого человека. Точеные руки легли на руль в роскошном чехле мягкой кожи. — Вы неважно себя чувствуете, мсье?

Если бы француз читал Маяковского, то — если бы мог! — закричал: «У меня пожар сердца!» Он чувствовал себя замечательно, восхитительно, чудесно — Жан-Мишель умирал от любви. Она оглушила де Мурвиля в тот момент, когда тонкая смуглая рука приоткрыла дверцу «ягуара». И обладательница руки это прекрасно заметила. От нее не укрылись капризные пухлые, «укушенные пчелой» губы, длинные ресницы и темные дуги бровей. И кое-что еще: «Сложен наш красавчик, судя по всему, неплохо…»

Жан-Мишель походил на античного бога. Оживший мрамор. Белоснежная бархатистая кожа — «тебе, дорогой, должны завидовать женщины». Крепкие бедра совершенной формы легко завоевывали пространство, необходимое для главного действа. Жарким пламенем отозвалась Гали на первую атаку и, перехватив инициативу, сама ринулась в бой. Оба они стоили друг друга. Первым выкинул белый флаг дизайнер: «Неужели я еще жив?» Гали могла сражаться еще, но пощадила Жан-Мишеля. Во-первых, она опытнее и — в отличие от потерявшего голову молодого человека — не влюблена. «Ни на чуть-чуть. Я хочу его. Давно мне не было так хорошо», — она усмехнулась, вспомнив, как Жан-Мишель, едва они вошли к ней в квартиру, начал целовать ее. Безумно, горячо, умело. «Одежду сбрасывали на ходу, но до постели добежали». Почти как тогда с Роже… Вот и отлично. Работать станем вместе.

Жан-Мишель, поглощенный любовью, вначале не слишком спешил с проектом, самоуверенно полагая, что и Гали (они, разумеется, перешли на «ты») пребывает в блаженной нирване. Очень скоро он убедился, что все же главное во всем этом — проклятый Салон, а он, Жан-Мишель, сначала дизайнер, а потом уже — любовник. Намучилась с молодым гением Гали изрядно. Спасала классическая метода кнута и пряника. Страстные вечера в спальне сопровождались вполне заслуженными комплиментами: «Дорогой, твое решение французского зала «просто бесподобно— именно то, о чем я мечтала». Тогда Жан-Мишель переключался на Салон. Он тащил Гали выбирать обивку для стен английской гостиной или шторы в испанский зал. Сердился, когда встречал откровенную, по его мнению, тупость. «Какие полоски? Они съедят весь интерьер!» Радовался, обнаружив в антикварном салоне возле Лувра настоящий Чиппендейл. «Девятнадцатый век».

— Может, поищем венецианское зеркало?

— Ты с ума сошла! Фирма «Баккара» еще сто лет назад научилась подделывать ранние венецианские зеркала. С резным обрамлением, между прочим. Отличить оригинал от подделки практически невозможно. Знаешь, сколько фальшивых вещей сейчас продается за подлинные! Хорошо, что я рядом.

— Ты прав, Жан-Мишель, — смиренно согласилась Гали. Раньше она не думала о том, что сама может с легкостью нарваться на подделку. И главное — с чем категорически невозможно примириться! — выложить за фальшивку огромные деньги. — Без тебя шага не сделаю. Посмотри-ка влево — прелестный комодик, как считаешь?

Гали хотела выложить пол в холле декоративным камнем, но, подумав, отказалась от экстравагантного замысла. Она вообще-то старалась не вмешиваться в проект, так — по мелочи, позднее оставила и эту затею — Жан-Мишель творил чудеса и не нуждался в советах дилетантов, даже очень сексапильных и обаятельных.

И настал день, когда Салон мадам Гали принимал первых гостей. Уже при входе приглашенные обращали внимание на оформление холла. Стены, отделанные панелями из красного дерева, частично обтянуты шелковой тканью. Умело скрытые светильники создавали атмосферу тепла и уюта, даже если за окнами бушевала непогода. Достаточно было переступить порог дома, чтобы мгновенно отрешиться от суеты окружающего мира и наполниться настроением этого жилища. Спроектированный по классическим традициям интерьер не выглядит помпезным, в нем нет музейной строгости, хотя почти все вещи хранят тайны нескольких столетий. Изюминка творения Жан-Мишеля — объединенные под одной крышей комнаты-залы, каждый из которых отвечает стилю определенной эпохи или национальным традициям. Одна из комнат наполнена духом английских клубов, расположенных где-нибудь на Пэлл-Мэлл или возле площади Сент-Джеймс. Стены тоже обшиты панелями, но уже без шелка. Старинные гравюры развешаны по стенам, не утомляя глаз, но обращают на себя внимание журнальные столики. Здесь же заботливо приготовлены дорогие сигары в роскошных коробках и специальные ножички — на случай, если среди гостей окажутся поклонники вкуса Черчилля или Хемингуэя.

Другой зал — это уже Франция, с ее галльской слабостью к пышной роскоши. Стены украшены гобеленами эпохи Людовика XV. Несутся сквозь леса олени, а за ними, высунув язык, мчатся собаки. Флиртуют на берегах ручейков разряженные дамы и кавалеры. По углам — шкафчики красного дерева. За стеклом радуют глаз знатоков фарфора севрские вазочки, блюда Мейсена и фигурки детей с животными Хехста. Бронзовые и серебряные подсвечники, консоли, мраморные головки — всему отведено свое место, строго обозначенное дизайнером. Многовековая история роскоши. Но живая. Идут позолоченные часы времен любви кардинала Мазарини и Анны Австрийской, мебель служит, как и двести лет назад, прежним хозяевам, а сервизы, сработанные мастерами Севра и Веджвуда, хозяйка Салона ставит на стол.

Есть и современная светлая гостиная. Если в холле и классических залах висят полотна старых мастеров, то гостиная предлагает авангард и модерн.

Спальная комната, которая не предназначалась для широкого обзора и о существовании которой знали лишь двое-трое посвященных, особо близких мадам Гали, была шедевром творчества Жан-Мишеля. Угловая комната, благодаря искусству дизайнера, теряла резкие прямые линии и смотрелась уютным полукругом, застекленным от пола до потолка. Обтянутые легким светлым шелком стены замечательно гармонировали со стеганым покрывалом кровати. Кресла и пуфик — вся мебель для спальни делалась на заказ по эскизам де Мурвиля — сочетались по цвету с обивкой стен и покрывалом, но были тоном темнее. Кленовый паркет уже сам по себе являлся украшением спальни, но все же возле кровати лежал роскошный персидский ковер — Гали обожала погружать свои прелестные ножки в глубокий пушистый ворс. Встроенный шкаф, изящный туалетный столик — ничего лишнего, масса света и воздуха. Спальня была готова одной из первых комнат не без умысла дизайнера Салона и находилась рядом с кабинетом, где Гали проводила деловые переговоры с доверенными лицами.

— Дорогая, ты намерена предлагать своим гостям исключительно духовную пищу? Или все же время от времени они смогут рассчитывать на бокал вина, чашечку кофе или пирожное? — поинтересовался Жан-Мишель в самом начале работы над проектом.

— Разумеется, будет и кофе, и вино, и сыр. А в чем, собственно, смысл твоего вопроса?

— В том, что мне следует продумать, как оформлять это помещение — как буфетную или все же кухню.

Единственное, что раздражало Гали, — это присутствие обслуги, пусть и приходящей. «Разумеется, кто-то обязательно будет стучать ДСТ. Горничная или официант. И жучков мой друг Огюст постарается забросить в Салон». Забавно.

— Делай, дорогой, и кухню, и буфетную. Я намерена устраивать приемы. Если и не на уровне Елисейского дворца, то, во всяком случае, такие, о которых будут говорить. И на которые станут стремиться.

За какой-то месяц-полтора квартира на улице Мозар стала одной из достопримечательностей светской жизни Парижа, хотя и для очень узкого круга лиц. Однако этот узкий круг лиц был всегда востребован на любом из дипломатических раутов или приемов в Елисейском дворце. Здесь можно было встретить академиков, или, как их называют во Франции, «бессмертных», представителей крупного бизнеса и финансового мира. Часто посещали Салон дипломаты и военные. Среди завсегдатаев Салона встречались депутаты Национального собрания и министры. И центром этого блестящего круга сильных мира сего являлась мадам Гали — девчонка из арбатской коммуналки, бывшая валютная проститутка, за плечами которой нет ни московского университета, ни Школы изящных искусств. Объездившая полмира, впитывая все увиденное, подкрепляя информацию книгами, общаясь с известными художниками и искусствоведами, она прекрасно разбиралась в живописи, в антиквариате и обладала такой эрудицией, что на равных могла вести беседу с дипломатом и ученым. Благодаря знакомству с некоторыми из «бессмертных» она была наслышана о наиболее перспективных направлениях в современной науке — ядерной физике, авиастроении, биологии… Гибкий ум, природное обаяние и красота, способность объединять людей, — она оказалась более чем подготовленной на роль хозяйки интеллектуального Салона, сама идея которого была заведомо обречена на Успех. И на что очень рассчитывала Лубянка.

Для некоторых людей участие в приемах на улице Мозар было лишь приятным времяпрепровождением, не имевшим каких-либо серьезных неприятных последствий, а оставлявшим массу приятных воспоминаний. Для других это обернется трагедией, крахом карьеры, самоубийством или превратится в глубоко запрятанную тайну, которой невозможно поделиться даже с самым близким человеком. Для Гали все они — лишь марионетки в ее собственном театре. Она не испытывала к ним ни жалости, ни сочувствия. Кроме одного-единственного случая.

В один из вечеров Жан-Мишель, которого она немедленно бросила после окончания работы (щедро расплатившись за нее), но держала в друзьях, пришел в сопровождении мужчины, от «которого просто веяло аристократизмом и фамильным гербом».

— Мадам Легаре — маркиз де Вольтен, — представил гостя дизайнер. Ни маркиз, ни Гали, ни тем более уж Жан-Мишель не догадывались, что, целуя руку Гали, маркиз шагнул в преисподнюю[19].

Примечания

1

Герои пьесы Б. Шоу «Пигмалион».

2

Вы можете это укоротить? (фр.)

3

Да, мадам (фр.).

4

Это можно сделать сейчас? (фр.)

5

Омлет (фр.).

6

Как поживаете? (фр.)

7

Все хорошо (фр.).

8

Как надо (фр.).

9

Слова классического борца за место под солнцем Парижа — Эжена де Растиньяка (Оноре де Бальзак, «Отец Горио»).

10

Цветок лилии (фр.).

11

Заниматься любовью (англ.).

12

Ищите женщину (фр.).

13

Дом (фр. Dom от лат. dominus — господин) — почетный титул монахов некоторых католических орденов. У нас иногда произносится как Дон.

14

Фирменный знак (фр.).

15

Ширма (англ.).

16

Набережная, где находится МИД Франции.

17

Так американцы называют свое правительство.

18

Внешняя контрразведка.

19

Продолжение этой истории вы можете прочитать в книге «Мадам Гали: Красный маркиз — роковая встреча».

Content

Борис Громов, Юрий Барышев
Мадам Гали: Свободный полет

Пролог

Часть первая ПОТОМОК ГАЛЛА

Глава 1 НАСЛЕДСТВО ФРЕЙЛИНЫ ОЛЬГИ

Глава 2 ПУСТЬ ОН ЗА ВСЕ ЗАПЛАТИТ

Глава 3 ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

Глава 4 ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ ТЕПЕРЬ СО МНОЙ

Глава 5 ПРОЩАНИЕ В АНТИБЕ

Часть вторая РАССТРОЕННЫЙ РОЯЛЬ

Глава 6 СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ

Глава 7 КАПИТАН ОГЮСТ

Глава 8 ИГРОК

Глава 9 ОТ РИШЕЛЬЕ ДО ПГУ

Глава 10 РЫЦАРИ БЫВАЮТ ТОЛЬКО В КНИЖКАХ

Часть третья ТАЙНЫЕ СТРАСТИ И СБЫВШИЕСЯ МЕЧТЫ

Глава 11 ВЕРСАЛЬСКИЕ ЗАБАВЫ

Глава 12 СВИДАНИЕ НА РЕЙНЕ

Глава 13 СЛУЧАЙ НА ТАМОЖНЕ

Глава 14 ИГРЫ С НЕДВИЖИМОСТЬЮ

Глава 15 САЛОН МАДАМ ГАЛИ

Примечания