Татьяна Коган

Клуб для избранных

Из дневника В.

— Убей его! Ну же, детка! — Голос звенел в моей голове дребезжащей пилой, кромсал изнутри мой мозг. Я почти физически ощущала, как бьются о черепную коробку кровавые ошметки того, что я некогда считала здравым смыслом и твердой волей. — Убей его, и все будет кончено. Ты же знаешь, как должна поступить. Ты же все знаешь. Ты ведь умница, а?

Разумеется, я умница. Всегда ею была. Иначе не оказалась бы сейчас здесь, с камнем в руке. Это был обычный булыжник, наполовину ушедший в землю. Я с усилием выковыряла его из почвы, сломав ноготь и порезавшись об острый край. И теперь сжимала его все сильнее и сильнее, наслаждаясь болью в сведенных судорогой пальцах. Я цеплялась за эту боль как за единственный спасительный ориентир, единственную возможность не утратить себя, сохранить то немногое от прежнего «я», что во мне еще оставалось. Или мне так хотелось думать? Может быть, я уже давно стала кем-то другим, но еще не успела с ним как следует познакомиться?

Скорчившийся на земле человек пошевелился, и я мгновенно ощутила, как прилила к лицу горячая, обжигающая кровь. Времени для размышлений не оставалось. Человек был сильным, гораздо сильнее меня. Каждая секунда промедления означала угрозу для моей жизни. Я скользнула глазами по его мощной шее и остановила взгляд на затылке. Один быстрый удар. Собрать всю силу, замахнуться. Перестать думать и провалиться в черноту, чтобы мгновение спустя выпрыгнуть на новом уровне.

Я зажмурилась до рези в глазах, но снова широко распахнула их, отвела руку назад и резко впечатала булыжник в густые светлые волосы на его макушке.

Воскресенье

Бостон, Массачусетс

Вечер был холодный и пасмурный. Промозглый ветер пронизывал до костей, низкое небо застилали рваные тучи, и Бостон казался серым и неприветливым.

Такси свернуло на улицу Чарльз, а потом на Ревере.

— У семьдесят второго номера, пожалуйста, — попросил водителя пассажир.

Машина проехала еще немного по залатанной разноцветным асфальтом мостовой и остановилась у длинного старого пятиэтажного дома с черными ставнями и нависающими над тротуаром декоративными металлическими балконами.

— Сколько с меня?

Майк Нолан достал из кармана две двадцатидолларовые банкноты и протянул таксисту. Затем взял большую спортивную сумку и вынырнул из теплого салона в неуютную сырость улицы. Он какое-то время постоял, подняв воротник легкой куртки, слабо защищавшей от ледяных порывов, и шагнул по ступеням, ведущим к высокой подъездной двери.

Вставил ключ в замок — тот открылся не сразу, как и предупреждал Бобби. Майк приподнял ключ вверх прямо в скважине и толкнул чуть сильнее. Замок поддался, впустив его в неухоженную, пропахшую старостью прихожую. Снова ступени и вторая дверь, с замком которой следовало провернуть ту же нехитрую манипуляцию.

Узкая скрипучая лестница кособоко прижималась к стене. Деревянные ступени отзывались под ботинками, белая краска на перилах давно высохла и растрескалась. Майк поднялся на третий этаж.

Квартира была небольшая, нестандартной планировки. Сразу из прихожей начиналась пустая квадратная комната, за нею еще одна, поменьше, откуда широкая арка со стеклянной дверью вела в спальню. Из мебели здесь имелось только два стула и раскладной стол. На полу, экраном вниз, лежал плазменный телевизор. В углу спальни одиноко белел матрас и две подушки.

— Я квартиру купил давно, но пока не обустроился, — объяснил Бобби неделю назад, вручая Майку ключи. — Но перекантоваться какое-то время подойдет. Холодильник, микроволновка — все есть. До магазина продуктового, правда, далеко, но, думаю, ты разберешься.

С Бобби они не то чтобы дружили — скорее поддерживали приятельские отношения в память о детстве. Долгое время они жили на одной улице, где помимо них двоих — так сложилось — больше не было ни одного их ровесника. Вместе ходили в школу, вместе играли после уроков. Не то чтобы им было жутко интересно друг с другом, но отсутствие альтернативы сблизит кого угодно. После школы их дороги разошлись: всезнайка Бобби поступил в университет на какую-то шибко модную специальность — риск-менеджмент или что-то в этом роде, а Майк пошел в армию по контракту. Они иногда пересекались, когда приезжали навестить родителей в их маленький одноэтажный пригород, рассказывали новости, делились планами. У Бобби всегда имелись планы. Он был амбициозным парнем. Все просчитывал, раскладывал по полочкам.

— Меня уже пригласили на работу две крупные компании, так что сразу после учебы меня ждет теплое местечко. Поработаю усердно пару лет, потихоньку буду откладывать, инвестировать в высокие технологии — это сейчас особенно актуально наряду с фармацевтикой. Потом пойду на повышение. Еще через пару лет куплю квартиру или дом, потом озабочусь поисками жены…

Бобби всегда горел энтузиазмом и со стороны мог показаться оторванным от реальности идеалистом в розовых очках. У него и внешность была подходящая: полный, румяный, щекастый, он напоминал веселого поросенка. Многие конкуренты недооценивали его способности, пойдя на поводу у первого впечатления. Большинство из них впоследствии сильно недоумевали, когда веселый поросенок проявлял волчью хватку и наступал им на горло.

— А ты как, а? Останешься в армии? Или есть другие идеи, а? — обычно спрашивал Бобби, весь вечер потягивая одну несчастную порцию виски за стойкой бара.

Идей у Майка никаких не имелось, но он маскировал их отсутствие общими фразами, лишь бы не видеть наполовину удивленный, наполовину сочувствующий взгляд товарища. Наверное, он в чем-то завидовал Бобби. Этой его уверенности в выбранном пути, отсутствию колебаний. Приятель знал, чего хочет, и двигался в правильном направлении, добиваясь намеченных целей. Его жизнь, подобно учебнику математики, имела все необходимые формулы, решения и ответы. Свою же собственную судьбу Майк сравнивал с вырванной страницей из длинного эссе по философии: мыслей много, но ни одной внятной. И вообще непонятно, с чего все началось и к чему приведет.

Служба в армии не была его мечтой, хотя определенные прелести в ней присутствовали. Например, плотный график, порой доводящий до полного физического изнеможения. Существовать намного проще, когда все твои желания сводятся к одному: выспаться по-нормальному. На изматывающую рефлексию нет ни времени, ни сил — именно это ему и требовалось. Не размышлять, не думать о жизни. Не чувствовать собственную никчемность.

Да, на службе он не летал от счастья, но и не горевал — это уж точно. А потом его оттуда поперли. И все стало гораздо хуже.

Крохотная кухонька располагалась слева от входной двери. Майк достал из шкафа стакан, налил из-под крана воды и жадно выпил. Вытянутое оконце выходило в образованный четырьмя стенами колодец. Соседние дома прилегали друг к другу почти вплотную. На выступающем козырьке над окном напротив, этажом ниже, валялись какие-то тряпки и осколки стекла. По серой бетонной стене поднималась ржавая пожарная лестница и исчезала где-то за высоким сплошным забором, ограждавшим соседскую крышу. Такой забор скорее подходил для закрытой фермы, где перевоспитывают нарушивших закон тинейджеров…

Майк посмотрел на часы — без четверти восемь. Бобби обмолвился, что Интернет в квартиру пока не провел, так что «сам придумай, чем себя развлечь». Он хотел тогда сказать, что для развлечений требуются деньги, с которыми, мягко говоря, напряженка. Но, разумеется, не сказал. Майк не привык жаловаться. Его проблемы — это его проблемы, и ничьи больше.

Он зашел в ванную и долго изучал себя в зеркале. Викки, подружка, с которой они встречались почти два года и которая сбежала, когда у него начались трудности, говорила, что он похож на Колина Фаррела, хотя он сам, хоть ты тресни, не видел ничего общего. Майк пристальнее всмотрелся в свое отражение: коротко стриженные темные волосы, глаза невнятного, зеленовато-коричневого цвета, который Викки красиво называла hazel — ореховый. Прямые, лишенные изгиба брови, открытый лоб. Его можно было считать привлекательным, если бы не застывшее агрессивно-усталое выражение на лице.

Он по-быстрому принял душ и вернулся в комнату, достал из спортивной сумки чистое белье. Полет занял всего два часа, а он вспотел так, будто десятку пробежал. Чертовы нервы. Раньше он так не волновался. И из-за чего? Из-за какой-то работы!

Майк переоделся, достал из куртки шоколадный батончик, к которым питал слабость. Пододвинул стул и сел у окна, уставившись в вечерние сумерки и задумчиво жуя. Окна спальни глядели на тихую улицу и дом из красного кирпича. В этом районе, носившем название Бикон Хилл, большинство зданий копировали одно другое. У Бобби отличный вкус на недвижимость — Бикон Хилл, возвышающийся над первым общественным парком страны и Капитолием штата, считается самым престижным районом города. Это излюбленное место политиков и общественных деятелей всех сортов.

— В соседнем доме живет Джон Керри, — говорил Бобби с гордостью, словно этот факт каким-то образом возвеличивал его самого. — Разумеется, не всегда, только когда приезжает в город. Вниз по улице сразу полицейский патруль ставят.

До сегодняшнего дня Майк наведывался в Бостон лишь однажды, и то всего на пару дней. Если ему повезет, то он задержится здесь на год, а то и на два. Завтра у него собеседование, и он собирался произвести на работодателей максимально приятное впечатление.

Последний год ему здорово не везло, он перебивался временными подработками и почти впал в отчаяние. Бывшему военному несложно найти работу, но у Майка имелись «особые обстоятельства». Из-за этих обстоятельств его пинали отовсюду, как бродячего пса, не давая шансов показать себя с лучшей стороны. За последние три месяца его даже ни разу не позвали на собеседование, отчего приглашение в Бостон выглядело настоящей удачей.

«Особые обстоятельства» потенциальных работодателей не смутили, первичное собеседование по телефону прошло успешно, и Майка попросили приехать лично. Упускать такой шанс он не собирался. Так что, если уж начистоту, волновался он по вполне понятным причинам. Вовсе не из-за «какой-то работы». А из-за работы, которая могла выдернуть его из затянувшейся черной полосы.

Уже совсем стемнело. В квартире было сыро и неуютно; оконные рамы дребезжали под напором ветра. Майк представил, как будет шататься по пустым комнатам до полуночи, не зная, чем себя занять, и поспешно рванул в коридор, накинул куртку и выбежал на улицу.

Местности он не знал, но, сидя в такси, успел приметить пару баров. Он повернул налево и бодро зашагал вниз с холма к ближайшему перекрестку.

Колокольчик над дверью громко звякнул, впуская в помещение нового посетителя. В пабе — маленьком и тесном, как беличье дупло, — пахло глинтвейном и специями. Несколько пар разместились за квадратными столиками вдоль стен, играла тихая музыка. Майк уселся неподалеку от барной стойки.

Красивые парень и девушка о чем-то оживленно говорили по-французски. Она — хрупкая, с волнистыми волосами до плеч, стильные очки на тонком прямом носу, яркий шарф вокруг шеи. Он — широкоплечий, в модном пиджаке, двигается медленно и будто небрежно. Перед ними стояли две большие тарелки с чем-то немыслимо ароматным. Майк невольно втянул носом аппетитный запах и почувствовал, как желудок скрутило от голода.

Он изучил меню, выбрал стейк с гарниром и попросил воды. Все сложится хорошо. Майк не верил во вселенскую справедливость, благодаря которой неудачнику однажды воздастся, но знал, что не может человеку постоянно не везти. Хотя бы по закону случайностей, рано или поздно с ним обязательно произойдет что-то хорошее. Логично?

Паб располагался в цокольном этаже, в узких длинных оконцах над потолком мельтешили ноги шагавших мимо прохожих. Несмотря на не располагающую к прогулкам погоду, по улице сновало полно народу. Иногда кто-то останавливался напротив и с любопытством изучал обстановку в светящемся окне паба, будто решая — заглянуть внутрь или продолжить поиски. Иногда Майк ловил их смущенные взгляды — зрители тушевались, словно застигнутые за чем-то постыдным, и торопливо двигались дальше.

Когда принесли стейк, на десять минут Нолан забыл обо всем на свете, наслаждаясь умело приготовленным, поджаренным до румяной корочки мясом. И даже беспокойство о завтрашней встрече с работодателем потускнело, отступило на задний план. Ни одна драма не выдерживает конкуренции с поданной вовремя пищей! Настроение заметно улучшилось, и Майк впервые за последние месяцы ощутил прилив неподдельного оптимизма. В самом деле, с чего бы ему, молодому и здоровому парню, пенять на судьбу? Неприятности случаются с каждым, важно с достоинством их пережить.

Привлекательная молоденькая официантка у стойки многозначительно улыбалась. Совсем как Викки, когда они впервые встретились. Только Викки вела себя наглее и пялилась на него так бесцеремонно, словно оплатила приват-стриптизера — хотя именно она в тот вечер танцевала у шеста.

Он жестом попросил официантку принести счет. Достал из бумажника карточку, сунул в книжку.

Викки вообще смотрела на людей так, будто все они ей должны.

— Простите, транзакция отклонена, — извиняющимся тоном промямлила официантка, отдавая ему карточку.

Настроение мгновенно испортилось. Майк достал другую:

— Попробуйте эту.

Он напряженно замер, ожидая, что и вторая кредитка не сработает. К счастью, аппарат пискнул, подтверждая успешную операцию. Официантка оторвала чек:

— Надеемся снова вас увидеть!

Сам же Майк надеялся на то, что скоро ему не придется гадать каждый раз, хватит ли средств на счету, когда он решит поужинать.

На улице стало еще холоднее. Ветер все не стихал, норовя пробраться под одежду, свистел и метался по узким улочкам Бикон Хилл. В синеющих сумерках мощенные красным кирпичом тротуары сливались с красным кирпичом зданий, октаэдры старинных фонарей источали в пространство рассеянное сияние, придавая окружающей обстановке загадочный, почти мистический вид.

Зазевавшийся пешеход задел Майка плечом и долго рассыпался в извинениях.

— Все в порядке, — отмахнулся он и ускорил шаг.

Викки подошла к нему первой. Вынула из держателя салфетку и написала свой номер. Майку такое внимание польстило, тем более что девчонка была яркая: короткие черные волосы, длинная шея, стройная фигурка. И глаза — нереально зеленые, вполлица. Он и не понял сперва, что это линзы.

— Позвонишь, когда будет желание повеселиться, — без прелюдий сообщила Викки.

Майк достал мобильный и тут же позвонил ей. Она ответила.

— У меня есть желание повеселиться. Когда заканчивается твоя смена? — спросил он в трубку, глядя на Викки в упор.

Не говоря ни слова, девушка повернулась к нему спиной, подошла к управляющему клубом и что-то прошептала ему на ухо. Тот скривился и неохотно кивнул.

Викки вернулась к столу, где сидел Майк:

— Моя смена уже закончилась.

Он поднялся по взбегающей на холм Ревере-стрит, долго колупался с замком — ключ никак не хотел поворачиваться. В квартире висела унылая тишина, которая бывает лишь в необжитых или покинутых помещениях. Майк умылся, сбросил кроссовки и, не раздеваясь, повалился на матрас. Какое-то время он лежал, заложив руки за голову и бессмысленно глядя в потолок, потом вспомнил, что не завел будильник. В прихожей он достал телефон из кармана куртки, вместе с ним оттуда выпал сложенный вдвое белый конверт.

Майк машинально поднял его, вернулся в спальню и включил единственное настенное бра. Обычный белый конверт, без надписи, запечатанный.

Он аккуратно разорвал бумагу. На чистом листе были напечатаны два предложения:

«Жду на пересечении Парк-стрит и Тремонт. Все объясню».

Майк перечитал сообщение несколько раз, пытаясь понять, что бы это значило. Когда он выходил из такси, никакого конверта в кармане не было, это точно. Он помнил, потому что доставал наличные. Значит, конверт подложили позже. В баре мимо него проходили несколько посетителей, да официантка постоянно крутилась. Чисто гипотетически они вполне могли подсунуть конверт в висевшую на стуле куртку. Да только зачем? Если это розыгрыш, то довольно нелепый. Или это пухленькая официантка флиртовала с ним в Виккином стиле? Прямо дежавю.

Майк повертел в руках листок. Вероятнее всего, кто-то просто ошибся адресатом. Он скомкал бумагу и запульнул ее в распахнутые двери арки. Комок стукнулся о стенку и отскочил в темноту. Нолан выключил светильник и закрыл глаза.

Он успел задремать, когда краем уха уловил шум на лестничной клетке. Стены тонкие, слышимость отличная. Он снова прикрыл веки, но ненадолго — расслабиться не получилось. Что-то в движении на лестнице раздражало его, как будто оно не укладывалось в стандартную схему, выбивалось из привычных звуков.

Майк сел на матрасе и прислушался. Еле уловимый скрип ступеньки, тишина. Снова скрип, и снова тишина. Как будто кто-то осторожно поднимался по лестнице, стараясь оставаться незамеченным, выдерживая паузы. Любой другой не обратил бы на это внимания, но военная служба научила Нолана замечать малейшие несоответствия в повседневном сценарии.

— Будьте бдительны и доверяйте интуиции. Интуиция срабатывает быстрее мозга. Порой это ваш единственный шанс выжить, — любил повторять их инструктор по строевой подготовке, гоняя бойцов по плацу.

По большинству вопросов Майк расходился с ним во мнениях (за что ему не раз влетало), но в том конкретном аспекте соглашался. Если какая-то мысль назойливо дребезжит в подсознании, лучше бы ее не игнорировать. Девяносто девять процентов из ста, что это окажется глупостью и игрой воображения. Но ведь остается еще один процент, от которого может зависеть чья-то жизнь.

Майк потянулся за телефоном и посмотрел время: 00.09.

Он надел кроссовки и прошел на кухню, не зажигая света. Постоял, стараясь уловить звуки за дверью, но ничего не услышал. Вероятно, какая-то парочка поднималась наверх, то и дело останавливаясь для поцелуев, а он уже нафантазировал бог весть что. Он взял стакан, чтобы налить воды, и уже положил пальцы на вентиль крана, когда входной замок тихо, но отчетливо щелкнул.

Повинуясь инстинкту, Нолан прижался к стене. В полумраке прихожей обтянутая черной перчаткой ладонь легла на косяк двери. Темный мужской силуэт плавно просочился в квартиру и замер, изучая обстановку. В правой руке незнакомец держал пистолет с красноречиво удлиненным дулом.

Нолан моментально подобрался. Нервы сжались пружиной, сердце тяжело застучало, а кисти невольно сложились в кулаки. Размышлять о причинах происходящего не было времени. Кто, зачем, почему — стало абсолютно неважным. Все эмоции исчезли; инстинкт самосохранения перекрыл их, как перекрывает полноводную реку бетонная дамба.

Силуэт в прихожей покачнулся и двинулся в комнату. У Нолана имелось два варианта — вступить в схватку или сбежать. Будь противник безоружен или хотя бы с ножом, Майк выбрал бы первое. Но кидаться с голыми руками на пистолет — фишка голливудских сценаристов. Майк отлично понимал, чем кончится дело в реальности, — он не успеет преодолеть и половину расстояния, отделявшего его от вооруженного бандита, — тот застрелит его, как неповоротливую индюшку.

Секунды растянулись; время, замедлившись, стало почти осязаемым. Выбежать в дверь Майк не успеет: из спальни она хорошо просматривается, бандиту достаточно будет обернуться и пальнуть по прямой. Его взгляд упал на кухонное окно. Отодвинуть задвижку, резким движением поднять стекло вверх и прыгнуть на выступающий козырек дома напротив. Сколько там? Метра два? Нужно хорошо оттолкнуться, иначе рухнешь вниз, на дно колодца — и тогда, считай, конец. Он окажется в ловушке.

Дальше медлить нельзя. Через пару секунд убийца убедится, что в комнатах никого нет, и пойдет проверять туалет с кухней.

Майк бросился к окну и дернул раму с такой силой, что чуть не полетели щепки. Закинул ногу на подоконник, схватился руками за края. Глухой стремительный шлепок ударил в стену в каком-то сантиметре от его уха. Краем глаза Майк увидел оставленную пулей дырку и, согнувшись в три погибели, что есть силы оттолкнулся. Вторая пуля прошила раму как раз в том месте, где полсекунды назад находилась его голова.

Подошвы с грохотом опустились на металлический выступ. Давя ногами осколки стекла, он кинулся вперед, к ползущей по стене пожарной лестнице, и едва не упал, споткнувшись о валявшееся под ногами тряпье. Он вцепился пальцами в железную перекладину и подтянулся, проворно вскарабкавшись наверх. Больше всего ему хотелось оглянуться, чтобы оценить ситуацию, но он понимал, что сейчас секундная замешка может стоить ему жизни. Он спиной чувствовал нацеленный на себя ствол. Пуля выбила искры из ржавого прута лестницы. Майк собрал все силы, напряг плечи и перевалился через деревянное ограждение.

Влажный порыв ветра ударил его по лицу. Он огляделся, прикидывая, в какую сторону бежать. Со всех сторон, покуда хватало взгляда, простирались многоярусные крыши, мозаичное полотно которых бороздили ущелья переулков. Справа зеленело, подсвеченное уличными фонарями, вычурное высокое здание, пропасть перед ним была непреодолима. Майк побежал налево, туда, где крыши домов находились на уровне пятого этажа и почти вплотную прилегали друг к другу.

Он миновал кокетливую белую оградку на открытой площадке, обогнул маленькие деревца тиса в квадратных кадках, перескочил на следующую крышу и заметил будку с дверью, ведущей внутрь дома. Он подергал ручку, но запертый замок не поддался. Майк повертел головой, гадая, как лучше спуститься на землю, и заметил фигуру преследователя. Нолан успел спрятаться за угол будки, когда раздался очередной хлопок.

На мгновение ему померещилось, что он на военной базе, проходит симуляцию боя с тренировочными патронами. Патрон состоит из укороченной гильзы с капсулой пластикового поршня, пули проникающей способности не имеют, просто плющатся лепестками по насечкам. Ему нужно преодолеть последнее препятствие и схватить красный флажок, чтобы с успехом завершить операцию.

Иллюзия казалась столь реалистичной, что Нолан встал истуканом, утратив ориентацию в пространстве.

Если это симуляция, то почему у него нет оружия? И где остальная команда?

Острая боль резанула бедро, моментально отрезвив его.

Черт возьми, это происходит на самом деле. Долбаный псих гонится за ним с пистолетом наперевес и, похоже, не собирается сдаваться, пока не убьет его!

Майк дернулся в сторону, падая на руки и кувыркаясь. Он перекатился за печную трубу, спрыгнул на этаж ниже и припустил что есть духу, игнорируя боль в ноге. Он петлял, как заяц, не запоминая дороги, и спустя десять минут понял, что оторвался. Сердце выскакивало из горла, во рту появился горьковатый сухой привкус. Майк пригнулся за спинкой оставленного кем-то лежака и всмотрелся в темноту. Никого.

Он заметил пожарную лестницу, зигзагом прилипшую к стене, спустился по ней вниз, спрыгнув на землю. Пустынная улица тонула во мраке, хромированные бамперы припаркованных вдоль тротуара машин мерцали под матовой серостью ночного неба. Майк прошел вперед, стараясь держаться в тени здания, свернул на другую улицу, такую же тихую и безлюдную, и, заметив нишу между колоннами, устремился туда.

Он сел прямо на асфальт, упершись лопатками в стену и подтянув колени к подбородку. Несколько минут восстанавливал дыхание, а затем оглядел бедро. Темно, а телефона, чтобы посветить, не было — как-то не подумал прихватить его, когда выпрыгивал из окна. Небольшая прореха в джинсах потемнела и намокла от крови, но рана оказалась неглубокой, пуля задела бедро по касательной. Майк прикинул, чем бы перевязать ногу, и только тогда осознал, что одет, мягко говоря, не по сезону. Куртка осталась в квартире; в пылу погони он не чувствовал холода, но теперь, когда напряжение отпускало, колючий озноб все настойчивее проникал в тело. Далеко ли он уйдет в спортивной мастерке, когда на улице чуть выше ноля?

Надо обратиться в полицию. Знать бы только, где здесь ближайший участок. И людей, как назло, никого, как вымерли все. Колючая волна пробежала по позвоночнику, заставив его поежиться. Ничего, он наверняка встретит патрульную машину, если выберется в более оживленное место. Он встал, поморщившись от прошившей ногу горячей вспышки, и заковылял в сторону мигающего на перекрестке светофора.

Первый же встречный прохожий в испуге отшатнулся от него — Майк даже не успел попросить о помощи. Еще две девушки, явно навеселе, сначала заинтересованно покосились на него, а когда он попросил мобильный, чтобы позвонить, показали ему средний палец и быстро ретировались. Ну и где эти многочисленные добрые американцы, готовые помочь любому, кто попал в постановочную беду со скрытой камерой? Ютуб наводнен роликами об отзывчивых самаритянах, а когда дело доходит до реального человека в реальной беде, его в лучшем случае не пинают!

Майк обнял себя за плечи, стараясь сохранить остатки тепла. Что за сюр, в самом-то деле? Он приехал в незнакомый город и не провел там и нескольких часов, как уже вляпался в неприятности. Обычно он хотя бы знал причины, а сейчас даже примерно не представлял! Может, у Бобби не все так гладко, как он говорил? Может, он малость привирал о своих успешных инвестициях? Вдруг приятель задолжал плохим парням и те подослали киллера для устрашения? Довольно логично, если подумать. Майк как раз находился в квартире, в темноте разобрать лицо сложно, к тому же киллер вообще мог не знать, как выглядит жертва. Бобби жил один, на кого еще мог подумать убийца, увидев спасающегося бегством человека?

Зубы отбивали чечетку, боль в ноге становилась мучительной. Кровь стекала на колено и вниз по голени, неприятно щекоча кожу. Майк увидел неоновую вывеску бара, но тот уже не работал. Он в отчаянии огляделся.

Из-за поворота медленно вырулила патрульная машина. Майк бросился наперерез, боясь не успеть. Он едва ли не упал на капот, заставляя водителя резко затормозить.

Второй полицейский, сидевший на переднем пассажирском сиденье, тут же выскочил из салона:

— Сэр, с вами все в порядке? — и, заметив пятна крови на светлых джинсах, добавил: — Вы ранены? Назовите свое имя.

— Меня зовут Майк Нолан, кто-то стрелял в меня…

— Где в вас стреляли, сэр? Садитесь в машину, вам нужна медицинская помощь. — Коп открыл заднюю дверцу и помог Майку забраться внутрь.

— Я приехал в Бостон сегодня вечером и остановился у друга на Ревере, 72. Кто-то пробрался в квартиру. — Майк перевел дыхание, начиная успокаиваться. — У него был пистолет, мне удалось сбежать через окно.

Второй полицейский показал знаком первому трогаться с места, затем снова повернулся к пассажиру:

— Когда это произошло? Вы разглядели нападавшего?

— Около получаса назад. — Майк откинулся на спинку кресла, с наслаждением ощущая, как разливается по венам тепло. — Было темно, лица я не видел.

— Хорошо, сэр, мы сейчас доставим вас в участок, где вам окажут первую медицинскую помощь, и запишем ваши показания. У вас есть при себе оружие?

Майк отрицательно мотнул головой, и полицейский удовлетворенно кивнул.

На несколько минут в салоне воцарилось молчание, Майк смотрел в окно, прикидывая, сколько времени займет допрос. Завтра в десять утра у него собеседование, и он бы хотел успеть привести себя в порядок.

Машина миновала полицейский участок и проследовала дальше. Майк удивился, но промолчал: вероятно, эти ребята из другого подразделения. В зеркале заднего вида мелькнул цепкий взгляд водителя. Майку не понравился этот взгляд.

— Справа был не ваш участок? — спросил он.

— Нам дальше, — ободряюще ответил второй коп.

Майк не понял, что его встревожило. Не было никаких объективных причин для беспокойства.

— Номер дивизии не напомните?

Водитель еле заметно хмыкнул. Его коллега улыбнулся:

— Триста вторая.

Машина свернула на дорогу, ведущую к хайвею, и прибавила скорость.

Если до их дивизии надо добираться по хайвею, зачем они патрулировали Бикон Хилл?

— Вы можете остановить? — попросил Нолан. — Мне плохо.

— Потерпите до участка.

— Остановите, пожалуйста. — Майк потянулся к ручке двери, когда блестящее дуло пистолета нацелилось ему между глаз.

— Сидеть тихо и не дергаться, — порекомендовал второй коп.

— Да кончай его прямо здесь! — не сдержался его напарник.

Мозг все еще обдумывал ситуацию, а руки уже взметнулись вперед, в открытое окошко стеклянной перегородки, выкручивая сжимавшую ствол кисть. Раздался выстрел, пуля насквозь прошила потолок кабины. Коп вырвал руку из захвата, машина дернулась, и, прежде чем на Майка вновь направили пистолет, он дернул дверь и вывалился из салона прямо на дорогу, кубарем покатившись на обочину. Плечо, принявшее на себя основной удар, взорвалось болью, которая с быстротой лесного пожара распространялась по всему телу.

Покрышки завизжали от резкого торможения, водитель стал сдавать задом, направляя колеса прямо на валявшегося на асфальте человека.

Нолан вскочил, судорожно глотая воздух, перелез через отбойник и побежал по газону, разделявшему две дороги. Он пересек проезжую часть, игнорируя возмущенные гудки и рискуя угодить под колеса, достиг пешеходной зоны и скрылся в первой же подворотне.

Кровь стучала в ушах; было так жарко, будто континентальная осень внезапно сменилась на удушливое тропическое лето. Нолан долго бежал, углубляясь в лабиринты улиц, не имея ни малейшего представления, где находится, пока окончательно не выдохся. В маленьком сквере, укрытом со всех сторон раскидистыми деревьями и высокими кустарниками, он отыскал скамейку, наполовину спрятанную за памятником какому-то деятелю.

Вокруг не было ни души. Ветер постепенно стихал, умиротворяюще шелестя желтеющими кронами. Начал накрапывать дождь. Майк переместился в ту часть скамейки, над которой нависали густые ивовые ветви.

Он не сказал бы точно, сколько вот так просидел, отрешенно буравя взглядом пространство перед собой. Пять минут? Час? В мозгу роились тысячи разрозненных мыслей, голова гудела и казалась тяжелой, будто в темени просверлили отверстие и залили внутрь расплавленный свинец. Майк почти физически ощущал, как металл постепенно твердеет, застывая и распирая череп изнутри.

Что, во имя святого, только что произошло?

Его едва не пристрелили стражи правопорядка, прямо в машине, в центре города? А когда им это не удалось, попытались задавить его?!

Это вообще Бостон, штат Массачусетс, или город из параллельного мира? Может, он умер во сне, и все, что сейчас разворачивается перед глазами, — всего лишь предсмертные галлюцинации, о которых так смачно рассказывают пережившие клиническую смерть? Но где тогда пресловутый белый тоннель и чувство необычайной легкости? Не похоже, чтобы он парил над собственным телом. Более того, он отлично ощущает, как собственное тело болит и мелко трясется. Уровень адреналина понизился, и организм снова почувствовал холод.

Как бы там ни было, а мокнуть под дождем дальше нельзя. Ему нужна медицинская помощь и теплая одежда. В больнице его без документов не примут, в отель без денег не пустят. Обратиться к другим полицейским? А вдруг они тоже попробуют убить его?

Майк оцепенел, когда мозг пронзила внезапная мысль: все началось с письма! Дурацкой записки, которую подсунули ему в карман куртки. Он не придал этому значения, а может быть, зря? Что там было? Вспоминай, вспоминай, черт тебя побери, ну же!

«Жду на пересечении Парк-стрит и Тремонт. Все объясню».

Слабая надежда, но лучше, чем ничего. Майк был запутан и растерян, он не понимал, что делать. Если письмо не шутка, не ошибка и действительно адресовано ему, значит, у кого-то имеются ответы.

Парк-стрит и Тремонт. Где это?

Нолан решительно встал и направился к выходу из сквера.

Из дневника В.

Порой одно незначительное событие в корне меняет жизнь, разворачивает ее на сто восемьдесят градусов. Я часто думаю: сложилось бы все иначе, не пойди я в тот вечер в кино и не окажись оно столь безнадежно скучным? Или же судьба все равно настигла бы меня, нашла иной способ осуществить задуманное? Разные дороги могут вести к одному пункту назначения. А может, я фантазирую и придаю слишком много смысла ничего не значащим случайностям? Просто потому, что тяжело смириться с отсутствием высшего замысла, когда ты раз за разом преступаешь границы земной морали и видишь, как это делают другие. Никому не хочется считать себя плохим человеком. Даже исчадие ада, вероятно, оправдывает себя тем, что выполняет Божью волю. Ведь если Бог позволяет чему-то произойти, значит, не возражает против этого, а то и вовсе двумя руками «за»? Так получается?

Мой психоаналитик говорит, что я должна записывать все важные этапы, оставившие во мне глубокий эмоциональный след. Так мне будет легче понять себя, найти ответы на вопросы. Не уверена, нужны ли мне ответы, да и понимать себя хочется все меньше и меньше — ведь конечные выводы могут мне не понравиться. Но я все равно попробую. Я люблю пробовать что-то новое.

Вы, наверное, удивитесь, но росла я в благополучной семье. В моем детстве не случалось драм, которыми пестрят биографии закоренелых преступников или успешных людей, достигших вершины вопреки невзгодам. Родители меня любили, в меру баловали, в меру давали свободу. Я росла самым обычным ребенком. Может, именно это и стало причиной?.. Кому хочется быть обычным? Вот вам, например, хочется? А вам?

Я хорошо училась в школе, дружила с одноклассниками, увлекалась то рисованием, то легкой атлетикой, а одно лето даже активно занималась вокалом — словом, пробовала все, что пробуждало мой интерес. Мы жили в пригороде Денвера, в зеленом районе с дружелюбными соседями, чьих питомцев ты знаешь по именам, а улицы днем будто вымирают — потому что все уезжают на работу в центр. Иногда, когда я решала отправиться из школы пешком и вышагивала вдоль широченной дороги, то за двадцать минут пути могла и вовсе не встретить ни одной машины. Лишь дикие гуси с неспешной важностью переходили через проезжую часть, вытягиваясь длинной вереницей. Вот это воспоминание: пустая дорога, очертания гор вдалеке и семенящие по асфальту толстые гуси — перво-наперво всплывает перед глазами, когда кто-то просит рассказать о моем детстве. Хотя знаете, я лукавлю. Никто никогда не просил меня рассказать о моем детстве.

Сама не понимаю, зачем углубляюсь в такие дебри. Вряд ли вам это интересно, тем более что никаких значимых событий в столь далеком прошлом нет. Все самое важное случилось гораздо позднее.

Воскресенье

Краснодар, Россия

Вечер был теплый, даже жаркий. По Красной — центральной улице, которую перекрывают на все выходные, превращая в пешеходную зону, — гуляли толпы. Все молодые, красивые, гламурно одетые. Леся сворачивала шею, любуясь каждым прохожим. Она успела позабыть, какое это упоительное, волшебное чувство — находиться среди людей. Она знала, что соскучилась по ним, но не подозревала, насколько сильно. Последние месяцы она жила под куполом, в искусственном мире, где ее все устраивало, где она была большею частью довольна. Леся помнила, что где-то там, за непреодолимым барьером, простирается другая вселенная, которой она некогда принадлежала, но совсем позабыла, насколько свободно там дышится.

И теперь, снова очутившись снаружи, она ощущала бешеную, вибрирующую в воздухе энергию и с ужасающей ясностью понимала, сколь многое упускала. Вероятно, она должна была чувствовать себя уязвимой, как животное, вырвавшееся на волю из заповедника, — но не чувствовала.

Там, в четырех стенах, жизнь проходит мимо тебя, и ты, как зомбированный, этого не замечаешь. Просыпаешься в чистенькой комнате, смотришь на чистенький газон за окном, на кукольные заборчики и одинаковые лица прохожих. Ты все понимаешь, ты делаешь то, что нужно делать. И думаешь: все у меня хорошо. Правда хорошо. И воздух прозрачный, и ветерок мягкий. А потом вдруг открываются ворота, и тебя выносит в дикую природу. Твои легкие разрываются, голова звенит, слезы подступают к горлу — вот оно, оказывается, как можно себя чувствовать. По-настоящему. Как будто ты находился в матрице — и наконец очнулся.

— Ты не устала? — Сильные пальцы коснулись ее локтя. Виктор смотрел с озабоченной нежностью, как глядят ветеринары на хилого, подобранного на помойке котенка.

— Я не устала, — поспешно ответила Леся. — Мне очень хорошо!

На площади играла рок-группа. Четверо молодых ребят на мобильной сцене самозабвенно молотили по струнам. Солист, худощавый парень в яркой рубашке, пел хорошо поставленным голосом. Сквозь расступающуюся толпу медленно ехали сотни велосипедистов — в городе праздновали «велоночь». Над тротуаром мигали гирлянды, и все эти разрозненные элементы — звуки гитар и баритон певца, мерцающие огоньки, колеса велосипедов, счастливые лица людей и высокое, черное южное небо — сливались в невероятную, живую картину, созданную талантливым импрессионистом.

У Леси перехватило дыхание. Ей захотелось закричать, захлопать в ладони от переполнявшего ее восторга. Она мечтала поделиться с Виктором своими эмоциями, объяснить, как осязает ступнями поднимающуюся от земли энергию. Энергия щекочет пальцы ног, плавно скользит вверх, к коленям, и движется к шее, пядь за пядью завоевывая тело, насыщая его. Земля дает ей силы, питает, как питала древнегреческая богиня Гея своего сына Антея одним его прикосновением к почве.

Леся скосила глаза на стоявшего с серьезным лицом Виктора и прикусила язык. Он бы не понял, он никогда не понимал — только притворялся. Большинство людей не способны постичь иное восприятие мира, кроме своего собственного.

— Ты довольна? — мягко спросил Виктор, и Леся вздрогнула: это конец.

— Да, — пробормотала она. — Очень. Спасибо.

— Я хотел, чтобы твой день рождения был особенным.

— Тебе это удалось. — Она взяла его руку и переплела пальцы.

— Нам нужно возвращаться.

— Я знаю.

Он постоял, позволяя ей смириться с мыслью. Потом развернулся и осторожно потянул ее за собой, в сторону парковки, где оставил автомобиль.

— Ты не возражаешь, если я сяду сзади? — спросила она.

— Конечно, нет.

Виктор пискнул брелоком сигнализации, проворно нырнул в салон и завел двигатель. Леся устроилась на заднем пассажирском сиденье и прижалась лбом к стеклу, чтобы мужчина не видел ее лица. К горлу подступали непрошеные слезы, а она не хотела расстраивать его.

Ее окружал странный мир, где никто никого не хотел расстраивать. Когда это началось? Год назад? А такое впечатление, что Леся успела прожить целую жизнь — не свою, а чужую, совсем ей не подходящую.

А может быть, это и не начиналось вовсе, а всегда присутствовало в ней, с самого рождения. Родители — мать тогда еще не заболела раком и не умерла — с уверенностью говорили врачам, что «девочка всегда немного отличалась от других детей. Но не настолько, чтобы это тревожило. Училась она хорошо, со сверстниками общалась прекрасно. В институт поступила сама, без чьей-либо помощи. Иногда случались странные приступы меланхолии, а потом вдруг — как снег на голову — начались припадки…»

Никаких припадков у нее не было. Леся просто видела вещи, которых не замечали остальные. Она смотрела немного дальше и глубже, вот и все. А доктора приписали ей целую кучу отклонений.

Лесю это нисколько не тревожило. Огорчало лишь то, что ее вынудили взять академический отпуск в институте, а ведь ей там очень нравилось. Она проучилась всего три курса.

С Виктором они познакомились пять лет назад. Он работал на ее отца, начинал как менеджер и постепенно дорос до помощника руководителя. Он был старше ее на девять лет, а вел себя так, словно на девятнадцать. Сдержанный, вежливый, твердо стоящий на ногах, он давно оказывал ей знаки внимания. Лесе это льстило. Влюбленности она не испытывала, лишь симпатию, но его это не останавливало. Он часто куда-нибудь ее приглашал, всегда готовый помочь, развлечь и утешить. Леся привыкла к его постоянному присутствию рядом и не представляла, каково это — не иметь его в своей жизни. Она догадывалась о его чувствах, но не могла заставить себя ответить взаимностью. Может быть, потом, ближе к тридцати, когда она нагуляется и испробует все существующие грехи, они наконец соединятся в прекрасную взрослую пару, с одинаковыми взглядами и осмысленными планами. Так было бы правильно и мудро.

Но что же в итоге? Сегодня ей исполнилось двадцать. Виктор сделал ей предложение, и она, ошеломленная, неожиданно ответила «да». Сюрпризы на этом не кончились. Виктор уговорил ее расписаться сегодня же, и она, будто загипнотизированная, не посмела перечить. Их брак зарегистрировали быстро, без свидетелей и церемоний.

Лесе казалось это забавным сном — ровно до того момента, когда Виктор ее поцеловал. Его губы были осторожными, но настойчивыми, и Леся внезапно осознала, что натворила. Она ведь даже отца не предупредила! И друзей! Она совершила самый импульсивный поступок в своей жизни и не знала, радоваться или грустить.

С одной стороны, перемены — это всегда весело. А с другой — выходило, что ее будущее уже предрешено. И оно совсем не такое, каким представлялось. Виктор считает, что наконец-то добился ее. И хотя они еще не были близки, он уже считал ее женой, своей завоеванной добычей, отныне и во веки веков.

Он смотрел на нее с вежливой заботой и выглядел по-настоящему счастливым, и Лесю кольнули угрызения совести за то, что она не разделяет его чувства. Разве новоиспеченная новобрачная не должна светиться от радости и предвкушать медовый месяц? Зачем тогда говорить «да»? Зачем все эти «и в горе и в радости, пока смерть не разлучит», если на самом деле ничего подобного не испытываешь?

Она всматривалась в его строгое лицо и с отчаянием понимала, что никогда не сможет открыться по-настоящему, поделиться своими фантазиями. С Виктором бывало интересно, но говорить с ним по душам она не отваживалась — он принимал все слишком близко к сердцу, тревожился. Виктор чрезмерно серьезно относился к ее болезни и думал, что любое оброненное Лесей слово, выпадающее из внятной схемы, следствие душевного расстройства.

А ведь раньше он умудрялся шутить, и даже удачно, чем здорово ее веселил. Леся вспомнила, как в самом начале знакомства рассказала ему, как поцеловалась с одноклассником. Виктор сидел, насупившись, и молчал.

— Ты чего такой грустный? — спросила она. — Все нормально?

— Ага.

— Скрываешь чувства?

— Скорее ищу их.

Леся украдкой посмотрела на его руки, сжимавшие руль. У него были красивые широкие ладони с крепкими пальцами. Ей хотелось сказать ему, что она по-прежнему не любит его как мужчину и никогда не полюбит. Она испытывает симпатию, привязанность и уважение, но разве этого достаточно? Разве он не заслуживает большего? Разве она сама — не заслуживает? На Лесю снова нахлынуло давящее ощущение утраты контроля над жизнью. Будто все уже решили за нее и летит она, как вертолетик-дрон, управляемый чужой волей…

А из-за чего, спрашивается? Из-за нелепой болезни, название которой все боялись произнести вслух? Из-за того, что в какой-то момент из человека Леся превратилась в хрустальную вазочку, которую лучше хранить в серванте — чтобы не дай бог не разбилась?

Самое омерзительное — она сама начинала терять уверенность, что для нее правильнее. Подчиниться здравому смыслу и заботе профессионалов или взбунтоваться, довериться интуиции? Иногда казалось, что решение очевидно и ей нужна лишь пара минут тишины и ясного ума. Но если с тишиной проблем не имелось, то за свой рассудок Леся бы не поручилась…

Машина въехала на огороженную территорию клиники. Виктор проводил Лесю до приемного отделения и долго держал в объятиях, прежде чем попрощался, перепоручив ее заботам персонала.

Отдельная палата, за которую отец ежемесячно платил немалую сумму, представляла собой маленькую уютную комнату с кроватью, столом, телевизором и отдельной душевой. Большую часть времени Леся читала книги или смотрела сериалы — пользоваться Интернетом пациентам запрещалось. Зарешеченное окно выходило в зеленый двор со стрижеными кустарниками и деревянными беседками, сейчас погруженными в сумрак. Лишь мощенные белым камнем дорожки поблескивали под светом фонарей.

В дверь стукнули и сразу вошли — медсестра принесла вечернюю порцию таблеток. Леся послушно взяла стаканчик. Обычно ее обслуживали три медсестры, которых она мысленно называла «молчаливая», «добрая» и «злая».

— Что-то новенькое? — Она положила на язык пилюлю в красной оболочке.

Медсестра улыбнулась. Леся находилась в клинике по доброй воле, и в отличие от других пациентов ее не заставляли широко открывать рот, проверяя, проглотила ли она все таблетки. Да Лесе и в голову бы не пришло противиться лечению. Она хотела выздороветь. Вернуться к прежней жизни.

— Спокойной ночи! — «Молчаливая» медсестра забрала поднос и покинула палату. Леся проводила ее тоскливым взглядом. Ей не хватало общения.

Она долго ворочалась в постели, прислушиваясь к напряженной больничной тишине. Интересно, как отреагирует отец, узнав о ее скоропалительном браке? Скорее всего, обрадуется. Виктор ему нравился. Веки постепенно тяжелели, сознание уплывало, скованное желанной дремой, когда тихий шорох за дверью вырвал Лесю из полузабытья. Она распахнула глаза, мгновенно проснувшись. Бывало, по ночам возникали экстренные ситуации. Например, случались приступы у буйного пациента, и санитары спешили усмирить его. Но тогда коридор наполнялся шумом торопливых шагов, громко хлопали двери, а шахты вентиляции доносили короткие крики смутьяна, протестовавшего против укола. К подобным звукам Леся привыкла. Именно поэтому ее насторожил необычный шорох — словно кто-то робко скребся в коридоре.

Она осторожно коснулась босыми ногами пола и на цыпочках приблизилась к двери. Постояла секунду, напрягая слух, а затем резко дернула за ручку. Коридор был пуст.

Укоризненно вздохнув — она излишне подозрительна! — Леся закрыла дверь и направилась обратно к кровати. Сон выветрился, и она с сожалением отметила, что в ближайшие пару часов не стоит даже пытаться заснуть. Она села, обняв подушку, и уставилась на вычурный узор светотени на полу и стенах.

Ей вспомнилось, с какой нежностью смотрел на нее Виктор, и она почувствовала угрызения совести. Он достойный мужчина, умный, заботливый. Так, может, зря она держит дистанцию? Виктор ведь ей тоже симпатичен. Да, страсти нет, но разве для семейной жизни она необходима? Неужели Леся поддалась распространенному заблуждению о том, что все ценное не дается легко? Человек не дорожит тем, что приходит к нему само…

Леся скользнула рассеянным взглядом по узкой полосе света под дверью и вдруг заметила на полу листок бумаги. Когда она подходила к двери пятью минутами ранее, то не смотрела под ноги и поэтому не обратила на него внимания.

Она проворно соскочила с кровати и подняла свернутый вдвое листок. Даже в сером сумраке, льющемся в окна, она отчетливо разобрала написанное печатными буквами слово:

«БЕГИ».

Из дневника В.

— Раздеваться не нужно, — с улыбкой сказала я. — Можете снять только пиджак и ботинки.

Мужчина кивнул и сел на массажный стол, с интересом ожидая, что же будет дальше. Я скользнула по нему быстрым взглядом. На вид лет сорок, высокий, с правильными чертами лица — слишком аристократическими на мой вкус. Мне нравятся лица попроще, без признаков утонченного превосходства. Дорогая белая рубашка, запонки. Слабый запах хорошего парфюма.

— Что вас беспокоит? — спросила я, изучая заполненную им форму. Специалистом по мышечной активации я работала первый год и все еще нервничала при встрече с новыми пациентами.

Дональд — так звали мужчину — рассказал, что его тревожит боль в колене во время утренних пробежек. Я провела первичные тесты, чтобы выявить, какие мышцы утратили способность сокращаться, отчего другие компенсировали это и перенапрягались, и принялась за работу.

На тот момент я только начинала свою практику, но уже успела привыкнуть к реакции людей на данную технику. Если у человека болит плечо, то он ждет, что специалист будет производить манипуляции именно с плечом, тогда как логика велит смотреть на организм как на систему и искать причинно-следственные связи. У Дональда болело колено, но к нему я даже не притронулась, работая в основном над областью таза и бедер — именно там крылась проблема, провоцирующая дисбаланс. Люди изумляются, когда видят магию. Несколько тестов, несколько нажатий в определенных точках — и они ощущают мгновенное облегчение. А всего и делов — найти выключенные мышцы и снова запустить их.

Я всегда хорошо чувствовала людей. Иногда мне хватало минуты разговора, чтобы понять, какой передо мной человек, доверять ли ему или лучше держаться подальше. Но тогда я не почувствовала ровным счетом ничего. Всего лишь очередной клиент, пришедший за помощью.

Первое впечатление может обманывать или, наоборот, быть предельно точным. Удивительно, что Дональд не оставил после себя абсолютно никакого впечатления. Я забыла о нем сразу же, едва за ним захлопнулась дверь кабинета. Скажи мне кто-нибудь в тот момент, что с этим человеком меня впоследствии свяжут очень непростые отношения, я бы вряд ли поверила.

Меня всегда возбуждали крепкие парни. Я и специальность вторую получила, по большому счету, для того, чтобы иметь возможность на законных основаниях, с умным видом пальпировать у спортсменов глютеус максимус или лобковый симфиз, ха-ха. Вожделение, как один из двигателей саморазвития, сильно недооценивается.

Мне недавно исполнилось двадцать два, и меня интересовали только две вещи: любовь и карьера. И если с первой все обстояло довольно неплохо, то вторая постоянно давала поводы для сомнений. Я отучилась на педагога, но поняла, что не хочу работать в школе. Бегающие и орущие дети, к которым ты не имеешь права применить силу и дать пару затрещин, повергали меня в уныние, а то и вовсе заставляли ощущать собственную беспомощность.

Вместе с двумя девчонками мы снимали трехкомнатную квартиру — родители предлагали оплачивать мне отдельное жилье, но я не хотела висеть у них на шее. К тому же втроем жилось веселее. Мы или ходили на свидания, или сидели перед телевизором с попкорном, обсуждая парней. В тот вечер Линдси и Мими развлекались со своими бойфрендами, и я отчаянно скучала.

Я взяла телефон и пробежалась по контактам. У меня всегда имелась в запасе парочка симпатичных парней, которые могли бы составить компанию. Но в тот вечер мое настроение не располагало к веселью. Вернее, не располагало к веселью с теми, кого я знала. Моя душа требовала свежих впечатлений и новых знакомств. Не считайте меня легкомысленной. Я всегда старалась просчитывать каждый свой шаг и рассуждать рационально. Но в том, что касается сферы чувств, я была немного… ветреной. Кто-то назовет это распущенностью, а кто-то — жаждой жить полно, красочно. Но может статься, моя любвеобильность была продиктована обыкновенным страхом упустить что-то важное. Кого-то важного.

Как бы там ни было, а перспектива сидеть в квартире одной меня не радовала. Я быстро оделась и вышла на улицу, окунувшись в теплую влажность летнего вечера. Монотонный шум города и спешащие прохожие подействовали на меня ободряюще. Я быстро добралась до ближайшего кинотеатра, купила билет на ближайший сеанс, даже не удосужившись прочитать, о чем фильм. Показывали скучную комедию, в которой не было ни одной смешной сцены. Я продержалась полчаса и ушла.

Многие обожают гулять и с удовольствием бродят по паркам и улицам, глазея по сторонам. Меня же бесцельное шатание угнетает. Мне необходима цель, конечный пункт — только тогда я получу удовольствие от пути. Раз уж мне все равно нечего было делать, я поставила перед собой задачу: найти уютное кафе и выпить вкусный, неприлично сладкий кофе. Я не позволяла себе сладкого уже несколько месяцев и решила себя побаловать.

Я бодро шагала по тротуару, деловито взирая на вывески и заглядывая в окна баров. Наконец меня привлекло одно кафе, и я нырнула внутрь, заняла столик и заказала напиток. На стуле лежал оставленный кем-то спортивный журнал, и я принялась рассеянно листать его. Просматривала страницу за страницей, пока вдруг мой взгляд не задержался на громком заголовке — «Muscle activation techniques1, революционный метод оценки и коррекции мышечного дисбаланса и нестабильности суставов. Открыт набор на курсы».

Я заинтересованно углубилась в чтение. А спустя час уже заполняла на сайте форму заявки на обучение. Иногда один поступок меняет всю твою жизнь. Редко — тебя самого.

Не пойди я в тот вечер в кино, не окажись оно безнадежно скучным, я бы не забрела в кафе, не открыла спортивный журнал, не начала практику, не встретила бы Дональда и не стала бы тем, кем сейчас являюсь.

Понедельник

Бостон, Массачусетс

Бедро по-прежнему ныло, но уже не кровоточило. Что по-настоящему раздражало, так это боль в ушибленном плече. При падении он правильно сгруппировался, и только это спасло Нолана от куда более серьезных повреждений, но от сильного анальгетика он бы сейчас не отказался. Впрочем, куда больше его тревожило отсутствие в поле видимости хотя бы одного человека, у кого можно спросить направление.

Он встал у дороги и поднял руку, надеясь остановить попутку, однако не сильно преуспел. За десять минут лишь одна машина притормозила, но водитель тут же ударил по газам, едва разглядев предполагаемого пассажира. Даже без зеркала Майк понимал, что видок у него не самый благонадежный. Он бы и сам не стал останавливаться…

Чтобы хоть как-то согреться, Нолан, прихрамывая, побежал трусцой, стараясь не прислушиваться к творящемуся в голове сумбуру. На одном из перекрестков он остановился на светофоре и заметил курившего неподалеку мужчину. Выглядел тот ничем не лучше самого Майка — грязная одежда, не первой свежести лицо. Вероятно, бездомный. Поймав на себе взгляд, бомж улыбнулся, обнажив желтые зубы, и протянул ему пачку сигарет:

— Угощайся.

— Спасибо, не курю. — Майк подошел ближе. — Не подскажешь, как отсюда дойти до Парк-стрит и Тремонт?

— Тяжелая ночка, да? — понимающе сощурился мужчина.

— Ты даже не представляешь.

— Отчего же, — возразил тот, кивая на выпачканные кровью брюки. — Вполне представляю. Как добраться, подскажу.

Серые громады зданий нависали над безлюдными тротуарами подобно крепостным стенам, визуально сужая без того узкие двухполосные дороги даунтауна. Майк то припускал, то переходил на быстрый шаг, повторяя озвученный бездомным маршрут: направо на Линкольн, налево на Саммер-стрит и вперед на Винтер. Он не останавливался; заслышав сирену полицейской машины, сразу уходил в сторону, прячась за массивными клумбами. Майк не знал, правильно ли поступает, но предпочитал не рисковать раньше времени.

Пешеходов почти не попадалось: ночь с воскресенья на понедельник не слишком располагает к разгульному веселью. Минут через пятнадцать Нолан свернул на Тремонт и почти сразу очутился на нужном перекрестке.

Он замедлил шаг, не зная, чего ожидать. Может, он опоздал и тот, кто хотел с ним встретиться, уже давно ушел? Майк огляделся: по правую руку начиналась полоса парка, огороженного декоративным металлическим забором — черные прутья с острыми наконечниками отделяли зеленый оазис от городской суеты. Впереди возвышалась приземистая церквушка с узкими арочными окнами и круглыми часами на башенке.

Майк обошел весь перекресток, ощущая, как поднимается внутри новая волна раздражения. Он пропустил очередной прием прописанных психотерапевтом таблеток, эмоции распирали его, причиняя дискомфорт.

«Жду еще пять минут и иду в полицию!» — мысленно пообещал он себе. Холод становился таким мучительным, что перебивал мысли о возможной угрозе.

В ночной тишине зазвенел чей-то мобильный, заставив Майка вздрогнуть от неожиданности. Он обернулся, но никого не увидел. Ни единой живой души.

Телефон продолжал трезвонить. Звук шел со стороны церкви. Нолан подбежал к крыльцу, ведущему к центральным воротам, — и в это мгновение звонок оборвался. Майк обследовал лестницу и в нерешительности остановился.

Пронзительная трель снова резанула уши. На этот раз Нолан сориентировался быстро. Мобильный лежал сбоку от ступеней, на маленьком клочке земли. Майк перегнулся через перила и дотянулся до телефона, помещенного в прозрачный целлофановый пакет. На белой наклейке значилось его имя.

Если у него и имелись сомнения насчет того, кому адресован звонок, то теперь отпали. Он нажал на кнопку и поднес телефон к уху.

— Майк, это ты? — Хрипловатый женский голос говорил быстро. — Отвечай живее!

— Кто это?

— Слушай меня внимательно и не задавай вопросов, — затараторила женщина. — Тебе нужно немедленно убираться оттуда. В квартиру не возвращайся, найди другое место, чтобы переночевать. В полицию не обращайся, они заодно. Обходи уличные камеры…

— Кто это говорит? — перебил ее Майк. — И кто заодно с полицией? Что вообще происходит? Внятно объясни!

— На улице тебя мгновенно вычислят. Не оставайся долго на одном месте! Слышишь, Майк? Это важно! Следующий сеанс связи утром. Постарайся не умереть.

— Погоди, что значит… — Его фраза так и повисла в воздухе. В трубке раздались гудки, заставив Нолана громко выругаться. Он хотел перезвонить, но вызов был сделан со скрытого номера. Он набрал Бобби, однако звонок не прошел. Он нажал 911 — с тем же результатом. Телефон не работал на исходящие звонки.

Чертыхнувшись, Нолан сунул аппарат в карман и побрел в сторону Ревере — по крайней мере, он представлял, как туда добраться. Кем бы ни была эта бешеная дамочка, адекватностью там и не пахло. Нолан все больше склонялся к мысли, что это какой-то невероятный дорогущий розыгрыш. Когда все закончится, он засудит долбаный телеканал! Эти уроды раскошелятся за причиненный моральный ущерб.

Внутри закипала ледяная, разъедающая злость. Он почти сожалел, что в эту минуту никто не нападает на него, — с каким бы упоением он размял кулаки! Собственно, он никогда не отличался терпением. Вывести Майка из себя не представляло большого труда, чем Викки с упоением пользовалась. Ей нравилось доводить его до белого каления.

— Обожаю, когда ты злой, — говорила она, призывно облизывая губы.

Когда Майка едва не коротило от нервного напряжения, Викки, тонко чувствуя приближение черты, за которую лучше не переступать, мгновенно расслаблялась. Садилась в кресло с похабной полуулыбочкой или запрыгивала на стол, недвусмысленно раздвигая ноги… Все еще желая придушить подружку, Майк подскакивал, подминая ее под себя, и применял единственно доступный для обоих вариант мести. Многие люди как будто сами создают температуру вокруг себя. Рядом с Викки всегда было жарко.

Воспоминания лишь сильнее разозлили Нолана. Он снова вернулся в холодную, пробирающую до внутренностей реальность, в которой отсутствовал какой-либо смысл.

«Спокойно, — мысленно уговаривал себя Майк. — Эта дурацкая ночь когда-нибудь кончится. Сейчас тебе нужно попасть в квартиру, принять душ и переодеться, а дальше посмотришь по обстоятельствам».

Он миновал «Кожгалантерею Хелен», проскочил мимо ресторана «Хангри ай», бакалеи Йозефа и свернул на улицу Ревере. Лишь подойдя к подъезду дома Бобби, он понял, что не сможет попасть внутрь: ключи остались в куртке. Майк громко выругался. Ему бы не составило труда выломать обе входные двери — старые и хлипкие, — но тогда он бы разбудил весь дом и привлек к себе нежелательное внимание. Попробовать проникнуть в квартиру через окно, тем же путем, что выбрался? Тоже отпадает. Пожарная лестница заканчивается метрах в трех от земли, спрыгнуть с нее реально, а вот забраться — не очень.

Он стоял перед дверью, играя желваками и до хруста сжимая кулаки. Холод сводил с ума, а ветер, хоть и не столь порывистый, как несколькими часами ранее, но столь же назойливый и ледяной, выдувал последние остатки нерешительности. Майк развернулся и побежал вниз, к улице Чарльз. Через пару сотен метров он остановился, натянул до глаз воротник толстовки, и быстрым шагом подошел к витрине маленького магазинчика. В углублении, освещенные тусклыми лампами, маячили два манекена. На одном висел нарядный женский костюм и тонкий вязаный шарфик, а на втором — стильная мужская куртка и вельветовые брюки. Майк недавно проходил мимо этой витрины, но тогда еще не достиг нужной кондиции. Теперь он не колебался.

Камней и других подходящих предметов на чистеньком, словно продезинфицированном тротуаре не валялось. Нолану не оставалось ничего другого, как резко выбросить локоть вперед, разбивая стекло. Осколки со звоном посыпались на землю, завопила охранная сигнализация. Он дотянулся до манекена, сдернул куртку и шарф и рванул с места, прижимая к груди украденные вещи.

Он пробежал три квартала, затем свернул в укутанный деревьями переулок и остановился, тяжело дыша. Затем надел куртку — она села идеально, словно дожидалась именно его, — туго перевязал раненую ногу шарфом и пошел медленно, как добропорядочный гражданин, возвращавшийся домой после долгих посиделок в баре.

Настроение немного улучшилось — как будто в благодарность за заботу, организм щедро поделился порцией серотонина. Случившееся воспринималось чудовищным, но забавным недоразумением, суть которого непременно выяснится при наступлении утра. Но до утра оставалось еще несколько долгих часов, и Майку следовало подыскать подходящее место для ночлега.

Его внимание привлекли стоявшие на пустынной парковке несколько школьных автобусов, а точнее, самый крайний. Майку показалось, что окно со стороны водителя приоткрыто. Он подошел ближе: так и есть! Уставший от галдящих школьников шофер позабыл полностью задвинуть стекло и поспешил после смены домой, не удосужившись проверить окно. Нолан мысленно поблагодарил его за рассеянность.

Пришлось повозиться, прежде чем у него получилось дотянуться до язычка блокиратора двери и потянуть его вверх. Он буквально ввалился в салон и какое-то время просто полулежал на переднем сиденье, наслаждаясь покоем. Конечности наливались тяжестью, веки смыкались сами собой. Майк мотнул головой, прогоняя дрему. Прежде чем позволить себе короткий сон, следовало сделать еще кое-что.

Он порылся в бардачке и вытянул аптечку. Перебрался назад, на сдвоенное сиденье, снял джинсы и осмотрел задетое пулей бедро. Рана выглядела плохо, но почти не кровоточила. Он нашел в аптечке антисептик и вату, обработал рваные края раны, заклеил лейкопластырем, а сверху обмотал бинтом. Снова надел брюки, заглотнул таблетку обезболивающего, запив ее нашедшейся в дверце со стороны водителя минералкой, и только тогда откинулся на спину, вытянув ноги на соседнее кресло.

В первый же вечер они с Викки нагрянули к ней домой, предварительно затарившись в магазине вином и закусками. Викки сразу же отправилась в душ и вернулась пятью минутами позже, переодевшись в короткие шорты и простую белую майку, под которой не было бюстгальтера. Ее красивая, средних размеров грудь отчетливо просвечивала под тонкой тканью, и Майк мысленно поздравил себя с удачной находкой. Недостатка женского внимания он не испытывал, но такую аппетитную красотку не встречал давно.

Оба понимали, с какой целью сюда пришли, но оба намеренно оттягивали момент: когда убежден в успешном финале, прелюдия не утомляет, а распаляет интерес. Они сидели на низком диване, потягивая вино из бокалов, и Майк пожирал глазами ее стройные ноги, чувствуя нарастающее возбуждение.

А потом откуда-то снизу загрохотала классическая музыка, и Викки сердито фыркнула:

— Опять эти гады включили свой патефон! Я еще не видела новых соседей, но они меня уже бесят!

— Я сейчас все улажу. — Майк поднялся и вышел на лестничную клетку, не дав Викки опомниться.

Когда он вернулся, в квартире стояла умиротворяющая тишина.

— Ух ты, круто. — Викки провела кончиком языка по накрашенным красной помадой губам. — Быстро ты.

— Пришлось применить силу, — объяснил Майк, усаживаясь обратно на диван.

— Челюсти поломал?

— Да не, просто ребром ладони по горлу полоснул.

— Трахею нахрен разнес? — хихикнула Викки, поддерживая игру.

— Не разнес. Все нормально, без последствий. — Майк задумался. — Скорее всего. Старушке-то лет под семьдесят. У нее еще трубки кислородные из носа торчали…

Викки на мгновение умолкла, ошарашенно хлопая ресницами, но заметив, как дрогнули уголки его губ, заливисто рассмеялась:

— А ты молодец, я почти поверила!

Где-то за окном угадывался тихий шорох шагов. Они муравьями просачивались в воспоминание, незаметно видоизменяя изначальную картинку, перекраивая ее. И снова Майк не осознал, а скорее почувствовал присутствие чего-то инородного, нарушающего гармонию полусна. Он открыл глаза, моментально проснувшись, и приподнялся на локтях, вглядываясь в темноту за окном.

Двое мужчин шли по парковке, останавливаясь у каждого автобуса и светя в окна фонариком. Он пригнулся, прикидывая дальнейшие действия. Он не успел понять, вооружены ли они; один из них точно держал что-то в руке — но был ли это пистолет, нож или второй фонарик, Майк не разобрал. Может, это охраняемая парковка и сторожа заметили, как кто-то пробрался в автобус?

Он снова вытянул шею, оценивая обстановку. Двое приближались к нему; между ними оставался всего один автобус. Тот, что шел впереди, внезапно указал на окно водителя.

Вот черт! Майк так обрадовался, когда пробрался внутрь, что забыл закрыть его!

Второй кивнул и подобрался, обхватив двумя руками пистолет, — теперь сомнений не оставалось.

Внутри автобуса было темнее, чем снаружи, — только благодаря этому они не увидели, как Нолан тихо сполз на пол и подобрался к двери. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Осторожные шаги почти вплотную приблизились к автобусу; теперь его и нападавших разделяла лишь тонкая пластина двери. С той стороны чьи-то пальцы легли на ручку и надавили на механизм. Едва раздался тихий щелчок, Майк отклонился назад и со всей силы толкнул ногами дверь, впечатывая ее в лицо противника.

Он выпрыгнул из салона и едва успел увернуться от кулака — второй кинулся в атаку, пока его напарник приходил в себя от удара, согнувшись и обхватив ладонями голову. Майк добавил ему локтем в основание черепа, тут же переключил внимание на другого — и весьма вовремя: тот уже поднимал пистолет, целясь ему в грудь.

Нолан сместился с линии огня, шагнув влево-вперед.

«Если на вас направили оружие, уходим в сторону, хватаем левой рукой ствол, правой бьем в сгиб кисти с оружием, левой выворачиваем пистолет от себя и вырываем из захвата».

Эту комбинацию они отрабатывали до потемнения в глазах, спасибо капитану.

«Прием, доведенный до автоматизма, однажды спасет вам жизнь».

Они тренировались, как проклятые, в обстановке, приближенной к боевой. Их готовили к экстремальным ситуациям, их учили стрелять в людей. Ему даже довелось поучаствовать в нескольких военных операциях. Но сейчас Майк Нолан впервые прижимал дуло пистолета к виску живого человека. И это было совсем не то, что целиться в размытые силуэты врагов.

— Не двигаться! — угрожающе прошипел Майк, когда второй нападавший дернулся вперед. — Иначе я прострелю ему голову. А потом — твою.

Он сильнее придавил предплечьем горло своей жертвы, не убирая пистолет от его головы.

— Почему вы пытались меня убить?

— Тише, тише, парень, — примиряюще забормотал громила, поднимая руки вверх и демонстрируя открытые ладони. — Успокойся, пожалуйста.

— Почему вы пытались меня убить? — угрожающе повторил Майк, начиная терять терпение.

— Никто не пытался тебя убить! — Мужчина осторожно шагнул ближе, не опуская рук. — Мы всего лишь осматривали парковку, когда ты сам на нас налетел!

Он мягко улыбнулся и сделал успокаивающий жест рукой, будто пытался усмирить разозленного пса.

— Мы не хотим проблем. А, Джоуи? Мы ведь не хотим проблем?

Мужчина, которого Майк держал на прицеле, издал жалобный звук, призванный подтвердить, что проблем они действительно не хотят.

— Опусти пушку, парень, и разойдемся по-доброму. Ты ведь не собирался красть автобус, да? Мы друг друга не поняли.

Нолан колебался, не зная, чему верить. Ночка выдалась ненормальной, и, возможно, он и сам перестал адекватно соображать. Вдруг эти двое и в самом деле не думали на него нападать? Он был на взводе, к тому же спросонья мог истолковать происходящее превратно. Он внимательно всмотрелся в лицо стоявшего напротив мужчины, словно пытался прочитать его мысли. Тот терпеливо ждал, давая Нолану время принять верное решение.

От напряженной позы ушибленное плечо свело судорогой, и Майк стиснул зубы, чтобы не скривиться от боли. Викки часто иронизировала над его импульсивностью; говорила, что он сперва реагирует, а потом думает.

— Отойди назад, — приказал Нолан. — Отойди назад и держи руки на виду.

— Хорошо, — согласился мужчина, отступая на несколько шагов. — Только давай без глупостей, а?

— Еще дальше! — гаркнул Майк, когда тот остановился.

— Ладно-ладно, только не горячись!

Когда противник отошел на приличное расстояние, Нолан оттолкнул от себя его напарника и медленно отошел к краю парковки, не опуская оружия. Он испытывал искушение прихватить пистолет с собой, учитывая обстоятельства, но не хотел навлечь на себя еще больше неприятностей. Майк велел двоим повернуться спиной, быстро протер пистолет рукавом толстовки, избавляясь от своих отпечатков, запульнул его на другой конец парковки и рванул в переулок.

Часы показывали начало пятого. Город еще спал, и лишь поэтому никто не косился на подозрительного пешехода в окровавленных джинсах, явно избегавшего освещенных участков дороги. Мысли в голове путались, но Майк отлично понимал, что единственная беспроигрышная опция — это попасть в квартиру, переодеться, взять сумку и документы и свалить оттуда подальше. Снять номер в ближайшей гостинице (бог с ними, с деньгами), привести себя в порядок, смотаться на собеседование, а потом уже обратиться в полицию. Пусть разбираются в этом чудовищном недоразумении, а он будет ждать отклика от работодателя и надеяться, что его кандидатура подойдет.

Пару часов он переждал на скамейке в парке, стараясь успокоиться, а затем направился к дому Бобби. Он топтался у дверей минут двадцать, пока первый жилец наконец не вышел на улицу. Майк нырнул внутрь, взбежал по лестнице, остановился напротив квартиры и подергал ручку — заперто. Несколько секунд постоял, а затем со всей силы пнул дверь ногой, выбивая хлипкий замок. С Бобби он объяснится позже.

Он обежал все комнаты, проверил шкафы — никого. Ночной гость, кем бы он ни был, покинул квартиру, не оставив после себя следов. Нолан умылся, выпил воды и сел, переводя дыхание. И только тогда понял, что не видит своих вещей. Ни бритвенного набора на умывальнике, ни спортивной сумки, ни брошенного на пол свитера. Он вскочил и снова обыскал все комнаты, сантиметр за сантиметром. Два стула, раскладной стол. На полу, экраном вниз, плазменный телевизор. В углу спальни — матрас и две подушки. Весь нехитрый скарб, принадлежавший Бобби, остался. Пропали только его, Майка Нолана, вещи. Телефон, документы. Как будто он никогда прежде не заходил в эту квартиру.

Он вернулся в кухню и замер у закрытого окна, засомневавшись в собственной адекватности. Сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять подступающую панику. Майк Нолан боялся двух вещей. Первая — сойти с ума.

Нет-нет. Он в здравом уме. Произошедшее было слишком ярким, слишком реалистичным для галлюцинации. Он нормальный, здоровый человек, попавший в странную ситуацию. Нужно постараться собрать воедино все детали, и рано или поздно картинка сложится, ответ найдется.

«Соберись же!» — мысленно приказал он и едва не хлопнул себя по лбу. Точно! В него стреляли, когда он сбегал через окно. А значит, должны остаться следы от пуль. Он кинулся к стене, миллиметр за миллиметром изучая поверхность. И почти сразу же заметил замазанное белой штукатуркой отверстие. Работу выполнили наспех, но довольно качественно. Если не знать, где искать, можно пропустить. Нолан перевел взгляд на оконную раму и обнаружил вторую дыру, тоже заделанную.

Напрашивались два вывода. Он не сходит с ума — это хорошо. Его преследуют неизвестные — это плохо.

Утреннее солнце заполняло закоулки Бикон Хилл, просачиваясь в окна и обещая погожий день. Майк обшарил все шкафы в надежде отыскать какую-нибудь одежду, но, кроме полотенец, ничего не нашел. Чертов Бобби, мог бы оставить хотя бы спортивные штаны. Как ему выйти на улицу в подобном виде?

Он забрался под горячий душ, осторожно промыл и заклеил рану на бедре — в шкафчике в ванной валялись антисептик и лейкопластырь. Застирал кровь на джинсах — пятно полностью не исчезло, но уже не привлекало внимания. Просушил мокрое место полотенцем, натянул еще сырые брюки. И хотя Нолану не удалось отдохнуть, почувствовал он себя намного лучше.

Теперь добраться до полицейского участка, связаться с работодателем, объяснить форс-мажор, попросить перенести собеседование на другой день. Все будет хорошо. Пусть копы выполняют свою работу и разгадывают загадки.

Часы в телефоне показывали восьмой час. Майк вышел из квартиры в тесный коридор и уже двинулся вниз по лестнице, когда услышал, как скрипнула уличная дверь. Казалось бы, ничего особенного — жильцы просыпались и спешили на работу, — но чутье заставило Нолана остановиться. Он колебался не дольше секунды, а затем тихо поднялся на пару пролетов вверх и замер, прижавшись к стене. Лучше быть параноиком и ошибаться, чем довериться миру и сдохнуть ни за что ни про что.

Кто-то не спеша поднимался по лестнице. Старый палас приглушал шаги. Майк готовился к тому, что в пролете вот-вот покажется седая макушка и старичок из квартиры этажом выше, с теплым, только что купленным багетом под мышкой, удивленно поздоровается. Кто-то остановился на площадке у квартиры Бобби, и сразу же раздался негромкий щелчок выключаемого предохранителя пистолета.

Пульс мгновенно участился, но Майк не позволил себе запаниковать. Кто бы ни вернулся в квартиру, он наверняка решит проверить лестничные пролеты, а значит, медлить нельзя. Спуститься незамеченным вряд ли удастся: рассохшиеся доски лестницы скрипят.

Нолан задержал дыхание и ринулся вниз, перепрыгивая через несколько ступеней. На улице он сразу же свернул в переулок, потом в еще один и побежал, не оглядываясь, пока не начал всерьез задыхаться. Наконец он позволил себе остановиться и согнулся, упершись ладонями в колени. Похоже, ему удалось оторваться от погони.

Он привалился спиной к шершавой кирпичной стене и какое-то время стоял, восстанавливая дыхание. В этот момент в кармане брюк зазвонил мобильник.

— Майки, чертов ты придурок, ты поперся в квартиру? — раздался в трубке уже знакомый женский голос. — Я же тебе говорила туда не возвращаться. Найди себе другое убежище, да побыстрее!

— Я не знаю, кто вы такие и что вам от меня нужно, — с холодной яростью проговорил Нолан. — Я иду в полицию.

— Нельзя тебе в полицию, — огорченно протянула незнакомка.

— Почему?

Повисла пауза.

— Почему мне нельзя в полицию? — повторил Майк, борясь с раздражением. Лимит его терпения почти исчерпался, кроме того, его бесил фамильярный тон собеседницы.

— Найди телевизор и включи местный канал, — сказала она и отключилась.

Нолан выругался на потухший дисплей. Кто-то задумал играть с ним в странные игры, не объяснив правила и заставляя чувствовать себя дураком, — чего он терпеть не мог.

Ладно. Все по порядку. Ситуация абсурдная, но какая-то логика в ней есть. Судя по всему, баба из телефона на его стороне. По крайней мере, ее предупреждение не возвращаться в квартиру имело основания. В таком случае ему следовало прислушаться к ее очередному совету. А там уж он сам примет решение.

Мимо проехали двое велосипедистов. Вдалеке послышался вой машины парамедиков. Из лабиринтов улиц доносился мерный бой башенных часов. Город просыпался. Майк прикинул, в какую сторону идти, и двинулся на шум оживленного перекрестка. Сейчас, когда солнце щедро рассыпало лучи на мощенные булыжником улицы, Бостон выглядел приветливым, вылизанным, как фотография в глянцевом журнале. Словно с наступлением утра злые чары развеялись, и взору предстала истинная красота. Было сложно поверить, что буквально пару часов назад Нолан в отчаянии блуждал по мрачным подворотням, вздрагивая от любого шороха и в каждом прохожем видя врага.

Пиццерия «У Джованни» уже открылась. Майк остановился у широкой прозрачной витрины, украшенной цветами, и невольно сглотнул слюну. Огромная аппетитная пицца (тонкое поджаренное тесто, хрустящий бекон, крупно нарезанные шампиньоны, зеленые оливки, густой слой расплавленного сыра), казалось, даже через стекло источала дурманящий аромат. Нолан ничего не ел со вчерашнего вечера и здорово проголодался. Но мысли о еде придется отложить на потом. Он заметил внутри работающий телевизор, толкнул дверь, звякнув колокольчиком, и прошел в помещение.

От запахов съестного закружилась голова. Майк взял меню и попросил переключить телевизор на местный новостной канал. Молодой смуглый официант жизнерадостно кивнул.

Сначала крутили бесконечную рекламу, затем пошли скучные сюжеты.

Массачусетс признан лучшим в стране штатом по условиям труда преподавателей средней школы. К такому выводу пришли эксперты журнала «Валлехаб», проанализировав легкость в трудоустройстве, уровень зарплат, бюджет на каждого студента. Кроме того, в пятерку передовых штатов вошли Вирджиния, Миннесота, Вайоминг и Нью-Джерси.

Представители Бостонского общественного комитета по здравоохранению пытаются найти женщину, контактировавшую с летучей мышью, у которой впоследствии выявили бешенство. Женщина подобрала раненую мышь в районе Джамайка Плэйн и отнесла ветеринарам, а на следующий день анализ подтвердил, что животное заражено.

В список самых богатых граждан США, по версии журнала Forbs, вошли несколько жителей Бостона. Так, например, Абигайль Джонсон, главный управляющий компании «Фидэлити», заняла 31-е место с состоянием 14,2 миллиарда долларов. Немного отстают председатель компании «Нью Баланс» Джим Дэвис и владелец компании «Бридженс» Джереми Олсен, на их счету порядка пяти миллиардов долларов.

— Вы готовы сделать заказ? — поинтересовался официант.

В столь ранний час Майк был единственным посетителем.

— Дайте мне еще пару минут, — попросил Нолан, не переставая следить за новостями.

— Только что нам поступила срочная информация, — сообщил ведущий. — Сегодня ночью в районе Бикон Хилл на стоянке школьных автобусов неизвестный совершил вооруженное нападение на охранников, один из которых скончался на месте от огнестрельного ранения в голову. Нападавший — молодой белый мужчина, приблизительно 180–185 сантиметров, был одет в светлые джинсы и коричневую кожаную куртку. Составлен фоторобот преступника. Просьба всем, кто видел предполагаемого убийцу, немедленно связаться с полицией.

На экране появился компьютерный портрет, и Нолан похолодел. Сходство было не феноменальным, но довольно точным и не ускользнуло бы от цепкого наблюдательного взгляда.

— Прошу прощения. — Майку стоило неимоверных усилий сию же секунду не вскочить с места и не кинуться к выходу. — Я передумал. Что-то есть расхотелось.

На телеканале сменилась заставка, начали передавать прогноз погоды. Осадков не ожидается, воздух прогреется до 15 градусов тепла.

Он медленно поднялся из-за стола и покинул пиццерию, следя за тем, как бы не рухнуть на подгибающихся ногах. Вокруг творилось что-то немыслимое, мозг генерировал одну гипотезу за другой, но внятная картина все равно не складывалась.

Один охранник скончался на месте от огнестрельного ранения в голову?

Давай, Майк, ты же не конченый псих, ты отлично помнишь, как все было. Ты оборонялся, отобрал пистолет, а затем выбросил его, ни разу не выстрелив. Так, черт побери? Откуда же взяться убитому охраннику? Может, он как-то насолил своему напарнику и тот решил избавиться от него, когда подвернулся шанс, а вину свалить на другого? Возможно, хоть и маловероятно. За последние сутки произошло слишком много маловероятного.

Проезжающая мимо машина резко засигналила — Майк едва не угодил под колеса, выйдя на дорогу и даже не заметив этого. Он отпрыгнул обратно на тротуар и огляделся по сторонам. На автобусной остановке четверо человек, все с наушниками, что-то изучают в телефонах, на их лицах обреченность от необходимости куда-то ехать в такую рань. Хозяин маленького магазинчика подметает и без того чистый порог, потом исчезает внутри и вскоре появляется с лейкой, чтобы полить стоящие у входа цветы в горшках. Студент в мешковатых брюках сворачивает в тупик, достает сигарету и долго пытается прикурить — зажигалка никак не высекает искру. Цокает каблуками молодая девушка в красных колготках и синей куртке, но яркий наряд, похоже, не улучшает ее настроения — она чем-то озабочена и спешит, мрачно глядя себе под ноги.

Обычные, нормальные люди со своими проблемами. Майк сильно сомневался, что кто-то из них всю ночь скакал по городу раненым оленем, спасаясь от преследования. Вечно у него все через одно место…

Мобильник в кармане брюк ожил, завибрировал. Нолан поспешно поднес его к уху.

— Ну как, убедился, что мне можно доверять? — Голос незнакомки звучал нахально.

Майк шагнул к фонарному столбу и привалился к нему спиной — внезапно навалилась усталость, ноги отяжелели. Вся его агрессия и гнев куда-то улетучились; хотелось только одного: узнать, кто все это затеял и когда его оставят в покое.

— Алло, Майки, ты там? — заволновалась собеседница на другом конце провода. — Ты там случаем в обморок бухнуться не собираешься? Я бы тебе не советовала.

— Объясни мне, что происходит, — попросил он лишенным интонаций голосом.

— Что происходит? Я объясню тебе, если ты до сих пор не понял. — Она помолчала. — Тебя хотят убить. Каждый человек в этом городе — твой потенциальный убийца. Это может быть случайный прохожий, продавец в магазине, остановившийся на светофоре водитель, полицейский, у которого ты спросишь дорогу. Твоя задача — продержаться неделю. Семь дней, слышишь, Майки? Не спрашивай меня о причинах. Я не могу тебе их назвать. Пока не могу.

— Что за…

— Семь дней, — перебила его незнакомка. — Постарайся выжить, пожалуйста, до следующего понедельника, — и положила трубку.

Нолан поднял растерянный взгляд и встретился глазами с наблюдавшим за ним мужчиной на автобусной остановке. Застигнутый врасплох, тот поспешил снова уткнуться в дисплей телефона.

«Каждый человек в этом городе — твой потенциальный убийца».

По спине пробежал холодок. Майк развернулся на сто восемьдесят градусов и быстро зашагал прочь — непонятно куда, лишь бы подальше.

Слова девчонки ситуацию не прояснили, но кое-что до него все-таки дошло: происходящее не игра больного воображения, не случайное совпадение, не ошибка. Кто-то действительно выбрал Майка в качестве мишени и собирается планомерно преследовать его. Судя по всему, в дело вовлечено несколько человек. Зачем, почему и какие у них ресурсы — об этом Нолан поразмышляет позже. А сейчас необходимо обезопасить себя, найти временное убежище и пищу. Может, его и собираются убить, но без еды он сдохнет без их помощи.

Ему было не по себе, но страха он не испытывал. Страх возникает, когда не знаешь, чего ждать. А Нолан теперь отлично знал, чего ждать — чего угодно.

Ажурная решетка беседки скрывала Нолана от посторонних глаз, при этом позволяла заметить любого, кто пожелал бы приблизиться к его временному убежищу. Ему нужно было подумать, понять, как действовать дальше, а это местечко в дальнем уголке парка подвернулось как нельзя кстати.

Он сидел на деревянной скамье под тенистым навесом и впервые за последние сутки чувствовал относительное спокойствие. Солнце разыгралось по-летнему, явно превысив обещанные синоптиками плюс 15 градусов. Наконец-то Майк не дрожал от холода и даже немного расслабился — насколько это было возможно в сложившейся ситуации. Ему посчастливилось найти питьевой фонтанчик и утолить жажду. Даже чувство голода на время притупилось.

Вдалеке, на пронизанной солнцем лужайке, компания подростков играла во фрисби. Два парня и две девчонки, одна из которых задорно визжала каждый раз, когда ловила тарелку. Чуть левее, на огороженной площадке для выгула собак, бегали две черные собаки, то ли ротвейлеры, то ли питбули — их хозяин бросал мячик, и те наперегонки пускались за игрушкой. Эта картина выглядела умиротворяющей, как реклама минивэна, где обязательно присутствует идеальная семья и чудесная погода. У них с Викки никогда не было ничего подобного. Ей нравились отношения с перчинкой, от любых проявлений семейной рутины она зевала и даже не пыталась этого скрыть. Не то чтобы Майк возражал против острых развлечений, но иногда ему хотелось просто поваляться на диване, посмотреть телевизор или съездить на озеро с любимой девушкой, полюбоваться закатом.

— Ты еще слишком молодой, Майки, чтобы любоваться закатами, — обычно язвила Викки, услышав его предложение. — У тебя будет для этого целая старость. А пока есть энергия, нужно накапливать впечатления и добавлять в свою жизнь драйва, — как можно больше драйва! — С этими словами она улыбалась своей похабной полуулыбочкой, способной пробудить самые грязные желания даже у железного дровосека.

Интересно, как бы она отреагировала, узнай о его нынешних приключениях. Небось подняла бы большой палец вверх в знак одобрения и захотела бы присоединиться. Она была больной на всю голову, его Викки. Может, поэтому и нравилась ему так сильно. А может, потому, что трахалась с огоньком.

Бомжеватого вида старик, судя по нетвердой походке уже успевший с утра принять на грудь, плелся по тропинке между деревьев. Возле пышного кустарника фотографировалась парочка. Молодой мужчина и женщина прижимались друг к другу, делая селфи, меняли дислокацию и снова фотографировались — вместе и по отдельности.

Викки тоже просила Майка щелкнуть ее на телефон каждый раз, когда выходила из душа голая, с мокрыми волосами.

Стоп.

Что делать бомжу в практически безлюдном парке? Попрошайничать здесь, в отличие от оживленной городской улицы, не у кого, а на созерцателя природы он не похож. Майк метнул внимательный взгляд в старика. Да с чего он вообще решил, что это бомж? Из-за неряшливой одежды? Можно подумать, он сам выглядел лучше. Да и не старик тот вовсе. Лет шестьдесят от силы. У них в армии пятидесятилетний капитан подтягивался тридцать раз без рывков и мог свалить подготовленного молодого бойца одним ударом в табло.

Нолан мгновенно собрался, не сводя глаз с бесцельно шатавшегося среди деревьев незнакомца. Могло статься, это была паранойя чистой воды, но в свете недавних событий гарантий он бы не дал. Несколько минут Майк наблюдал, ожидая от потенциального противника активных действий, но тот продолжал кружить в небольшом отдалении от беседки — не уходя и не приближаясь. Вполне возможно, тот не рисковал нападать при свидетелях, поэтому Майк поднялся со скамьи, постоял, не обращая на себя внимания, и углубился в небольшую рощицу. Старик двинулся следом, держась на приличном расстоянии.

— Простите, пожалуйста, вы нас не щелкнете? — Та самая пара новобрачных (Нолан заметил у них на пальцах одинаковые золотые кольца) неожиданно появилась из-за мохнатой туи. Светловолосая девушка, лет двадцати пяти на вид, смущенно протянула Нолану маленький фотоаппарат.

Боковым зрением Майк заметил, что его преследователь остановился.

— Да, конечно.

Парень с девушкой обнялись, приняв романтичную позу. Майк сделал пару кадров.

— Спасибо большое!

Девушка взяла протянутую камеру и тут же стала проверять получившиеся снимки, листая кадры на дисплее. Бомж, постояв в задумчивости, нырнул в беседку. Майк выдохнул, осознавая свою ошибку. Никто его не преследовал, бомж всего лишь караулил, когда освободится местечко под навесом.

Майк скорее почувствовал, чем увидел, занесенную у своего плеча руку и резко отклонился в сторону. Новоявленный муж, несколько секунд назад беспечно позировавший на камеру, потерял равновесие, но тут же снова предпринял попытку воткнуть ему в плечо шприц, который зажал в кулаке. Майк перехватил его запястье и выкрутил, вынуждая разжать кисть. Лицо нападавшего исказила гримаса боли, но и сам Майк едва не застонал, когда получил под колени хлесткий удар телескопической дубинкой.

Он успел послать мощный хук в лицо противника, выиграв пару мгновений, и обернулся, чтобы отшвырнуть набросившуюся на него девицу.

Это была самая странная драка в его жизни, напоминавшая нападение двух мартышек на медведя. Парочка сильно уступала ему в физической подготовке, но проявляла чудеса упорства. Майк бил парня, тот валился на землю, стараясь дотянуться до упавшего в траву шприца. Девчонка ходила кругами, отвлекая внимание на себя, то бросалась в ноги, то наскакивала сверху, — и все это в полной тишине, без единого звука. Совершенно нереальная сцена: вот они, влюбленные молодожены, смеются, светятся нежностью и вдруг по щелчку теряют человеческий облик и нападают на него.

Большого вреда они причинить не могли — у них не имелось при себе оружия, а драться они не умели. Майк собирался посильнее припечатать парня, тряхнуть девицу и задать ей пару вопросов, но сообразил, что бомж заметил потасовку и заинтересованно выглядывает из беседки, а хозяин ротвейлеров-питбулей позвонил по телефону, кивая в их сторону, а потом решительно перелез через ограду площадки и двинулся прямиком через лужайку в их направлении.

Нолан оттолкнул девчонку, предварительно отобрав дубинку, и рванул прочь из парка.

Из дневника В.

А с другой стороны, может быть, человек не меняется? Возможно, новые обстоятельства просто высвобождают то, что всегда таилось внутри и лишь поджидало удобного случая, чтобы проявиться во всей красе? Сейчас я кажусь себе умнее, сильнее, интереснее, чем несколько лет назад. Я стала лучшей версией себя самой — хотя любой пастор, реши я исповедаться, пришел бы к обратному заключению, уличив меня в грехопадении. Но что такое грех как не способ познания мира?

Вы задумывались о том, чего по-настоящему желаете? Денег? Власти? Любви? Мне всегда хотелось чего-то смутного, не поддающегося определению. Приключений? Да, отчасти. Избранности? Способности идти дальше, чем большинство? В том числе. Но не ради протеста как такового. Протест — всего лишь одна из форм самоутверждения. А мне хотелось не самоутверждаться, а просто жить — весело и упоительно.

Меня со страшной силой увлекает тема апокалипсиса, только не теологического характера, а природного. Фильмы про астероиды, пандемию, инопланетных захватчиков, землетрясения и прочие цунами — это то, отчего у меня потеют ладошки и горят глаза. Стоит ли говорить о том, что масштабность моих снов просто зашкаливает — это обязательно раскалывающаяся земля, реки магмы и драматические прощания. Самое занятное, что в таких кошмарах я никогда не испытываю страха, не убегаю, не мечтаю спастись. Я чувствую комфорт и небольшое волнение, словно я долго стремилась к цели и наконец та замаячила на горизонте. Не знаю, что мое подсознание пытается мне донести. Может быть, то, что я и так уже давно поняла?

Апокалипсис. Меня возбуждает даже одно звучание этого слова. Неудивительно, что и свою собственную жизнь я постаралась сделать максимально на него похожей.

Меня вообще часто тянет порассуждать на грандиозные, философские темы. Мы часто спорили с Дональдом о таких понятиях, как хорошее и плохое. Чего больше в природе человека — склонности творить добро или причинять зло? Во что бы превратился мир, не сдерживай его рамки морали и законов? В какую сторону качнулась бы стрелка весов? Да и как, собственно, объективно оценить, что такое хорошо, а что плохо?

— Нельзя зацикливаться на чем-то одном, — любил рассуждать Дональд, разместившись в мягком кресле и вытянув длинные ноги. — Однообразие ведет в тупик. Когда все время творишь добро, то неизбежно черствеешь. Посмотри хотя бы на докторов, ежедневно спасающих чьи-то жизни. Приходилось ли тебе беседовать с ними по душам? Это страшные люди! Они способны абстрагироваться от величайшей драмы — потому что величайшие драмы для них рутина, окружающая их атмосфера. Нельзя заполнять себя добром до самой макушки. Нужно ограничивать количество добра, привносить в свою жизнь какой-то противовес. Добро должно доставлять тебе удовольствие (как и все, что ты делаешь), а это возможно лишь в том случае, когда добро — это фрагмент, хобби, а не монотонный труд, не работа.

— А мне нравятся добрые люди, — обычно возражала я. — Они трогательные и предсказуемые.

Дональд смотрел на меня с улыбкой — он знал, что я разделяю его позицию.

Понедельник

Краснодар, Россия

Леся проснулась рано. Солнце уже взошло, рассеивая по палате прозрачное сияние, но еще не припекало. Зной начнется после полудня, и чтобы удержать прохладу от работающего кондиционера, окно придется закрыть. Леся зевнула и потянулась, садясь на постели. И тут же вспомнила о лежавшей на прикроватной тумбе записке. Леся взяла ее и снова перечитала, чувствуя приятное возбуждение — хоть какое-то приключение в унылой лечебнице.

«Беги».

Очень многозначительно. Сразу возникают три вопроса:

1. В буквальном или переносном смысле «беги»?

2. Кто это написал?

3. Зачем?

Леся понимала, что, скорее всего, это чья-то шутка, но от скуки стремилась придать происшествию больше значения, чем оно заслуживало. Чисто теоретически подбросить послание мог какой-нибудь пациент из тех, кому разрешалось свободное перемещение. Леся прикинула, кто бы подошел на роль шутника, но ни одно предположение не выглядело жизнеспособным. С другой стороны, это все-таки психиатрическая клиника.

Она поднесла руку к лицу, чтобы откинуть упавшую на глаза прядь, и оцепенела. Обручальное кольцо! Вчера она вышла замуж! Как же она могла позабыть? Кольцо было самое простое, гладкое, тонкое, из желтого золота. Именно о таком она всегда и мечтала. Что у нее в голове щелкнуло, если она дала втянуть себя в такую авантюру? Ведь это серьезный шаг, а серьезных шагов Леся стремилась избегать.

Воспоминания о вчерашнем дне расплывались, смазывались, будто подернутые туманом. Цельная, последовательная картина не восстанавливалась, в памяти всплывали лишь отдельные фрагменты. С чего все началось? Утром позвонил отец, поздравил ее с днем рождения и посетовал, что не может прийти, потому что находится за семь тысяч километров от нее. Он пообещал, как только вернется из деловой поездки, сразу же навестить свою дочурку. К полудню приехал Виктор, они сели в машину, после чего воспоминания утрачивали свою четкость. Глупо и странно. Больше странно, конечно. У Леси бывали свои причуды, но рассудок ее не подводил, что бы там ни заявляли врачи.

Она покрутила кольцо, позволяя солнцу играть на его гранях. Виктор хороший. Очень. Но они друг другу совсем не подходят! Леся взяла мобильный и долго колебалась, прежде чем набрать номер. Она должна попросить у Виктора прощения и объяснить ему, что совершила ошибку, поддавшись на его уговоры. Брак необходимо расторгнуть.

— С пробуждением! — «Добрая» медсестра без стука вошла в палату, неся стаканчик с таблетками. — Как вам спалось?

— Хорошо, спасибо. — Леся отложила телефон, решив, что позвонит позже, когда наберется храбрости и подберет правильные слова. Нужно сделать все мягко, чтобы не ранить Виктора слишком сильно. Она поступила легкомысленно и заслуживает порицания, но, в конце концов, всегда можно оправдаться помутнением разума. В психиатрическом учете есть свои плюсы.

Она проглотила таблетки.

— Спускайтесь на завтрак, — напомнила медсестра и покинула палату.

Леся неохотно встала, умылась, оделась и вышла в длинный широкий коридор. Здесь всегда горели электрические лампы — окна располагались в самом конце, отчего коридор напоминал мрачный подземный тоннель. Леся спустилась на первый этаж, в столовую. Большинство пациентов не покидали свои палаты, многих из них Леся ни разу не видела — только слышала во время рецидивов их болезни. Остальные пациенты лечились на санаторных условиях — обедали в общей столовой, пользовались библиотекой и кинозалом, выходили на прогулки.

Леся взяла порцию овсянки с вареным яйцом, булочку с чаем и уселась за столиком возле окна. Обычно в это время ее уже поджидала Марго — молодая женщина, лечившаяся от депрессии после двух попыток суицида. Она была немножко странной, грустной и какой-то пришибленной. Не то чтобы они сильно общались — в иные дни Марго не выходила из своей палаты, — но когда у обеих совпадало настроение, они обсуждали погоду или фильмы, делились планами на будущее. О прошлом Марго не рассказывала, а Леся не настаивала. Было очевидно, что для нее это неприятная тема.

Сегодня Марго отсутствовала. Леся покрутила головой, надеясь увидеть ее за другим столиком, но в столовой Марго не было. Леся поела без аппетита — ей хотелось поведать своей знакомой о вчерашнем приключении. Позвонить подругам она не могла — те мгновенно напрягались, словно опасаясь, как бы ее болезнь не передалась им через телефонную трубку. Занятно, только попав в клинику, Леся поняла, что друзей-то у нее, собственно, и нет.

Через пару часов в расписании стоял персональный сеанс у психолога, а вечером — групповые занятия. У Леси имелась уйма времени, которое следовало чем-то занять. Она наведалась в комнату отдыха и, не найдя там Марго, поднялась на второй этаж. Остановилась у палаты номер семнадцать и деликатно постучала. Ответа не последовало, и Леся, краснея от собственной наглости, тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Марго полусидела на койке и неподвижно смотрела в пространство. Леся не сразу заметила странность ее напряженной позы и, лишь подойдя ближе, увидела сковывавшие ее запястья ремни.

— Марго? — Леся шагнула ближе и вздрогнула от резкого оклика за спиной.

— Что вы здесь делаете? Вам нельзя здесь находиться! — «Злая» медсестра стояла в проеме двери, буравя ее суровым взглядом.

— Раньше нам разрешали заходить друг к другу в палаты, — проблеяла она, растерявшись. — Что с ней случилось?

— Немедленно покиньте палату! — приказала медсестра. У нее были круглые, широко расставленные глаза, вздернутый нос и выступающий подбородок, отчего ее лицо напоминало морду брабансона.

Медсестра угрожающе покачнулась и шагнула вперед. Леся стушевалась и прошмыгнула мимо нее в коридор, опасаясь, как бы та не вцепилась в нее своими челюстями. Некоторые люди рождаются для того, чтобы пугать других.

Она преодолела небольшое расстояние до своей палаты и нырнула внутрь, судорожно захлопнув дверь. Запереться изнутри было нельзя — однако сам факт того, что она находится в помещении одна, мгновенно успокоил ее. Всего лишь иллюзия защищенности, но иногда достаточно и ее.

Леся подошла к окну. Во дворике было пусто, лишь у ближней скамейки семенили голуби, клюя хлебные крошки. Это Федор Михайлович с утра уже успел поделиться с ними угощением. Сухонький тихий старичок, бывший преподаватель литературы, воображал себя писателем Достоевским. Хлопот он врачам не доставлял, мирно прогуливался по территории, обдумывая новый роман, и лишь иногда, робко спросив разрешения, мог зачитать наизусть отрывок из «Идиота» или «Братьев Карамазовых» и поинтересоваться мнением.

Тридцатью минутами позднее Леся сидела в кабинете психолога, в мягком глубоком кресле, больше располагающем ко сну, нежели к оживленной беседе. Медлительный, пожилой доктор с добрыми глазами расспрашивал ее о самочувствии, просил поделиться мыслями. Его звали Петр Петрович, но она мысленно переименовала его в Пепе.

— Вас что-то тревожит? — с благожелательной улыбкой предположил он, машинально водя пальцами по гладкой поверхности стола, обходя стопку бумаг и карандаши, будто ласкал ее.

— Что-то случилось с Марго…

— С Марго? — Его добрые глаза сощурились, и на долю секунды в них сверкнул хищный интерес.

— Женщина с депрессией.

— Да, я догадываюсь, о ком вы говорите. — Он многозначительно кивнул. — Так что с нею случилось?

Леся замешкалась, подбирая слова:

— Ее зачем-то привязали к кровати, хотя она никогда не проявляла агрессии! Мы с ней всегда мило беседовали. А сегодня я пробовала с ней заговорить, но она не отреагировала. Только пялилась в пространство стеклянным взглядом.

Доктор перестал водить пальцами по столу, взял карандаш и что-то быстро записал на листке.

Леся умолкла, и мужчина поспешно поднял голову:

— Продолжайте, я вас внимательно слушаю. Вы ведь знаете, что можете быть со мной абсолютно откровенны.

Не то чтобы Лесе сильно хотелось откровенничать, но какие еще варианты у нее имелись? Чтобы поскорее выйти из клиники, она должна сотрудничать и позволять специалистам делать свою работу.

— Меня это испугало и огорчило.

— Почему?

— Почему? — Леся помолчала. — Потому что она мне небезразлична, я хорошо к ней отношусь. И я не вижу поводов, чтобы к ней применяли те же методы, что к буйным пациентам.

Они разговаривали в течение часа, и, когда сеанс закончился, Леся с трудом встала с кресла. Последние минуты она сидела как на иголках, воображая, как шершавая ткань обивки прирастает к ее бедрам и спине, словно хищное кресло пыталось удержать ее, не дать уйти.

До обеда она читала, по нескольку раз возвращаясь на предыдущую страницу, потому что плохо вникала в суть написанного. Пообедала внизу, недолго погуляла во дворе — было слишком жарко. Несколько раз набирала номер Виктора, но тут же сбрасывала, не понимая, чего по-настоящему хочет. Раньше она не была такой нерешительной. Возможно, ее болезнь накладывала свой отпечаток…

Ей нечасто требовалась чья-то компания. Леся не страдала от одиночества, и собственное общество не тяготило ее. Но даже неисправимому интроверту иногда требуется поговорить по душам. Жаль, что родители не подарили ей сестренку. Они бы стали лучшими подружками и делились сокровенными тайнами, понимали бы друг друга с полуслова.

Леся попыталась представить, как бы выглядела ее родная сестра. Наверное, так же, как она сама: невысокая, русоволосая, с губами чуть тоньше, чем нужно, с широкими скулами, высоким лбом и слегка раскосыми, «пьяными» серыми глазами. Только характерами они бы отличались. Сестра непременно была бы веселой и энергичной, постоянно тянула бы Лесю за собой. Леся бы сопротивлялась и делала вид, что недовольна, но про себя жмурилась бы от удовольствия. Она не считала себя ведомой — у нее было собственное мнение и принципы, — но бросаться вперед, прокладывать дорогу в неизученном пространстве без проводника не решилась бы.

Эта фантазия испортила ей настроение. Сестры у нее никогда не будет. А единственная приятельница, с которой она сошлась, превратилась в тыкву.

После групповых занятий, где чокнутые изображали нормальных людей и нормальное общение, Лесю навестил Пепе и сообщил, что с завтрашнего утра они попробуют новое лечение.

— А что, старое не работает? — удивилась она. — Я чувствую себя хорошо.

— Вам не о чем беспокоиться, — уклончиво ответил тот. — Предлагаю вам хорошенько выспаться, чтобы встретить новый день со свежими силами.

Перед тем как раздеться и лечь в постель, Леся позвонила отцу. Он не взял трубку, и она вспомнила, что не учла разницу во времени. Это в Краснодаре всего девять вечера, а у отца уже середина ночи.

Ее взгляд упал на свернутую записку, которую вчера кто-то просунул под дверь. Интересно все-таки, кто ее написал? Может быть, Люцифер из 205-й палаты? Любопытный персонаж. Привлекательный парень лет тридцати, насмотрелся сериалов про сверхъестественное и вообразил себя королем ада. Правда, Люцифер из него получился нестрашный, даже симпатичный.

— Я не творю зло, не совращаю людей на дурные поступки, — с грустью объяснял он. — Люди делают собственный выбор, а я лишь наказываю их за ошибки — и то лишь потому, что Отец заставил меня выполнять эту черную работу. Думаешь, кто-то согласился бы править преисподней по собственной воле? Я тоже был не согласен. Но разве он… — Люцифер вскидывал глаза к потолку, — разве он учитывает наши желания? Я единственный, кто попробовал проявить своеволие, доказать, что имею право на собственное мнение, и мы все видим, чем это закончилось. Я вынужден тысячелетие за тысячелетием иметь дело с самыми худшими из людей, выдумывать для них мучения и тратить на них все свое время. И никого не волнует, что я, быть может, предпочел бы более интересные занятия. Серфинг, например. Ты когда-нибудь каталась на серфе? — спрашивал Люцифер, и в этот момент его печальное лицо светлело.

Леся говорила бы с ним почаще, если бы он не повторял одно и то же изо дня в день. Нет, не стал бы он писать записку. Это ниже его достоинства. В его стиле было бы подойти и с надрывом Гендальфа крикнуть: «Бегите, глупцы, бегите!»

Укутавшись в одеяло, на грани яви и сна, Лесе припомнилась утренняя сцена в палате Марго. Психолог спросил, почему ее так напугало произошедшее, и она ответила не совсем честно. Она испугалась не потому, что хорошо относилась к Марго и переживала за нее — вернее, не только поэтому. Леся боялась сама оказаться на ее месте.

Из дневника В.

Во время сеанса беседуешь с человеком, хочешь ты этого или нет. Иногда диалог идет натужно, словно двое участников выполняют тяжелый труд и поскорее мечтают с ним покончить. А иногда слово цепляется за слово, совпадает настроение, и эмоции резонируют, как идеально настроенные струны. И вот ты уже с удовольствием ловишь чужой взгляд и с интересом слушаешь чужую историю — или делишься своей.

Впервые по-настоящему Дональд заговорил со мной спустя месяц после нашего знакомства. Он приходил на проверку каждую неделю, хотя уже после второго сеанса его колени перестали болеть, но по-прежнему оставался для меня проходящим клиентом, одним из многих. Позднее я спросила у него, почему он завел со мной тот странный диалог, и Дональд ответил:

— У тебя было такое грустное, отрешенное и вместе с тем сосредоточенное лицо, какое бывает у самоубийцы за секунду до того, как он отпустит перила моста.

Разумеется, он лукавил. Я никогда не помышляла о том, чтобы расстаться с жизнью. Но что бы ни послужило причиной его внезапной общительности, я рада, что Дональд тогда заговорил.

Я не помню ни единой фразы из той беседы — только общее впечатление. Меня заинтересовала его манера держаться — так, словно он знает ответы на все вопросы, но при этом не кичится своим знанием, разве что самую малость. Я по-прежнему не могла составить о нем определенного мнения. Есть люди, которые с одинаковой легкостью могут стать и твоим лучшим другом, и злейшим врагом, причем твое поведение никак не влияет на эту лотерею. Впоследствии мы испытали обе эти крайности. Бывали моменты, когда я искренне проклинала его, желала уничтожить. Сейчас я вспоминаю об этом с улыбкой.

На одном из сеансов я в шутку пожаловалась, что пока не обзавелась учебным скелетом для своего кабинета.

— Хорошие скелеты такие дорогие, что проще заманить в гости живого человека и сделать скелет из него. Не хотите, кстати, ко мне в гости? Посмотрите на отделку моего подвала.

Я всегда считала себя немного циничной. Не то чтобы я гордилась этим качеством, но оно помогало мне переживать душевные драмы легче, чем большинство моих ровесниц. Позже Дональд покажет мне, что такое настоящий цинизм. И я снова буду проклинать его. И благодарить.

Вторник

Бостон, Массачусетс

Сколько времени он провел в этой камере, Майк не знал. Мобильный у него отобрали сразу же. Часа два его допрашивал один полицейский, позднее явился другой и попросил рассказать всю историю с самого начала. Затем его надолго оставили одного в комнате для допросов, а спустя какое-то время отвели в камеру предварительного заключения и заперли, не сказав ни слова.

В участок Нолан пришел вчера ближе к вечеру, после идиотского нападения в парке. Иного выхода у него попросту не оставалось. Он не мог вечно скакать по городу, скрываясь от преследовавшей его команды сумасшедших. И пусть незнакомка по телефону велела не обращаться в полицию, Нолан рисковал гораздо больше, позволяя вовлечь себя в идиотскую игру на выживание. Да, двое копов его чуть не прикончили, но ведь это могли быть не настоящие копы. Не может такого быть, чтобы во всем городе не осталось нормального служителя правопорядка. Если Майк будет честен и открыт и предоставит исчерпывающую информацию, рано или поздно они во всем разберутся. Пусть это затянется — зато за решеткой он, по крайней мере, будет в безопасности.

Пару часов назад ему принесли безвкусный кофе и булку с сыром, и эта заурядная пища показалась ему изысканным лакомством. Наесться он не наелся, но желудок перестал урчать, и сводящий с ума голод временно отступил. Нолан даже повеселел немного: это ж надо было так вляпаться, а? Абсурд, да и только. А главное, он сидит без документов и гроша в кармане, попав в сомнительную историю и не понимая, что происходит, — и лыбится, как дебил из психлечебницы. Капитан Труман, кровопийца и юморист, наверняка бы им гордился. Он всегда советовал следовать принципу: «Чем сложнее ситуация, тем шире улыбайся». Ха-ха. Зашибись, веселье.

Отсиживаясь в камере, Нолан пораскинул мозгами. За последние двое суток его несколько раз пытались убить и один раз — вколоть какую-то дрянь. И если с первым фактом было все понятно, то второй вызывал недоумение. Предположим, в шприце находился быстродействующий яд. Как версия сойдет. Неясно, зачем использовать столь замысловатый и трудно реализуемый метод убийства. Тот же нож в спину гораздо эффективнее, не говоря уже о пистолете. Может, это был не яд, а сильное успокоительное? В таком случае вопросов возникало еще больше.

Окна в камере отсутствовали, но по ощущениям стояла глубокая ночь. Нолан привалился затылком к стене и закрыл глаза, чувствуя, как звенящую от напряжения голову постепенно окутывает тягучая дремота. Он не заснул, а провалился в тяжелое, без сновидений, забытье, и почти сразу же — не прошло и секунды — его насильно выдернули обратно.

Дежурный, совсем молодой, только окончивший академию юнец, громыхнул замком, открывая дверь. Все еще сонный, Нолан позволил надеть на себя наручники и отвести в уже знакомую комнату для допросов. Майк ожидал увидеть кого-то из тех, с кем беседовал ранее, но встретившись глазами с новым следователем, мысленно застонал: неужели придется рассказывать все по новой?

— Присаживайтесь, — любезно предложил высокий, средних лет мужчина в твидовом пиджаке и начищенных до блеска туфлях. Отодвинув свой стул, он присел, доброжелательно глядя на Майка.

Какое-то время они молча рассматривали друг друга, и Нолан поймал себя на мысли, что начинает нервничать. Этот человек произнес всего одно слово, но уже вызывал ничем не объяснимую антипатию — такое случается, когда за достойным, полным благородства обликом угадывается нечто тщательно скрываемое, сомнительное. Если честно, этот чувак в дорогом, явно шитом на заказ пиджаке меньше всего походил на копа.

Губы незнакомца дрогнули в понимающей усмешке. Он разжал сцепленные в замок худые пальцы (на безымянном — черный перстень), потянулся к стопке бумаг и сделал вид, что изучает документы. Спустя минуту он оторвался от чтения.

— Рассказанная вами история звучит интригующе, но ничем не подтверждается. — Он выдержал паузу и прямо посмотрел на собеседника. — Скажите, мистер Нолан, существует ли вероятность того, что произошедшее с вами — плод вашего воображения?

Майк раздосадованно потряс головой:

— Фоторобот, составленный охранником с парковки, вас не убеждает?

Ему все меньше нравилось происходящее. Обычно копы вцепляются в любого подозреваемого и навешивают на него то, чего он не совершал. А здесь все наоборот. Он выложил все карты, подставился, а его спрашивают, не фантазия ли это.

Следователь кивнул:

— Согласен, определенное сходство имеется, и именно из-за фоторобота мы продержали вас довольно долго, пока не проверили все факты.

— И к какому же заключению пришли?

— Кое-что не сходится в ваших показаниях. — Мужчина наморщил высокий лоб, словно сделанный им вывод причинял ему боль.

— Я знаю, что история выглядит нелепой. Устройте мне очную ставку с тем охранником с парковки. Он узнает меня. Вам останется только выяснить, кто там кого застрелил — потому что я точно в этом не участвовал.

— Видите ли, в чем дело, мистер Нолан. — Следователь снисходительно улыбнулся. — В очной ставке нет необходимости. Обозначенный вами свидетель уже опрошен. Более того, он приходил в участок и имел возможность посмотреть на вас через это стекло. — Он указал на широкое прямоугольное зеркало в полстены. — Свидетель вас не опознал.

— Да как же не опознал? — Майк стукнул скованными руками по столу и нервно откинулся на спинку стула. — Это же нонсенс какой-то! Я слушал новости, этот кретин наплел, что кто-то застрелил его напарника, и составил мой фоторобот, хотя я уже говорил сто раз: это бред, и я ни в кого не стрелял. Но если ему нужно было свалить вину на меня, почему он вдруг включил заднюю? Не понимаю.

— Позвольте мне озвучить кое-какие предположения, мистер Нолан, — задумчиво произнес следователь, машинально потирая пальцы. — Мы проверили вашу личность, в этой части вы ничуть не солгали. Как вы понимаете, нам не стоило большого труда узнать, — как бы покорректнее выразиться, — о причинах вашего увольнения из армии.

Майк неверяще уставился на собеседника:

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

Нолан шумно выдохнул. На долю секунды в его воображении возник такой же безликий кабинет с серыми стенами, и он сам, растерянный, раздавленный, с трудом улавливающий речь сидящего напротив доктора.

— Я отвечаю за каждое сказанное слово, — медленно, четко произнес Майк, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — То, что вы там откопали, не имеет никакого отношения к происходящему. Я действительно принимаю определенные препараты, но я не чокнутый.

Следователь молчал, взирая на него со смесью грусти и сочувствия. Майку стоило больших усилий не выругаться вслух. Он медленно втянул носом воздух, задержал дыхание. Главное не психовать, это только усугубит ситуацию.

— Что с моими вещами? Мои документы, деньги, сумка с одеждой — все украдено. Этот факт вы тоже проигнорируете? Или вы сейчас скажете, что квартира не моя и нет никаких доказательств, что я в нее заходил?

Следователь молчал, и Майк продолжил:

— А что с моим телефоном? Вам удалось отследить поступавшие мне звонки?

— Мистер Нолан, позвольте проводить вас. Дежурный вернет вам ваши вещи, вы свободны. — Следователь встал, проигнорировав его вопрос, и указал на дверь.

Майк оторопел:

— Что? Никакого расследования не будет?

— Сюда, пожалуйста. — Следователь открыл дверь и подал знак сидевшему на посту дежурному.

Когда Майк, растерянный и раздосадованный, уже выходил из участка, следователь окликнул его:

— И еще, мистер Нолан. На вашем месте я бы впредь не обращался в полицию с чем-то подобным. Не все такие понимающие, как я. Некоторые не будут церемониться и сразу отправят вас… думаю, вы сами догадываетесь куда.

Майк сунул мобильный в карман джинсов и вышел на улицу. После ярких электрических ламп и теплоты помещения зябкий ночной сумрак подействовал на него угнетающе. Дождь, к счастью, не капал, но мрачное, затянутое тучами небо то и дело озарялось вспышками молний. Кусочки щебня на разбитых возле участка клумбах сверкали под фонарями, словно слюда под солнцем. Майк заметил скамейку и сел, уперев локти в колени и обхватив голову руками.

Предположение следователя, то, с каким пренебрежительным сочувствием он смотрел на него, заставило Майка испытать пугающие, болезненные эмоции, которые, казалось, остались в прошлом. Он полагал, что призрак, от которого он отделался, больше никогда не появится, не напомнит о себе. Он ошибался.

Поездка в Бостон, обещавшая радужные перспективы, обернулась катастрофой. Язвительная Викки наверняка бы бросила какое-нибудь пафосное философское замечание вроде: «Если ты достиг дна, у тебя есть шанс оттолкнуться и всплыть». Ага. Всплыть. Ногами вверх, как утопленник.

Домой надо валить, вот что. Одолжить денег не у кого, да и не стал бы Майк так унижаться — он никогда ни у кого не брал в долг. Ничего, доберется на перекладных, автостопом. Дома восстановит документы, устроится на временную работу, а потом снова начнет подыскивать что-нибудь поприличнее. Свой шанс в Бостоне он упустил, на собеседование не явился, а объяснений работодатель точно слушать не станет. У них таких кандидатов вагон.

Нужно сообразить, где находится ближайший вокзал, там можно пересидеть ночь, а утром рвануть на все четыре стороны, подальше отсюда. Вот копы уроды, не могли выпустить его утром? Он хотя бы выспался под крышей.

По пустынной дороге изредка проезжали такси. В офисной высотке через дорогу горели несколько окон. Какой-то рассеянный оставил свой автомобиль под знаком «Парковка запрещена». Из-под крышки канализационного люка шел пар.

Майк нехотя поднялся, застегнул куртку и двинулся вдоль по улице, стараясь отделаться от нахлынувшей тоски. Он всегда был сам по себе — кроме того короткого периода, когда в его жизни присутствовала Викки. Одиночество его не страшило, но сейчас оно было тошнотворно физиологичным, как будто он находился под наполненным ядовитыми испарениями колпаком.

Сломанный светофор мигал желтым. Майк остановился на перекрестке, ощутив внезапное беспокойство. Он огляделся в поисках источника необъяснимой тревоги — возможно, его глаза уловили нечто странное, а мозг еще не идентифицировал потенциальную опасность, — но вокруг было тихо. Те же горящие окна в офисном здании, тот же тугой шелест проводов где-то в вышине, тот же припаркованный автомобиль у обочины.

Нолан ступил на проезжую часть и боковым зрением уловил движение в темном салоне стоявшей неподалеку машины. Майк ускорил шаг, стараясь не дергаться. Если ему не померещилось и за ним кто-то следит, нельзя показывать, что обнаружил слежку.

Не оглядываясь, он свернул в одну из коротких узких улочек, испещривших центр города. Кирпичные стены домов светились тускло-розовым в отблесках фонарей. Низкие кованые ограды парили вдоль тротуара невесомой черной тенью. Нолан поднялся на крыльцо жилого дома и спрятался под сводчатой аркой за широкой белой колонной.

Несколько секунд ничего не происходило, и Нолан немного расслабился. Нервы его здорово расшалились. Он вышел из укрытия, и в ту же секунду знакомая темно-серая машина свернула в переулок и ослепила его фарами дальнего света.

Это все еще могло быть совпадением. Майк повернулся спиной и медленно двинулся вперед, молясь, чтобы машина просто проехала мимо. Он слышал мерное гудение двигателя и шуршание шин по булыжной мостовой — автомобиль медленно следовал за ним, держась на расстоянии в пару десятков метров. Возможно, водитель боялся разогнаться на этой улице и случайно задеть позднего пешехода?

Нолан отступил к самой стене и остановился, освобождая путь. Машина тоже остановилась. А затем рванула с места и понеслась прямо на него.

Ломиться в двери наугад, умоляя впустить его, времени не оставалось. Нолан устремился вперед — туда, где между двух темных домов светлел отрезок проезжей части.

Он петлял в ставших бесконечными бульварах и переулках, прятался в подворотнях, пытаясь найти укромное место, но каждый раз вездесущая машина настигала его, возникая из-под земли, словно не ехала по дорогам, а телепортировалась вслед за беглецом. Майк не понимал, как такое возможно — минуту назад он нырнул в узкий пешеходный проход, а спустя пару секунд темно-серый автомобиль встречал его на другом конце! По воздуху он, что ли, перемещался?

Силы начали покидать его. Воздух будто раскалился; Майку казалось, что он глотает горячий пар, обжигающий легкие подобно кислоте. Он очутился в проклятом лабиринте из тесных коридоров, перетекающих один в другой и не имеющих выхода. Как человечек из старой компьютерной игры, он бежал, прыгал, падал, — чтобы опуститься на уровень ниже, туда, откуда выбрался всего минуту назад. Это была изматывающая гонка по кругу, сводящая с ума, отшибающая все мысли, кроме одной — выжить. Майк чувствовал, что слабеет и теряет скорость, и отчаянно искал решение.

Он свернул в неизвестно какой по счету переулок. Днем, вероятно, это было излюбленное туристами местечко, уютное и атмосферное, с увитыми плющом стенами и косыми солнечными лучами, скользящими по черепичным крышам. Но сейчас этот рай для фотографов напоминал вымершую радиоактивную зону. Ни в одном из окон не горел свет, а тусклые фонари лишь подчеркивали царившие здесь мрак и безнадежность.

Улочка тянулась длинной траншеей; впереди маячил серый просвет, выводящий на соседний проспект. Возможно, на оживленной местности преследователь не рискнет продолжать погоню. Нолан отогнал предательскую мысль: а что, если и там тоже не будет людей? Он бежал уже неизвестно сколько времени и не встретил ни единой живой души, словно за время его пребывания в участке неизвестный вирус уничтожил все человечество.

За спиной завизжали покрышки; водитель темно-серого автомобиля ювелирно вписался в поворот и прибавил газу.

Нолан рванул из последних сил, мимоходом отмечая, что облик улицы изменился: изящные жилые дома остались позади, теперь над залатанным асфальтом дороги нависали безликие бетонные стены без окон и дверей — торцы промышленных зданий. Теперь, даже если бы он позвал на помощь, никто бы не услышал.

Майк споткнулся, едва не растянувшись на земле в полный рост. Удержав равновесие, он устремил взгляд к спасительному выходу на проспект и замер как вкопанный.

Проезд перегородил второй автомобиль. Водитель первой машины сбавил скорость, подъехал чуть ближе и остановился, не выключая мотор. Так вот, значит, в чем дело. Его преследовали две одинаковые тачки!

Нолан оказался в ловушке. Фары обеих машин выдергивали из сумрака его одинокую фигуру. Сощурившись и прикрыв ладонью глаза, Майк огляделся в поисках подходящего для самообороны предмета. Но чистенький, сошедший с открытки городок не собирался давать ему шанс сдохнуть с достоинством.

«Почему они не стреляют? — фоном мелькнула мысль. — Загнали, как зверя, и просто смотрят?»

Он стоял, прокручивая в голове возможные варианты действий. На ум приходили самые отчаянные идеи, но то, что произошло дальше, изумило бы и безумца. Задняя дверца машины, перегородившей путь к проспекту, открылась. Из салона выпрыгнули два крупных питбуля.

Хьюстон, у нас проблемы.

Если Нолана чему и научили в армии — так это быстро соображать в критических ситуациях. Убегать от бойцовских псов бессмысленно, да и некуда. Он метнулся к стене, чтобы обезопасить тыл, снял куртку, вытянув ее перед собой, и согнул ноги, сведя колени к центру, чтобы защитить корпус и пах. Он знал, что собака делает хват в прыжке по направлению вперед и вниз, поэтому поднял предплечья горизонтально земле.

Страха он не испытывал, лишь предельную концентрацию. Подлетевший первым питбуль вцепился в куртку, Майк рванул ее на себя и сразу же впечатал кулак в кончик мокрого черного носа — самое слабое место. Пес отрывисто заскулил и повалился на землю, утратив ориентацию в пространстве. Нолан не уследил за своими руками и упустил момент новой атаки — второй кобель вцепился ему в предплечье, раздирая клыками мышцы. Игнорируя боль, Нолан обхватил собачью морду свободной рукой, а ту, которую пес сжимал зубами, стал заталкивать глубже в пасть. Возня длилась несколько секунд, пока наконец тактика не сработала — от давления язык питбуля запал в глотку, и, начав задыхаться, он ослабил захват. У Майка получилось пнуть его ногой в живот и отбросить в сторону, но первый пес уже встал на лапы и целился в лодыжку.

Делая руками круговые движения, чтобы дезориентировать животных, Майк продолжал наносить быстрые точечные удары, но растерявшиеся было псы пришли в себя и отступать не собирались. Их оскаленные пасти кромсали воздух в миллиметре от вожделенной добычи. Нолан не сказал бы точно, как долго продолжается схватка, но он успел до мелочей изучить их разъяренные морды — одна с блестящей, черной, как уголь, шерстью, вторая — с серым отливом и белой полоской на лбу… Их влажные круглые глаза смотрели на него с леденящей яростью, а выражение морд казалось почти осмысленным, словно у собак была объективная причина ненавидеть его.

Один из псов атаковал агрессивнее и норовил схватить человека за туловище и повалить на землю. И хотя Майку удалось несколько раз ощутимо ударить пса, тот будто вовсе не чувствовал боли, лишь свирепел сильнее.

Нолан понял, что не справится. Голень пронзила острая вспышка боли, но он успел отдернуть ногу — клыки лишь разодрали кожу, не задев кость. Он дотянулся до куртки и бросил ее в раскрытые пасти, вцепившиеся в нее в то же мгновение. Подчиняясь отчаянному порыву, Майк рванул к перегородившей проспект машине.

Расстояние стремительно сокращалось, но топот собачьих лап за спиной настигал еще быстрее. Стекло водительского окна медленно опустилось, и оттуда высунулась рука с пистолетом.

«Старый добрый семнадцатый «глок», — машинально отметил Майк. — Прицельная дальность пятьдесят метров, начальная скорость пули 375 метров в секунду».

Дуло смотрело прямо ему в лоб, и он запетлял, бросаясь из стороны в сторону, меняя направление, чтобы сбить прицел. Сзади клацнули челюсти; Майк изо всех сил оттолкнулся и прыгнул вперед, с грохотом падая на задний бампер и скатываясь на землю. Поясница взорвалась болью, в глазах потемнело, но он заставил себя подняться на ноги и бросился на проезжую часть, прямо под колеса затормозившей рядом машины.

— Садись! — Мужчина за рулем перегнулся через сиденье, открывая пассажирскую дверь. — Живее, ну!

Майк ввалился внутрь, тут же взвизгнули покрышки, выбросив пыль из-под колес, и машину резко дернуло вперед.

На какое-то время Нолан отключился. Он ощущал вибрацию автомобиля и заносы на поворотах, слышал шум мотора и тихо играющей магнитолы, различал за окном шлейф городских огней, но все это шло фоном, мимо него. Даже боль размылась, утратила остроту, распространившись по всему телу.

Он прикрыл глаза и вообразил, что лежит на пляже, на мягком песке, под ласкающим солнцем. Викки сидит рядом, задумчиво гладя его по руке. Шум прибоя ласкает слух, убаюкивает, и только Викки гладит руку все настойчивее, почти толкает.

— Эй, просыпайся!

«Детка, отвали. Я хочу немного расслабиться…»

А она его все равно трясет, да так настырно:

— Просыпайся тебе говорят!

Майк разлепил тяжелые веки, неохотно возвращаясь в реальность. Незнакомец перестал трясти его плечо и указал на дверь:

— Выходи.

Они припарковались у живой изгороди, окаймлявшей то ли сквер, то ли лужайку, за которой виднелись устремленные ввысь башни небоскребов. Вероятно, они находились где-то в центре, в деловом районе.

Майк внимательно всмотрелся в лицо незнакомца:

— Кто вы? И почему спасли меня?

Мужчина насупился:

— Выходите!

— Вы как-то со всем этим связаны? Можете объяснить, что происходит? — не сдавался Майк. Перед ним замаячил реальный шанс узнать разгадку, и он боялся его упустить.

Незнакомец проверил зеркало заднего вида и поерзал в кресле, оставив его вопрос без ответа. Потом он снова бросил взгляд в зеркало, заметно нервничая.

— Прошу, ответьте. Это очень важно для меня…

Телефонная трель не дала Майку договорить. Ему пришлось повозиться, прежде чем выудить телефон из кармана неповрежденной рукой:

— Да?

— Немедленно выметайся из машины, Нолан! — приказал знакомый женский голос. — Мне и так стоило большого труда послать к тебе подмогу. Учти, у тебя остался всего один бонус, так что постарайся не попадаться в ловушки и не просрать последний. Ты меня слышишь?

— Слышу, — мрачно процедил он.

— Тогда поднимай свою задницу и беги! Они будут здесь через две минуты! — бросила она и повесила трубку.

Ночь выдалась теплой, но Майка все равно знобило. Он укрылся в хозяйственной пристройке еще закрытого в этот час кафе. Пластиковое дачное кресло немного защищало от поднимавшейся от земли сырости, но надолго задерживаться здесь Майк не мог. Уже занимался рассвет — рассвет вторника.

«Продержись до следующего понедельника», — сказала незнакомка.

Нолан расхохотался.

Если бы он рассказал Викки о происходящем, она бы тоже смеялась как сумасшедшая. Треш — ее любимый жанр. Да и с чувством юмора у нее всегда было отлично. На его памяти Викки единственная девушка, которая не только сама умела зло подкалывать, но и не обижалась на шутки в свой адрес. Майк мог сказать ей любую гадость без страха получить неадекватную реакцию. Иногда с Викки было так просто… Она была лишена этого бабского голода на цацки, нежности и словесные подтверждения чувств, особенно по праздникам. Надо сказать, праздники ее по-настоящему раздражали.

— Не надо дарить мне подарочки только потому, что в этот день все без исключения так поступают. Я не хочу жить внутри шаблона, — сказала она на их первое совместное Рождество, когда Майк протянул ей бархатную коробочку с ювелирным украшением. — Если ты захочешь сделать мне приятно, то делай это без повода, хорошо?

И он делал. Без повода. Он был убежден, что встретил самую удивительную, самую необычную из женщин.

— Сегодня День всех влюбленных, — однажды напомнил ей Майк.

— А нам и поздравить некого, — печально отозвалась Викки и тут же расхохоталась.

Ему нравилось в ней все: феноменальное тело, вздорный характер, за который ее часто хотелось придушить, сексуальный акцент, сарказм, для которого не существовало ничего святого.

Викки жила настоящим, выжимая из него по максимуму. Разговоров о прошлом избегала, разве что вскользь бросала редкие фразы, по которым можно было лишь смутно представить отдельные моменты, но не увидеть общей картины. Майка терзало любопытство, но он не лез в душу, на своем опыте зная, как это раздражает. Да, он хотел бы знать о любимой женщине как можно больше, но довольствовался и той скудной информацией, которой она делилась.

Он не строил долгих планов — с Викки это теряло смысл, — но верил, что им вместе будет комфортно в любых жизненных обстоятельствах. Как же он заблуждался! Едва его дела захромали, Викки словно подменили. Они стали чаще ругаться, она то уходила, то возвращалась, а потом прислала то отвратительное письмо…

Нолан был раздавлен.

Викки писала, что боится говорить ему это в лицо, но она устала от его депрессии и нищеты.

«Раньше ты был веселый, а теперь постоянно удручен и озабочен своим будущем. Мне стало скучно с тобой, Майки. Извини, но это конец. Я улетаю в жаркую страну — куда не скажу — с другим парнем. Он тебе в подметки не годится, зато умеет радоваться жизни и денег у него полно. Этот номер я выкидываю, чтобы избавить тебя от искушения позвонить. Адьез, мучачо. С тобой было классно. P. S. Почему, почему ты беспокоишься о будущем? Беспокойся о настоящем. Будущего может не быть».

У него тогда будто почву из-под ног выбили. Это было так не похоже на Викки и в то же время в ее духе. А он-то, наивный дурак, считал, что ее и правда не волновало, в горе или в радости, в богатстве или в бедности…

Конечно, Викки заслуживала лучшего, и он ее не винил. Хотя нет, винил! Что это за любовь такая, которая не выдерживает безденежья? Тем более не навсегда же эта черная полоса. Он бы обязательно выбрался!

Майк нервно повел плечами и едва не застонал от раздирающей боли в руке. Рана выглядела ужасно. Ткань толстовки прилипла к поврежденной коже, кровь продолжала течь, и с каждой минутой его все сильнее знобило.

Нужно выбраться в людное место, попросить помощи. Если им немедленно не займется врач, он просто отключится от кровопотери.

Рассветное солнце уже окрасило небо в нежный желто-розовый, улицы наполнялись шумом автомобилей, сквер наводняли любители ранних пробежек, а Майк все не находил в себе сил подняться и выйти из своего убежища. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, он перевернулся на бок и с усилием встал на нетвердых ногах. Придерживая пострадавшую руку, он кое-как выбрался из-под навеса, сделал несколько шагов и рухнул на землю.

Сознание возвращалось медленно, урывками. Изображение перед глазами раскачивалось, то тускнея, то становясь ярче. Голова гудела, а конечности, казалось, придавило бетонными плитами.

— Вы меня слышите, сэр? Вы можете назвать свое имя? — Настойчивый голос пробивался сквозь плотную завесу.

Гул в ушах становился все тише.

— Сэр? Вы можете назвать свое имя?

— Майк Нолан. — Язык с трудом ворочался в пересохшем рту.

— Вы знаете, какое сегодня число?

Майк с трудом сфокусировал взгляд:

— Где я?

— В больнице. Вас привезли в плохом состоянии, с ранами предплечья, голени и бедра. Вы можете сказать, что с вами случилось? — допытывалась немолодая медсестра, записывая что-то в медицинской карте.

— На меня напали собаки, — пробормотал он, скосив взгляд на больничную рубаху, а затем на забинтованную руку. Сколько же времени он провел в отключке, если его успели привезти, зашить и перевязать?

— У вас огнестрельное ранение бедра, — строго сообщила медсестра. — Правила обязывают нас сообщать в полицию о подобных случаях. У вас есть родственники, с которыми вы бы хотели связаться?

Майк отрицательно мотнул головой:

— Нет, никому не нужно звонить. Я в порядке…

— В таком случае я приглашу в палату представителя полиции, он задаст вам несколько вопросов.

Пятнадцать минут спустя медсестра вернулась в палату с озабоченными видом. Судя по всему, сумбурный и эмоциональный рассказ пациента показался полицейскому бредом и проявлением спутанного сознания. Сперва представитель закона сосредоточенно внимал, но с каждой минутой его лицо приобретало все более недоверчивое и сердитое выражение, пока он наконец не ушел, пообещав, что вернется позже.

Медсестра проверила пульс и зрачки, сделала очередные пометки и велела отдыхать:

— Скоро вас навестит лечащий врач, а сейчас попробуйте поспать. Вы потеряли много крови, вам необходим покой.

То ли из-за накопившейся усталости, то ли из-за препаратов, которыми его накачали, Нолан отрубился сразу же, едва голова коснулась подушки.

Ему снился странный сон. Он точно знал, что спит, осознавал свое дремлющее неподвижное тело и при этом не имел возможности управлять им. Сквозь сомкнутые веки он чувствовал чей-то прожигающий взгляд, затем что-то кольнуло в сгиб локтя, и пол неожиданно дрогнул, стены покачнулись и плавно двинулись мимо, как пейзаж в окне поезда. Майк то ли низко летел над землей, то ли его кто-то волочил по полу или вез на каталке… Издалека доносились неразборчивые голоса, тихий писк больничных приборов, мерное жужжание кондиционеров… Хлопали двери, и еле уловимый неприятный запах постепенно усиливался, становясь ядовитым, раздражающим.

А потом наступила полная тишина, словно его погрузили в бочку со смолой и намертво запечатали. Все звуки и запахи исчезли, и только холод — все более навязчивый, проникающий сразу со всех сторон, — опутывал тело.

Тональность сна изменилась. Теперь происходящее вызывало не отрешенное любопытство, а дискомфорт. Память возвращала Майка в далекое детство, в красивый пригород с чистыми широкими улицами и дикими рощами, где поздно вечером выли койоты, а утром ярко светило солнце и золотило вершины гор, пушистые белки выпрашивали орехи, пахло хвоей и полевыми цветами. И тот день был погожим и радостным, трава стелилась под теплым ветром, впереди были долгие каникулы и череда таких же погожих, радостных дней. Он плескался в маленьком озерце, неприлично счастливый, а до трагедии оставались считаные минуты.

Перед глазами взорвалась вспышка, оживив некогда испытанный ужас, и Майк мгновенно очнулся. Несколько секунд он пребывал в прострации, дезориентированный, не понимающий, где находится. Он открыл глаза — и даже поморгал, чтобы в этом убедиться, — но его окружал кромешный мрак. Нолан попытался позвать на помощь (может, у него посттравматический шок? Пусть медсестра даст ему волшебную таблетку!), но не смог открыть рот. Предположение о том, что парализован, он отмел сразу же: язык двигался, веки тоже. Ему даже удалось что-то промычать — но членораздельные слова не складывались.

Майк хотел ощупать лицо, однако руки не получилось оторвать от тела — их будто прижало центробежной силой, и сколько бы усилий он ни прилагал, тело не желало выполнять команды.

Единственное, на что хватило сил, — слегка согнуть колени, оторвать лопатки и задрать голову вверх, максимально напрягая шею. Его лоб уперся в гладкую холодную поверхность. Удерживая туловище полусогнутым, он наклонился влево и почти сразу уперся в стену. Справа, сантиметрах в сорока, тоже была стена. Майк откинулся на спину, заставляя себя не паниковать. Нет. Его не могли похоронить заживо. Да и гробов металлических не бывает. Если только… Если только он не в холодильной камере морга!

Стоп. Нужно мыслить логически. Допустим, его по ошибке приняли за мертвеца — маловероятно, но как версия подойдет. Тогда почему он не способен пошевелиться, словно его спеленали, как мумию? Такое впечатление, что его обмотали чем-то вроде… скотча? Разве трупы в морозилку кладут не нагишом?

Сердце пропустило удар. Затекшие конечности покалывало, а поясница онемела. Сколько времени он здесь лежит? И зачем кому-то понадобилось…

Кретин! Если бы Нолан мог, то стукнул бы себя по лбу. Ясно же как божий день, зачем и почему! Его загнали в тупик и натравили собак, хотя могли просто пристрелить. У них имелось оружие, но они предпочли прибегнуть к иному, варварскому способу. А теперь его засунули в морозильник, лишив возможности позвать на помощь, и будут ждать, пока он не сдохнет от сердечного приступа или переохлаждения. Девчонка из телефона предупреждала, что его постараются убить, но забыла упомянуть про предварительные извращенные ласки. Больные ублюдки.

Черт побери, он же находился в городском госпитале, где ведется учет каждого пациента! Как его могли свободно вывести из палаты и засунуть в морг без предварительного вскрытия? Не то чтобы Майка огорчал факт отсутствия вскрытия — как раз наоборот. Но сказочная вседозволенность и вседоступность его преследователей не могла не смущать. С кем он имеет дело? С какой-то сектой? С организованной бандой богатеньких скучающих мерзавцев? Сперва он считал, что его по ошибке приняли за другого и им что-то нужно от него. Но теперь Нолана осенило: ничего им от него не нужно, кроме эффектной смерти. Развлекаются они, вот и все. Кем бы «они» ни являлись.

Странно, но эта мысль принесла ему облегчение. Любая правдоподобная гипотеза лучше, чем абсолютная неопределенность. Дыхание постепенно выровнялось, зачастивший пульс замедлился. Включившийся инстинкт самосохранения подавил все остальные беспокойства и потребности, кроме одной: выжить любой ценой, во что бы то ни стало. А для этого нужно действовать последовательно. Решать проблемы по очереди.

Задача номер один: ослабить путы.

На первой же задаче Майк забуксовал. Липкая лента тихо трещала, но не поддавалась его усилиям. Он лишь слегка разболтал ее — ровно настолько, чтобы чуть сильнее согнуть ноги и затем резко выпрямить их, ударив ступнями в крышку ячейки. Он снова и снова работал ногами, надеясь, что кто-то его услышит. Ударить со всей силы не получалось из-за ограниченного пространства и неудобной позы, но Майк не останавливался, пока не покрылся испариной. Холод больше не мучил его, а вот дышать стало труднее. Неужели морозильники герметичны и ему грозит смерть от удушья?

Майк нервно сглотнул. В морге ведь должен кто-то периодически появляться — патологоанатом, санитары, привозящие тела. Родственники умерших, в конце концов. Кто-то должен услышать его стук! Сколько он продержится, прежде чем начнет замерзать? Температура в холодильнике около ноля. Движения ограниченны, ледяной металл кусает кожу. Очень скоро температура тела начнет падать, появятся слабость и спутанность сознания.

Багажник любого современного автомобиля оборудован для открытия изнутри. Любой промышленный холодильник тоже. Это только в кино угодившие в ловушку герои обречены на гибель, а в реальной жизни многое предусмотрено. Наверняка и ячейку морга реально открыть не только снаружи. Всякие ведь бывают ситуации! Должно иметься что-то вроде педали, позволяющей выбраться ожившему мертвецу!

Майк коснулся стопами вертикальной стенки и принялся медленно ощупывать ее босыми ступнями, ища механизм. Наткнувшись на какую-то шероховатость, он попробовал нажать на нее, но безрезультатно.

Пройти через столько дерьма и сдохнуть в ящике морга? Блестящий финал, ничего не скажешь!

Однажды — им с Бобби было лет по двенадцать — в Чикаго выдалась необычайно снежная зима. Сугробов навалило высотой по пять-шесть футов; в пригороде люди буквально застревали в своих жилищах, не в состоянии открыть дверь. Те же, кто умудрялся выбраться, полдня откапывали машину и ждали, когда коммунальные службы расчистят дороги. Неподалеку от дома начиналась рощица — туда-то маленький Майки и отправился с Бобби, воображая себя исследователем Арктики. Между двумя невысокими холмами снежное покрывало было тугим, упругим — в течение месяца снег накапливался и оседал, утрамбовываясь, — там-то мальчишки и решили выкопать пещеру, чтобы укрыться от воображаемого урагана.

Они копали все выходные, возвращаясь домой лишь поесть и поспать, и к обеду воскресенья их персональное ледяное подземелье было готово. Оно уходило вглубь примерно на двадцать футов, делало небольшой крюк и открывало взору маленькую, хорошо утоптанную каморку. Внутри было заметно теплее, чем снаружи, но Майки все равно прихватил с собой термос с горячим чаем.

Они устроились с комфортом, довольные собственной изобретательностью, и болтали без умолку. Бобби, как обычно, задавал сотни вопросов и на большинство из них сам же с готовностью отвечал. Веселая беседа прервалась приглушенным звуком, идущим из недр пещеры. Мальчишки переглянулись, подумав об одном и том же.

Коридор обвалился, перекрыв им путь обратно. Бобби мгновенно запаниковал — его будто подменили. Из веселого разговорчивого пацана он превратился в испуганного нытика, который своими причитаниями только мешал Майку сосредоточиться. Это позже он понял, что, если бы не истерика приятеля, Майки вряд ли бы удалось проявить хладнокровие — но кто-то из них должен был не поддаваться панике, чтобы найти выход.

Бобби пытался вычерпывать снег руками, но от его суетливых движений потолок осыпался все сильнее. В какой-то момент обвал повторился — уже с другой стороны, отрезав их теперь и от пещеры. Они застряли на тесном пятачке, сжатые со всех сторон непробиваемой толщей снега, и довольно скоро утратили ориентацию в пространстве. Белая пелена застилала глаза, дышать становилось труднее, теперь мальчишки не представляли, в какую сторону копать, где верх, а где низ. Бобби начал жалобно скулить, как скребущийся под дверью щенок, которого не пускают в дом. Майки схватил его за грудки и хорошенько встряхнул.

— Эй, Бобби, очнись! Ты чего раскис? Это же приключение, дружище. Нам будет о чем вспомнить. Это ведь так круто, да?

Бобби с сомнением уставился на приятеля, но ныть перестал.

Майк постарался не думать о том, что никто не знает, куда они ушли, и есть огромная вероятность, что сами они не выберутся. Найдут их не раньше весны, когда снег растает, и какой-нибудь бегун обнаружит их полуразложившиеся трупы.

— Ты же чертов ботаник, Бобби. Всезнайка. У тебя соображалка похлеще моей работает. Давай, напряги мозги. Ты наверняка читал, как выбраться из снежной лавины?

Несколько секунд Бобби напряженно молчал — Майк готов был поклясться, что слышал, как скрипят шестеренки в его мозгу, — а потом неожиданно улыбнулся.

— Надо определить, где земля, чтобы копать вверх, — и с этими словами выпустил изо рта щедрую порцию слюны.

— Эй, ты чего? — испугался Майк. — Ты чего, дружище? Тебе плохо?

Бобби победоносно потряс кулаком:

— Слюна стекает по щеке к правому уху. Значит, там, где мое правое ухо, земля. Гравитация, Майки. Надо копать в другую сторону.

Нолан потрясенно выдохнул, восхищенный его смекалкой. Они выбрались наружу целые и здоровые, но уставшие до изнеможения.

Не сдавайся, Майки. Не сдавайся.

Нолан напряг все мускулы и с остервенением впечатал ноги в дверцу — снова и снова. Неожиданно его глаза уловили слабый проблеск света. Дверца поддавалась под его давлением! Он максимально подтянул бедра к груди, сделал еще один мощный удар, невольно зажмурившись от ударившего в глаза света электрических ламп.

Понадобилось несколько минут, чтобы выползти из узкой ячейки и рухнуть на пол — хорошо, что высота не превышала метр от пола. Его поместили на второй ярус в дальнем углу камеры — теперь он мог разглядеть просторное помещение и тянувшийся вдоль стены холодильник.

И связали его не скотчем, а тканевыми жгутами, напоминающими те, что используют в психиатрии для усмирения буйных пациентов. Майк оторвал голову от пола, чтобы осмотреться. У стены на широком металлическом столе лежали устрашающего вида инструменты вроде ножей, пил и скальпелей. Ими можно было разрезать плотную ткань жгутов, но как подняться, будучи спеленатым по рукам и ногам?

Следовало доползти до двери и стучать в нее, пока кто-то не услышит. Другие опции отсутствовали. Нолан на мгновение представил, какое зрелище собой представляет и что подумает тот, кто его увидит, — связанного, на полу в помещении морга. Белая обвязка пропиталась кровью — швы на руке разошлись, когда он дергался в попытках освободиться. От камеры холодильника до того места, куда Майк успел доползти, вел широкий кровавый след. Чем не сцена из фильма ужасов? Главное, чтобы санитар в обморок не бухнулся.

А почему, собственно, санитар? Ведь сюда могли наведаться его преследователи! Где бы он ни прятался, куда бы ни бежал, они мгновенно его находили, как будто у него проблесковый маячок на макушке. Смутная догадка мелькнула где-то на подкорке, но Майк не успел развить ее: в коридоре послышались шаги, электронный замок пискнул, и в проеме двери появились две пары ног в медицинских штанах.

— Нет! Не нужно успокоительного, я спокоен. И без обезболивающего обойдусь! Зашивайте так! — настойчиво повторил Нолан молоденькой медсестре, смотревшей на него со смесью испуга и уважения. Новость о чрезвычайном происшествии еще не успела разлететься по больнице, но кое-кто из персонала нет-нет да заглядывал в палату, чтобы убедиться — обнаруженный в морге пациент действительно не шутка.

За последние пятнадцать минут ему трижды пытались вколоть транквилизаторы, но он оставался непреклонен. Майк прекрасно помнил, чем обернулся предыдущий опыт. Ему не хотелось снова очнуться в гробу — на сей раз уже настоящем, в двух метрах под землей. Нужно оставаться в трезвом уме — так у него будет шанс вовремя среагировать на опасность.

— Где моя одежда?

— Вы получите ее при выписке. Сейчас вам нельзя никуда уходить, — ответила медсестра, проворно орудуя иглой.

Майк покорно кивнул. Черта с два ему нельзя уходить. Он уже понял: стоит задержаться на одном месте чуть дольше, и адская команда тут как тут. Бежать ему надо, и как можно скорее. Мимо сновали десятки медицинских сотрудников, и черт разберет, кто из них настоящий, кто фальшивый и что там у них за ампулы в карманах. Больше он на эту удочку не попадется.

— Я вернусь через пять минут, — пообещала медсестра, наложив повязку на предплечье. — Оставайтесь в палате.

— Есть, мэм! — отозвался Майк, стараясь звучать беспечно. Хрен тебе, а не «оставайтесь в палате».

В больничной пижаме далеко не уйдешь. Нолан выглянул в коридор. На скамьях вдоль стены сидели несколько человек — родственники пациентов. Женщина с парнишкой лет пятнадцати, пожилая чета, мужик со стаканчиком кофе из «Старбакса». Комплекция последнего как раз подходила.

— Сэр, извините, не могли бы вы мне помочь, — позвал Майк мужчину, сидевшего у палаты напротив.

— Вы мне? — удивленно откликнулся тот.

— Да, вас не затруднит?

Мужчина отставил стаканчик на соседнее сиденье и поднялся.

Нолан отворил дверь палаты, приглашая его войти. Весь его вид изображал смущение и неловкость от необходимости о чем-то просить.

Едва тот переступил порог палаты, Нолан прижал его к стене, одной рукой перехватив горло, а второй закрыв рот.

— Простите, что вынужден так поступать, у меня нет иного выхода. Не хочу звучать комично… но мне нужны ваша одежда и обувь. Мотоцикла ведь у вас нет?

Его переполняло непередаваемое чувство дурманящей, эйфорической сытости. Майк поудобнее устроился на обитом дерматином стуле, позволяя себе еще десять минут блаженства, прежде чем он покинет китайскую забегаловку.

Одежда села нормально, а вот ботинки оказались малы на пару размеров. В бумажнике обнаружилось около восьмидесяти баксов наличными — в его положении целое состояние. Сбежав из больницы, Нолан первым делом метнулся в спортивный магазин и купил на распродаже самые дешевые кроссовки, потратив тридцать пять долларов. До отвала наелся на двадцатку, и у него еще оставалось порядка тридцати долларов.

На оставшиеся деньги он бы с удовольствием завалился на ночь в дрянной хостел и проспал до утра, но подобная роскошь исключалась. В первой беседе незнакомка сказала не оставаться долго на одном месте, и теперь он понимал почему. Они находили его. Он старался избегать уличных камер, но это не помогало.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская юную азиатскую парочку лет семнадцати. Они обнимались и хихикали, счастливые, беспечные. Майк скомкал салфетку и вышел на улицу.

Уже стемнело. Китайский квартал переливался крошечными огоньками гирлянд. Там и сям пестрели вывески с иероглифами. Белые резные ворота пайлоу с зеленой изогнутой крышей издалека напоминали растопырившую крылья мифическую птицу с чешуей вместо перьев. Волнообразная цилиндрическая черепица дрожала в вечернем свете, создавая иллюзию движения; декоративные скульптуры на загнутых ребрах скатов отливали золотом.

Майк где-то слышал, что такая форма крыш призвана отгонять злых духов. К сожалению, это не распространялось на людей… Жаль, что телефон остался в больнице и Майк не сможет поблагодарить девчонку — кем бы она ни была — за ее помощь. Прощай, Бостон. Пора отсюда валить.

— …а когда я у нее прямо спросил, в чем дело, она начала увиливать, ну, знаешь, как женщины умеют, наговорят тысячу слов и только сильнее все запутают. — Разговорчивый водитель не затыкался ни на минуту, и Нолан уже начал жалеть, что тот согласился его подвезти. — …в общем, правды я от нее так и не добился, и сам же еще виноват остался. Мол, как ты мог во мне сомневаться, то да се… А в Манчестере у нее больная матушка, так она к ней ездила, пока я, видите ли, прохлаждался… На работе! Прохлаждался! Каково, а? Я эту стерву содержу, а она…

Бостон остался позади, автомобиль мчался по тихому пригороду, и Нолан ловил себя на мысли, что все произошедшее с ним кажется недоразумением, миражом. Нет, он не сомневался в том, что события реальны, просто теперь, в тепле и безопасности, под бесконечную болтовню попутчика, все воспринималось менее остро.

— У тебя как, подружка есть? — поинтересовался водитель. — Мозг выносит?

— А разве бывают другие подружки?

— Ха-ха, это ты верно подметил. — Собеседник эмоционально шлепнул по рулю. — А все равно без них хреново, а?

Майк пробовал звонить Викки, но эта сука сменила номер. Капитан Труман наверняка сказал бы: «Ad hanc merdam nimis vetus sum». Эта фраза по-латыни звучала из его уст крайне многозначительно, и новобранцы обычно застывали в уважительном ступоре, не понимая ее значения. А в переводе это значило: «Я слишком стар для этого дерьма».

Майк до одури ревновал подружку. Никогда никого не ревновал — а ее постоянно. А ведь доверял ей, знал, что не изменяет, — и все равно бесился, когда на нее оборачивались. Стриптиз она бросила, но это не спасало. От нее исходила одуряющая энергетика, что-то выходящее за рамки простой сексуальности, не поддающееся объяснению. Рядом с нею нервы натягивались. Рядом с нею закипел бы вольфрам, не говоря уже о существе из плоти и крови. Черт, он иногда совсем не понимал ее, но ближе и роднее человека у него не было.

И нет, Майк не возводил ее на пьедестал. Он отлично видел все ее недостатки. Просто ее недостатки были именно тем, в чем он нуждался.

Иногда он приходил со службы после полуночи, измученный, уставший до потери пульса. А Викки — классическая сова — тут же вешалась ему на шею и лезла с разговорами. Если у него еще оставались силы, он заставлял ее затыкаться самым пошлым способом, но нередко просто выталкивал в другую комнату.

— Иди уже, иди, — со стоном просил он. — Не стою я твоего внимания. Ты заслуживаешь лучшего!

— Ты тоже заслуживаешь лучшего, именно поэтому я здесь, — скромно отвечала Викки, хватаясь за ремень на его брюках.

Стерва всегда получала свое…

Болтливый водила прибавил громкость на магнитоле — по радио играла веселенькая песня в стиле кантри. Майк невольно улыбнулся, представив, как бы недовольно скривилась Викки. Она слушала странные песни, которые он не понимал. Особенно одну группу, название которой Майк забыл — оно походило на имя какого-то женского персонажа из сериала «Игра престолов».

Вкус на музыку у Викки был дурацкий.

— О, смотри-ка, там что-то серьезное. — Водитель указал вперед на перегороженную дорожным патрулем трассу. Полицейский махнул жезлом, приказывая съехать на обочину.

— Не останавливайся. — Майк и сам не понял, почему так сказал.

— Как это не останавливайся? — хихикнул водила. — Да не переживай, доберемся быстро, потом наверстаем.

Он сбавил скорость и медленно остановился у края дороги.

— Случилось там что-то? — предположил словоохотливый попутчик. — Может, ловят кого? Не тебя, а? — Он заливисто рассмеялся, довольный своей шуткой.

Нолан напряженно наблюдал за приближающимся полицейским. Тот подошел, посветив фонариком сперва на водителя, а затем на пассажира и потребовал предъявить документы.

Водитель с готовностью протянул бумаги:

— Все в порядке, офицер?

— Обычная проверка, сэр. — Полицейский придирчиво изучил права и нехотя вернул их обратно. — Куда направляетесь?

— В Манчестер, знакомиться с матерью невесты. Представляете, а? Невесты!

— А вы? — Луч света ударил Майку в лицо.

— Я что-то нарушил?

— Отвечайте на вопрос, сэр.

— Я еду за компанию.

— Могу я взглянуть на ваши документы?

Нолан заиграл желваками, предчувствуя недоброе:

— У меня нет с собой документов, я их потерял.

— Пожалуйста, сэр, выйдите из машины. — Коп отступил на шаг, накрыв ладонью кобуру на правом бедре.

Нолан помедлил, прежде чем подчинился.

— Держите руки так, чтобы я их видел. Назовите ваше имя, сэр.

— Майк Нолан.

— Мистер Нолан, я вынужден вас обыскать. Повернитесь и положите руки на капот.

Напарник полицейского выбрался из салона и внимательно наблюдал за процессом, опершись о дверцу служебного автомобиля.

— Вам придется проехать с нами, — сообщил коп, закончив обыск и не обнаружив ничего подозрительного. — Следуйте к патрульной машине.

Майк колебался, стоит ли доверять этим копам. Даже если они самозванцы, в данную минуту противостоять им он вряд ли мог — безоружный, на пустой дороге. Далеко он не убежит.

— Сэр? — Пальцы копа плотнее накрыли кобуру, готовые в любую секунду выхватить пистолет.

Черт, надо ж так влипнуть. Майк двинулся к патрульной тачке, провожаемый удивленным взглядом болтливого водилы. Придется бедолаге коротать путь до Манчестера в одиночестве.

Густые сумерки разрезали яркие вспышки фар. Бело-синий «Шевроле» резво развернулся и под треск бормотавшей рации повез Майка Нолана в сторону Бостона.

Из дневника В.

Когда он впервые задал мне вопрос, я уже была морально готова. Я считала себя самородком, который Дональду посчастливилось разглядеть в грязи под ногами. На самом же деле это он, подобно алхимику, взял обычный заурядный мозг, немного поколдовал и изменил его химический состав. Он обрабатывал меня с первой же встречи — это я поняла позже. Дональд не хотел меня спасти, не видел во мне кого-то особенного. Я просто идеально вписывалась в заказ.

Я ответила «да». Сразу же. Мне даже не потребовалось времени для размышлений. Да. Я бы хотела поучаствовать в приключении. Да, я готова к тому, что приключение будет необычным. Все, что так или иначе касалось Дональда, заметно выбивалось из привычной рутины, и это не могло не привлекать.

И все-таки даже сейчас мне больно думать о том, что он выбрал меня лишь благодаря случайному совпадению. Больно думать, что по большому счету я ничего собой не представляла, не имела отличительной черты, блистательного таланта. Может быть, мой талант — в моей смелости? В способности шагнуть в пропасть?

Я хотела извиниться перед вами за то, что слишком много пишу о себе. Но вспомнила, что это мой личный дневник. Так что засуньте свои претензии — если таковые есть — сами знаете куда.

Вторник

Краснодар, Россия

Прежде в этом крыле Лесе бывать не доводилось. Сюда увозили на каталках или волокли в смирительных рубашках вырывающихся и воющих пациентов с текущей изо рта пеной. Леся однажды стала свидетельницей подобной сцены и с тех пор предпочитала не соваться в эту часть здания. Хотя ей-то чего опасаться? Она вела себя адекватно, а отец доплачивал персоналу за особое к ней отношение.

— Сюда, пожалуйста. — «Добрая» медсестра открыла дверь в кабинет, пропуская девушку вперед.

Леся сделала шаг и замерла на пороге. Белые, сверкающие чистотой стены. Яркие лампы. Медицинский стол с ремнями для рук и ног. Стеклянный шкафчик и хромированная тележка с баночками, ампулами и шприцами.

Леся с ужасом подумала, что сейчас ее привяжут, повтыкают в тело иглы и трубки и начнут проводить опыты. Паранойя чистой воды. Она находится в лучшей клинике на юге России, а не в зазеркалье, где воплощаются кошмары. Лечащий врач сказал, ей не о чем беспокоиться. Но она беспокоилась, и еще как, черт побери!

— Проходите же! — Медсестра подтолкнула ее под локоток, и дверь за ее спиной зловеще клацнула.

Пепе — она его не сразу заметила — улыбнулся и протянул ей одноразовый халат для пациентов.

— Переоденьтесь. — Он указал на ширму. — И начнем.

К горлу подступил комок, а в ушах зашумело, забурлило штормовое море.

— Что начнем? — Леся не узнала собственного голоса. Он звучал хрипло и жалко, как у выпрашивающего копейку пропойцы.

— Мы вчера с вами все обсудили, — мягко ответил Пепе — таким тоном любящий родитель объясняет ребенку необходимость сделать прививку.

— Мы ничего не обсуждали. — Леся упрямо вскинула подбородок. — Вы поставили меня перед фактом. Я бы хотела знать, что вы собираетесь делать.

— Вряд ли названия медицинских препаратов что-то вам скажут. — Пепе надоело держать халат, и он повесил его на ширму.

— В таком случае мне сперва нужно позвонить отцу.

— Виктор Зорин приезжал вчера в клинику, я объяснил ему суть рекомендованных вам процедур, и он не высказал возражений. Так что у вас действительно нет повода для беспокойства. — Доктор шагнул ей навстречу, но она отступила назад, упершись лопатками в стену.

Виктор вчера приезжал в клинику? Почему же она не в курсе? Почему он не встретился с ней? Неужели настолько спешил, что не нашел пяти минут для собственной жены? Только сейчас Леся сообразила, что с момента их последней встречи Виктор ни разу не связался с нею, хотя раньше звонил или присылал сообщения несколько раз в день.

Внутри расползалось давящее предчувствие чего-то плохого. Это был иррациональный, неуправляемый страх, когда все твое существо восстает против, казалось бы, разумных вещей.

Да что она так завелась, в самом деле? Никто не собирается экспериментировать с ее сознанием, это же не тайный бункер, не логово маньяка. Боковым зрением она снова увидела ремни и сглотнула.

— Вы слишком разволновались. — Пепе взял с тележки шприц с прозрачной жидкостью и снял колпачок. — Все будет хорошо.

Ее ночные кошмары всегда начинались с этой фразы.

«Все будет хорошо!» — шептала тень, преграждавшая ей дорогу.

«Все будет хорошо!» — прозрачные тощие руки тянулись к ее шее.

Леся бежала из последних сил, с трудом передвигая налитые свинцом ноги, рвалась вперед в надежде спастись, отыскать безопасное место, где никакое зло не найдет ее, не схватит цепкими пальцами. Но чужое дыхание уже касалось ее затылка, распространяя вокруг тошнотворный гнилостный запах, от которого волоски на коже вставали дыбом, а грудь сводило панической судорогой. Тело слабело, ноги отказывались нести дальше, и вот уже тень накрывает ее, прилипает к коже тончайшей липкой клеенкой, все плотнее и плотнее, чтобы слиться в одно целое, темное, мертвое.

— Нет! — кричит Леся.

Что-то кольнуло в плечо. Она дернулась, ударившись об стену, но кто-то подхватил ее, вдруг утратившую ориентацию в пространстве, и уложил на стол. Озадаченное лицо доктора склонилось над нею, потом снова исчезло. Яркий свет резал глаза, вызывая слезы. Леся сомкнула веки и уплывающим сознанием предположила, что с нею, наверное, происходит кинематографичная история, когда нормального человека намеренно пытаются свести с ума, заставив поверить в собственное безумие. В кино у плохих докторов всегда есть корыстная цель…

Сначала Леся почувствовала сквозняк из приоткрытого окна и некоторое время с отрешенным наслаждением осязала, как гуляет по коже прохладный ветерок. Затем появилась боль в висках, сместилась на лоб и опоясала всю голову давящим обручем.

Она с трудом приоткрыла глаза — веки казались неподъемными ржавыми пластинами — и попыталась сфокусировать взгляд. Серо-фиолетовое марево задрожало и медленно отступило, открывая глазам знакомую, родную палату с постерами голливудских фильмов на стенах, с пышной фиалкой в крошечном горшке на подоконнике, с тумбочкой, где хранились ее личные вещи — то немногое, что позволили взять с собой.

Из окна струилось сиреневое предзакатное солнце, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Леся уперлась руками в края матраса и села. Резко замутило, перед глазами заплясали темные пятна, вынуждая ее зажмуриться и какое-то время не шевелиться, чтобы привыкнуть к новой позе. Когда дурнота отступила, Леся осторожно выдохнула.

Рядом с койкой стояла капельница, воткнутую в сгиб локтя иглу зафиксировали лейкопластырем. Голова все еще кружилась, но сознание постепенно прояснялось, хотя называть его ясным стоило с большой натяжкой. Все вокруг было узнаваемым, привычным и вместе с тем как будто другим. Словно старые декорации перенесли в новую реальность, в параллельное измерение, законы которого Леся еще не выучила.

«Меня чем-то накачали!» — вспомнила она. Брезгливо вынула иглу из вены и откинула от себя трубку капельницы, — так отбрасывают выползшую на пешеходную тропинку гадюку. Капля крови скатилась по руке и запачкала белую простыню.

Что это было? Ее повели в левое крыло и что-то с ней сделали, а ведь она прекрасно себя чувствовала! Леся схватила с тумбочки телефон и набрала номер отца. Ее переключили на голосовую почту.

«Оставьте сообщение после сигнала».

— Пап! Перезвони мне, как только освободишься! — испуганно затараторила она. — Я не знаю, что происходит, скорее всего, ничего страшного, ты знаешь, какая я паникерша. Меня перевели на другие таблетки, и я просто хочу услышать лично от тебя, что ты в курсе! И еще я хотела сказать тебе, что мы с Виктором поженились, хотя я уже умудрилась посеять обручальное кольцо! Еще вчера оно красовалось на пальце, а сегодня его нет. Но это не важно, это мелочи. Прости, что так сумбурно изъясняюсь, позвони мне, пожалуйста, побыстрее. Люблю тебя!

Накативший было страх отступил. Она связалась с отцом, и он во всем разберется, — теперь ей бояться нечего. У него всегда получалось успокоить ее парой фраз. Одно звучание его уверенного, низкого голоса дарило ощущение безопасности. Он скоро перезвонит и скажет ей, что переговорил с врачами и советует не сомневаться в их компетентности. Он всегда разговаривал с ней как с маленькой девочкой — возможно, это было неправильно, но Лесе нравилось. Виктор тоже держался с ней покровительственно, но расслабленно она себя при этом не чувствовала, а где-то даже тяготилась его опекой.

Кстати, насчет Виктора! С каких это пор он принимает решения относительно ее лечения вместо отца? Леся нажала на вызов и приложила телефон к уху. Длинные гудки. Черт возьми, да что они все, сговорились?

— Кто разрешал вам вытаскивать капельницу? — прогрохотало совсем рядом.

Леся испуганно вскинула голову, узнав медсестру-брабансона. Та стояла в двух метрах, уперев руки в толстые бока.

— Я хочу знать, чем меня лечат. — Леся постаралась, чтобы ее голос не дрожал. — Я имею на это право.

— Я вам сейчас покажу ваше право! — выплюнула брабансон и шагнула вперед с явным намерением применить силу и воткнуть обратно выдранную иглу.

— Не приближайтесь! — взвизгнула Леся, подскочив на кровати.

— Оставьте нас! — обратился к медсестре возникший в проеме двери Пепе. — Все хорошо, вы можете идти, я сам разберусь.

Брабансон зыркнула на Лесю злыми круглыми глазами, обещавшими скорую расплату, и нехотя удалилась.

— Вы снова разволновались. — Пепе пододвинул стул и сел, давая понять, что настроен дружелюбно и ждет того же от пациентки.

Леся замерла по ту сторону кровати, готовая обороняться, если кто-то посягнет на ее неприкосновенность.

— Расскажите, как вы себя чувствуете?

Он смотрел на нее с деликатной симпатией, теперь уже не казавшейся Лесе искренней. Она всегда шла на поводу у врачей и единственное, чего просила взамен — информации. Ей нужно знать, что и почему с ней собираются делать, только и всего.

— Паршиво! — Леся не стала притворяться. — Вы применили насилие, и это унижает меня.

— Насилие? — Его удивление не выглядело поддельным. — У вас начался панический приступ, и мы ввели вам успокоительное. Ранее в наших беседах вы утверждали, что отдаете отчет тому, что не совсем здоровы. Вы по-прежнему так считаете?

Леся отлично знала: сумасшедшие всегда уверены в своей нормальности. Она точно не являлась сумасшедшей, поскольку понимала, что имеет некоторые отклонения — пусть и не столь страшные, какими их рисуют врачи.

Она несмело кивнула.

— В таком случае отчего же вы восприняли в штыки наше желание помочь вам?

Она помолчала, обдумывая его слова.

— Извините. Наверное, я просто испугалась.

— Вы ведь понимаете, что вам нечего бояться? — Пепе встал и кивнул на капельницу. — Вы позволите?

Леся помедлила, но затем села на кровать и послушно вытянула руку, позволяя доктору произвести необходимые манипуляции.

— Завтра утром мы продолжим, — пообещал Пепе с лучезарной улыбкой.

Когда за ним захлопнулась дверь, Леся со всхлипом повалилась на спину. Последние двое суток выдались сумбурными, вызвав слишком мощный эмоциональный выплеск. А много ли ее нестабильной психике надо? Следует взять себя в руки, перестать дрожать и видеть в стечении обстоятельств тайные замыслы. Самые загадочные явления имеют простое объяснение. Она сидит в четырех стенах, заняться ей особо нечем, кроме как фантазировать, кормить внутренних демонов. А вне стен больницы люди, между прочим, ходят на работу, вкалывают, решают настоящие проблемы. Как только отец сможет — позвонит. И Виктор тоже.

Стараясь держаться за эту мысль, Леся заснула.

Среди ночи ее разбудил чей-то крик. Он доносился издалека, затерянный в коридорах здания, но был полон животного ужаса. Леся невольно оцепенела — никогда в жизни она не слышала такого крика.

Внезапно воцарилась тишина, и даже торопливых шагов в коридоре — что было бы закономерно в данной ситуации — на этот раз не раздавалось. Как будто никто из персонала не услышал или специально не обратил внимания на душераздирающий вопль. И снова Лесе померещилось, что она попала в другой мир, где все очень похожее, но совсем чужое. И этот новый мир воспринимал ее враждебно и отторгал, выталкивал чужеродное тело.

Нужно сообщить дежурной сестре, пусть разберется. Кричала женщина, она нуждалась в помощи. Нельзя бездействовать.

Леся спрыгнула с кровати, босиком добежала до двери и повернула ручку. Дверь не поддалась. Леся подергала ручку сильнее, толкнула — безрезультатно.

Ее заперли! Леся с трудом подавила желание молотить руками и ногами по двери, пока ее не откроют. Импульсивность — очаровательная черта характера, но в дурдоме ее стоит придерживать, чтобы не очутиться в белой комнате с мягкими стенами.

Рассудок требовал вернуться в постель, но воспоминания о крике никак не выходили из головы. Часы показывали 3.15. Поколебавшись, Леся написала Виктору сообщение: «Я знаю, что уже поздно. Если вдруг ты не спишь, позвони, пожалуйста», — и отправила.

Несколько минут она напряженно ждала, но Виктор так и не позвонил.

«А на что ты рассчитывала? — укорила себя Леся. — Нормальные люди в такое время спят».

Тревожное чувство, поселившееся где-то в районе солнечного сплетения, не давало полноценно вдохнуть. Воздух казался плотным, густым, почти осязаемым — хочешь рисуй на нем пальцами, хочешь — вглядывайся в упругую поверхность, как гадалка в кофейную гущу, ищи символы. Нечто подобное уже случалось с ней раньше, и порой — когда Лесе удавалось подавить страх и немного расслабиться — воздух начинал колебаться, складывать хрустальные частицы в призрачное, едва различимое изображение. Леся видела места, в которых никогда не бывала, незнакомых людей, чьи чувства вдруг становились понятными, — словно бы она на мгновение проникала к ним под кожу, проживала их жизнь, смотрела на мир их глазами, завороженная и напуганная до чертиков.

Врачи утверждали, что это галлюцинации. Леся не спорила, но сама считала иначе. Она не могла понять это состояние, как ни пыталась. Как объяснить измененное сознание, при котором ты не перестаешь быть собой и одновременно вмещаешь в себя кого-то еще, становясь сложнее, грандиознее? Не могло это быть банальной игрой воображения, учитывая, что воображение у нее, прямо скажем, небогатое.

Колени подогнулись, и Леся осела на пол, ощутив вместо теплого ламината холод брусчатки. Ей стало зябко, и она машинально обняла себя за плечи, пытаясь сохранить тепло. Ночная тишина наполнилась шуршанием шин, звуками тысяч шагов и шелестом листьев, а перед глазами возник серый тоннель, который увлекал ее внутрь, втягивал подобно воронке. Леся позволила его потоку подхватить себя, и он бережно понес ее вперед, переваливая на волнах, приближая к бордовой завесе, за которой — она чувствовала — кто-то ждал ее. Пенный гребень поднял ее вверх, и Леся разглядела, что бордовая завеса — это на самом деле кирпичная стена, и на ее зернистой поверхности, словно отраженный проектором, плясал темный силуэт. Леся протянула руку, желая коснуться его, но неведомая сила отбросила ее обратно, возвращая в больничную палату.

Леся со стоном повалилась на пол, все еще наполовину пребывая в том странном месте, где остался кто-то очень для нее важный. Кто этот человек? И человек ли? Ей казалось, что он хотел ей что-то сказать, поделиться своей болью. Она, наверное, могла бы ему помочь. Больше всего в видениях (или галлюцинациях, по мнению врачей) Лесю угнетала невозможность контролировать процесс…

Она провела ладонью по затылку и шее, по ноющим напряженным плечам и внезапно остановила руку. Ей снова померещилось или?.. Леся подскочила на ноги, включила настольную лампу и достала маленькое зеркальце. Повернув голову вбок, она приподняла волосы и всмотрелась в отражение. Сзади, у основания шеи, краснели несколько коротких порезов.

Леся опустила зеркальце, снова подняла и снова опустила. Бессмыслица какая-то. Откуда могли взяться порезы? Вчера она мыла голову и готова поклясться, что ничего такого не заметила. Значит, они появились сегодня?

Леся быстро стянула с себя пижаму и принялась дотошно обследовать свое тело. Несколько неглубоких, затянувшихся порезов обнаружились на правом бедре и предплечье. Сама себе она их сделать не могла — нечем, да и незачем. Склонности к саморазрушению у нее нет. Но откуда-то они же появились.

Леся вспомнила утренний инцидент в процедурной. Испуг, укол, потерю сознания.

«Мы попробуем новое лечение», — сказал доктор.

Господи… Что они с ней сделали?

Из-за темнеющего в окне дерева выплыла полная грязно-желтая луна.

Из дневника В.

Сейчас меня окружают люди, с которыми мы находимся на одной волне, разделяем похожие ценности. Это чувство единства, избранности, если хотите — упоительно. Я просыпаюсь с улыбкой каждое утро, потому что моя жизнь отличается от жизней остальных семи миллиардов; я могу осуществить любую фантазию — свою или чужую. Да нет же, я не страдаю манией величия. Мне просто повезло. И я этому бесконечно рада. Хотя, положа руку на сердце, стоит признать, что и сама постаралась. Повезти может любому, но не каждый сможет мудро распорядиться своей удачей.

Я отдаю себе отчет, что попала в узкий, закрытый круг, в который редко приходят со стороны. Я не принадлежу к высшему обществу, у меня нет миллионов на банковском счете, меня не воспитывали с мыслью о собственной исключительности, о праве брать свое. Я не владею уникальными навыками или знаниями, которые могли бы помогать работе организации. Но я стала своим парнем. Я привнесла то, чего некоторым из них так не хватало, — бешеный энтузиазм, бьющую через край энергию, извращенную, граничащую с патологией фантазию. Им со мной весело. Они меня ценят. И это взаимно. Наверное, я выгляжу одержимой. Но поверьте, вы бы тоже выглядели одержимыми, если бы нашли свое место под солнцем.

Среда

Бостон, Массачусетс

Его попросту отпустили. Не попытались прикончить, не привезли в участок для выяснения личности. Высадили в центре города, который он начинал ненавидеть, и пожелали всего хорошего.

— Вы свободны, сэр. Просим прощения за причиненные неудобства, — бросил офицер.

Майк оцепенело смотрел вслед удаляющемуся «Шевроле», не до конца осознавая, что сейчас произошло. Он и так понимал немного, но теперь перестал понимать вообще что бы то ни было. Одни хотят его покалечить, другие — убить, третьи спасают, четвертые возвращают на место, как вылезшего из коробки щенка.

И снова — чертов день сурка — он брел по ночному Бостону, растерянный, ожидающий нападения из-за любого угла. Он думал о том, что нужно раздобыть тачку — но как? Денег нет, как и документов, без которых ему не выдадут в аренду даже корыто. Угнать машину реально, нереально далеко на ней уехать. Вряд ли копы его арестуют — Майк уже понял, что те, кто за ним охотится, сделают все возможное, чтобы вытащить его из-за решетки. Они хотели, чтобы он убегал.

Нолан машинально свернул на перекрестке, выбирая направление наугад. Идти ему все равно некуда. Слева, вдоль тротуара, тянулись неказистые приземистые дома, справа светлел пятачок небольшой автомобильной стоянки. Майк остановился, прикидывая в уме внезапную идею, но уловив боковым зрением тень за спиной, пригнулся и отскочил в сторону.

Это была самая короткая схватка в его жизни. Нолан перехватил занесенную с пистолетом руку, вывернул запястье, заставляя противника разжать кисть и выпустить оружие. А затем послал в лицо чужака мощный хук, отчего тот покачнулся, по-детски схватился за челюсть и лишился чувств.

«Нокаут с одного удара?» — удивился Нолан, все еще не веря скорости, с которой расправился с нападавшим. Не прошло даже минуты.

Он подобрал пистолет и присел на корточки, разглядывая незадачливого «охотника». Гладкое, девичье лицо без следа растительности, субтильные плечи. Парнишке от силы лет восемнадцать! Они там сдурели все, что ли?

Нолан прикинул, стоит ли привести пацана в чувство и расспросить как следует, но пришел к выводу, что лучше не рисковать. Через минуту-другую здесь могли объявиться остальные преследователи, не такие беспомощные. Лучше не испытывать судьбу — за минувшие трое суток он и без того испытывал ее слишком часто. Он сунул пистолет за пояс брюк, огляделся и направился прямиком к автостоянке на другой стороне улицы.

Закон жанра: если ты угоняешь машину, топлива в бензобаке хватит от силы на пару десятков миль. Нолан не психовал — только криво усмехался. Если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может случиться, то она обязательно произойдет. Хотя по большому счету жаловаться было грех — в последние пару часов ему фартило. Долбаный Бостон — рассадник психов всех мастей и сортов — остался позади, и на этот раз никакие силы не вернут Майка обратно.

Он быстро отыскал на стоянке нужную ему машину — загаженную птицами, с прилипшими к лобовому стеклу листьями. Судя по всему, малышку давно не навещал хозяин. А значит, велика вероятность, что не навестит и в ближайшие несколько дней. Это был старенький «Додж» неприметного цвета металлик. Открыть его большого труда не составило (спасибо армейскому корешу Дэнни Стивенсу за науку). На этом везение не закончилось. За козырьком обнаружились запасные ключи, а в бардачке помимо ненужного хлама завалялись пятьдесят баксов десятками и мелочью.

Часы на приборной панели показывали 3.20. Монотонный шум магистрали навевал сон. Майк сбавил скорость и свернул на сверкавшую в темноте автозаправку.

Чернокожий парень за прилавком безразлично улыбнулся, приветствуя позднего клиента. Майк сходил в туалет, вернулся в зал и остановился у стенда с энергетическими батончиками. Ему предстояло вести всю ночь и утро, следовало забросить в себя побольше калорий.

Трель стационарного телефона оторвала Майка от изучения этикеток, он сгреб несколько батончиков и двинулся к стенду с напитками.

— Эй, мистер? — окликнул его продавец. — Мне кажется, это вас!

— Меня?

— Похоже на то. — Паренек держал телефонную трубку в вытянутой руке, как если бы она была заразной.

Нолан высыпал батончики на прилавок и молча поднес трубку к уху.

— Мистер Нолан? — раздался мужской голос, и Майк был готов поклясться, что раньше когда-то слышал его. — У меня сообщение от вашей матери, Оливии Нолан, шестидесяти пяти лет, проживающей в Стивенс Пойнт, Висконсин, на Торресдейл-авеню, 131.

Майк забыл, как дышать.

— Ваша мать очень просит вас не покидать пределы Бостона до следующего понедельника, иначе она будет очень огорчена. Смертельно огорчена, мистер Нолан.

Повисла пауза.

— Смею вас заверить, что, если вы последуете ее совету, она будет чувствовать себя превосходно и доживет до глубокой старости. Каждый четверг будет встречаться со своими соседками в чудесном доме миссис Ричардсон, ходить по субботам на центральный рынок, а по утрам наведываться в лавку мистера Беннета за свежайшими рогаликами с черникой и яблоком. Вы меня слышите, мистер Нолан?

Майку показалось, что его горло сдавило висельной петлей.

— Да, — хрипло произнес он. — Я вас слышу.

— Если будете звонить вашей матери, — а вы, конечно же, будете, — спросите, пришлись ли ей по душе желтые орхидеи?

В трубке уже давно звучали короткие гудки, а Майк, оцепенев, все держал ее у уха.

— Эй, мистер, вы в порядке? — встревоженно спросил паренек за прилавком. Первая неделя работы в этом паршивом месте, лишних забот ему не нужно. На его лице читалось явное желание поскорее избавиться от странного посетителя, чтобы снова вернуться к игре на мобильном.

Майк положил трубку и тут же ее снова поднял:

— Можно… Могу я сделать один междугородный звонок? Я заплачу…

— Вообще-то нам запрещено… — заныл было паренек, но Майк достал из кармана пару двадцаток и бросил на прилавок. — Одна минута!

Купюры тут же исчезли в кармане брюк. Продавец отвернулся, давая Нолану немного личного пространства.

Длинные гудки били по нервам. Майк сбросил звонок и заново набрал номер. Ну же. Ответь. Пожалуйста.

— Алло? — раздался заспанный скрипучий голос. — Я вас слушаю. Кто это?

— Мам?

— А?

— Мам, это я, Майк.

Женщина на другом конце провода мгновенно проснулась:

— Майки, сынок, что-то стряслось? Ты ведь в курсе, который час?

— Я в курсе, мам. Извини, что так поздно. Я… просто соскучился.

— Ты не заболел? У тебя странный голос, — насторожилась собеседница.

— Все хорошо. Я просто хотел узнать, что и у тебя все в порядке. — Майк помолчал, подбирая слова. — Как ты себя чувствуешь? Какие новости? Случилось что-нибудь… необычное?

— Милый, ты точно не заболел? Я начинаю волноваться. Хотя погоди… Так это твоих рук дело, да? — каркающе рассмеялась мать.

— О чем ты?

— Сегодня вечером кто-то позвонил в дверь, и пока я дошаркала, уже испарился, оставив на крыльце чудесные цветы. Я думала, что это новый постоялец миссис Ричардсон (ты же знаешь, она постоянно сдает кому-нибудь комнаты, не выносит одиночества), очаровательный молодой человек, сделал милый подарок в честь знакомства, а оказывается, это ты прислал, милый?

— Гм… — Майк прочистил горло. — И как тебе цветы, мам?

— Ах, милый, солнечные орхидеи — это так изысканно. Не подозревала, что у тебя такой утонченный вкус!

Когда Нолан вышел из здания автозаправки и сел в машину, часы на панели показывали половину четвертого утра. Самое время возвращаться в Бостон, будь он трижды проклят.

Он сосредоточенно всматривался в серое полотно дороги, а его мозг лихорадочно работал. Те, кто втянул его в эту гонку, знают о нем практически все. Он не успел устроиться в квартире Бобби, а туда сразу наведались гости. Едва он надумал сбежать — ему выдают информацию о его матери, причем очевидно, что собирались сведения заранее, без спешки. Такое впечатление, что его преследователи — или те, кто управляет процессом, — тщательно подготовились, предусмотрели различные варианты, подстраховались. Вероятно, они следили за ним какое-то время, прежде чем…

Майк чуть кулаком по рулю не стукнул от осенившей его догадки. А он-то, кретин, все голову ломал, как его отслеживают. Все вещи на наличие жучков проверил, телефон тоже (они его и без мобилы находили), даже зашитые раны прощупал. А вот такая элементарная идея не приходила ему в голову! Они следили за ним какое-то время. Они заранее его подготовили. Нолан напряг память, перебирая события последних двух недель. Идеально вписывалось в гипотезу только одно.

Он вдавил в пол педаль газа, перестраиваясь из ряда в ряд, обгоняя мчавшиеся по хайвею автомобили. Эти твари добрались до его семьи, затеяв игру без правил. Что ж, в играх без правил он чертовски хорош. Пусть спросят капитана Трумана.

«Люди делятся на два типа, — с глубокомысленным видом изрекал тот. — Одни под давлением рассыпаются, а другие становятся крепче».

Пробило полночь, когда в квартиру Бобби вторгся первый убийца.

Затем Майк спрятался в школьном автобусе, где его обнаружили около четырех утра.

Он вернулся в квартиру Бобби и покинул ее в половине восьмого — он хорошо запомнил, поскольку посмотрел на телефоне, который час. В это время нарисовался очередной убийца.

Нолан дотошно воспроизводил в памяти каждый свой шаг и каждое появление преследователей. Получалось, что те возникали как по волшебству с интервалом примерно в три с половиной — четыре часа. Что-то на или в его теле включалось каждые три с половиной часа и посылало сигналы о его местонахождении.

Сейчас его обнаружили и связались с ним по телефону. Майк взглянул в зеркало заднего вида и не заметил ничего подозрительного. То ли до автозаправки никто не успел добраться, то ли ему инстинктивно удалось сбросить хвост. Значит, следующих неприятностей стоило ждать не раньше семи утра. Если, конечно, он не ошибся.

Нолан хорошо запоминал детали. Он невольно улавливал мелочи, на которые большинство не обращали внимания, выхватывая лишь общую картину. Сейчас его умение сослужило хорошую службу. Майк вспомнил, что, околачиваясь в китайском квартале, проходил мимо маленького частного кабинета. Выкрашенную в ярко-голубой цвет дверь сложно было не заметить, и он машинально прочитал табличку: «Доктор Ксин Вэнь, дантист».

Перед тем как подняться по ступеням, Майк огляделся, понимая всю бессмысленность этого действия. На шумной, заполненной людьми площади сложно обнаружить слежку. Врагом может оказаться любой, даже самый безобидный на вид человек. С семи до девяти утра он катался на метро, меняя ветки и поезда, проезжая на одной линии не больше пары остановок. Судя по всему, его трюк удался, и на какое-то время преследователи его упустили.

В тесной приемной за высокой стойкой сидела миловидная китаянка. Она приветливо кивнула:

— Доброе утро! Вы записаны на прием?

— Не записан, — смущенно протянул Майк. — Могу я пройти в порядке живой очереди?

— Конечно. — Китаянка порылась в столе и протянула ему бланки: — Вот, заполните, пожалуйста, форму. Как только доктор освободится, он вас примет.

Он присел на обтянутый пестрой тканью стул, делая вид, что заполняет бумаги, а сам поглядывая в окна. Его могли обнаружить в любой момент, а попадаться он не собирался.

В кабинете послышалась китайская речь, дверь распахнулась, и сухонькая азиатка с улыбкой во весь рот появилась в приемной, сжимая в руке носовой платок. Она обменялась с секретаршей несколькими фразами, взяла визитку с указанием даты следующего приема и, десять раз попрощавшись, покинула помещение.

— Я могу пройти? — поинтересовался Майк.

— Сожалею, но у доктора пациент по записи, — извиняющимся тоном пролепетала китаянка. — Как только доктор освободится, он вас примет.

— Я не вижу других пациентов.

— Сожалею, — повторила она и отвела взгляд.

Майк откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди и уговаривая себя не злиться.

На пороге появился тучный пожилой мужчина, расшаркался перед секретаршей и вразвалочку проследовал в кабинет. Нолан раздраженно выдохнул, приготовившись ждать. После толстяка ему пришлось пропустить еще двоих человек. Он напряженно следил за часами на стене, понимая, что с каждой минутой рискует все сильнее, оставаясь на одном месте.

Когда в приемную ввалилось шумное семейство китайцев в составе мужа, жены и двоих детей-подростков, Нолан не выдержал и резко поднялся на ноги.

— Я на одну секунду!

— Нет-нет, ждите своей очереди! — попыталась остановить его секретарша, но он уже входил в кабинет, плотно прикрывая за собой дверь и блокируя ее изнутри.

Седой круглолицый доктор в белом халате повернулся на крутящемся стуле и кивнул:

— Здравствуйте. У вас назначено?

— Прошу прощения, но я очень спешу. Примите меня без очереди.

Китаец состроил огорченную гримасу и развел руками:

— К сожалению, вам придется подождать в приемной.

— Угу. — Майк кивнул. — Я так и подумал. Боюсь, вам все-таки придется принять меня без очереди. — Он достал из-за пояса пистолет.

Реденькие брови доктора взметнулись вверх, и он сам как-то резко обмяк, словно из него позвоночник вынули, и растерянно уставился на направленное на себя дуло.

В дверь толкнули, но Майк надежно припер ее спиной.

— Сейчас скажешь своей секретарше, что все нормально. И говори по-английски, — медленно произнес он. — Уловил?

Китаец испуганно затряс головой, и Майк отступил на шаг в сторону, позволяя секретарше заглянуть внутрь.

— Все в порядке, Лин, — опередил ее доктор. — У меня срочный пациент. Попросите других подождать.

Дверь тут же закрылась, Майк медленно подошел к стоматологическому креслу и сел, не опуская пистолет.

— Пожалуйста, сделай мне рентген челюстей.

Китаец кивнул.

— Я не причиню тебе вреда, если ты выполнишь то, что я прошу, — пообещал Майк. — Но если дернешься или начнешь глупить, мне не останется другого выхода, кроме как пристрелить тебя. И всех, кто в приемной, тоже — они ведь видели мое лицо. — Его голос понизился до зловещего шепота. Доктор должен был поверить, что он не шутит.

— Я понял, понял, — поспешно отозвался Ксин Вэнь. — Панорамный снимок делаем?

— Всех зубов, — подтвердил Майк, одну руку кладя на подлокотник, а другую, с оружием, прижал к туловищу, держа согнутой.

Процедура заняла пару минут. Когда доктор устанавливал аппарат и нажимал на кнопки, его пальцы дрожали. Майк сочувствовал старику, но продолжал разыгрывать суровость.

— Готово, — пролепетал Ксин Вэнь, прокручивая снимок на экране.

— Посмотри внимательно. — Нолан указал пистолетом на монитор. — Видишь что-нибудь странное?

Какое-то время доктор пристально изучал черно-белое изображение.

— Ну? — поторопил его Майк. — Что там?

— Пломба в нижней пятерке и семерке слева… В верхней восьмерке справа намечается кариес, но пока еще лечить не имеет смысла.

— Еще! Что еще? Есть что-то необычное?

Доктор снова вгляделся в снимок, увеличил его, остановившись на одном из фрагментов:

— Хм. Вот здесь, в нижней семерке слева, о которой я говорил, пальпирован канал, а пломба неоднородная. На штифт не похоже.

— А на что похоже? — Майк наклонился к экрану.

— Не знаю. — Доктор расслабленно пожал плечами, на мгновение забыв, с кем и при каких обстоятельствах общается. — Какой-то очень мелкий инородный предмет.

— Доставай его, — мрачно скомандовал Майк, устраиваясь в кресле.

— Вы хотите, чтобы я высверлил пломбу?

— Валяй. Достань эту хрень, что внутри, только не повреди ее. — Нолан приставил оружие к его виску. — Если надумаешь просверлить мне щеку, я успею вышибить тебе мозги. Советую работать аккуратно и без резких движений. Все-таки я могу занервничать и случайно нажать на спусковой крючок.

Доктор Вэнь нервно потряс головой:

— Обезболивать будем?

— Даже не думай.

— Хорошо. — Доктор опустил прямоугольную лампу ниже и снял с держателя слюноотсос. — Откройте рот.

Спустя пятнадцать минут Нолан вертел в пальцах удаленную пломбу, пытаясь разглядеть частично торчащий из нее черный предмет.

— Это может быть каким-то стоматологическим инструментом? Обломанный наконечник иглы или что-то в этом роде?

Доктор отрицательно покачал головой:

— Все может быть. Но лично я с такими инструментами в своей практике не встречался.

Все становилось на свои места. За пару дней до поездки в Бостон Майку пришел по почте рекламный купон на бесплатную чистку и лечение зубов с семидесятипроцентной скидкой. Беспрецедентное предложение, которым он сразу же воспользовался. За действиями стоматолога он не следил, лежал в кресле с занемевшим от анестезии ртом и думал, идиот, как ему повезло. Именно тогда ему, скорее всего, и вживили устройство слежения. Любопытно, а если бы он не повелся на рекламу и не пошел в стоматологическую клинику, что бы они предприняли?

Теперь, по крайней мере, понятно, каким образом его находили. Майк бросил быстрый взгляд на часы — он засиделся здесь дольше, чем планировал.

— Сколько с меня?

Доктор сдержанно кашлянул:

— Я полагал, что наличие пистолета освобождает вас от оплаты…

Нолан невольно улыбнулся:

— И все-таки?

Доктор наморщил маленький лоб, подсчитывая в уме стоимость лечения.

— Вместе с рентгеном — пятьсот пятьдесят долларов.

— О’кей, буду должен! — Майк указал пистолетом на дверь. — Я сейчас выйду и никого не трону, если ты не будешь поднимать шум хотя бы тридцать секунд. Идет?

Ксин Вэнь кивнул. На его лице отразилось недоверие вперемежку с робкой надеждой.

— Нет, мам, не надо вместе с соседкой. — Майк звонил по таксофону, не переставая мониторить улицу. — Поезжай одна и никому не говори, куда едешь. Это важно. Ты меня поняла?

— Но что за спешка, милый? Объясни мне, что происходит? — недоумевала пожилая женщина. — Я должна беспокоиться?

— Нет, мам, беспокоиться не о чем, я тебе потом все расскажу. А сейчас просто сделай, как я сказал, договорились? Сделаешь? — настойчиво повторил Майк. — Никому ничего не говори, просто сядь в автобус и отправляйся в тот пансионат. Я с тобой позже свяжусь.

— Хорошо, милый, если ты настаиваешь…

Из черного «Мерседеса», припарковавшегося на другой стороне дороги три минуты назад, по-прежнему никто не выходил. Двигатель работал. Номера 185 BH1.

— Я настаиваю. Не затягивай. Прямо сейчас!

Нолан попрощался, положил трубку и направился к расположенной поблизости остановке. Запрыгнул в первый же автобус, пробрался к заднему окну — людей в этот час было битком. Черный автомобиль нигде не мелькал. Что ж, возможно, он ошибся.

Майк достал из кармана пломбу с чипом (если в ней действительно был чип) и просунул ее между спинкой ближайшего сиденья и стенкой.

Через пару остановок основной поток пассажиров схлынул. На сиденье у прохода дремал паренек, используя спортивную сумку на коленях вместо подушки. Нолан подождал, когда возникнет суета перед следующей остановкой, воспользовался моментом и незаметно снял с него бейсболку. Майк надел ее, глубоко надвинув на глаза, и вышел из автобуса. Почти сразу же свернул за угол и замер за высокой клумбой, провожая взглядом удаляющийся автобус.

Майк выждал несколько секунд и уже вынес ногу на тротуар, когда на приличном расстоянии от автобуса по дороге проследовал черный «Мерседес» с номерами 185 BH1.

Он мог лишь догадываться, на какое время включается датчик. На несколько секунд? На минуту? На пять? Сейчас преследователи убеждены, что он едет в автобусе. Нападать в салоне, при свидетелях, они не решатся. А значит, будут кататься до последнего, логично полагая, что рано или поздно пассажиру придется выйти. Если же терпения им не хватит и они быстро вычислят, что Нолана внутри нет, то подумают, что упустили его в толпе. Однако через какое-то время датчик снова включится и пустит их по прежнему следу. Раньше вечера преследователи вряд ли сообразят, в чем фокус. К тому моменту он успеет отдохнуть и обдумать следующий шаг.

Он снял в хостеле дешевую комнату, рассчитанную на восьмерых постояльцев, но Майку повезло — сейчас он находился здесь один. Около часа ушло на то, чтобы принять душ, обработать и заново перевязать раны. Он проглотил пару таблеток аспирина, но боль лишь немного притупилась, не исчезнув полностью. Особенно беспокоило покусанное предплечье, отдававшее в лопатку и шею.

Майк повалился на кровать, с наслаждением вытягиваясь на мягком матрасе и чувствуя, как благодарно расслабляются напряженные мышцы. Только сейчас он в полной мере ощутил, как сильно устал. Каждая клеточка тела ныла, моля об отдыхе; голова гирей продавливала подушку. Майк чувствовал себя совершенно измученным.

Он завел стоящий на столике будильник на шесть вечера, накрылся одеялом и мгновенно отрубился.

Майк не верил своим глазам. Полчаса назад он припарковался неподалеку от конечной остановки автобуса, поджидая своих преследователей, хотя и не очень надеялся на их появление. Сперва напротив терминала остановилась одна машина, затем, чуть подальше, еще одна. А через пару минут мимо проехал и знакомый черный «Мерседес». Неужели они до сих пор не вычислили подставу?! При таких-то ресурсах — и ноль смекалки. Похоже, Майку Нолану начинало сказочно везти. Он сполз в кресле, чтобы не отсвечивать в окне, но продолжал следить за обстановкой. Взгляд скользнул по трем автомобилям. Не многовато ли охотников на одну добычу?

Нолан вытащил пистолет и проверил магазин — десять патронов. Более чем достаточно. Теперь, когда он отдохнул, происходящее уже не казалось драматичным, и Майк даже испытывал определенный азарт.

Однажды, приговорив почти всю бутылку вина, Викки призналась, что иногда ей хочется попасть в катастрофу. Выжить после падения самолета, потерять все при пожаре, оказаться погребенной под перевернувшимся составом поезда… Тогда он ее не понял, а она упрямо пыталась объяснить суть своего желания.

— Человек способен менять жизнь по своему усмотрению, — пьяно бормотала Викки, водя пальцем по его груди. — Один бросает работу и уезжает в Индию, второй продает квартиру и покупает дом, третий рожает ребенка, несмотря на отсутствие стабильного дохода. Эти перемены кажутся чем-то смелым и свежим, но в конечном итоге люди все равно не испытывают полного удовлетворения, и знаешь почему?

Майк отрицательно покачал головой, ловя и целуя ее пальцы.

— Потому что все эти перемены предсказуемы. Это план. Лестница. Не важно, куда она ведет — вниз или наверх, — важно, что ты видишь следующую ступень и знаешь, куда поставить ногу. Во всем этом нет спонтанности, неопределенности, бешено колотящегося сердца, понимаешь? — Она отдернула руку и похлопала себя над левой грудью. — Нет той ужасающей и одновременно упоительной невесомости, когда твоя нога занесена над пропастью и ты понятия не имеешь, коснется ли она твердой почвы или пустоты. Настоящие перемены неожиданны, кошмарны. Они несут в себе катарсис, перерождение… Они разрушают — но только для того, чтобы создать нечто абсолютно иное…

Только сейчас Майк Нолан понял, что Викки имела в виду. Он никогда не хотел катастроф — все еще оставался в здравом уме, хотя уже несколько дней не принимал таблеток — однако, очутившись в смертельной опасности, ощутил небывалый прилив сил. В нем бурлил адреналин, и впервые за последние месяцы он чувствовал себя живым. Переполнявшая его энергия хлестала потоком, перекрашивая окружающий мир в яркие, ядовитые цвета. Запахи воспринимались острее, звуки — громче, а эмоции достигали крайностей. Это был не город, не страна, не планета. Это было поле битвы, где каждый имел равные шансы на победу.

Подъехавший к терминалу автобус высаживал пассажиров. Водитель одной из машин отрывисто бибикнул, молодая женщина в джинсовом комбинезоне весело помахала ему рукой и нырнула в салон; спустя мгновение автомобиль уже скрылся за поворотом.

Из «Мерседеса» выбрался мужчина, подошел к водителю автобуса и пару минут о чем-то с ним разговаривал. Затем быстро обследовал салон и вернулся к своему автомобилю. Уже стемнело, Майк плохо видел его лицо. Мужчина оперся о капот, достал телефон и кому-то очень эмоционально что-то рассказывал.

Вторая машина тронулась с места и уехала. Тем лучше. Нолану не придется выбирать. Когда взбешенный владелец «Мерседеса» сел за руль и нервно тронулся с места, Майк последовал за ним, держась на безопасном расстоянии.

Через полчаса «Мерседес» свернул на одну из улиц в богатом районе и сбавил скорость. Красивые особняки вытянулись в углублении от дороги за широкими лужайками и фигурными кустами. Машина остановилась на широком драйвее, тихо щелкнули гаражные двери и поползли вверх. Майк припарковал старину «Доджа» у бордюра, быстро выбрался наружу и тенью метнулся к гаражу. Фонари на крыльце высвечивали террасу и ведущую к дому тропинку, но по бокам темнота сгущалась, давая Нолану шанс подобраться незамеченным.

Как только водитель «Мерседеса» въехал в гараж и открыл дверцу, чтобы выйти из машины, Майк сделал рывок вперед. Ему хватило пары секунд, чтобы настичь противника, рвануть его за шиворот и приставить ко лбу пистолет.

Это был мужчина лет сорока; в тусклом свете фонарей его некрасивое жесткое лицо казалось неестественно бледным. Блестящие черные волосы, зачесанные назад, делали его похожим на профессионального бального танцора.

— Не дергаемся и не шумим. — Свободной рукой Майк обыскал его, отобрал «беретту» и одобрительно хмыкнул: — Надежная вещь, но слишком громоздкая. Поворачивайся и медленно иди вон туда. — Нолан указал за свою машину. — Сядешь за руль.

Мужчина медленно подчинился.

— Заводи тачку и поезжай вперед, — приказал Нолан. — Остановишься, где я скажу.

Несколько минут они ехали в полной тишине.

— Здесь сверни, — кивнул Майк на безлюдную строительную зону. — И остановись.

— Может, объясните, в чем дело? — заговорил пленник, выключая двигатель.

Майк рассмеялся:

— Забавно. Я хотел попросить тебя о том же.

— Я не понимаю, — протянул мужчина. Он выглядел взволнованным, но не растерянным.

— Как тебя зовут?

— Фрэнк. Фрэнк Уильямс.

— Хорошо, Фрэнк. — Майк помолчал, не отводя направленного на пленника оружия. — Сколько людей на меня охотится и ради чего?

На мгновение в глазах мужчины мелькнул страх, но быстро исчез. Фрэнк Уильямс (если его действительно так звали) отлично собой владел.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — с достоинством проговорил он, нарочито небрежным, отрепетированным движением поправляя воротник рубашки.

— Конечно, знаешь, — улыбнулся Майк. — Или «беретту» ты для самообороны таскаешь? И за автобусом весь день катался просто так, а?

Уильямс сглотнул. Было заметно, что он лихорадочно соображает, что же ответить.

— Давай так, — помог ему Нолан. — Ты мне все рассказываешь, и я тебя отпускаю. Идет?

— Не понима…

Удар в лицо оборвал его на полуслове. Нолан выскочил из салона и выволок следом плюющегося кровью мужчину.

— Я очень дружелюбный, но не очень продолжительное время, — прошипел он, мгновенно утратив терпение. — Ты вынуждаешь меня делать тебе больно, Фрэнки. Тебе нравится, когда тебе делают больно?

Нолан подтащил упирающегося противника к огородившему стройплощадку сетчатому забору и с силой впечатал в него.

— Я ничего не знаю, — пролепетал тот и тут же согнулся от мощного удара по корпусу.

— Не зли меня, Фрэнки. — Майк демонстративно размял шею, хрустнув позвонками. — Ни к чему хорошему это не приведет. Повторяю вопрос: сколько людей на меня охотится и почему? Кто вы такие, а? Кто вы, мать вашу, такие, Фрэнки?

— Отвали, ублюдок! — Уильямс решил, что притворяться дальше не имеет смысла, и попытался атаковать, но хук в челюсть отбросил его назад к сетке.

Майк бил его до тех пор, пока у того не подогнулись колени.

— Эй! Посмотри на меня! — Нолан опустился на корточки напротив осевшего на землю Уильямса. Половина его лица представляла собой красно-фиолетовое месиво, ссадины распухли, из разбитых губ текла кровь, пачкая белоснежную, безупречно отутюженную рубашку. Красиво уложенные волосы теперь неряшливо прилипали ко лбу. — Посмотри на меня, Фрэнки.

Он сдавил пальцами его подбородок и вздернул вверх, вынуждая глядеть в глаза.

— Дай мне хоть что-нибудь, дружище. Хоть какую-то информацию. И ты отправишься обратно, в свой красивый дом, достанешь из холодильника пиво и проведешь вечер у телевизора.

Лицо Уильямса исказилось при попытке что-то сказать.

— Что? — Майк не расслышал. — Повтори, приятель.

Губы Уильямса растянулись в ухмылку.

— Да пошел ты!

— Не хочу тебя разочаровывать, Фрэнки. — Нолан схватил жертву за грудки, поднимая на ноги и прислоняя лопатками к забору. — Но пойду я только после того, как услышу ответы.

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, давая противнику время одуматься, и снова принялся избивать его. Майк уже начинал отчаиваться — упрямый же ублюдок ему попался! — когда тот еле слышно прохрипел:

— Клуб…

— Что?

— Это закрытый клуб. — Уильямс тяжело дышал. — Они проводят игры…

— Какие игры, Фрэнки? — Нолан придерживал его за плечо, чтобы тот не заваливался в бок.

— Выбирается жертва. Несколько команд ее преследуют. — Он закашлялся и продолжил, с трудом ворочая языком: — Все участники делают взнос, принимаются ставки… Победитель получает приз…

— Где находится этот клуб?

Уильямс отрицательно мотнул головой. Майк встряхнул его:

— Где находится этот клуб, Фрэнки. Отвечай.

— Не знаю…

Нолан достал из-за пояса оружие:

— Я прострелю тебе колени из твоей же «беретты». Вряд ли ты сможешь ходить после этого. Ты хочешь провести остаток жизни в инвалидном кресле, а, дружище? Или предпочтешь сразу сдохнуть? Я могу это устроить. Терять мне нечего, ты же понимаешь.

— Да не знаю я, где этот клуб! — крикнул Уильямс, брызнув кровавой слюной.

Нолан мысленно досчитал до десяти, успокаиваясь.

— Предположим, Фрэнки, ты не знаешь, где клуб. А что именно ты знаешь?

— Мало что. Я впервые участвую.

— Что за хрень там с чуваком, которого якобы я пристрелил на парковке автобусов? Ты ведь смотрел новости, должен быть в курсе!

В лице Уильямса мелькнуло понимание, но он колебался с ответом. Майк несильно ткнул его под ребра:

— Мне простимулировать твое красноречие? Или обойдемся без этого?

— Это фейк, утка.

— В смысле? — не понял Майк. — По телику вещают…

— Мало ли что там вещают! — перебил его Уильямс. — Хрень все это! У клуба есть ресурсы, чтобы состряпать любую новость. Им… Нам было нужно, чтобы ты держался подальше от копов. Ну и чтобы занервничал тоже…

Нолан помолчал, обдумывая услышанное.

— Ты ведь как-то контактируешь с представителями клуба? Получаешь информацию, так?

Уильямс нехотя кивнул:

— Связь через координатора, по телефону.

Майк отступил на шаг, изучая его изможденное лицо. Похоже, что тип не врал.

— Звони ему.

Уильямс замер, осмысливая приказ. Потом медленно сунул руку в карман и достал мобильный. Его пальцы дрожали, когда он нажимал на кнопки.

— Поставь на громкую связь.

Несколько долгих гудков.

— Мистер Уильямс, чем обязан? — раздался мужской голос. Говорил тот же человек, что звонил на автозаправку. Майку снова померещилось, что прежде он уже слышал его вживую. Он выхватил телефон.

— Мистеру Уильямсу сейчас сложно отвечать. У него шатаются зубы, и он не хотел бы их потерять. С вами говорит Майк Нолан. Если вам важно, чтобы ваш человек остался жив, то немедленно отзовите своих псов и прекратите игру.

— Мистер Нолан! — Голос на другом конце провода звучал едва ли не радушно. — Не могу не выразить своего искреннего восхищения вашей смекалкой. То, как вы избавились от устройства слежения, выше всяких похвал. Заставили нас целый день гоняться за пустым автобусом. Лихо!

Майк напряженно слушал.

— Что до нашего человека, которого, как вы утверждаете, взяли в заложники, то, боюсь, это не наша проблема. Все участники знали, на что подписывались. Они были осведомлены о сопутствующих рисках и возможных последствиях. Мне остается лишь посочувствовать мистеру Уильямсу и порадоваться за вас.

Нолан собирался возразить, но собеседник его опередил:

— И еще одно, мистер Нолан. Из-за того, что вы изменили правила игры, избавившись от чипа, мы тоже вынуждены импровизировать. До понедельника вы должны оставаться в Бостоне, эта часть не меняется. Кстати, если вы полагаете, что в пансионате, куда вы отправили вашу мать, ей ничто не угрожает, то, спешу вас заверить, так оно и есть. Ей действительно ничего не угрожает, пока вы находитесь в городе. Вы можете попробовать снова связаться с ней, но вряд ли это что-то изменит. Вы должны наконец уяснить, мистер Нолан, что имеете дело с профессионалами, которые предусмотрели все нюансы, — доверительным тоном сообщил незнакомец и продолжил: — Ваши действия делают игру весьма непредсказуемой, что является несомненным плюсом. Но нам понадобятся ежедневные подтверждения, что вы не покинули территорию. Среда подходит к завершению. В четверг — в любое время — вам необходимо оказаться у храма Святого Антония, чтобы камеры зафиксировали ваше присутствие. На месте вы получите новые координаты, где вам предстоит отметиться в пятницу. Вы должны понимать, что в любом из этих мест вас будут ждать. Ваша задача по-прежнему остаться в живых и оторваться от преследователей. Рекомендую вам оставить этот телефон при себе, чтобы ваш штурман мог с вами связаться, объяснить инструкции или по возможности облегчить ваше выживание. Отслеживать телефон не будут, даю вам слово. Надеюсь, мистер Нолан, я четко обрисовал ситуацию и в дальнейшем у нас не возникнет недоразумений. Удачи.

Несколько секунд Майк оцепенело пялился на мобильный, прежде чем осознал, что абонент отключился. То, что он услышал, было намного больше, чем он мог переварить. Он перевел взгляд на мужчину — тот привалился к забору, вцепившись пальцами в сетку, чтобы не потерять равновесия.

Майк глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос. «Один шаг за раз», — говорил капитан Труман.

Когда дистанция непреодолима, делай один шаг за раз.

— Пойдем, Фрэнки. — Нолан потянул его за рукав, подталкивая к машине. — Мы с тобой еще не закончили. Мне понадобится от тебя кое-какая услуга.

Получить наличкой больше двадцати четырех сотен в банкомате не получилось — на карточках стоял лимит в восемьсот баксов. Нолан швырнул пятидесятидолларовую купюру Уильямсу в лицо:

— Извини, добросить до дома не могу. Доберешься на такси.

Он уже садился в машину, когда до него донесся сдавленный шепот:

— Ты труп, Нолан. Ты труп.

Майк зло усмехнулся и повернул в замке ключ зажигания.

Из дневника В.

Старая скособоченная ель надежно укрывала меня от посторонних глаз и дождя, но я ощущала себя человеком, который спасается от цунами под зонтиком. Я хотела есть и спать, мечтая о передышке. Бесконечная гонка измучила меня. Несколько раз у меня возникала малодушная мысль выйти из игры, но я убеждала себя, что должна быть сильной. Гораздо позже я узнаю, что, если бы я решила тогда остановиться, меня бы попросту устранили. Так всегда поступают со слабаками.

Дональд заранее объяснил мне суть предстоящего: на протяжении нескольких дней я должна убегать от «охотников». Если меня не догонят, то я получу приличный денежный приз. Он улыбался, но его глаза оставались серьезными. Вы, конечно же, мне не поверите, но клянусь, я сразу почувствовала, что ввязываюсь во что-то беспрецедентное, нездоровое.

Клиент хотел игрока, напоминающего ему ненавистную женушку. И вот она я, одинокая, спортивная, одна в новом городе, как две капли похожая… Организация предпочитала иметь дело с приговоренными на пожизненное. Но в особых случаях допускались вольности. Не буду скрывать, во многом благодаря мне этих вольностей впоследствии стало гораздо больше. Но я забегаю слишком далеко.

Через три часа после начала игры у меня уже имелись пара сломанных ребер и сотрясение мозга. А через три дня я впервые убила человека. И мне не было его жалко.

Среда

Краснодар, Россия

Ни отец, ни Виктор так ей и не перезвонили. Лесе начинало казаться, что она сходит с ума — уже по-настоящему. Ночью она не сомкнула глаз, шатаясь по палате из угла в угол. Она боялась, что если попробует заснуть, то отключится и пропустит момент прихода медсестры. Меньше всего ей хотелось становиться одной из тех классических пациентов психбольниц, которые считают врачей своими главными врагами, но последние обстоятельства сильно подорвали ее доверчивость. За пару минувших дней у нее появилось много вопросов — и ни одного ответа. Впервые за все время пребывания в стационаре Леся почувствовала себя уязвимой.

Она сидела на стуле, не сводя глаз с двери, ожидая, что вот-вот к ней вломится бригада санитаров и потащит ее, сопротивляющуюся, в тот кошмарный кабинет. И бог знает, в каком виде она придет в себя. Обойдется ли дело одними порезами?

Когда пискнул электронный замок, Леся вцепилась пальцами в сиденье стула, собираясь защищаться изо всех сил. Она не сомневалась, что увидит омерзительное лицо брабансона, но в палату вошла знакомая улыбчивая медсестра.

— Доброе утро! — поприветствовала она Лесю. — Как вам спалось?

— Вы не знаете, что случилось ночью?

Медсестра отрицательно мотнула головой, протягивая ей маленький пластиковый стаканчик с пилюлями. Леся придирчиво изучила содержимое, новых таблеток не заметила, но проглотила с неохотой.

— Кто-то кричал.

— Вы же знаете, в каком мы месте. Такое иногда происходит, — извиняющимся тоном произнесла медсестра. — Сожалею, что вы от этого не выспались. Принести вам беруши?

— Это был другой крик, — с досадой протянула Леся. — Как будто… Как будто кого-то убивали!

— Может быть, вам приснился кошмар?

— Да нет же! — горячо воскликнула Леся, начиная терять терпение. Наталья хорошая медсестра, но медленно соображает. А может, просто прикидывается, чтобы не вступать с пациентами в бессмысленные беседы. — Мне ничего не приснилось, я вообще не спала, как уже говорила вам.

Медсестра пожала плечами:

— Я заступила на смену утром, так что удовлетворить ваше любопытство не могу. Извините. Через полчаса ждем вас в столовой. А если вы плохо спите, рекомендую сообщить об этом вашему врачу.

Леся не знала, считать ли идиоткой себя или медсестру. Когда она спустилась на завтрак, Марго по-прежнему отсутствовала, и этот факт начинал всерьез волновать Лесю. Палата Марго оказалась не заперта (Леся проверила, перед тем как отправиться в столовую), но самой женщины там не было. Еще этот крик ночью, о котором все молчат. Что-то странное происходит в клинике.

— Что-то происходит, — раздался над ухом вкрадчивый голос, заставив Лесю вздрогнуть от неожиданности.

Люцифер отодвинул стул и присел рядом с озабоченным выражением на лице.

— Что ты имеешь в виду? — Леся вперила в него испытующий взгляд, пытаясь прочитать его мысли. Неужели он тоже заметил некую странность, неправильность? И стоит ли ей радоваться, учитывая, что у парня явные проблемы с головой? Если двум людям мерещатся одинаковые вещи, причем один из них — очевидный сумасшедший, не значит ли это, что и второй недалеко от него ушел?

— Я видел кое-что. — Люцифер понизил голос до шепота. Он явно волновался, кусал ногти, но тут же отдергивал руку ото рта.

— Когда?

— Сегодня ночью.

Леся быстро огляделась — не обратил ли внимание на их шушуканье кто-то из персонала? Повариха стояла за стойкой с отрешенным видом, а сидевшая у двери дежурная клевала носом.

— Что же ты видел? — Она постаралась придать своему голосу максимальную беззаботность. Люцифер парень утонченный и мнительный, может испугаться излишней заинтересованности.

— Очень темное место, как в аду, но это точно был не ад — уж я-то знаю, поверь. — Он выдержал паузу. — И эта женщина… Она…

Леся затаила дыхание, боясь упустить хоть слово.

— …Она была не одна. Ее окружали несколько человек…

Люцифер умолк, не решаясь продолжить. Леся выждала несколько секунд:

— И что дальше? Эти люди, они с ней что-то сделали?

Парень поднял на нее изумленный взгляд, словно никак не ожидал от нее подобной глупости:

— Эти люди? С ней?! Нет! Это она с ними сделала.

Леся молчала, понимая все меньше.

— Каждый из них держал в руке желтый цветок, и она подходила, перерезала им горло, выкрикивая мое имя. Понимаешь? Они падали замертво с блаженной улыбкой, оттого что послужили сатане, а цветы тонули в растекавшихся под ними кровавых лужах, окрашиваясь в бордовый… Так много тел… Глупцы! Они должны были сопротивляться! В их жертве отсутствовал смысл. Я хотел объяснить им всем, как они ошибаются, но Он не позволил мне. Он никогда не позволяет мне объясниться, будто наслаждается моим бессилием. Ему мало того, что он низверг меня, обрек на роль палача, Он еще веселится, усложняя мою и без того несчастную жизнь. Он коснулся меня, и его свет вырвал меня из сновидения… О как я негодовал…

Леся разочарованно выдохнула и мысленно обругала себя за то, что едва не повелась на россказни психа. Ее неприкрытое разочарование Люцифер воспринял как сочувствие.

— Ты разделила мою печаль, а я умею помнить добро. Если ты попадешь в ад, я сделаю твое пребывание там минимально болезненным.

«Господи, не мог бы ты и на меня пролить свой свет и вырвать из этого сновидения?» — не без сарказма подумала Леся и поспешила покинуть столовую. Настроение оставляло желать лучшего. Она решила прогуляться во дворе, тем более что солнце еще не успело раскалить воздух до адова пекла.

Она снова попробовала позвонить отцу, а потом Виктору, но по уже заведенной традиции те не ответили. Она даже на всякий случай проверила сегодняшнее число и дату, дабы убедиться, что не потерялась во времени. Может, ей всего лишь казалось, что с момента последнего звонка минуло трое суток, а на самом деле — три часа прошло.

Надежды не подтвердились. Данные календаря совпадали с ее собственными ощущениями.

На скамейке в тени акации сидел Федор Михайлович, беззвучно шевеля губами — наверное, сочинял «Братьев Карамазовых». Маленькая птичка в ветвях весело щебетала; воздух доносил запах бензина — проезжая часть располагалась чуть поодаль, скрытая от глаз широкой полосой сквера, раскинувшегося за пределами больницы. Изредка по тротуару вдоль белой ограды шагали прохожие, и каждый раз Леся пыталась разглядеть их лица, уловить настроение. Прохожие всегда спешили, на подсознательном уровне желая побыстрее преодолеть этот участок пути.

Каждое лето в детстве Лесю отвозили в деревню к бабушке с дедушкой, в небольшой поселок с центральной асфальтированной дорогой, в стороны от которой расходились утопающие в зелени улочки с одноэтажными саманными или кирпичными домишками. Лесе нравилось проводить там летние каникулы. Бабушкин дом располагался неподалеку от грязной, мелкой речушки, в которой детвора купалась, несмотря на запреты и угрозу подцепить вшей. Они собирались компанией в пять-шесть человек, брали полотенца, рвали незрелые кислые яблоки и отправлялись плавать. Путь до речки занимал от силы десять минут, но лежал через крайне опасное место — жилище бабы Зины, местной полоумной.

Она целыми днями стояла у забора, карауля беспечных прохожих, по глупости отважившихся пройти мимо ее владений. Иногда ее можно было заметить по выглядывающей из-за забора седой макушке, и тогда детвора держалась как можно дальше. А иногда баба Зина целенаправленно пригибалась, пряталась, как паук, чтобы в самый неожиданный момент выпрыгнуть из засады и разразиться невнятной тирадой, тряся сморщенным кулаком. Но страшнее всего были даже не эти ее внезапные выпады, неконтролируемые вспышки гнева. Страшнее всего было увериться в ее отсутствии, а затем, шагая в нескольких сантиметрах от забора, разглядеть в прорехе между досками ее белесый, бесноватый глаз.

Теперь Леся сама примерила ее шкуру. Прохожие смотрели на нее с тем же немым затаенным ужасом, с каким она, ребенком, взирала на затаившуюся за забором ведьму. А ведь баба Зина не была сумасшедшей — всего лишь одинокой, скучающей, не очень приветливой старухой с катарактой…

Леся обогнула дворик по периметру, наслаждаясь утренней прохладой, и задержалась у той части ограды, за которой частично открывался вид на задний подъезд к клинике. Ее привлекло какое-то движение, и хотя полного обзора у Леси не имелось, она разглядела белую машину с красным крестом и двух мужчин в синей униформе. Рядом, на земле, на носилках, лежал накрытый белой простыней труп.

Самые верные выводы подсказывает интуиция. Леся видела лишь очертания тела, никаких доказательств у нее не имелось, но она знала, нутром чувствовала, что это Марго. И ночью кричала тоже она. С ней что-то сделали, что-то очень плохое, и она не выдержала. Они ее умертвили — те врачи, что смотрели на Лесю с притворной заботой и обещали вылечить. Марго они тоже обещали? Спрашивали ее согласия? У нее ведь не было никого, ни единого родственника, а значит, никто не мог встать на ее защиту… А теперь ее увозили неизвестно куда, словно ее никогда и не существовало, и это было страшнее всего. Не смерть (смерть неизбежна) — а полное, угнетающее забвение.

Мужчины о чем-то непринужденно трепались, словно погрузка трупов — самое обычное дело, типа выйти покурить на крыльце, и как Леся ни прислушивалась, не смогла разобрать ни слова. А потом двери машины захлопнулись, загудел двигатель…

Несколько минут Леся оцепенело стояла, пытаясь свыкнуться с только что увиденным, а потом внезапно почувствовала дурноту, пошатнулась и потеряла сознание.

— Как вы себя чувствуете? — Круглое и пористое, как хлебный мякиш, лицо Пепе выплывало из небытия. — Вы заставили нас поволноваться.

Леся нахмурилась, не сразу понимая, что стряслось.

— Вы не явились на консультацию, мы подняли тревогу и обнаружили вас у забора, всю измазанную землей, в разодранной одежде, корчащуюся в судорогах, — подсказал ей Пепе. — Нам удалось стабилизировать ваше состояние, но с этой минуты вы будете находиться под усиленным надзором.

— Я… Я ничего такого не помню, — растерянно поморгала Леся. — Мне просто стало плохо, и я…

— Вас что-то напугало? Вы что-то видели, о чем-то подумали, перед тем как упасть в обморок?

Леся молчала, и доктор ободряюще пожал ее плечо:

— Ну же! Вы знаете, что можете быть откровенны. Мы здесь, чтобы помочь вам, не забывайте об этом.

— Я не уверена.

— Не уверены в чем?

— В том, что вы здесь именно для этого.

Широкие брови Пепе взметнулись вверх и тут же опустились обратно. Он тяжело вздохнул и покивал собственным мыслям.

— Что случилось с Марго?

Лицо Пепе мгновенно оживилось:

— Что с ней случилось?

Леся сглотнула подступивший к горлу комок:

— Она… умерла?

— Что вас заставило так считать? — Пепе достал из кармана блокнот и теперь что-то быстро в нем писал.

— Я видела ее труп!

Пепе переглянулся со стоявшей в отдалении брабансоном. Это был мимолетный взгляд, почти случайный, скользящий, но Леся успела его заметить. Голова гудела, во рту поселился неприятный горький привкус, и каждая клеточка тела казалась воспаленной. Почему она такая разбитая? У нее бывали проявления нестабильности в психике, но она всегда хорошо себя чувствовала физически. Что с ней происходит? Почему она превращается в инвалида, неспособного пройти пару шагов, чтобы не рухнуть в обморок?

— Позволите полюбопытствовать, где и при каких обстоятельствах вы видели ммм… труп Марго? — деловым тоном спросил доктор.

— Ее грузили в «Скорую», ее лицо было закрыто, но…

— …но вы все равно убеждены, что это была она? — подсказал Пепе, явно наслаждаясь беседой.

Леся почувствовала себя идиоткой. Пепе всегда удавалось повернуть беседу таким образом, что она начинала сомневаться в собственной адекватности.

— Никто из пациентов не умирал, насколько мне известно, — смилостивился Пепе, видя ее замешательство. — Возможно, вы видели, как вывозили мусор в мешках, а ваше воображение, взяв это за основу, нарисовало другой эскиз?

«Вы что, принимаете меня за сумасшедшую?» — едва не воскликнула Леся, но осеклась. Конечно же, принимают, иначе не держали бы ее в психиатрической клинике. Черт побери, пусть у нее не самый светлый рассудок, но она способна отличить черные мешки для мусора и накрытое белой простыней мертвое тело!

— Вы связались с моим отцом? — Леся постаралась, чтобы ее голос не звучал раздраженно. Она не понимала, что происходит, но с каждой минутой доверие к лечившим ее врачам стремительно таяло. Нужно собрать больше информации, а для этого следует вести себя максимально адекватно.

— Боюсь, что нет.

Леся вскинула голову:

— Где мой телефон? — Ее глаза забегали по палате. — Мне нужно позвонить!

— Телефоны здесь запрещены, — мягко объяснил Пепе, вставая со стула. — Это для вашей же безопасности.

— Еще вчера мне разрешали иметь телефон, а теперь — «запрещены»? Я не понимаю!

— Иногда нужно не понимать, а довериться профессионалам. — Доктор кивнул медсестре, давая понять, что беседа закончена. Брабансон достала из кармана ампулу и одноразовый шприц.

— Откуда у меня порезы? Какое лекарство вы мне даете? Мне становится от него хуже! — Леся с мольбой посмотрела на приближающуюся медсестру. — Пожалуйста, ответьте хоть на один мой вопрос!

— Всему свое время, моя дорогая. — Пепе положил свою теплую ладонь на ее руку и ободряюще пожал. — Все будет хорошо.

Она барахталась в темной воде, пытаясь отыскать опору — хоть что-нибудь, способное удержать ее на плаву. Течение уносило ее, толкало куда-то вперед, в непроглядную черноту, а сырой холод пробирал до костей. Леся погрузилась под воду с головой, оттолкнулась ногами и вынырнула, резко открывая глаза. Мрак мгновенно отступил; теперь ее окружали ровные теплые сумерки. Она лежала на койке в своей палате.

Проникавший в приоткрытое окно сквозняк трепал занавески, с улицы доносился запах хвои и влажной земли. На стекле застыли бриллиантовые капли — пока она спала, прошел дождь.

Пока она спала! Только что светило солнце, и она беседовала с врачом, а теперь уже поздний вечер, она приходит в себя и снова ничего не помнит. А в теле такие ощущения, будто ее машина переехала, потом сдала назад и переехала еще раз.

Леся осторожно села, держась за края кровати, — голова кружилась, слегка подташнивало. Она подождала, когда дурнота отпустит, и медленно опустила ноги на пол. Пошатываясь, дошла до двери, подергала ручку — заперто. Проверила тумбочку — ни телефона, ни айпода, конфисковали даже блокнот и ручку. Леся растерянно оглядела палату, готовая поклясться — что-то изменилось в обстановке. Ее взгляд скользил от стены к стене, замирал у окна, возвращался к двери, не подтверждая ее подозрения.

Когда в коридоре послышались чьи-то шаги, Леся машинально прильнула к стене и затаила дыхание.

— …вы же понимаете.

— Конечно.

— Необходимо проявлять аккуратность, — продолжал Пепе.

— Случай особенный, поэтому… — Окончание фразы Леся не разобрала — почти сразу же раздалось характерное дребезжание колесиков каталки, и она испуганно прыгнула к койке, накрылась одеялом и притворилась спящей.

Сердце выскакивало из груди. Больше всего на свете ей хотелось открыть глаза, но она заставляла себя лежать неподвижно и следить за дыханием. Она не понимала, что происходит — у нее имелось слишком мало информации, да и на собственный рассудок рассчитывать не стоило. Единственное, что ей оставалось, — довериться интуиции.

Две пары сильных рук переложили ее на каталку. Тихо хлопнула дверь. Эхо шагов рассыпалось по коридору порванными бусами. Пискнул звонок лифта. И снова гулкое эхо.

Ее вкатили в какое-то помещение, металлический край стукнулся о дверной косяк.

— Осторожнее, — голос Пепе.

Короткая пауза. Шуршание, металлическое звяканье.

— Начинаем через двадцать минут.

Короткое «угу» — голос явно женский. Какое-то движение вокруг, а затем внезапная тишина.

Леся выждала минуту, приоткрыла один глаз, второй. Никого. Кто бы ее сюда ни притащил, сейчас они вышли. Палата была небольшая, стерильно чистая — все поверхности сияли режущей глаза белизной. Леся лежала на кожаном медицинском кресле с ремнями для рук и ног; у изголовья стоял непонятный прибор со множеством кнопок и реле. Рядом на металлическом столике лежали электроды с проводами, зажимы, одноразовые шприцы и ампулы.

Мозг требовал не пороть горячку, подождать возвращения докторов и задать вопросы.

Интуиция вопила: «Беги!»

«Беги», — советовал ей неизвестный в той странной записке.

Она помнила, что когда-то была другим человеком. Раскованным, смелым, открытым. Болезнь надломила ее, заставив спрятаться в неподходящем по размеру панцире, который давил, трещал по швам и, по большому счету, делал ее более уязвимой, чем если бы она вовсе его не имела.

Нет, нет! Пусть она трижды окажется не права, пусть ее осудят, покрутят пальцем у виска, пусть она сама себя высмеет позже, но сейчас она просто не могла сидеть сложа руки. Иногда даже глупый поступок лучше, чем полное бездействие.

Леся порывисто встала, прислушиваясь к звукам в коридоре, тихонько просунула голову в проем двери и, убедившись, что путь свободен, рванула к лестничному пролету.

За несколько месяцев она успела досконально изучить план клиники. Однажды, в шутку, Леся даже разработала несколько вариантов побега — хотя и понимала, что никогда ими не воспользуется. Она ведь находилась здесь по своей воле. Это не тюрьма, не колония строгого режима, даже не дурдом, где держат насильно. Это приличное заведение, где люди могут поправить свои нервы.

Спуститься по лестнице, свернуть в технический коридор. Из подсобного помещения дверь ведет в цокольный этаж, где хранится разный инвентарь. Днем здесь почти постоянно околачивается подсобный рабочий; Леся однажды подсмотрела, пользуясь разрешением свободно передвигаться по территории, как он прятал ключ от двери в навесной ржавый шкафчик в углу.

На ночь центральные двери клиники закрыты, плюс на посту дежурит охранник. А вот выход из технического помещения никто не контролирует. Леся незаметно прошмыгнула через пыльное складское помещение, едва не споткнувшись о разбросанные на полу доски, толкнула тугую дверь и очутилась на улице.

В лицо пахнуло ночной озоновой свежестью; влажная земля холодила босые ступни.

Пригнувшись, Леся пересекла газон, нырнула сквозь косматые ветви елей, тянущихся вдоль забора, схватилась за вертикальные прутья, оттолкнулась, подтянулась на руках и спрыгнула с обратной стороны ограждения.

Из дневника В.

— Ты умница, детка, — послышался в наушниках голос Дональда, когда я выпустила булыжник из рук и посмотрела вниз, на раздробленный череп, сочившийся кровью и мозговой жидкостью.

Слово «детка» казалось чужеродным в его аристократическом лексиконе, поэтому звучало особенно впечатляюще. Как будто этим «детка» он хотел подчеркнуть нечто очень важное, относящееся лично ко мне, выделяющее меня из толпы. Эта простая «детка» в его устах звучала так цинично и вместе с тем возбуждающе, что хотелось расшибиться в лепешку, но оправдать его ожидания.

— Протри камень, унеси его подальше. И беги к финишу, — напомнил он. И отключился.

А я все стояла, зачарованно глядя на распластанное на грязной земле тело, вспоминая, как еще несколько минут назад оно двигалось и изрыгало проклятья. Меня трясло от усталости и напряжения, картинка перед глазами плыла. Терзалась ли я угрызениями совести за то, что отняла у человека жизнь? Честно? Если бы я не отняла у него жизнь, то была бы сейчас на полпути к праотцам. Он бы не пощадил меня. Он жаждал победы. Он видел во мне врага, которого собирался уничтожить. Так что нет, вины я не чувствовала. Если бы у меня имелся иной способ защитить себя, я бы им воспользовалась. Но иного способа не существовало, а значит, рассуждения бессмысленны. Единственное, о чем я в тот момент могла думать, — поскорее завершить дистанцию, принять душ и как следует выспаться. Когда ты находишься на грани физических и эмоциональных возможностей, тебя перестают волновать экзистенциальные вопросы.

Дональд много рассказывал мне, когда и как возникла организация и кто стоял у ее истоков. Я старалась не показывать своего детского восторга, но не уверена, что мне это хорошо удавалось. Имен он не называл; со временем я сама их узнала и даже познакомилась кое с кем лично. Всего же их было пятеро: друзей-выпускников Гарварда, представителей золотой молодежи, баловней судьбы, пресыщенных жизнью настолько, что популярные развлечения уже не вдохновляли их. И тогда они придумали идею клуба для избранных. Клуба, где любой богатый человек мог осуществить свою фантазию. Какой бы она ни была.

Меня до сих пор поражает размах организации. Ее представители занимают все уровни власти, вплоть до высших постов в правительстве. Каждый отвечает за свою часть процесса, внося посильный вклад в функционирование клуба. Но полной информацией не обладает никто, кроме самих организаторов и частично доверенных лиц, в число которых входит и Дональд.

Я пыталась выяснить, что побуждает его, юриста от бога, который бы мог стать звездой в своей сфере, год за годом оставаться в тени, работая на это «тайное общество»? Безусловно, он получал неплохие деньги — и это еще мягко сказано. Но посвяти он себя адвокатуре, он бы добился не меньшего плюс тешил бы свое самолюбие определенной долей известности, которая приходит вместе с успехом. Дональд всегда уклонялся от прямого ответа. Я подозреваю, что ему, точно так же как мне, нравится свобода от условностей, идея вседозволенности. Нам обоим легче дышится в этой губительной для большинства атмосфере. Знаете, есть такие рыбки, которые выживают только в мутной, токсичной воде.

Так или иначе, он сам никогда не признается. Иногда мне кажется, он не считает меня достаточно умной, чтобы понять его богатый внутренний мир. Он относится ко мне благосклонно и покровительственно, как к собаке, доказавшей свою преданность. Я гоню прочь эти обидные мысли. Некоторые собаки сильно удивляют своих хозяев, когда однажды перегрызают им глотку…

Я, конечно, излишне драматизирую. Не могу избавиться от любви к максимализму и художественному преувеличению. Просто меня бесит, когда человек не до конца открывается в ответ на мою откровенность. Признаюсь, я часто фантазирую о том, как Дональда насильно отправляют в игру. Я бы многое отдала, чтобы увидеть выражение его лица в этот момент. Как быстро слетела бы с него маска отстраненной вежливости? Сомневаюсь, что он дотянул бы до финиша. Дональд — блестящий теоретик и никудышный боец. Эта мысль помогает мне примириться с его привилегированным положением.

Четверг

Бостон, Массачусетс

Рука выглядела неважно — предплечье сильно распухло и пульсировало. Майк проглотил таблетку обезболивающего, обработал рану антисептиком и сменил повязку. Окна мотеля выходили на пустую парковку — мало кого прельщала перспектива поселиться в этой дыре, пусть даже на одну ночь. В номере пахло несвежими простынями и потом, Майк потянул раму и сел на подоконник, подставив лицо осеннему ветру. Под одиноким фонарем, выхватывающим из сумрака растрескавшийся асфальт, кружила то ли мошкара, то ли листья. Мигала и трещала вывеска над главным входом — две буквы загорались и тут же гасли. Гудела автострада, над головой бугрились и перекатывались косматые тучи, в промозглом воздухе витал запах надвигающегося дождя.

Майк глотнул кофе (если так вообще уместно назвать то дрянное пойло, которое получилось в имевшейся в номере кофеварке) и перевел взгляд на темнеющий горизонт. Где-то там остался его город, спокойный и безопасный, где он провел вместе с Викки лучшие дни своей жизни, вопреки свалившимся на них трудностям. Когда-то они с семьей жили на окраине большого шумного города, похожего на Бостон, но Майк почти ничего не помнил из раннего детства. Память сохранила лишь воспоминания о трагедии, а то, что было до, — заблокировала, как будто хотела подчеркнуть ее значимость.

Чикаго пришелся Майку по душе, он быстро привык к новому месту. Подружился с соседским парнишкой, Бобби, стал лидером школьной бейсбольной команды, всерьез увлекся идеей службы в армии и впоследствии реализовал ее. У него имелись поводы для радости, и не слишком проницательные товарищи считали его веселым парнем. Но в глубине души ему будто что-то не позволяло стать по-настоящему счастливым, и Викки не раз ему об этом говорила.

— Ты словно наказываешь себя за что-то. Стоишь перед открытой дверью и не смеешь войти, считая, что недостоин.

Он отшучивался, боясь признаться себе самому, насколько верны ее подозрения. И тогда, когда его поперли из армии, и сейчас, когда на него, как на зверя, вели охоту, он не испытывал справедливой ярости. Головой понимал чудовищность происходящего, а нутром чувствовал, что заслуживает всего этого. Бред, конечно. С головой всегда можно договориться. С сердцем нельзя.

Майк тряхнул головой, прогоняя неуместную сейчас рефлексию. Ему стоило прикинуть завтрашнюю схему действий, а не сидеть у окна и предаваться грусти. Он погрустит потом, когда выберется из этой передряги живым. Если выберется…

Тихо зажужжал мобильник. Нолан нажал на кнопку принятия вызова.

— Майки…

— Привет, милая. — Он невольно улыбнулся, услышав знакомый голос. — Я уже успел соскучиться.

— С тобой все… в порядке? — Собеседница казалась взволнованной.

— Насколько это возможно, да. Я в порядке.

— Слава богу, — девушка на мгновение умолкла, а затем быстро заговорила: — Ты понял, куда должен подойти завтра? Будь осторожнее. Даже если на тебя не нападут прямо там, то сразу сядут на хвост. И едва подвернется удачный момент… Не допусти этого. Слышишь? Не допусти, Майки!

— Тебе-то что с того, а? Ты же на их стороне, — оскалился Нолан и тут же осекся от внезапной догадки. — Ты ведь с ними заодно, так?

Девушка молчала — он слышал только ее тяжелое дыхание.

— Эй? Ты там по своей воле?

— Майки… Я не должна… не могу об этом говорить. Просто делай то, что он велел, хорошо?

Он уловил в ее голосе умело подавляемый страх. Эта девчонка отлично собой владела. Майк нахмурился. Черт! Почему он раньше не сообразил, что ее могли держать насильно, точно так же, как его самого, заставляя участвовать в игре? Его сбила с толку насмешливая манера речи, не вяжущаяся с образом дамы в беде.

— Тебе не причиняют вреда?

— Нет. — Ее голос звучал почти уверенно, и все-таки она замешкалась, прежде чем ответить. — Пожалуйста, не расспрашивай меня…

Майк умолк, осмысливая услышанное. Новый поворот полностью менял отношение к происходящему. Значит, не он один втянут в эту больную игру. Все куда масштабнее, чем ему представлялось. И похоже, что от его действий зависит жизнь не только его матери!

— Как тебя зовут, милая? — Его тон смягчился. Долбаный эгоист. Эта девчонка нуждалась в поддержке больше его самого. Он, по крайней мере, мог убежать или спрятаться.

— Так и зови меня — Милая, — услышал он невеселый смешок.

— Договорились, Милая.

Они помолчали. В открытое окно пахнуло холодом. По стеклу застучали капли — сначала редкие, затем все чаще и чаще.

— Классно ты с автобусом придумал. — Она перешла на шепот. — Поднял всех на уши. Как ты догадался? Хотя это не важно… Желаю тебе удачи завтра. Я не прощаюсь, Майки.

Она положила трубку, а Нолан все сидел на подоконнике, наблюдая за набирающей силу непогодой. Дождь лил стеной, узкие канавы вдоль парковки быстро наполнились водой и бурлили. Майк порадовался тому, что сегодняшней ночью ему не придется бегать по городу и прятаться по углам. Он выспится, как нормальный человек, под крышей и в тепле. А завтра с утра подумает, как поступить.

Солнце то выглядывало, то пряталось за облаками, но к тому моменту, как Майк свернул с улицы Саммер на Арч, остатки белой пелены ветер отогнал на запад, очистив небо до ослепительно-синего цвета. От асфальта поднимался невидимый сырой пар, поблескивали в лучах прозрачные лужи. Храм Святого Антония скромно выплывал из-за громоздкого красно-розового здания, подставляя солнцу неприметный серый фасад с узкими арками окон-бойниц, вытянувшихся на три этажа вверх. Оконные узоры, похожие на рисунки пальцем на пыльном стекле, изображали лики святых. В самом центре, под крышей, нависало над тротуаром огромное, выкрашенное в зеленый, распятье. Нолан остановился напротив, вглядываясь в скульптуру Христа, — выполненная со скрупулезной физиологичностью, она казалась живой.

По узкой улице, тесной от припаркованных по обе стороны автомобилей, шныряли прохожие. Из резиденции финансового квартала, старомодного, облицованного кирпичом дома, выходили спешащие на работу сотрудники — с серьезными лицами, в дорогих деловых костюмах, — те оцененные руководством счастливчики, которым их компании снимали квартиры в самом центре Бостона, в шаговой доступности от офиса.

Когда зазвонил телефон, Майк быстро поднес его к уху.

— Камеры тебя засекли, все в порядке, — затараторила Милая. — У тебя есть пара минут, чтобы найти координаты на завтра.

— Где их искать? — Нолан огляделся. — Как это выглядит? Это конверт, надпись? Кто-то должен подойти и сказать?

— Я не знаю, Майки. Но координаты должны быть на виду. Присмотрись внимательнее, ты должен заметить.

Его взгляд заметался по стенам с вывесками, рекламным постерам, надписям на кузовах машин.

— Ну? — поторопила его собеседница. — Есть что-нибудь?

— Пока ничего.

— Смотри внимательнее, Майки. Тебя уже обнаружили, нужно убираться оттуда как можно быстрее. Что ты видишь? Описывай все!

— Баннеры на храме — «Всем добро пожаловать», офисные помещения в аренду, реклама какой-то фирмы на автомобиле, — начал перечислять Нолан.

— Все это не то. — Девушка явно нервничала. — Ищи другое!

— Два туриста стоят в паре метров от меня, рассматривают карту, — продолжил Майк. — Бомж возле мусорного бака сидит, просит милостыню…

— Погоди, а что там с туристами? Можешь глянуть на их карту? Вдруг там отмечено что-то?

— Только что посмотрел, — отозвался Майк, огибая идущих навстречу пешеходов. — Ничего там не отмечено.

— Так, погоди, — прервала его Милая. — Ты сказал бомж? Полиция обычно гонит оттуда попрошаек. У него там есть какая-то табличка?

— Уже проверяю. — Майк быстро пересек улицу, приближаясь к бородатому бездомному. Тот сидел на тротуаре, сложив по-турецки ноги и держа перед грудью картонку с надписью.

— Есть! Здесь какие-то цифры, похоже на широту и долготу! — Нолан щелкнул камерой телефона, фотографируя изображение.

— А теперь беги, Майки! Не дай им поймать себя.

Солнце слепило глаза. Нолан накинул на голову капюшон худи и бодро зашагал к улице Франклин. Вряд ли кто-то рискнет напасть на него в многолюдном центре. Повсюду полно зевак и копов. На месте преследователей он бы постарался увязаться за целью, не выдавая своего присутствия. Он бы действовал осторожно и наверняка. Даже если у тебя полные карманы денег, убийство при свидетелях не сойдет тебе с рук. Сейчас ему нужно оставаться в центре, смешаться с толпой. Те, кто следит за ним, будут вынуждены держаться поблизости, чтобы не потерять его. При должной наблюдательности будет нетрудно выявить хвост.

Он брел в тени высотных новостроек, возведенных рядом со старыми зданиями, и смешение стилей и эпох воспринималось как нечто естественное, гармоничное. Зеркальные грани небоскребов отражали потертую лепнину столетних строений по соседству; на широких уличных плазмах крутились ролики, а рядом, за зеленой натянутой сеткой, рабочие реставрировали архитектурное сооружение начала прошлого века с вычурными часами на башне… Возможно, при других обстоятельствах Бостон понравился бы Майку. Было в этом городе что-то особенное, благородное.

Нолан остановился на перекрестке и вместе с толпой горожан двинулся на зеленый сигнал светофора. Сбоку в шею ужалило какое-то насекомое. Майк инстинктивно провел по шее ладонью и спустя секунду с недоумением крутил в пальцах крошечный дротик.

— Что за… — Он не смог закончить фразу — язык онемел, прилип к небу. Тело стало ватным, колени подогнулись, и он рухнул посредине дороги, лицом в ярко-синее небо — оно дрожало, качалось, как корабельный пол. Сперва слух улавливал чьи-то крики и вопли; кто-то теребил его за локоть и заглядывал в неподвижные, широко распахнутые глаза. Издалека доносился вой сирены парамедиков. Его переложили на что-то твердое и теплое, вздернули в воздух. Синее небо сменилось на низкий белый потолок, а затем сознание померкло.

Хлесткий удар обжег щеку.

Еще один.

Колючая волна вспыхнула на правой скуле и перекатилась к подбородку.

— Давай же!

Третья пощечина сделала боль реальной, осязаемой и выдернула Майка из полузабытья.

— Очнулся?

Первое, что увидел Нолан, открыв глаза, была склонившаяся над ним голова. Лысый блестящий череп, живые, близко посаженные глаза, крупный мясистый нос на обрюзгшем лице.

— Хороший мальчик. — Капризный рот с тонкой верхней губой искривился в усмешке и отстранился.

Нолан медленно повернул голову — занемевшая шея двигалась с трудом — и поморгал, фокусируя зрение. Серые, грязные стены, неяркое освещение.

— Где я?

— На пути в иной мир, — прозвучал ласковый голос.

Майк скосил глаза на стоявшего у стены человека. Тот изучал его с нескрываемым любопытством, почти удовольствием, с каким разглядывают прелестного щенка в зоомагазине. Весь его облик производил впечатление какой-то чрезмерности, нарочитого преувеличения. Он напоминал вкрадчивого злодея из комиксов, кого-то вроде Уилсона Фиска из истории про Сорвиголову — только менее толстого и более улыбчивого.

Нолан попробовал сесть, но понял, что не может пошевелиться — пластиковые стяжки на запястьях и лодыжках надежно удерживали его. Он лежал, прикованный к больничной койке, но находился явно не в больнице. Помещение напоминало подвал в заброшенном здании — ни тебе окон, ни красивой побелки. Наверху дрожала люминесцентная лампа, пахло пылью и спиртом. Пока он находился без сознания, с него сняли куртку и толстовку — те валялись в углу — из одежды оставили только брюки и кроссовки.

— Я никогда не понимал желания этих дуболомов поскорее разделаться с жертвой, — доверительно произнес мужчина, продолжая сверлить пленника внимательным взглядом. — Им чужда эстетика. Они не понимают элементарной вещи: в том, чтобы быстро убить, нет искусства. Искусство в том, чтобы не убивать как можно дольше. Заставить прочувствовать процесс от и до, проникнуться им в полной мере.

— Твою мать, мужик, это что, филиал сумасшедшего дома? — сыронизировал Майк, пытаясь не выдать внутреннего волнения. Он пока еще не разобрался в ситуации, но то, что успел понять, не оставляло радужных надежд.

Фиск улыбнулся и вместо ответа позвал в приоткрытую дверь:

— Рэнди, завози.

Спустя секунду молодой парень в хирургических перчатках вкатил в помещение портативный блок с монитором и установил его рядом с койкой. Какое-то время Нолан молча наблюдал, как тот подсоединяет к его телу датчики и провода, затем перевел взгляд на лысого.

На сей раз Фиск не проигнорировал его немой вопрос:

— Аппарат будет отслеживать показания твоего организма. Ты сможешь наблюдать, как умираешь.

Парень в перчатках достал шприц и сделал Нолану инъекцию в плечо.

— В течение суток тебе будут вводить микродозы инсулина, — с видимым удовольствием объяснил Фиск. — Через несколько часов начнут покалывать конечности и ускорится сердцебиение, появится слабость и тошнота. Постепенно уровень глюкозы в крови понизится до критической отметки, начнутся головокружение и галлюцинации. Далее последуют обморок, кома и смерть.

Он выдержал драматическую паузу, скользнул взглядом по монитору и усмехнулся:

— Пульс участился, это хорошо. Не люблю, когда мои слова оставляют равнодушным. Я вынужден ненадолго уйти. В мое отсутствие Рэнди о тебе позаботится. Когда я вернусь, ты уже почувствуешь изменения в организме.

— Ты чертов псих. — Майк дернулся, раня кожу на запястьях.

Фиска не смутил его выпад.

— Настоящее искусство всегда граничит с безумием. Скоро увидимся. — Он кивнул помощнику, и тот вышел из комнаты следом за ним. Дверь захлопнулась, послышался звук удаляющихся шагов и вскоре смолк. Майк остался один, в полной тишине, разбавленной лишь его дыханием и мерным гудением аппарата.

Ладно, ладно, главное успокоиться и не паниковать. Есть кое-что хорошее в этой ситуации: его не убили сразу. Иногда и секунда способна многое изменить, а в его распоряжении имелось несколько часов. Как же он так подставился-то! Полагал, что в толпе его не посмеют тронуть, и не учел, какие возможности дают деньги в совокупности с изобретательностью. Его усыпили, инициировав приступ, и увезли на «Скорой», которая наверняка поджидала где-то за углом. И ни один свидетель не заметил ничего странного — прохожему стало плохо, и парамедики забрали его в больницу.

Он снова подергал руками, отлично понимая бессмысленность этого действия. Пластиковые стяжки, закрепленные за поручни, сидели плотно. Майк попробовал рвануть их, но твердый пластик лишь порезал кожу — не оставляя возможности переместить руки, разорвать или перетереть путы о гладкий металл.

…Приказ был не просто идиотским, а тупым и жестоким до самодурства. Они только что вернулись с пятнадцатимильного марш-броска с полной боевой выкладкой, еле волоча ноги, и кто-то из парней присел на землю и не сразу заметил этого высокопоставленного урода, который, похоже, только искал повод, чтобы продемонстрировать свою власть или отыграться за плохое настроение. Под руку попался Дэнни Стивенс, здоровенный детина, но безобидный — марш-броски давались ему тяжелее, чем остальным.

Майк не слышал, с чего начался конфликт, — офицера что-то возмутило в поведении Стивенса, и он приказал ему повторить дистанцию, если тот не хочет, чтобы его вышибли из армии. Капитан Труман попытался вступиться, но в офицера будто бес вселился. Он орал, брызгая слюной, и все его рыхлое, в оспинах, лицо пошло красными пятнами. Майк даже подумал, уж не под наркотой ли он? Слишком неадекватно себя вел.

Когда несчастный Стивенс поднялся и направился к линии старта, чтобы заново пробежать марш-бросок (все знали, что Дэнни не осилит повторную дистанцию), Нолан не выдержал. У него тогда пару дней как кончились таблетки, времени заехать за новым рецептом не было, и Майк ощущал нарастающую нервозность, а по ночам просыпался от жутких кошмаров.

Офицер повернул к нему голову, заметив направленный на себя пристальный взгляд, и крикнул что-то оскорбительное лично ему, а затем отвесил мерзкую шуточку про Стивенса, сравнив его с девчонкой. И Нолана переклинило.

Он тогда совершенно не осознавал, что творит. Позднее он вспомнит, что происходящее на фоне сильной физической усталости казалось нереальным, как сон или галлюцинация. Но кулаками он махал по-настоящему. Его довольно быстро оттащили от офицера, но испортить тому физиономию Майк успел. Его держали за руки, а он вырывался, желая еще сильнее расквасить морду зажравшемуся сукину сыну, лишенному уважения к людям.

Нолан не знал, каким образом капитан Труман уговорил офицера не закапывать Майка живьем. Медицинская экспертиза подтвердила наличие определенных психологических проблем, Труман дал ему блестящую характеристику, назвав случившееся нервным срывом, и Нолан отделался малой кровью — его попросту поперли со службы…

Майк никак не мог сообразить, какую по счету инъекцию ему ввели. Пятую? Шестую? Молчаливый парень появлялся через равные интервалы, делал укол и исчезал, не реагируя на попытки пациента разговорить его. Нолану казалось, что он провел здесь уже неделю, — так невыносимо медленно тянулось время. Самочувствие оставляло желать лучшего: несколько раз его чуть не вырвало, голова звенела от напряжения, все тело взмокло от пота. Он понимал, что должен что-то предпринять — иначе вскоре уже не сможет толком соображать, но сознание путалось, и желание заснуть становилось невыносимым.

— Я вижу, ты уже начал ощущать прелести надвигающегося гипогликемического шока. — Майк и не заметил, как в помещение вошел Фиск и теперь сидел, расположившись с бутылкой пива на непонятно откуда взявшемся плетеном кресле у стены. — Увлекательно наблюдать, как организм борется из последних сил, постепенно слабея и уступая неизбежному… Нас ждут еще несколько прекрасных часов, ни единой секунды из которых я не упущу.

Послышалась возня — помощник устанавливал на треногу видеокамеру.

— Процесс твоей смерти будет запечатлен. Этот фильм станет достойным экспонатом моей персональной коллекции. — Лицо у Фиска было мягким, а взгляд жестким.

Майк поморгал, не веря собственному зрению. Пыльное помещение, медицинское оборудование, камера, наблюдатель в изысканной черной рубашке со стоячим воротничком (такие надевает на пафосные вечерники элита), его горящие, абсолютно адекватные глаза, которыми он взирал на творящееся безумие, — все это не могло быть реальным. Но что тогда? Сон? Миленький такой сон, от которого мечешься на постели и ходишь под себя.

В углу приглушенно зазвонил телефон.

— Рэнди!

Помощник наклонился к валявшимся на полу вещам, достал из куртки Нолана мобильный и подал Фиску.

— Алло! Нет, прелестница, это не Майки. — Он подмигнул пленнику и, накрыв ладонью микрофон, объяснил: — Твой штурман.

Затем убрал ладонь и снова заговорил в трубку:

— Майк занят. Он умирает. Доказательства вы, безусловно, получите. — Он вскинул руку, взглянув на часы на запястье. — Часа через три, плюс-минус.

Фиск отключился и бросил телефон обратно на пол, на кучу верхней одежды.

— А ты не очень разговорчивый. — Он сделал глоток и наклонил бутылку, указывая горлышком на Майка. — Плохо себя чувствуешь?

— Пошел ты…

По серому потолку поползли цветные пятна, лампа двоилась, меняла форму. Прикованные по краям койки руки бесконтрольно подрагивали. Ему становилось хуже.

— Рэнди, давай еще дозу. — Смысл фразы дошел до Майка не сразу. Он не почувствовал укол, лишь ощутил, как пуще прежнего зачастил пульс. Бум, бум, бум. Каждый удар сердца как удар кнута по открытой ране.

Нолан судорожно втянул воздух, до предела наполняя легкие, чтобы не потерять сознание.

И снова мелодия звонка — уже другая.

— Я скоро вернусь, не скучай.

Скрип двери, щелчок. Тишина, гнетущая, густая, как вулканическая лава, медленно заполнила комнату. Майк пребывал в пограничном состоянии между явью и бредом, и где-то на задворках его сознания крутилась чудовищная догадка: он постарел! Его держали здесь несколько десятилетий; он разменивал день за днем, не осознавая, как быстро бегут годы, и сам не заметил, как превратился в немощного старика, безвольного, слабого, способного лишь на сожаления.

Майк дернулся изо всех сил, на какие был способен. Он действительно умирает. Умирает, мать вашу!

Он рвался в удерживавших его путах, но те не поддавались. Теплая липкая кровь стекала по запястьям и ладоням, но он не испытывал боли. Несколько минут он бился в конвульсиях, пытаясь расшатать конструкцию, перевернуть койку — сделать хоть что-нибудь, но единственное, чего добился — это чуть больше свободы в правой ноге. Стяжка, закрепленная за горизонтальный металлический прут, идущий по периметру койки, слегка ослабла, позволяя шевелить ступней.

Нолан кое-как извернулся, пытаясь согнуть ногу в колене и подтянуть к бедрам. С первого раза не получилось — от неестественного движения голень свело судорогой, а в лодыжке прострелило. Он снова и снова выворачивал ногу, подтягивая ее к корпусу, и наконец ему удалось приблизить ее настолько, что пальцы правой руки коснулись резиновой пятки кроссовки.

Только бы все получилось!

Он сделал последнее усилие, напрягая мускулы до предела, и ухватился за шнурок. Пальцы сводило, спазмированная нога одеревенела, но он продолжал развязывать и тянуть шнурок, пока не вытянул достаточно, чтобы продеть его через пластиковую стяжку. Пальцы тряслись от чрезмерного напряжения, пот заливал глаза, Майк едва удерживал концентрацию, осознавая, что может отключиться в любой момент — и тогда все, конец. Ему удалось сделать петлю и завязать шнурок, соединив его со второй половиной.

Теперь оставалось создать трение и молить небеса, чтобы оно сработало. Он дернул ногу вперед, едва не закричав от пронзившей запястье боли — тонкий пластик впивался глубоко, разрезая мягкие ткани, — и снова дернул, еще и еще.

Ну же.

Ну же!

Руку рефлекторно выбросило вверх, когда стяжка разорвалась. Майк поспешно сел — в глазах потемнело, — вытянул шнурок, продел его через другую стяжку. Теперь дело пошло быстрее. Избавившись от оков, Нолан вскочил на ноги, но комната стремительно закружилась, он утратил равновесие и свалился на пол.

Нельзя терять сознание, нельзя. Он подполз к брошенной в углу одежде и начал судорожно шарить в карманах. Пистолет они, конечно, забрали, но сейчас его интересовало кое-что другое. Кое-что, способное вернуть его к жизни. Если только он не ошибся… В кармане куртки должен был остаться… шоколадный батончик!

Боже, благослови производителей шоколадных батончиков! И автозаправочные станции, где они в изобилии продаются!

Он разодрал шелестящую обертку и вцепился зубами в сладкую мякоть, запихивая в рот целиком, почти не жуя.

Кровь бешено стучала в висках, казалось, голова вот-вот лопнет. Внутренности крутило, словно кто-то пробил его живот и наматывал их на кулак. Его едва не стошнило. Он сел, привалившись к стене, и попытался дышать размеренно. Скоро глюкоза подействует, нужно лишь немного времени. Десять минут, хотя бы десять минут, чтобы он смог оказать сопротивление.

Накатывала дремота. Тело будто оцепенело, он завалился набок, на ледяной цементный пол, и даже не заметил этого. Зябкий холод покалывал кожу, кристаллизуя капли влаги, покрывая тело тонким слоем инея. Майк не отдавал себе отчет — то ли он бредил, то ли действительно превращался в ледяную фигуру… Дверь бесшумно отворилась, и вошла Викки — абсолютно голая. Медленно приблизилась, перевернула его на спину и легла сверху — такая горячая, что об нее можно было обжечься. Майк сомкнул веки, с наслаждением чувствуя, как быстро нагревается, пропитываясь ее жаром.

— …беги, Майки! Не дай им поймать себя! — пробормотала Викки голосом девчонки из телефона. — Не дай. Им. Поймать.

Он резко распахнул глаза и сел, озираясь по сторонам. Он по-прежнему находился в комнате один, но в коридоре отчетливо звучали приближающиеся шаги. Нолан быстро надел толстовку и вскочил, радуясь вернувшемуся контролю над телом. Схватил треногу с массивной видеокамерой и замер у двери, заклиная собственный организм не отказать ему в решительный момент.

Первым вошел молчун Рэнди — на его неудачливую голову и пришелся первый мощный удар тяжелым корпусом камеры. Удар ошеломил его, но не сбил с ног — он согнулся, хватаясь за голову, давая Нолану время выскочить в коридор и атаковать Фиска. Чертов псих держал в руке бокал с вином, намереваясь хорошо провести время в компании умирающей жертвы. За долю секунды одухотворенное, почти сладострастное выражение на его лице сменилось на удивление, а затем на испуг. Может быть, он и был сказочно богат, но его деньги не помогли ему себя защитить — Майк хорошенько припечатал его импровизированной дубинкой, один раз, второй, третий, а потом добавил оклемавшемуся Рэнди.

— Ты сейчас… совершаешь большую ошибку! — сдавленно пробормотал Фиск, скорчившись и прижимая ладонь к разбитому лицу.

— Я и раньше их совершал. — Майк выбросил кулак вперед, и костяшки пальцев с хрустом врезались в мясистый нос, ломая его.

В этот момент в коридоре появился привлеченный шумом охранник. Увидев направленный на себя пистолет, Нолан успел дернуть Фиска на себя, прикрываясь им, как щитом, — пуля прошила бок толстяка, исторгнувшего из себя такой нечеловеческий вопль, будто с него заживо сдирали кожу. Охранник растерянно замер — и этого хватило, чтобы Майк ринулся на него и сбил с ног.

Завязалась схватка. Выбитый из рук пистолет отлетел к стене. В лучшем физическом состоянии Нолан наверняка поборол бы противника без проблем — рукопашный бой был его коньком. Но сейчас перевес оказался на другой стороне — с каждым мгновением силы Майка таяли. Соперник сделал резкий выпад на полусогнутых ногах, обхватил его колени и протаранил плечом живот Майка, роняя его на спину. Оказавшись на коленях между его ног, охранник начал молотить его по корпусу и голове.

Позиция была идеальна. Нолан прижал подбородок к груди, заблокировал правую руку соперника и одновременно с этим выполнил косой захват ногами через шею и подмышку, проводя удушающий прием «треугольник». Он приподнялся на лопатки, отталкивая противника соединенными ногами и усиливая удушающий. Чувствуя, что еще немного и сам потеряет сознание, Нолан сцепил зубы и не ослаблял захват, пока охранник не перестал сопротивляться и не отключился от гипоксии из-за пережатой сонной артерии.

Майк столкнул с себя безвольное тело, когда в миллиметре от его головы чиркнула пуля. Во время схватки Фиск добрался до пистолета и теперь целился в него, зажимая рану в животе свободной рукой.

Нолан откатился к стене — вторая выпущенная пуля едва не задела его плечо — и накинулся на Фиска за мгновение до третьего выстрела. Нолан успел обхватить руками сжимавшую оружие ладонь и изменить траекторию — только поэтому пуля просвистела над ухом, а не пробила его лоб.

Два сокрушительных удара отправили Фиска в нокаут. Находясь в близком к обмороку состоянии, Нолан обшарил его карманы, достал ключи от машины и, держась за стену, поковылял к выходу.

Он мчался с такой скоростью, что любой полицейский патруль мгновенно бросился бы за ним в погоню — если бы только встретился на пути. Но его автомобиль, будто заколдованный, невидимый для остальных, несся по предрассветному шоссе, а огни фонарей за окном струились сплошной светящейся линией. Он крутанул руль, едва вписавшись в поворот — колесо чиркнуло по бордюру. Проследовал еще километр, сбавил скорость и съехал на обочину. Дальше пошел пешком.

Ночь убывала, но серый сумрак еще клубился на тихих улочках. Майк брел на автомате, в полубреду, ноги переставлялись сами собой. Он спотыкался, едва не падая, но продолжал шагать, с трудом различая дорогу. Когда мотель появился в поле зрения, его ноги подкосились, и он рухнул на тротуар, успев выставить руки — и лишь благодаря этому не впечатался лицом в асфальт. Несколько минут он стоял на четвереньках, не в состоянии справиться с головокружением, потом кое-как поднялся и, шатаясь, добрался до мотеля. В номере ему хватило сил вытащить из холодильника кусок пиццы и затолкать его в рот. После чего он достал из-за батареи «беретту», повалился на кровать и заснул, не выпуская оружия из рук.

Из дневника В.

А Майки… Майки был хорошим. Таким хорошим, что его хотелось сперва распять на кресте, а потом молиться на него и рожать от него детей.

Сперва Дональд не одобрил мой выбор, но через пару часов после начала уже смотрел на мониторы с редкой, довольной полуулыбочкой. Мы всегда тщательно отбирали игроков, учитывая их физическую подготовленность, особенности характера, обстоятельства их жизни. Мы отбирали тех, кто готов нарушать закон и не останавливаться ни перед чем, чтобы защитить себя. Они все в той или иной степени демонстрировали худшее, что в них таилось, — лишь бы выжить. Они ломали других или ломались сами — другого пути не существовало. Но Майки оказался особенным.

Многим нравилось смотреть, как игроки теряют человеческий облик. Мне самой иногда отчаянно хотелось, чтобы и Майки перестал сдерживаться, отпустил зверя, который — я знала — обитал у него внутри. Однако в глубине души я болела за то, чтобы единственный за долгое время положительный герой не превратился в дракона. Чтобы у циничной сказки оказался добрый финал.

Дональд с интересом посматривал на меня каждый раз, когда я связывалась с Майком и пыталась помочь ему, не нарушая правил. Его забавляла ситуация. Он даже ненароком обронил, уж не влюбилась ли я.

— А если влюбилась? — ощетинилась я. — Разве так не увлекательнее?

— Страшный ты человек. — Из уст Дональда эта сомнительная характеристика воспринималась как изысканный комплимент.

Мы познакомились в баре. Он уже изрядно набрался, но мы еще выпили русской водки, перекинулись парой фраз, а спустя полчаса уже кувыркались в номере отеля. Наверное, для Майка наш секс не представлял ничего особенного; всего лишь очередная доступная девица, чье имя если и спрашиваешь, то забываешь наутро. Ему нужно было отвлечься, чем-то заполнить пустоту, а я подвернулась как нельзя кстати. Сейчас он бы и не вспомнил моего лица. Я же никогда прежде не испытывала столь острого удовольствия. Ласкать красивое сильное тело, зная, что в ближайшее время подвергнешь его всем мыслимым испытаниям, — отличная перчинка, не находите?

Теперь, когда я слышу по телефону его раздраженный и усталый голос, невольно вспоминаю его предоргазменные стоны. Пожалуй, меня здорово заводит эта ситуация. Но Дональд ошибается, называя меня садисткой. Такая реакция у меня только на Майки. Возможно, потому, что в этого игрока я вложила слишком много личного — и забрала тоже.

Четверг

Краснодар, Россия

Будь благословенна теплота кубанской осени! Леся бежала босиком по остывающей после дневной жары земле, в тонкой больничной пижаме, но не чувствовала холода. Влажная, душная ночь ласково окутывала ее, прятала под темным покровом, позволяя пробираться по городу практически незамеченной. Оглушающе стрекотали сверчки. Улочки частного сектора, почти не освещенные фонарями, тонули во мраке, и эта абсолютная — выколи глаза — чернота успокаивала Лесю.

Она знала, что домой ей не попасть — отец в командировке, а ее собственные ключи остались в сейфе клиники. Что-то останавливало ее от того, чтобы обратиться за помощью к Виктору — нелогичное, интуитивное чувство, которому с легкостью подчиняешься, лишь бы не размышлять о его природе. В относительной пешей досягаемости жила ее приятельница — к ней-то Леся и направлялась.

Старая пятиэтажка громоздкой скалой выплыла из-за стены тополей. Где-то во дворах пьяная компания негромко бренчала на гитаре, перемежая плохо исполненные песенки резкими взрывами смеха. Леся нырнула в подъезд, взлетела на третий этаж и позвонила в квартиру.

Дверь открылась мгновенно, будто хозяйка ждала ее прихода.

— Боже, как хорошо, что ты дома! — выдохнула Леся и без сил опустилась на обувной пуфик. Посидела, переводя дыхание.

Карина с удивлением смотрела на нее, сжимая в руке мобильный — вероятно, звонок в дверь прервал ее разговор.

— Прости, что я как снег на голову, да еще в таком виде, — улыбнулась Леся.

— Да уж, видок и правда странноватый. — Карина привалилась к стене, скрестив руки на груди, словно принимала решение, как относиться к увиденному. — Расскажешь, что случилось?

— Обязательно расскажу. Только можно сперва принять душ и позаимствовать одежду? — В ее голосе сквозили просительные интонации, которых Леся устыдилась. У нее форс-мажорная ситуация, а Карина вроде как подруга, — разве дружеская помощь не нечто естественное?

— Без проблем. — Карина кивнула на дверь ванной дальше по коридору. — Плескайся, а я что-нибудь подберу.

Десятью минутами спустя, пахнущая кокосовым гелем и одетая в джинсы и спортивную кофту, Леся сидела на кухне, грея ладошки о кружку с горячим чаем, и рассказывала о событиях минувших дней.

Карина слушала спокойно, изредка задавая уточняющие вопросы, и Леся мысленно позавидовала ее выдержке. Если бы к ней посреди ночи заявилась сбежавшая из дурдома подруга, Леся бы как минимум напряглась, может, даже напугалась.

— Мне нужно позвонить. Можно одолжить твой телефон?

Карина пожала плечами и протянула ей мобильный:

— Да, конечно.

Ее звонок сразу же перенаправился на голосовую почту.

— Пап! Да что с твоим телефоном? У меня неприятности, перезвони мне на этот номер, как только прослушаешь сообщение! — Леся честно старалась не раздражаться, но ей это все хуже удавалось.

Возможно, отец сильно занят на переговорах и ни на что другое не отвлекается. Странно, конечно, но вероятно. Лесе оставалось лишь сожалеть о том, что для погружения в работу он выбрал самое неудачное время. Ей нужно успокоиться, отвлечься, заглушить подступающую панику.

— Извини, пожалуйста, что я тебя напрягла, — улыбнулась она подруге.

Карина странно посмотрела на нее, как будто хотела что-то сказать, но в последний момент передумала.

Повисла тишина.

Леся с тоской подумала, что совсем разучилась общаться с нормальными людьми. Вот сейчас ей следовало бы задать какой-то милый вопрос, поинтересоваться, как дела, что нового в личной жизни, а она не могла выдавить из себя ни слова. Все казалось глупым, нелепым в данной ситуации. Она ведь и в лучшие времена не могла похвастаться обилием близких подруг. Все они были скучны и предсказуемы, часами болтали о шмотках и мужиках, словно в жизни нет иных развлечений.

«А после того, как я попросила подарок, он так странно посмотрел на меня, как будто больше не хотел видеть».

«Я написала ему сотню сообщений, а он отвечал односложно! К чему все это приведет?»

«Почему, почему он так со мной поступает?»

Господи! Ты же не вещь, чтобы с тобой поступать. Поступай с собой сама!

Пожалуй, только Карина никогда не напрягала ее бабскими причитаниями. Может, поэтому с ней было легче, чем с остальными. Леся попыталась вспомнить, сколько лет они знакомы, но в памяти всплывали несвязанные фрагменты — так бывает, когда просыпаешься, постепенно осознавая реальность, но все еще продолжаешь видеть сон.

Изображение перед глазами исказилось, сузившись до длинного темного тоннеля, и Леся с ужасом поняла, что снова начинает бредить. Обоняние улавливало незнакомые запахи, фоном нарастал гул, и уносившее ее течение постепенно ускорялось, увлекая ее в призрачный, иллюзорный морок.

— Что с тобой? — издалека донесся озабоченный голос. — Ты в порядке?

Леся замерла, чудовищным усилием воли останавливая бурный поток, и медленно повернулась на звук.

— Ты побледнела, словно вот-вот бухнешься в обморок. — Карина потрогала ее лоб. — Я вызову «Скорую».

— Нет, — сипло пролепетала Леся. — Не надо «Скорую», все хорошо.

— Ничего не хорошо, — категорично ответила подруга. — Тебе нужна помощь.

Что-то насторожило Лесю в ее голосе. Поддавшись порыву, она вскочила со стула и бросилась к окну и выглянула во двор. К дому подъезжала карета «Скорой», а сразу за ней следовал автомобиль Виктора.

— Как ты могла? — Леся развернулась, затравленно глядя на Карину. — Я же доверяла тебе! Ты же ничего, ничего не знаешь!

— Я знаю, что ты нездорова. Тебе необходимо лечение, Олеся! Ты сама не понимаешь, что творишь.

— Виктор позвонил тебе, да? Ты с ним разговаривала, когда я к тебе пришла? — задохнулась Леся.

— Он заботится о тебе. Он предупредил всех твоих подруг, к кому, по его мнению, ты могла обратиться, сбежав из клиники. — Карина медленно отступала к двери, преграждая путь. — Это для твоего же блага.

— Ты ничего не понимаешь! — зло прошипела Леся. Она шагнула навстречу подруге, готовая ударить ее, возникни такая необходимость.

— А ты?

— Что я?

— Ты сама понимаешь? Отдаешь отчет происходящему? — Карина предприняла попытку закрыть дверь, но Леся рванула вперед, оттесняя подругу в сторону.

Они застыли друг против друга, как два боксера на ринге.

— Вы все сговорились, да? — Лесины ноздри трепетали от сдерживаемой ярости.

— Послушай себя, послушай! — выкрикнула Карина. — Пораскинь мозгами. Если против тебя целый мир, может быть, проблема не в мире, а в тебе самой, а?

— Мне всего лишь нужно было дозвониться до отца, — Леся сморгнула выступившие на глазах слезы. — Всего лишь…

— Ты что, действительно не знаешь? — Карина смотрела на нее с изумлением.

— Чего не знаю?

— Ты не знаешь!

Темный вихрь вновь закружил, опутывая ее, утягивая в глубокую воронку. Нет, нет, только не сейчас, не в самый неподходящий момент! Леся оттолкнула Карину и бросилась к выходу. Ей нужно успеть убежать отсюда до того, как мираж поглотит ее, утащит в иную реальность.

Она стремглав спустилась с лестницы и вынырнула из подъезда в тот миг, когда к нему подходили двое медиков.

— Олеся! Стой! Подожди! — закричал Виктор, но Леся даже не оглянулась. Она неслась по мокрому от дождя тротуару, свернула во двор, за гаражи, запетляла между деревьями, обогнула мусорные баки и укрылась в маленькой рощице, отделявшей жилой район от промышленной зоны.

Она продиралась сквозь густые ветви, вслепую перепрыгивая через кочки, спотыкалась и падала, вставала и бежала дальше, пока полностью не выбилась из сил. Она рухнула на травянистую почву, доползла на четвереньках до темнеющего в сумерках куста и свернулась клубочком.

Воронка выплюнула ее из тесного чрева прямо в чьи-то мягкие объятия. Леся озиралась по сторонам, но почти ничего не видела — ее окружали бесформенные прозрачные тени. Удушливый зной дрожал в воздухе, и где-то из глубины самой темной части миража — Леся нутром чуяла — на нее смотрели чьи-то каре-зеленые, болотные глаза.

И вновь, как и прежде, возникло странное чувство родства — словно она когда-то знала этого человека или, наоборот, предвидела их будущую встречу. Он был существом из иной вселенной, но это не пугало ее, не отталкивало. На какое-то мгновение все его чувства и эмоции открылись ей, стали понятны — и Леся ужаснулась тому, как глубоко испытываемое им страдание. Увы, она ничем не могла помочь ему, по крайней мере, сейчас. Ей вдруг стало отчетливо ясно: это не призрак, не химера, не плод больного воображения, это живой человек, чье бессознательное лежало перед нею как на ладони. Она разглядывала его как величайшую драгоценность, ошеломленная новым, неведомым чувством. Собственного тела больше не существовало, она превратилась в чистую энергию, способную осязать мельчайшие вибрации. Она уже не смотрела на мир со стороны — она сама являлась целым миром, в котором зараженные одинаковым вирусом субстанции притягивались, подобно магнитам, в попытке слиться воедино, стать сильнее, неизбежнее, смертоноснее.

«У нас с ним одинаковые болезни. Мы, как радиоприемники, настроены на одну частоту, наши электрические колебания идентичны, поэтому я так хорошо чувствую его», — осенило Лесю. И тут же заговорил разум: нет, это все нереально. Это фантазия, подстегиваемая страхом одиночества, рождает манящие образы.

Темнота вокруг трепетала, теряя насыщенность, заполняясь искрящимися фейерверками окон и фонарей. Ночной город — чужой, звучавший по-иному — простирался до самого горизонта, выбрасывая в стороны щупальца узких улиц и гулких шоссе. Автомобиль мчался по дороге, а за ним над черными деревьями плыл месяц. Тот, кто сидел за рулем, испытывал боль — такую сильную, что едва оставался в сознании. Она успела разглядеть его руки с разбитыми костяшками пальцев и забинтованные предплечья — и проснулась.

Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, в ветвях пели птицы, слабый ветерок ласково обдувал лицо. Леся зевнула и села, сонно озираясь. За ночь одежда отсырела, но воздух уже нагрелся, сглаживая дискомфорт. Издалека доносился шум автострады, в высоте монотонно гудели насекомые. Несколько секунд Леся рассеянно прислушивалась к умиротворяющим звукам, а затем вспомнила, где и почему находится.

О боже.

Она сбежала из психиатрической клиники. Побудившие ее на этот поступок причины еще вчера казались вескими и основательными, но являлись ли таковыми на самом деле? Леся опустила взгляд, уставившись на свои босые грязные ноги. Что же она творит? Разве разумный человек будет шляться по городу в таком виде с твердой уверенностью, что ей хотят навредить, тогда как никаких доказательств этому нет?

Несколько часов назад она знала, что делала. Темнота смыкалась вокруг нее, и Леся, движимая инстинктом самосохранения, предприняла отчаянные меры. Но вот наступило утро, и в свете ласковых солнечных лучей все произошедшее воспринималось странным недоразумением. Да, может, и не было никакой темноты? Большинство теорий заговора существует лишь в чьем-то воображении. Что, если ей померещилось и она повела себя как душевнобольная? Ее фантазия породила кошмар, а сознание сразу же поверило в его подлинность.

Ее напугало то, чему она не видела объяснения. Ее не удовлетворили ответы, и она посчитала их ложью. Мысль о том, что заболевание тяжелее, чем ей представлялось, ошеломила Лесю. Будто сдернули с глаз завесу — и истина предстала во всей своей неприглядной красе. Ее мозг поврежден. Она не способна адекватно воспринимать реальность. Любое событие она интерпретировала по-своему, выстраивая иллюзию за иллюзией. Не все ли истории о сумасшедших строятся именно на их твердой убежденности в собственном здравомыслии?

Леся потрогала шершавый ствол, втянув носом слабый запах смолы. Окружающий мир казался таким знакомым, реальным, однако никогда прежде она так сильно не сомневалась в его подлинности. А может, не было никакого побега? Может, она все еще находится в клинике, спит в своей палате и под воздействием сильных лекарств видит мучительно яркое сновидение?

Леся побрела наугад, ощущая себя осколком астероида, лишенным притяжения и ориентиров. Она всегда знала, что делать, а когда не знала — спрашивала у отца. Он никогда не указывал, не давал категоричных ответов, он мудро направлял, позволяя ей самой прийти к правильному решению. Они не разговаривали всего несколько дней, а Леся уже чувствовала себя сиротой.

— Пораниться не боишься? — Тихий голос за спиной заставил ее вздрогнуть.

Она обернулась, ожидая увидеть врачей и готовясь отбиваться до последнего вопреки недавним сомнениям, но увидела молодого парня в спортивных шортах и кроссовках.

Он улыбнулся, указав на ее босые ноги:

— Тут же стекло может быть. Да и собак здесь выгуливают, сама понимаешь, чем это чревато.

Все еще напряженная, Леся не сводила с него изучающих глаз. Его веселое открытое лицо напоминало ей кого-то.

— Ладно, извини. — Он махнул рукой с белым напульсником. — Ты, видимо, не расположена к знакомству. Так что я продолжу свою пробежку, если не возражаешь.

Судя по всему, парень не представлял опасности. Леся вымученно улыбнулась:

— Это ты извини. Я просто… давно не знакомилась. — Леся чуть не добавила «с нормальными людьми», но вовремя прикусила язык.

— Исправим эту ситуацию? — подмигнул он задорно. — Как видишь, я ищу любой предлог, лишь бы не бегать. Жарко сегодня. Меня Сергеем зовут.

— Олеся.

— Так что же ты делаешь, Олеся? — Сергей подошел поближе и оперся о дерево, с интересом разглядывая девушку. — Гербарии собираешь?

«Себя собираю, по кусочкам, и никак не могу собрать».

Он смотрел на нее прямо, терпеливо ожидая ответа, а Леся никак не могла придумать, что же сказать. Да что же с ней происходит? Неужели она действительно разучилась простому человеческому общению?

— Ты не очень разговорчивая, — заметил Сергей. На его губах блуждала вежливая улыбка, тоже показавшаяся Лесе знакомой.

— Если я расскажу, ты все равно не поверишь, — наконец сказала она, копируя его позу и прислоняясь спиной к соседнему дереву. — Я бы точно не поверила.

— Загадочная девушка, одна в безлюдном лесу, это интригует.

И голос. Его голос она уже слышала раньше. Леся пристально посмотрела на парня, пытаясь разобраться в причинах внезапно возникшего дежавю. Или воспоминания?

— Мы не могли раньше где-то пересекаться? — неуверенно спросила она.

— Ты из тех легкомысленных девчонок, которые не упомнят всех парней, с которыми встречались? — Его галантная улыбка превратилась в нахальную усмешку. Он оторвался от дерева, шагнув к Лесе. — Так все-таки, что ты здесь делаешь? Разыскиваешь неприятности?

В его серых глазах мелькнули безумные огоньки, и за мгновение до того, как он накинулся на нее, повалив на землю, Лесю осенило. Если надеть на него больничную одежду, заставить ссутулиться и нацепить очки с толстыми линзами, делающие глаза дикими и испуганными…

Открытие так потрясло Лесю, что она не сразу сообразила, что происходит. Его руки нырнули под кофту, бесцеремонно скользя по ее телу.

— Люцифер? Ты Люцифер?

Он дернул «молнию» на ее джинсах, запуская ладонь в трусики:

— А ты с фантазией! Мне такие нравятся.

Боль выдернула Лесю из оцепенения, заставляя ощутить тяжесть чужого тела. Она рванулась, пытаясь оттолкнуть парня, но он ударил ее по лицу и навалился всем весом, раздвигая ее ноги.

«Если против тебя целый мир, то, может быть, проблема не в мире, а в тебе самой?»

От удара голова безвольно мотнулась в сторону, в глазах потемнело. Леся растерянно поморгала, с ужасом осознавая собственное положение. Ни один мозг не способен создавать столь реалистичную иллюзию! Пусть она трижды сумасшедшая, но воображаемое насилие от настоящего отличить способна! Но даже если она ошибается и все это ей лишь мерещится, она тем более не обязана выносить эту жуткую фантазию.

Вырваться у Леси вряд ли бы получилось — парень был сильнее. Она могла бы расцарапать ему лицо и поставить несколько синяков, но это лишь разозлило бы его.

Она задержала дыхание, загоняя панику глубоко внутрь.

— Давай стоя.

— Что? — Сергей на мгновение смешался. Секунду назад под ним билась испуганная жертва, а сейчас на него смотрели дерзкие, горящие похотью глаза.

— Что слышал. — Ее голос звучал низко, насмешливо. — Стоя мне нравится больше. Только обойдемся без кулаков, козлина.

— Чего-то я не понял. — Он отстранился, продолжая удерживать ее запястья. Перемена в поведении девушки была слишком разительной, обескураживающей.

— Я люблю грубую силу, но ты перестарался. — Она облизала губы. — У меня синяк на лице останется. Ну что ты пялишься? — добавила она после паузы. — Мы трахаться будем или языками трепать?

Он выпустил ее руки на долю секунды — то ли от растерянности, то ли собираясь изменить позу — ей этого хватило, чтобы откатиться в сторону, резко вскочить на ноги и припустить изо всей мочи. Дорога пролегала неподалеку, Леся бежала с такой скоростью, на какую только была способна, не слыша летевшие в спину ругательства, не замечая острых камней под подошвами и хлеставших по лицу веток.

Она выбежала на проезжую часть, едва не угодив под колеса. Водитель успел затормозить и тут же высунулся в окно, матеря ее на чем свет стоит.

Леся обернулась: Сергей стоял в тени деревьев, не рискуя выйти из рощи. Он бросил на нее раздосадованный взгляд и поспешил удалиться.

— Да ты уйдешь с дороги или нет, овца? — раздраженно выкрикнул водитель.

Леся вернулась на пешеходную зону, прошла до перекрестка и на светофоре пересекла проезжую часть, то и дело поглядывая в сторону рощи. Стоял ясный погожий день, солнечные блики играли на пыльных листьях тополей, а прохожие шагали по тротуарам чуть медленнее обычного, плавясь в знойных лучах. Леся и сама мгновенно расслабилась, почувствовав себя в безопасности среди людей, и брела по улице, с удовольствием отмечая, как успокаивается пульс, а дыхание выравнивается.

Она не имела ни малейшего представления о том, куда идти и что делать дальше, но в данную минуту ее занимали другие мысли. Та личность, которую она достала из недр сознания на какие-то несколько секунд, чтобы выбраться из передряги с небрежной легкостью, — никак не выходила из головы. Сильная, решительная, развязная, исчезнувшая столь же быстро, как появилась. Ее хотелось вернуть, познакомиться с ней, попросить задержаться подольше…

О раздвоении личности речи не шло, Леся отлично понимала: критическая ситуация просто высвободила таившиеся внутри ресурсы — подобно тому, как мать поднимает наехавший на ребенка автобус или альпинист сбрасывает придавивший его неподъемный валун. Резервные возможности организма, проявляющиеся в опасные для жизни моменты. Но тогда почему так отчаянно кажется, что именно той, свободной, сильной личности следовало быть доминантной, играть не эпизодическую, а главную роль?

И еще одна назойливая мысль крутилась в подкорке, не давая покоя: разве насильники нападают при свете дня, практически в центре города, где полно свидетелей? Что-то абсурдное крылось в этой ситуации. Театральное.

«На себя-то посмотри, — мысленно одернула себя Леся. — Можно подумать, твое собственное поведение не напоминает фарс».

Она заставила себя отбросить воспоминания и беспокойство о будущем и сосредоточиться на текущих ощущениях, как учил ее отец. А ощущения, между прочим, были не так уж плохи — свобода, теплая погода. Правда, очень хотелось есть, но с голодом справиться легче, чем с мускулистыми санитарами.

Она бесцельно шаталась по городу до самого вечера, пока медитативный настрой полностью не развеялся. Следовало что-то решать, и как можно скорее. Обращаться к знакомым она не могла — а вдруг ее там уже поджидают? На дачу (ключ хранился под горшком с цветами справа у лестницы) — тоже. Виктор наверняка нанял людей, чтобы…

Стоп.

От неожиданной мысли, ясной как божий день, Леся остановилась. То ли ее кровь наконец очистилась от препаратов и мозг заработал нормально, то ли она устала и хотела хоть какой-то определенности — но она вдруг поняла, что все ее страхи не стоят ломаного гроша. Она взрослый, самостоятельный человек. Она пойдет в полицию, объяснит ситуацию. Пусть проверят ее личность и убедятся, что она не бродяжка. Может, у блюстителей правопорядка появится способ связаться с ее отцом?

Идти в полицию на ночь глядя Леся не хотела. Ее клонило в сон, к тому же «утро вечера мудренее» — любил повторять отец. Она пробралась на территорию детского садика, спряталась в увитой плющом беседке, улеглась на скамейку и впервые за долгое время заснула без сновидений.

Из дневника В.

Мужчины ломаются. Огромная глыбина, мощная, непробиваемая, сперва дает трещину, а потом рассыпается мелкой щебенкой. Я видела это много раз. Я бы не хотела, чтобы Майки сломался.

И дело даже не в том, что он — мой игрок, мой выбор. Я не делала ставку на его победу — штурманам это запрещено, чтобы оградить от искушения нарушить правила. Просто он был хорошим героем, понимаете? По-настоящему хорошим. Типа Джона Сноу, только реальным, не вымышленным. И та история, в которой он сейчас играл главную роль, — история о силе, о цели, о преодолении. Меня всегда потряхивало от подобных сюжетов. Когда человек выходит за границы возможного.

Еще только изучая досье Майка Нолана, я не испытывала этой нервной, возбуждающей дрожи, какую испытываю сейчас, слыша его срывающийся от усталости голос. Тогда я воспринимала его как один из многих вариантов, безличностно. И даже когда я занималась с ним сексом — отличным, надо сказать, сексом, — я еще не была влюблена. Упс, я, кажется, произнесла это вслух? Что ж, не имеет смысла и дальше скрывать от себя самой свои чувства. Я увлечена Майком. Хочется связать его, избить до крови, заставить любить себя. Хочется самой ползать перед ним на коленях, обслуживать его, считывать его желания по одному взмаху ресниц. Черт возьми, может быть, прав Дональд, и здесь попахивает извращением? Лишний раз убеждаюсь, что привлекательность мужчины я особенно остро замечаю через его боль. Как будто мое зрение включается исключительно чужим страданием. А может быть, причина в том, что, когда мужчине больно, он наиболее ярко демонстрирует свое мужество. Или не демонстрирует.

Хотя, вероятно, я просто зависима от адреналина и игр на грани, ведь так жизнь ощущается острее. Иногда я жалею, что человеческое тело настолько хрупкое. Ведь можно было бы отрываться на полную катушку, не боясь, что изувечишься или сломаешь хребет.

Интересно, прочитай мои родители или старые друзья этот дневник, поверили бы в мое авторство? Или подумали, что это пишет больная на голову психопатка, выдающая себя за их славную, милую девочку, чуждую всего экстраординарного? А та, прежняя я, поверила бы?

Как меняется личность? Берет нечто извне, обрастая новыми качествами, как днище корабля — ракушками? Или же в ней изначально заложено то, что проявится — или не проявится — со временем, как перламутр внутри моллюска? Мне хочется думать, что верен второй вариант. Я с детства ощущала в себе смутную, нераспознаваемую неудовлетворенность. Мне не хватало опыта и ума разобраться с нею, и единственное, что я могла, — сублимировать, загонять свои неясные желания еще глубже, направлять энергию в учебу, работу, разврат, заботливо накрывая крышкой кипящее в голове варево.

Дональд сорвал эту крышку, позволив мне познакомиться с моей истинной сутью. Возможно, это произошло слишком рано и слишком жестоким способом. Но победители не сожалеют о трудностях борьбы.

За добычей охотится несколько команд или отдельных игроков — кому как удобнее. Если победитель один — приз не придется делить. Но большинство участников не волнует денежное вознаграждение. У них и так достаточно денег. Им не хватает эмоций, впечатлений. И поэтому они приходят в клуб, где находят именно то, чего им так недостает. Видели бы вы, как горят их глаза от предвкушения охоты. Еще бы! Собственноручно лишить жизни невинного (или относительно невинного) человека — это вам не скучная игра в гольф или вечер в опере. Здесь есть настоящий азарт, драйв. Нужно заметить, что участникам важно не просто убить добычу — им важно убить эффектно, потрясти воображение, вызвать овации и зависть соперников — таких же избалованных, пресыщенных жизнью богачей.

В клубе ведется негласное соревнование за самый необычный финал. Чем изощреннее, зубодробительнее смерть, тем больше очков ты зарабатываешь, занимая почетное место лидера. Последние полгода никто не может превзойти результат одного успешного финансиста, мы кличем его Эстет. Он со своей командой загнал жертву в сарай (здоровый был, между прочим, бугай, отсидевший десять лет за изнасилование и убийство), оглушил ее, подвесил за ноги вниз головой, сделал надрез на шее и сидел на раскладном стуле, наблюдал, как из несчастного капля за каплей вытекает кровь. Мало того что наблюдал, на камеру снимал — для домашнего архива.

Я против подобной жестокости. Прелюдия, игры, развлечения могут быть веселыми и жестокими. Но смерть должна быть быстрой и легкой.

Я рада, что Майк проучил Эстета. Ирония судьбы. Он хотел довести добычу до комы, но теперь валяется в коме сам, в частном госпитале, и ходят слухи, врачи не делают позитивных прогнозов.

Я попросила Майка продержаться неделю. Я верю в него, несмотря на то, что до сих пор самому удачливому беглецу удалось выстоять лишь три дня. Дональд смотрел на мой энтузиазм с долей скепсиса, но теперь он уже и сам внимательно следит за игрой — все следят. Такого увлекательного этапа не помнят даже заядлые игроки. Благодаря Майку моя репутация взлетела до немыслимых высот. Уже трое уважаемых членов клуба заявили, что будут участвовать во всех играх, для которых «добычу» подбирала именно я. Такими темпами, Дональд, твоя детка тебя превзойдет.

Впрочем, не буду раньше времени задирать нос. Не уверена, проявится ли моя страстная скрупулезность в отношении свежих кандидатов. Все-таки Майки — это особый случай.

Знаете, как бывает, проходишь мимо витрины магазина, видишь какую-то вещь и остро понимаешь, что не сможешь без нее жить. Ты хочешь эту вещь, немедленно, нелогично, категорически. Точно так же мне захотелось Майка. Похоже на одержимость, согласна. Я знаю, что сказал бы мой психолог, если бы он у меня был. Вы ведь не поверили мне, когда я наплела про него? Я соврала. Нет у меня никакого психоаналитика — я никогда бы не рискнула поделиться с кем-то своими эмоциями, обнажиться настолько, чтобы стать уязвимой. Мои тайны останутся со мной, и даже если кто-то прочитает эту тетрадь, то подумает, что это наброски художественного романа какой-нибудь студентки, возомнившей себя автором психологических триллеров.

Я врала, врала и вам и себе — я писала это потому, что в глубине души мне это нравилось, нравилось возвращаться в прошлое, смакуя те события, которые раньше вызывали протест. Боли роста, когда ты развиваешься через дискомфорт, раз за разом переступая собственные ограничения…

Пятница

Бостон, Массачусетс

Часы на башне пробили пять вечера, когда Майк Нолан подходил к стоянке такси. Один из водителей, индус, высунул локоть в открытое окно и скучал, глазея по сторонам. Майк приблизился к нему и поинтересовался:

— Хочешь подзаработать немного налички?

Пятнадцать минут спустя, уладив все детали, Майк устроился в уличном кафе на Ньюбери-стрит и заказал себе плотный обед. Невысокие старинные дома с эркерами и арочными дверями тянулись вдоль вымощенного красным кирпичом тротуара — их плотно прилегавшие крыши были одинаковой высоты, словно срезанные гигантским лезвием. Вокруг сновали толпы туристов, играла музыка. Проворные официантки с улыбкой перебегали от столика к столику, рассчитывая на щедрые чаевые. Светило солнце, в воздухе кружили аппетитные ароматы, — и Майк улыбнулся тому, как близок к идиллии окружающий пейзаж.

Мимо прошли две симпатичные девушки с пакетами из бутиков. Одна задержала на Майке томный взгляд, сказала что-то подруге, и та тоже повернулась, чтобы оценить его внешность. Наверное, со стороны он выглядел расслабленным, не ведающим забот парнем, который может позволить себе в разгар рабочего дня не торчать в офисе, а прохлаждаться в кафе и наслаждаться жизнью. Он отвел глаза, чтобы не давать красоткам ложную надежду, — им стоило держаться подальше, чтобы не навлечь на себя неприятности.

«Знали бы, девчонки, как я провел минувшую ночь», — с горечью подумал Нолан.

Чертов извращенец продержал его почти сутки — семнадцать часов, если быть точным. Майк не знал, нанесла ли существенный вред его организму недавняя экзекуция, но чувствовал он себя неплохо — по сравнению с ранним утром, когда вернулся в мотель.

Саммер-стрит заливало траурное закатное солнце. Майк шагал по мосту через канал Форт Пойнт, разделявший центральный и южный районы Бостона, и скользил рассеянным взглядом по мерцающей серо-голубой воде. Если он правильно запомнил рассказанную Бобби историю (тот любил сыпать историческими справками), аккурат сотню лет назад на этом мосту случилась трагедия. Здесь проходила надземная линия метро, и в один из вечеров машинист поезда не успел вовремя заметить, что мост раздвинут и ворота заперты, и на всей скорости рухнул прямо в канал. Погибло почти полсотни человек.

Справа возвышалось узкое, со скошенными углами строение «Бостон ворф компани». Впереди, слева, дырявили небо бетонные когти восемнадцатиэтажного здания вентиляции транспортных тоннелей. Бобби говорил, что все без исключения бостонцы раскритиковали это архитектурное решение.

Началась промышленная зона. Майк пересек второй мост, казавшийся древним из-за больших старомодных фонарей и мемориальных кораблей-музеев, пришвартованных чуть поодаль, затем еще один — через канал Резервед. У круизного терминала белел огромный красивый лайнер, а по другую сторону моста почти все русло заполонили мелкие яхты и катера.

Поток машин постепенно редел, и на Эл-стрит, обрывающейся у берега океана, почти совсем иссяк. Подул ветер, принеся запах соли и водорослей. Позади остались «Зеленая Таверна» и ресторан «Сола», и потянулись вдоль улочки однотипные, будто вырезанные и склеенные из картонок разноцветные домишки — красные, серые, голубые, бежевые (больше бежевых).

Солнце выбросило прощальные всполохи света, и в считаные минуты окружающее пространство посерело, пожухло, и сразу стало понятно — уже давно наступила осень, тоскливая и зябкая, неотвратимая, прятавшаяся под обманчивой дневной теплотой. Теперь Бостон снова стал неприветливым, мрачным — точно таким, каким встретил Майка несколько дней назад, воскресным вечером в Бикон Хилл.

В кармане брюк зазвонил мобильный.

— Привет, Милая.

— Ты жив! Поверить не могу!

— Я тоже.

— Я сотню раз звонила тебе сегодня…

— Телефон разрядился, — объяснил Нолан, пиная мелкий камешек на выщербленном асфальте. — Пока провод нашел, сама понимаешь…

— Как же я рада, что ты жив, — восторженно повторила она, и почти сразу же ее голос стал низким и напряженным. — До полуночи несколько часов. Тебе нужно успеть взять новые координаты.

— Я в курсе. — Майк поднял голову — впереди, через бульвар, Эл-стрит упиралась в увитое плющом старое муниципальное здание с флюгером на трубе.

— Ты… Ты что-нибудь… придумал?

— Да.

— Да?

Майк усмехнулся:

— Не переживай. Я справлюсь.

В трубке послышался тяжелый вздох:

— Тогда удачи, Майки.

Они помолчали.

— Ты сама-то в порядке? — спросил он. — Или тебе нельзя об этом говорить?

— Не думай обо мне, ладно? Со мной все хорошо, пока… — Она запнулась, не закончив фразы.

— Пока что?

— Не важно.

— Пока что, Милая? — повторил Нолан. Он не знал, кто эта девчонка и стоит ли ей доверять. Он не знал совсем ничего, но почему-то подкатывал к горлу комок, когда Майк пытался представить ее — напуганную до смерти, одинокую, отчаянно скрывающую свой страх.

— Со мной все хорошо, — отчеканила она. — Пока ты в игре, Майки.

Пока ты в игре.

Нолан остановился у низкой изгороди, обрамлявшей зеленую лужайку, и замер в оцепенелой задумчивости. Затем тряхнул головой, набрал на телефоне 911 и, когда диспетчер службы спасения ответил, быстро заговорил:

— Здравствуйте! Меня зовут Фрэнк Уильямс. Я нахожусь на M-стрит бич, в районе старого порта, и здесь творится что-то неладное. Похоже, горит здание, я слышу крики…

Он нажал на отбой и быстрым шагом направился в сторону пляжа.

Широкий песчаный берег вынырнул из сумерек; дрожащая кромка прибоя то накатывала, то отступала с мягким шелестом, оставляя на упругом, смешанном с галькой песке влажный след. На высоком флагштоке перед входом на пляж развевался под порывами ветра американский флаг; на горизонте, едва различимые в темноте, бугрились отгородившие бухту от океана острова.

На скамейке под деревьями сидела парочка — Нолан видел лишь силуэты; чуть поодаль тучная дама выгуливала маленькую скандальную собаку — она залилась надрывным лаем вслед промчавшимся по бульвару велосипедистам. Половина окон в домах, устремленных фасадами на океан, еще не горела — за каждым из них мог скрываться снайпер.

Протяжно загудела пожарная сирена, и почти сразу же из-за угла появился массивный автомобиль спасателей, а следом еще один в сопровождении полиции. Майк подождал, когда пожарные высыпали на улицу, озираясь и ища дым, а полицейский принялся опрашивать ошивавшихся поблизости свидетелей и рванул к флагштоку — именно его координаты были указаны на картонке, которую держал бомж у храма Святого Антония. Нолан был на открытом пространстве — каждая дополнительная секунда могла стоить ему жизни. Майк надеялся, что искусственно созданная суета притормозит его преследователей и остановит от открытого нападения.

Он обнаружил конверт почти сразу — на земле, придавленный камнем и присыпанный песком. Сунул его в карман.

— Эй, сэр? Добрый вечер! Нам поступил сигнал тревоги, вы не видели ничего подозрительного? — обратился к нему полицейский.

Майк пожал плечами:

— Я только пришел, извините. Ничего такого не видел.

Он зашагал по бульвару, стараясь не ускоряться и не привлекать к себе внимания. За спиной спасатели переговаривались о том, что, похоже, вызов ложный. Захлопали дверцы — бригады рассаживались по машинам.

Майк посмотрел на часы в телефоне и нервно покрутил головой.

«Где же ты, черт тебя побери?»

Коротко взвыла и тут же оборвалась полицейская сирена.

«Ну давай же! Давай!»

Майк резко обернулся, услышав звук тормозящих шин. Знакомый индус остановил такси у обочины и приветливо кивнул. Нолан запрыгнул на пассажирское сиденье:

— Поехали! Живее!

Такси послушно покатилось вперед, постепенно набирая скорость.

— Номера замазал?

— Как договаривались, — кивнул индус.

Справа темнел океан; белые точки катеров и парусных яхт перекатывались в волнах залива. Вдоль берега потянулись низенькие дома и решетчатые заборы.

Они свернули с бульвара Уильяма Джей Дей на Фарагут-роуд, затем на И-стрит. Майк не сводил напряженных глаз с зеркала заднего вида. За ними следовало несколько машин, в каждой мог находиться преследователь.

У приземистого дома 881 стояли два желтых такси. Когда индус поравнялся с ними, они поехали следом. Нолан проверил — их номера тоже были замазаны грязью. Какое-то время они следовали одна за другой, а затем индус крутанул руль, резко меняя полосу.

В течение нескольких секунд три машины хаотично меняли полосы, перестраиваясь из ряда в ряд, то вырываясь вперед, то отставая, что должно было сбить с толку преследователей, если таковые имелись. На перекрестке первое такси свернуло направо, второе налево, а машина, где находился Майк, помчалась вперед. Он обернулся назад, всматриваясь в темноту. Похоже, перед перекрестком возникла легкая заминка — два автомобиля замедлились, словно их водители колебались насчет маршрута. Они мешали движению, сзади кто-то недовольно сигналил, намекая поторопиться.

Один из автомобилей свернул налево, второй — серебристый «Форд» — продолжил ехать прямо.

— Прибавь немного, — попросил Майк шофера.

«Форд» тоже ускорился.

Теперь сомнений не осталось, а значит, следовало действовать в соответствии с намеченным планом.

Майк достал стопку наличных:

— Вот, как и обещал, вторая часть суммы. Ты меня здорово выручил. Своим друзьям тоже скажи спасибо.

— Моя визитка у тебя есть, — заулыбался индус, пряча деньги в нагрудный карман. — Я всегда готов оказать услугу, если так же заплатишь. Кстати, мы почти на месте.

— Я понял. — Нолан отстегнул ремень безопасности и взялся за ручку дверцы. — По твоему сигналу.

Впереди показалась обнесенная глухим забором стройка. Индус выкрутил руль вправо, сворачивая за угол.

— Сейчас!

Таксист резко сбавил скорость, позволяя Нолану на ходу выпрыгнуть из машины и скатиться в неглубокий, поросший травой овраг, тянувшийся вдоль забора. Майк перекатился на самое дно и прижался грудью к земле.

Фыркнули покрышки, такси помчалось дальше. Спустя мгновение из-за поворота вынырнул «Форд», и, не замедляясь, рванул следом за желтым автомобилем. Майк выждал несколько минут, осторожно встал, отряхнулся и выбрался на пешеходную часть.

— …в итоге я пошла к другому парикмахеру, и она вернула моим волосам более пристойный вид. Получилось очень коротко и нелепо, но в любом случае лучше, чем было. По крайней мере, теперь, глядя в зеркало, я не хочу уничтожить весь мир, а лишь рыдаю и размазываю сопли по лицу.

— Не верю, что было все так плохо. — Майк улыбнулся, поднося телефон к другому уху и меняя позу — сидеть на подоконнике было не очень удобно. — Мне кажется, ты привлекательная женщина, судя по голосу. Неудачная прическа не отменит этот факт.

— О, ты сильно заблуждаешься, — отозвалась Милая. — Знаешь, некоторые попугайчики от стресса хаотично выщипывают себе половину перьев. Так вот примерно так я и выглядела, когда вышла из салона. Как ободранный попугайчик.

Майк рассмеялся. Эта девчонка здорово его веселила. Она позвонила десять минут назад, Нолан только вышел из душа и достал из холодильника пиво.

— Как ты себя чувствуешь? — Милая помолчала. — Ты сегодня классно сыграл.

— Спасибо.

— Очень надеюсь, что ты доживешь до понедельника.

— Я тоже. — Он сделал глоток, с удивлением обнаруживая, что опьянел — от одной-то бутылки. Вероятно, сказалось напряжение минувших дней.

— Кстати! — воскликнула она. — У меня будет одна просьба.

— Валяй.

— Скажи, что ты видишь из окна?

Нолан хмыкнул:

— Парковку и часть дороги. Пейзаж так себе, на любителя.

— А еще?

— Мусорный бак, трансформаторную будку.

— Вот! Можешь подойти к трансформаторной будке?

— Серьезно?

— Угу.

— Сейчас?

— Да, сейчас подойди.

— Ладно. — Нолан отставил пустую бутылку, спрыгнул с подоконника и вышел из номера мотеля. Спустился со второго этажа, пересек пустынную стоянку, не отнимая телефон от уха.

— Ну что? — поинтересовалась Милая.

— Подошел.

— Обойди сзади. Видишь что-нибудь?

Внизу, на земле, стояла небольшая подарочная коробка, перевязанная красной лентой.

— Типа того.

— Загляни внутрь.

Майк присел, прижимая мобильный плечом, и принялся развязывать ленту. Он отодвинул крышку и едва не расхохотался:

— Шоколадный кекс? Серьезно?

— Уже десять минут первого, а значит, наступил твой день рождения. Happy Birthday to you!

— Откуда ты знаешь? — оторопело выдохнул Майк и тут же осекся. — Хотя сорри, тупой вопрос.

— Ага, тупой, — хихикнула Милая. — У меня тут целое досье на тебя лежит, где обозначены все детали, вплоть до размера твоего…

— Э?

— Повелся, да? — По ее довольному голосу было понятно, что она улыбается. — Нет, размера «твоего» не указано, увы. У меня остается простор для фантазии.

— А ты с юмором, мне это нравится. — Нолан взял кекс с торчащей в середине свечой и повернул обратно к лестнице. — За подарок спасибо. Очень неожиданно. Но возникает вопрос: ты мое местонахождение по телефону вычислила? Разве тот чувак не сказал, что это запрещено?

— Участникам запрещено. А я твой штурман, мне можно. Должна же я за тобой приглядывать и понимать, когда использовать последний бонус.

— Вот насчет бонусов я не понял.

— Все просто. У меня есть два шанса помочь тебе. Один я уже потратила, когда ты убегал от собак.

— Ясно. — Майк внезапно помрачнел. Что-то здесь не сходилось. Иллюзия душевности мгновенно развеялась, обнажив неприглядную правду. Два шанса помочь? Отчего же она не помогла, когда его почти сутки удерживали в долбаном подвале? Он ведь умирал, по-настоящему.

— Майки?

— Я здесь.

— Ты в порядке? — забеспокоилась собеседница.

— В полном, — буркнул он, заходя в номер и запирая дверь.

— Ты как-то резко отморозился. — Она помолчала. — Это из-за того… Из-за того, что я не вытащила тебя в четверг? Ты об этом подумал?

Он не ответил.

— Если бы я могла, то спасала бы тебя каждый день. — Ее голос звенел от напряжения. — Но у меня нет армии, Майки. Мне выделили одного помощника, всего одного — и безоружного. Нужно смотреть на вещи реально. Тот человек, который удерживал тебя… Его команда… Я ничего не могла сделать… Прости…

Ощущение того, что его водят за нос, снова отступило. Ее слова звучали искренне — а может, она очень умело играла. Но ему хотелось верить, черт побери. Во всем этом дерьме он барахтался в одиночку, и даже гипотетическая мысль о том, что где-то там, по ту сторону, кто-то прикрывает его спину, казалась такой привлекательной…

С чего он вообще вызверился на нее? Он никогда ни на кого не перекладывал ответственность, рассчитывал только на себя и свои ошибки тоже расхлебывал сам. Он просто устал от этой беготни, устал видеть врага в каждом встречном. Напряжение накаляло эмоции до предела, а он поддавался и реагировал слишком остро. Викки такое нравилось, она специально доводила его до белого каления, чтобы потом ублажать… Проклятие! Пора бы уже перестать вспоминать эту суку. Она бросила его. Свалила к другому хмырю.

— Майки?

— Да, извини. — Нолан погасил настенную лампу и, не раздеваясь, лег на кровать. — Я не имел в виду ничего такого.

— Спокойной ночи. И с днем рождения. — Милая отключилась, а он еще долго лежал с телефоном в руке, уставившись в темный потолок, пока сон не сморил его.

Пробуждение было болезненным, и он не сразу сориентировался в происходящем. Его куда-то волокли — тело казалось ватным, безвольным, перед глазами застыла серая пелена, в затылке горячо пульсировало, а плечи ломило так, словно их выворачивали из суставов. Потребовалось какое-то время, чтобы Нолан сообразил: его огрели по темени, связали руки, надели на голову мешок и теперь куда-то тащат.

Он попробовал запротестовать, закричать, но в то же мгновение его шибануло разрядом тока — таким сильным, что он отключился.

И снова пробуждение — еще более болезненное, чем первое. Челюсть взорвалась огнем, перед глазами вспыхнули звезды, закружились мерцающим хороводом. Нолан помотал головой, с трудом фокусируя взгляд и тут же снова получил удар в лицо.

Судя по всему, он сидел, привязанный к стулу, по-прежнему с мешком на голове. Новый удар — в живот — заставил его закашляться. Его методично избивали, в полной тишине, не произнося ни слова. Во рту появился металлический привкус, все лицо саднило, и даже слабое движение отзывалось болью в ребрах. Майк улучил момент короткой передышки:

— Эй! Может, снимешь мешок?

Зубы клацнули, подбородок с хрустом откинуло вверх.

— Бьешь, как девчонка, — прохрипел Майк. — Развяжи руки, покажу, как правильно.

И снова серия ударов — уже не таких мощных. Тот, кто избивал его, начинал уставать.

— Сними мешок, — не унимался Нолан, чувствуя, как теряет силы. — Или ты боишься, что я запомню твое лицо и копам выдам?

Чьи-то руки оттянули толстовку, затрещала разрезаемая лезвием ткань. Холодный воздух скользнул по обнаженной груди.

— Эй, что ты удумал? Мы еще не настолько близки. — Майк продолжал паясничать, надеясь вывести неизвестного на диалог. — Давай хотя бы познакомимся. Я привык видеть того, кто снимает с меня одежду.

Ответа не последовало, и Нолан ухмыльнулся:

— Боишься, что твоя внешность мне не понравится? Немного алкоголя — и проблема решится. У тебя ведь есть алкоголь? Мешок сними.

Нож полоснул по его груди. От неожиданной боли Майк дернулся, отчего лезвие вошло еще глубже.

— Вот черт! — простонал он. — Ладно, не злись! Я пошутил. Уверен, мы обойдемся без выпивки. Или ты просто любишь игры на грани, а?

— Да заткнешься ты или нет? — Мешок сдернули с головы.

Майк зажмурился от света и быстро поморгал, давая глазам привыкнуть.

— Фрэнки, дружище!

Фрэнк Уильямс стоял напротив, злой, взмокший от пота, потирающий сбитые костяшки. На половине его лица растекался желто-фиолетовый синяк, — подарочек, оставшийся от их первой встречи. На шее бешено пульсировала вена — видимо, махать кулаками было для него непривычно.

— Ты выглядишь уставшим, — подколол его Майк, краем глаза оглядывая помещение. Похоже, они находились внутри какого-то ветхого, подлежащего сносу здания.

— Да, я устал, — огрызнулся Фрэнк. — Но меня есть кому сменить. Вот эти парни. — Он кивнул на замерших у стены двух здоровенных молодчиков. — Покрепче и повыносливее. Так что веселье тебе обеспечено. А когда мне надоест смотреть, как ты корчишься, я оболью тебя бензином и подожгу.

— Ты так из-за денег, что ли, расстроился? Я же верну. — Майк улыбнулся (из разбитой губы потекла кровь).

Ситуация начинала веселить его. Он никогда не отличался образцовым поведением и, бывало, вляпывался в неприятности, но до такого абсурда дело никогда не доходило. Не стоило отпускать Фрэнки. Решил проявить великодушие, а теперь расплачивается. Проклятие. Он и правда сдохнет. Нолан рассмеялся — громко, заразительно. Твою же мать. Ведь почти справился. Оставалось каких-то два дня продержаться…

Уильямс дал бугаям знак, и те отделились от стены, на ходу разминая шеи.

Из дневника В.

Где-то лет в четырнадцать я придумала себе идеальный взгляд героя. Этот взгляд присутствовал во всех моих влажных фантазиях и выдуманных историях, которые невольно сочиняешь перед сном. С четырнадцати лет я искала этот взгляд во всех фильмах и никогда его не находила. Встречались очень милые сцены и красивые актеры, но никому не удавалось сыграть лицом так, как мой вымышленный персонаж.

Я отлично помню тот вечер, когда впервые увидела идеальный взгляд. Совпало все. И подходящий сценарий, и мужественный герой.

Взмах ресниц. Намек на страх. Тоска. Напряженные губы. Дрогнувшие брови. Движение вперед. Горькая полуусмешка. Ненависть, сменяющаяся растерянностью. Принятие своей участи. Все это было именно так, как должно. Те три секунды сделали меня счастливой.

Эти двое стояли на балконе и не знали, что за ними наблюдают из окна напротив. Они серьезно ссорились, и в порыве страсти девчонка сказала какую-то гадость или заявила, что уходит. И Майки — а это был он — посмотрел на нее так, что у меня подкосились колени. Наверное, именно тогда я все окончательно решила.

Я лояльно отношусь к миру. Люди разные, и потребности у каждого тоже разные. И все-таки меня удивляет, когда особенные люди выбирают себе в пару нечто невразумительное, невнятное. Майки заслуживал чего-то большего. Кого-то большего, чем эту агрессивную неряху в коротких шортах и растянутой майке, не ставившую его ни в грош.

Она бросала его, а он хватал ее за руки и прижимал к себе. И она — казавшаяся мне бесчувственной дрянью — как-то мгновенно сдувалась, утрачивалась спесь, доверчиво льнула к нему. Я подсматривала за ними, испытывая ранящие эмоции, и не могла оторваться. Потом они садились на балконе за круглый столик, пили кофе, поедали кексы и прикасались друг к другу. Он смотрел в ее глаза с обожанием и был готов на многое, чтобы сделать ей приятно. Я не ревновала — тогда еще нет. Это было упоительное, утонченное страдание, которое хотелось пить маленькими глотками, растягивая удовольствие — потому что в глубине души я твердо знала: игра закончится в мою пользу. Рано или поздно главный приз будет моим.

В том, что я сделала потом, не было необходимости. Я сделала это потому, что хотела.

Пятница

Краснодар, Россия

— Еще раз повторите, пожалуйста.

— Что именно повторить? — Леся натужно улыбнулась, начиная закипать. Она уже второй час торчала в отделении, но, похоже, ее не воспринимали всерьез — перекидывали от одного сотрудника к другому, и каждый из них просил ее заново обрисовать ситуацию.

— Все. — Сидящий напротив молодой лейтенант со скучающими глазами устало вздохнул. — Все расскажите, с самого начала.

— Знаете что? — Леся взяла ручку, чистый лист, лежавший в стопке бумаг, и быстро что-то написала. Затем пододвинула лист полицейскому. — Вот, возьмите. Это имя и фамилия моего отца, занимаемая им должность и его телефон. Вы также можете проверить мою прописку, это ведь должно быть в базе, так?

Лейтенант бросил быстрый взгляд на листок и уже хотел отложить его в сторону, но что-то привлекло его внимание. Он вчитался в строки, перевел взгляд на Лесю, затем снова на листок.

— Вы хотите, чтобы мы помогли вам связаться с этим человеком, правильно я вас понимаю? — уточнил мужчина.

— Да, именно этого я и хочу.

— И вы настаиваете, что вы — его дочь?

— Тут и настаивать нечего.

— Подождите здесь. Я проверю и вернусь.

— Ну наконец-то! — Она с облегчением выдохнула. — Спасибо. Конечно же, я подожду.

Она осталась одна в маленькой паршивой комнатенке, давно нуждавшейся в ремонте. Леся выросла в богатой семье и привыкла к роскоши, но снобом никогда не была. «Однако ж, — подумала она — эту комнату даже ремонт не спасет. Тут надо сносить здание и строить заново. Неважные условия у родной полиции, немудрено, что сотрудники почти все поголовно раздраженные».

И все-таки здесь она чувствовала себя в относительной безопасности. Садисты в белых халатах больше до нее не доберутся, кошмар позади, и ей, Лесе, оставалось только недоумевать, почему она сразу не прибегла к столь простому решению и не обратилась в полицию.

Пластиковые настенные часы из «Ашана» показывали четверть двенадцатого. Ожидание затягивалось. Леся встала со стула, размяла затекшую шею, повращала руками, снова села.

Когда Леся была маленькая, отец иногда брал ее на работу, поддавшись на уговоры и клятвенные заверения не мешать и не ныть, а просто тихонечко наблюдать. На совещаниях (за длинным столом сидели дяди с серьезными лицами) Леся обычно устраивалась на стульчике в углу и, затаив дыхание, слушала непонятные диалоги — вроде бы говорили по-русски, но она понимала через слово. Порой совещания затягивались, и ей становилось скучно, и тогда она придумала игру: представлять, что это она управляет всеми этими людьми. Видя, что кто-то собирается встать и начать доклад, она мысленно приказывала:

«А ну-ка, поднимайся и расскажи, как обстоят дела?» И он выполнял ее беззвучный приказ. Это здорово веселило.

Дверь резко распахнулась, заставив Лесю вздрогнуть. Она уже приготовилась напустить на себя раздраженный вид, чтобы лейтенантик устыдился своего долгого отсутствия, но едва подняв глаза, оцепенела от ужаса.

Вместе со следователем в кабинет вошли два санитара.

Она отбивалась, верещала, цеплялась за стены и мебель, пыталась расцарапать санитарам лицо — в общем, вела себя как буйная помешанная — и, осознавая это, бесилась еще сильнее. Одному из бугаев удалось вколоть ей в плечо какую-то дрянь, и почти сразу же Леся обмякла, перестала сопротивляться, а через пару минут и вовсе утратила интерес к происходящему.

Ее медленно вывели из здания УВД (встречавшиеся на пути сотрудники останавливались и пялились на нее, кто-то даже снимал на мобильный и подхихикивал), усадили в машину «Скорой». Машина плавно тронулась, и Лесе показалось, что она поплыла над дорогой, полетела — как летала по воздуху в гробу мертвая панночка Гоголя. Мерный гул двигателя убаюкивал, и окружающий мир сузился до белой металлической коробки кузова, внутри которого Леся ощущала себя зародышем еще не вылупившегося из яйца цыпленка. Все правильно. Она еще не созрела. Однажды мир снова предстанет во всей красе и величии, но не сейчас. Сейчас она слишком слаба, чтобы справиться с ним.

— О вас позаботятся, все в порядке, — доносился до нее чей-то ласковый бас.

— О вас позаботятся, — тихо повторила Леся. И запричитала на одной ноте: — Всевпорядкевсевпорядкевсевпоря…

В какой-то момент она отключилась. Сидевший рядом и придерживавший ее санитар бережно опустил ее на спинку сиденья, не позволяя упасть.

Она проснулась перед закатом. Золотисто-розовые лучи гуляли по стене, рисуя узор светотени. Несколько минут Леся лежала, соображая, кто она и где находится. Реальность никак не желала достигать ее сознания. Леся обводила комнату безучастным взглядом, цеплявшимся за знакомые предметы — тумбочку с пузатыми красными часиками, прикрепленный у потолка телевизор в белом корпусе, стол со стопками книг, плакаты на стенах…

Все эти предметы, хотя и привычные, воспринимались странно, как будто что-то в них неуловимо изменилось. Например, часы она обычно хранила в тумбочке, чтобы громко не тикали — а теперь они стояли сверху. Постеры изображали голливудских киногероев, а сейчас среди них затесался плакат с пучеглазой черной собакой. Вместо сиреневой фиалки на подоконнике росла ярко-желтая орхидея — в знакомом маленьком горшочке.

Леся, безусловно, находилась в своей больничной палате. Но отчего же все казалось таким… вырванным из контекста, не подогнанным под формат? Словно в компьютерной программе случился сбой, и на изображение ее жизни наложили фрагменты из посторонних, не имеющих к ней отношения историй. Или как будто сперва кто-то уничтожил ее палату, стер ластиком, как неудачный эскиз, а потом быстро восстановил по памяти, извратив некоторые детали.

Интересно, а сама-то она как выглядит? Может, и ее тоже того… стерли и нарисовали заново? Леся приподнялась на локтях, потом осторожно села, достала из выдвижного ящика зеркальце и почти разочарованно выдохнула, увидев собственное отражение. Все те же русые волосы, тусклые серые глаза, тонкие огорченные губы. Скучный, невыразительный облик. Детский, беззащитный. Идеальная жертва для какого-нибудь маньяка. Вон и синяк вполлица расплывается — подарочек от Люцифера.

Секундочку.

Леся медленно покрутила головой, осмысливая открывшуюся глазам картину, и вдруг застонала в голос. До нее наконец дошло.

Она снова в клинике. Ее доставили сюда силой, прямо из отделения УВД. И весь ее бунт, ее гордый побег горели синим пламенем.

Дыхание перехватило, и где-то внутри взорвался истончившийся клапан. Леся завыла в голос, отчаянно, давясь слезами, заламывая руки. Ее тонкие плечи конвульсивно вздрагивали; она сгорбилась, сжалась, сразу уменьшившись в размерах, а истерика накатывала все сильнее, и теперь — даже если бы Леся захотела — не смогла бы остановиться, полностью не иссякнув.

Прошло не менее получаса, прежде чем сквозь шумевшую в ушах кровь она расслышала мягкий скрип открывающейся двери.

На пороге стоял Виктор. На его переносице залегла глубокая скорбная морщина. Весь его облик выражал едва сдерживаемое страдание.

— Я больше не могу этого выносить.

Лесю так изумило это признание, что она моментально перестала рыдать и молча уставилась на него.

— Давай поговорим, Олеся. Я постараюсь ответить на все твои вопросы. Твой лечащий врач, Петр Петрович, считает, что это не самая блестящая идея. Твоя психика еще нестабильна, слишком рано выдергивать тебя из твоей добровольной иллюзии, с определенной долей вероятности это усугубит твое нынешнее состояние. Я имел с доктором долгую беседу, мы взвешивали все «за» и «против», и в конце концов он пришел к выводу, что сейчас, когда у тебя внезапно образовался короткий период прояснения, стоит рискнуть и попробовать дать тебе то, чего ты так жаждешь, — правду. — Виктор умолк, испытующе глядя на Лесю. — Ты в состоянии общаться? Или лучше отложить беседу?

— И что, никаких уколов, мерзких таблеток и смирительных рубашек? — Леся вскинула дрожащий подбородок. — Мы просто побеседуем?

— Никаких уколов и мерзких таблеток, пока ты сама не согласишься их принимать. А смирительные рубашки в современной психиатрии уже давно не используются, тебе ли не знать, Олеся, — с легкой укоризной вымолвил он.

Кровь прихлынула к ее щекам, но она не опустила глаз:

— Где мой отец, Виктор? Почему я не могу с ним связаться?

Его лицо помрачнело:

— Вот об этом прежде всего нам и нужно поговорить. — Он выдержал паузу, мучительно подбирая слова. — Твой отец… Ты не можешь с ним связаться… Потому что он мертв, Олеся. Мертв уже несколько месяцев.

Какое-то время Леся взирала на Виктора с замешательством и досадой, не понимая, то ли он так жестоко шутит, то ли намеренно сводит ее с ума.

— Он не может быть мертв, — резко ответила она. — Особенно несколько месяцев, как ты изволил сказать. Я говорила с ним по телефону на этой неделе. Его голос звучал очень даже живым.

— К сожалению, моя дорогая, вы заблуждаетесь. — Леся вздрогнула, увидев в проеме двери Пепе. Оказывается, он стоял там все это время, со своим неизменным блокнотиком, а она и не заметила.

— Телефоны, как и все другие средства связи с внешним миром, в клинике запрещены, — продолжил Пепе. — Простите, но вы звонили по воображаемому телефону.

Леся ошеломленно молчала.

— Твой отец погиб в автомобильной аварии полгода назад, — объяснил Виктор. — Никто не понял, что в итоге произошло. Водитель автомобиля, в котором находился твой отец, то ли не справился с управлением, то ли по какой-то другой причине выехал прямо на встречку и врезался в грузовик. Погибли трое, следов диверсии полиция не обнаружила. Это был громкий случай, сама понимаешь — погиб влиятельный бизнесмен. В прессе поднялась шумиха, все гадали, что могло случиться, были и совсем уж невероятные предположения, но большинство придерживались официальной версии об отказе тормозов.

— Я не верю. — Леся жалобно улыбалась. — Я не знаю, зачем ты это выдумываешь. А вы? — Она перевела взгляд на Пепе. — Зачем вы ему позволяете? Вы же врач! Вы должны быть честны со своим пациентом!

Доктор тяжело вздохнул, взирая на нее с плохо маскируемым сочувствием, а Виктор продолжил:

— Твоя психика никогда не отличалась стабильностью, а трагедия просто раздавила тебя. Ты не могла справиться, у тебя начались проблемы, и ты сама приняла решение обратиться к специалистам, попросив меня помочь тебе в этом. Петр Петрович покажет подписанный лично тобой договор, регулирующий условия пребывания в стационаре. Почитаешь, посмотришь. Ты вверила себя в руки профессионалов и попросила меня улаживать все возникающие проблемы.

— Допустим, я вам верю. — Леся скрестила руки и прищурилась. Было очевидно, что она не верит ни единому слову. — Тогда почему исчезла Марго? Это ведь ее труп увозили? А если не ее, то чей же? Вы сказали, что никто не умирал. А если не умирал, куда же делась Марго? Этот странный кабинет, где вы насильно собирались что-то со мной делать? И подозрительные разговоры… А потом нападение… На меня напал Люцифер! Как он оказался вне стен клиники? Разве пациентам не запрещено выходить наружу до полной ремиссии? Господи! — Она вскинула руки, сжав кулаки. — Такое впечатление, что все это паршивый спектакль или розыгрыш, цель которого — свести меня с ума!

Она умолкла, с вызовом взирая на мужчин. Пепе мягко кивнул:

— Я понимаю, что вы сейчас переживаете. Это очень болезненный опыт, но позвольте вам кое-что объяснить. У вас наметилось определенное улучшение, такое уже бывало за несколько месяцев вашего пребывания здесь, но длилось недолго. Несмотря на то что в данную минуту вы мыслите довольно рационально, даже адекватно, ваша память подсовывает ошибочные воспоминания, полностью искажая картину. Это заставляет вас оперировать фактами, которые на самом деле являются не чем иным, как плодом вашей фантазии. Эти фантазии были спроецированы резким ухудшением состояния, начавшимся неделю назад, — именно поэтому мы начали применять более агрессивную методику лечения, чтобы остановить участившиеся приступы.

Леся потрясенно помотала головой:

— То есть я все выдумала? В этом вы пытаетесь меня убедить? Выдумала себе подружку Марго и психа Люцифера? А синяк на лице у меня тоже вымышленный? И странные порезы сзади на шее и тут, — она закатала рукав и протянула руку, демонстрируя тонкие свежие рубцы на предплечье. — Это я тоже себе нафантазировала?

— Ты вредила себе, Олеся! — Виктор повысил голос, явно утомленный этой беседой. — Ты резала сама себя! Поэтому я так переживал, когда ты сбежала. Ты могла сильно поранить себя. Откуда, думаешь, этот синяк? Ты сама себя ударила, Олеся.

— Выражаясь научным языком, — вмешался Пепе, — вы неоднократно демонстрировали саморазрушающее поведение, аутоагрессию, явившуюся следствием психологического кризи…

— Ладно! — Леся оборвала его на полуслове, чувствуя, что голова вот-вот лопнет от шокирующей информации. Она махнула на залепленную постерами стену:

— А откуда эта долбаная собака?

Двое мужчин одновременно повернули головы на плакаты, и Виктор усмехнулся:

— Это твой пес породы брабансон. Он умер от старости два года назад.

— Ты можешь показать мне фотографии, где я вместе с этим псом?

— Ты очень горевала и злилась после его смерти. И удалила все фотографии, надеясь таким образом избавиться от воспоминаний и уменьшить боль, — по крайней мере, так ты мне сама рассказывала, — Виктор устало повел плечами. — Потом, конечно, жалела. Но если хочешь, я могу заехать к тебе домой и поискать. Может, какие-то сохранились?

— У тебя есть ключ от моего дома?

— Ты сама мне его дала.

Леся кивнула — это она смутно припоминала.

— В те два дня, что вы… — Пепе замешкался, подбирая слово. — Отсутствовали, вы снова видели кирпичный город?

— Что?

— В последние дни, во время наших сеансов, вы упоминали о разного рода персонажах, которые вас окружают. Например, пресловутая Марго. Но особенно часто в ваших… ммм… галлюцинациях фигурировал молодой мужчина, бегающий по «кирпичному городу». Это вас сильно беспокоило, поэтому я спросил — видели ли вы этот кирпичный город опять?

— Нет, — зачем-то соврала Леся. — Не видела.

Ложь сорвалась с языка без особой причины. Если уж она раньше признавалась доктору, то какой смысл утаивать правду теперь? Однако что-то внутри ее воспротивилось этой идее. Похоже, последние месяцы в клинике Леся только и делала, что позволяла выворачивать себя наизнанку. Довольно. Пережитое ею откровение принадлежало только ей одной. Это то немногое личное, что она была обязана — и способна — сохранить в неприкосновенности. Это нечто не подлежало прилюдному вскрытию…

Она прямо посмотрела на Пепе. Ее голос звучал сухо, по-деловому:

— Могу я получить доступ в Интернет? Мне нужны доказательства гибели моего отца.

Она провела в кабинете Пепе почти два часа за его личным компьютером. Все это время Виктор находился рядом, молча сидя на стуле, готовый ответить на любые возникающие вопросы. А Пепе деликатно самоустранился, периодически заглядывая и интересуясь, как продвигается процесс.

Странное дело — читая заметки о трагедии, произошедшей с ее отцом, рассматривая фотографии с места аварии, Леся не испытывала горя. Словно она уже пережила его однажды, отстрадала. Словно известие о смерти родного человека не было для нее новостью, скорее — воспоминанием.

Они действительно говорили правду, все на это указывало. И на договоре стояла ее нервная витиеватая подпись — она бы отличила подделку. Но самое важное — Леся начинала припоминать отдельные моменты и сама удивлялась, как могла о них позабыть.

«У вас наметилось улучшение», — сказал Пепе. И добавил, что длится оно недолго.

Значит ли, что проясняющееся сознание к завтрашнему дню опять помутится и все начнется по новой? Она и сейчас еще не уверена, где истина, а где фантом. Что она выдумывала, а что происходило на самом деле. Все смешалось. Но, по крайней мере, в эту минуту Леся отдавала этому отчет. Неужели болезнь столь глубока и одних антидепрессантов недостаточно, чтобы излечить ее?

Леся всегда знала, что не похожа на большинство людей, но никогда не воспринимала свое отклонение всерьез. Считала его пикантной особенностью, порою здорово мешавшей, но никогда не подвергавшей риску ее жизнь. Получается, она ошибалась? И те, кто казались злодеями, лишь пытались спасти ее?

Леся закрыла окошко браузера и, прежде чем встать из-за стола, долго сидела, задумчиво глядя в одну точку. Потом перевела взгляд на Виктора:

— Еще один вопрос.

— Конечно.

— Мы женаты?

Мужчина нахмурился:

— Прости?

— Мы расписались с тобой в это воскресенье? — уточнила она, не сводя с него изучающих глаз.

Виктор неловко кашлянул и ответил не сразу:

— Ты мне нравишься, Олеся. И думаю, ты знаешь (по крайней мере, раньше знала), как я к тебе отношусь. Я был бы счастлив однажды стать твоим мужем. Но я бы никогда не воспользовался твоим нездоровым состоянием, чтобы получить желаемое. Прежде всего это было бы нечестно и аморально с моей стороны, к тому же незаконно.

Леся испытала облегчение и тут же устыдилась, что слишком явно это продемонстрировала. Виктор не мог не заметить ее реакцию и помрачнел. Он был хорошим малым, безнадежно в нее влюбленным — Леся вспомнила, сколько раз отвергала его, убеждая остаться друзьями. Другой бы на его месте давно отступил и уж наверняка не стал помогать…

Повисшую неловкость развеял появившийся в дверях Пепе. Леся торопливо бросилась ему навстречу, схватила за руки:

— Петр Петрович, простите, пожалуйста, что доставляю вам столько хлопот!

— Ну что вы, дорогая, — смущенно заулыбался тот. — Важно, что вы намерены выздороветь — это уже половина дела.

— Петр Петрович, миленький, можно вас попросить? Могу я сегодня не пить никаких таблеток? Я хочу все хорошо обдумать и просто побыть одна в этот вечер. А с завтрашнего утра — я обещаю — снова стану послушной паинькой и буду выполнять все ваши предписания.

За окном висела плотная чернота южной ночи. Леся сидела на кровати, по-турецки сложив ноги, и неотрывно глядела на желтую орхидею на подоконнике. Она получила ответы, которые требовала. Разложила факты по полочкам. Картинка сложилась точно и с легкостью. И все-таки что-то было не так. Что-то зудело внутри головы, не давало покоя.

Слишком много сумбура — вот что ее беспокоило. Слишком много сумбура. Такого прежде не бывало. Да, порой ее накрывало так, что приходилось прибегать к помощи медиков. Порой ее пугала неспособность контролировать приступы. Но она редко теряла связь с реальностью — даже во время видений Леся всегда понимала, где находится и что с ней происходит.

В последние же дни все было иначе. Ее будто засосало в центрифугу и безостановочно крутило, — а где-то там, вне пределов досягаемости, кто-то решал, когда нажать кнопку и остановить вращение. Разве так должно быть? Разве лечение не улучшает состояние? Она страдала после смерти отца, тосковала, боялась оставаться одна. Но сходить с ума начала, только очутившись в клинике.

Самое паршивое во всей этой ситуации то, что Леся не могла доверять ни врачам, ни Виктору, ни самой себе. И отличить правду от вымысла — тоже не могла. Единственное, что ей оставалось, — прислушиваться к внутреннему голосу, пытаясь разобрать его невнятное бормотание.

Она обожала скромные, нежные фиалки. Ни за что на свете не променяла бы их на вычурные орхидеи.

И еще — она точно знала — не было у нее никакого пса, особенно такой породы. Ей нравились кошки.

…А может быть, она снова заблуждалась, отказывалась принять травмирующую правду: ее болезнь куда серьезнее, чем ей казалось.

Леся свернулась калачиком, подтянув колени к груди и обняв подушку, и расплакалась.

Из дневника В.

Я не люблю гулять в парках. Потому что в парках обязательно встретишь счастливые семьи — мама-папа-дети в одинаковых свитерах. Идут, улыбаются, молодые и красивые. И все-то у них правильно, безукоризненно, отчего хочется то ли оказаться на их месте, то ли передушить их, как цыплят. В такие моменты самообладание предает и ты вдруг остро осознаешь, что у тебя такого нет и, наверное, не будет. Иногда жизнь щедро одаривает тех, кто этого не заслуживает, а остальным предлагает шевелиться самостоятельно.

Я лгала — прежде всего самой себе, — когда утверждала, что стерва не любит Майка. Она любила, и еще как. Бесилась, истерила, хлопала дверью, но всегда возвращалась. Они были из той породы людей, которые выносят друг другу мозг, но никогда не расстаются. Потому что им весело вместе. Понимаете? Не в моей власти было заставить их перестать испытывать чувства. Но я могла сделать так, чтобы, уйдя в очередной раз, девчонка не вернулась.

Только умоляю, не думайте, что мною двигало лишь эгоистичное желание обладать чужим мужчиной. Конечно, мне нравился Майк, и я планировала взять его без довеска в виде чокнутой Джульетты. Но одной из главных причин, побудившей меня на столь жестокий шаг, стало кое-что иное. Майк убил мою сестру. А я наказала его, лишив любимой женщины.

Дональд никогда не узнает, что я устранила кого-то вне игры. Все члены организации обязаны поддерживать безупречную, незапятнанную репутацию. Во многом благодаря этому железному правилу клуб существует долгое время, не привлекая нежелательного внимания. Если понаблюдать со стороны за самыми активными представителями нашего адского коллектива, то вы увидите открытые, честные лица добропорядочных отцов семейства, успешных профессионалов, которым доверяют их клиенты. Все они, без исключения, — люди положительные. Никто из их близкого окружения не догадывается, что это всего лишь маска, скрывающая истинную сущность. И когда эти сущности вырываются на волю — о, это упоительно пугающее зрелище.

Дональд знает, сколь многому меня научил, и не умаляет своего влияния на мой незрелый ум. Однако он и не догадывается, что ученик научился гораздо большему, чем давал учитель.

Убить человека несложно. Сложнее обставить дело по-тихому, чтобы никто не догадался, куда он на самом деле исчез. Говорят, идеальных преступлений не существует, но у меня получилось. Я предусмотрела каждую мелочь, уничтожила следы. То, что у девчонки нет ни родителей, ни других родственников, сильно упростило задачу. Никто не стал бы искать ее, кроме Майка. А о Майке я позаботилась.

Я улучила момент, когда Викки снова его бросила. Ее труп я сожгла в лесу, потратив на это почти семь часов. Конечно, в крематории тело сгорело бы за час, а то и быстрее, но в моем распоряжении были лишь бензин, спички и дрова, которые я постоянно подбрасывала, чтобы пламя не утихало. Я не рассчитывала получить пепел, — в крематории используют специальные мельницы для измельчения несгоревших зубов и костей. Но тело разрушилось на небольшие обугленные фрагменты, не больше четырех дюймов каждый, и их-то я частично закопала, частично утопила в озере.

А гордый Майки, написавший Викки на телефон пылкую просьбу не пороть горячку, получил очень грубое, но искреннее сообщение о том, что на этот раз все действительно кончено. Адьез, мучачо. Я изучила всю их переписку, чтобы составить послание в ее стиле.

Как же Майки бесился! Надо было видеть, как он метался по комнате, швыряя в стены все, что попадалось под руку. Он был так красив в этот момент, так отчаян.

И не надо саркастически фыркать. Я умею возбуждаться не только из-за страдающих сильных героев, но и из-за кое-чего высокодуховного. Например, отцовские чувства. Я не раз представляла, как будет выглядеть Майки с маленьким сыном на руках. Если бы это был их со стервой ребенок, я бы с удовольствием отобрала младенчика, положила его голенького у открытого холодного окна, чтобы папочка зарубил себе на носу: рожать детей ему будет другая женщина.

Прошу, не считайте меня сумасшедшим маньяком. Не так уж много я причинила вреда, к тому же мои поступки зачастую невиннее моих мыслей. Просто я знаю, чего хочу, и стараюсь получить желаемое. Во мне всегда присутствовало умение добиваться намеченных целей, но меня останавливал страх: обидеть кого-то, поступить неправильно, ошибиться, проиграть, в конце концов. Дональд помог мне понять, что жизнь слишком короткая, чтобы держаться условностей. Мы все равно умрем. Каждый из нас. На этом фоне любой страх воспринимается глупостью, бессмысленной тратой эмоциональных ресурсов.

Нет, я не бездушный робот. Ничто человеческое мне не чуждо. Но я устала бояться, понимаете? Устала жить в безопасном режиме. Если долго экономить свои ресурсы, то в одно прекрасное утро ты поймешь, что они безнадежно устарели, а ты даже не успел ими толком воспользоваться…

Суббота

Бостон, Массачусетс

— Ну что, довольно с тебя?

Голос то приближался, то дребезжал эхом удаляющегося поезда.

Майка подвесили за руки, закрепив наручники за крюк в стене, ступни едва касались пола, отчего давление в запястьях и плечах усиливалось с каждой минутой. Вскоре этот дискомфорт растворился в другой боли — всеобъемлющей, накрывающей с головой, поглощавшей все иные чувства.

Его избивали в четыре руки, не давая ни мгновения передышки. Сперва он стискивал зубы, невольно срываясь на стоны, реагируя на каждый новый удар. А в какой-то момент все удары слились в одну монотонную, бесконечную агонию, и время замерло, закристаллизовалось ледяной глыбой.

— Довольно с тебя, я спрашиваю? — Чьи-то пальцы вздернули вверх его подбородок.

Нолан с трудом разлепил веки; перед глазами вспыхивали и падали вниз белые искры. «Вот это искорки, а!» — восхищался маленький Бобби, когда они смотрели салют на День независимости. Семья Майки тогда только переехала в Чикаго, и Бобби, соседский мальчишка, был первым, кто пришел познакомиться.

Вот это искорки!

— На меня смотри. — Пощечина вынудила Майка сфокусировать взгляд. — Так-то лучше. — Фрэнк улыбнулся одними губами и отступил назад, зло оглядывая покалеченную жертву. — Не стоило тебе связываться со мной. Я подобного не прощаю.

Он сделал знак одному из бугаев. Тот коротко кивнул, поднял с пола канистру. Облил стены, плеснул на Майка, который невольно отвернулся, защищая глаза. В воздухе повис тяжелый запах бензина.

А еще Бобби постоянно декламировал фразы любимых писателей, пытаясь привлечь Майка в клуб задротов-ботаников. «Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — не читать их», — цитировал он Рея Брэдбери.

В целом Майк был согласен — с легкой поправкой.

Есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например — сжигать людей.

Фрэнк Уильямс крутил в руках блестящую зажигалку, напрасно ища в лице Нолана признаки страха и смятения. Пожалуй, он немного переборщил с избиением — тот плохо соображал, а значит, вряд ли в полной мере прочувствует весь ужас предстоящей казни.

Колесико зажигалки чиркнуло, выплюнув вверх дрожащий оранжевый огонек.

Топот чьих-то шагов. Короткий вскрик. Глухие шлепки, то ли удары, то ли выстрелы. Звуки смешивались, размывались, соединяясь в причудливые отголоски. Майку казалось, что он спит на очень неудобной твердой кровати, от которой ломит все тело. И кто-то невидимый переворачивает его, перекатывает на другой матрас — гораздо более удобный, и от этого сразу хочется зажмуриться покрепче и по-нормальному выспаться. А потом, часов через двенадцать, вынырнуть из забытья свежим и отдохнувшим и порадоваться тому, как хороша объективная реальность, как мало в ней боли, как много радости.

На несколько долгих десятилетий черный зыбучий провал поглотил его. А потом стал светлеть, шириться и вдруг разлетелся во все стороны пыльными облаками.

Ресницы дрогнули. Перед глазами стояла монолитная серость. Прошло несколько минут, прежде чем Майк понял, что лежит на бетонном полу. Он подтянул ноги к груди и сел — и тут же вздрогнула, прокатилась от макушки до пяток пронзительная, набирающая силу волна. Каждую клеточку тела разрывало от боли; он закашлялся, содрогаясь от спазмов в воспаленном горле. Он хватал ртом воздух, но вместо кислорода в легкие проникали бензиновые пары, заставляя его корчиться от удушья. Майк отполз в сторону, туда, где из проема двери тянуло свежестью, и жадно вдохнул чистый, сырой воздух.

Он встал, преодолевая головокружение, и огляделся. Никого в пустом помещении. Лишь на полу, у стены, валялись перевернутая канистра и наручники.

Какого хрена здесь произошло?

Его собирались поджечь, как праздничный фейерверк, — это последнее, что он помнил. А теперь он пришел в себя, все еще живой, а трое мучителей бесследно исчезли. Здесь имелось над чем подумать, но на это не было ни сил, ни желания. Единственное, чего Майку сейчас хотелось, — покинуть это вонючее место.

Солнечный свет ударил в глаза, порыв зябкого ветра хлестнул по лицу. Полуразрушенное здание, откуда он только что выбрался, стояло чуть поодаль от дороги, и Нолан здорово удивился, узнав местность. Его мотель находился буквально в паре сотен футов, а угол этого ветхого строения он мог видеть из окна своего номера. Получается, Фрэнки вычислил его местонахождение, вместе со своими головорезами выдернул его ночью из кровати и не мудрствуя лукаво перетащил в ближайшее уединенное место.

Из глубины здания донесся ритмичный звон, через минуту оборвался и вскоре возобновился.

Майк вернулся внутрь, спотыкаясь на захламленном полу, и довольно быстро отыскал телефон — он лежал на новенькой, аккуратно сложенной куртке, сразу у выхода из помещения, где его держали.

— Фрэнк Уильямс дисквалифицирован, он больше не участвует в игре, — вместо приветствия сообщила Милая. — Во-первых, он отследил твой телефон, что категорически запрещено правилами, а во-вторых, привлек дополнительных людей, хотя зарегистрировался как единоличный охотник. Больше он не потревожит тебя.

— Я слышал выстрелы. — Майк оперся спиной о стену, почувствовав слабость. — Что там произошло? Их убили?

— Тебя это не должно волновать, — строго оборвала его собеседница. Ее напряженный тон даже близко не соответствовал их недавнему душевному разговору. Сейчас словно кто-то стоял рядом с нею и отслеживал каждое слово и интонацию, дабы она не сболтнула чего-то лишнего. — Надень куртку, чтобы хоть немного замаскировать свой ужасный вид, и возвращайся в мотель. Приведи себя в порядок, Майки, и начинай думать о том, как забрать следующие координаты.

Координаты! Проклятие. Совсем из головы вылетело.

— Я скоро перезвоню, — бросила она и отключилась.

Двести футов до мотеля и два пролета вверх по лестнице показались Майку марафонской дистанцией. Он ввалился в номер и без сил рухнул на кровать. Глаза закрывались сами собой, и он бы, наверное, отрубился, если бы не исходившая от его одежды нестерпимая вонь. Бензин пропитал джинсовую ткань брюк, ядовитые испарения постепенно заполняли комнату. Нолан заставил себя подняться, разделся догола, выбросил штаны в мусорку и залез под душ. Теплая струя мягко хлестнула по шее. Он выдавил гель на мочалку, намылился и запрокинул голову назад, позволяя воде смывать грязь и кровь.

Хорошо же его обработали. Каждое движение отзывалось болью.

«Боль, она разная, как симфония: общий фон и отдельное звучание», — приговаривала Викки, возвышаясь над ним и надавливая острой шпилькой ботфортов ему на грудь. Она любила экспериментировать. А он любил ее.

Нет. Исключено. Этого просто не могло произойти. Майк снова перетряхнул всю одежду, проверил каждый угол в номере, но так и не обнаружил конверта. Там, на пляже, он сунул его в карман брюк, потом сел в такси. В номере конверт не доставал, так и завалился спать. Неужели он где-то выпал?

Часы показывали шестой час вечера.

Майк смотался в старое здание через дорогу, где его чуть не прикончили, — конверт мог выпасть, когда его тащили. Он обследовал все помещения, куда смог пробраться, — безрезультатно.

Позвонила Милая. Она звонила уже третий раз за последние полчаса.

— Порадуй меня.

Нолан молчал.

— Скажи, что нашел его.

— Ни хрена я не нашел, — сквозь зубы процедил Майк, направляясь к дороге. Оставалось еще одно место, которое следовало проверить, — овраг, куда он выпрыгнул из машины, уходя от погони в пятницу вечером.

— У тебя есть еще идеи?

— Может быть. — Он поднял руку, ловя такси.

— В голове не укладывается. — Милая говорила отрывисто, Майк чувствовал, что она сердится. — Почему ты не удосужился посмотреть чертовы координаты сразу же?

— Я был немножко занят, спасая свою задницу, уж извини. — Он нырнул в такси и сказал водителю, куда ехать.

— А потом? — не унималась собеседница. — Ты же мог открыть конверт, очутившись в номере?

— Если ты хочешь сказать, что это мой косяк, не утруждайся, я и так в курсе, — огрызнулся Нолан. Эта девчонка начинала выводить его из себя. Он и так делал все возможное, чтобы выполнять требования извращенцев, втянувших его в дебильную игру. В конце концов, он не супергерой в обтягивающих лосинах, чтобы никогда не ошибаться и везде успевать. Совсем не супергерой! Его за это и из армии выперли (спасибо капитану Труману, что не посадили).

Она повысила голос:

— Да, это твой косяк, Майки, и я повторю это снова и снова, может быть, тогда ты будешь умнее в следующий раз!

— Похоже, следующего раза не будет. — На его губах заиграла мрачная ухмылка. — Так что прибереги свои нервы для другого игрока.

— Другого игрока? — вспыхнула Милая. — Мы одна команда!

Капитан Труман шутил: «Очень важно научиться работать в команде — это даст тебе возможность всегда сваливать вину на кого-то другого».

— Ты… Ты идиот, Майк Нолан. Ты так ничего и не понял!

— Так расскажи мне, — попросил он. — Объясни.

Дежавю.

Викки психовала, что-то требовала от него, а он не догонял, чего именно.

— Я не понимаю, детка. Научи меня понимать тебя. Объясни! Я способный!

— Все твои способности сосредоточены ниже пояса!

— Нет, не все! Просто ниже пояса ты смотришь чаще всего!

— Да пошел ты, скотина!

— Только вместе с тобой, детка. Дорогу покажешь?

— Мне нельзя ничего объяснять! — Милая почти сорвалась на крик. — Неужели ты настолько тупой, что не можешь уяснить такую простую вещь? Нельзя!

Повисла долгая пауза. Майк первым нарушил молчание:

— Извини. Я понимаю. Просто нервы на пределе, вот и срываюсь. К тому же с недавних пор у меня проблемы с доверием.

Милая громко вздохнула.

— Это заметно. — Она невесело улыбнулась. — Забавно: мы даже не видели друг друга, а ссоримся, как старая семейная пара.

И снова устойчивое ощущение, что этот диалог уже когда-то происходил.

— Перезвони мне позже, — попросил Майк.

Слишком много чертовых дежавю.

— Хорошо. Я перезвоню. И знаешь что? — добавила она после паузы. — Ты найдешь этот хренов конверт. Слышишь? Найдешь.

Он не нашел. Облазил весь овраг и прилегающие окрестности, даже заглянул за забор — может, ветром отнесло? Ничего. Ни клочка бумаги.

Нолан сел на землю, обхватив руками голову и уперев локти в согнутые колени. Как же его все достало. Убегать, бояться за близких, вспоминать прошлое, ненавидеть себя за собственное бессилие.

Они сидели с Викки на балконе, укутавшись в шерстяной плед, и смотрели, как медленно падают вниз крупные, невесомые хлопья снега.

— Однажды осенью я очень ждала зимы. В моем городе почти никогда не бывало холодов, но я все равно ждала колючего снега и пронизывающего ветра. Мне так хотелось дышать ледяным воздухом, напитываться им, промерзать изнутри. Иногда мне казалось, что это моя последняя зима, поэтому я ее так сильно жду. Прошла целая жизнь с тех пор. И теперь я поняла, что ждала совсем не зимы, а того, с кем можно вот так сидеть и смотреть на падающий снег… Когда-то мне совсем не нравился этот мир. Но где взять другой, да? Я не могла его изменить, и тогда изменилась сама…

Викки умела красиво сказать. Теперь Нолан знал: красивыми словами маскируют некрасивую ложь. Искренность всегда неуклюжа.

Проклятие! Он снова вспоминает, ковыряет незажившую рану. Может быть, она и правда любила. Но ведь никто не давал гарантий, что любовь будет длиться вечно. А он никак с этим не смирится.

Майк тряхнул головой, скользнув рассеянным взглядом по пыльной траве. Под широким листом сорняка — намного дальше того места, где он прыгал, — что-то белело. Он вскочил на ноги, в считаные секунды преодолел расстояние и поднял испачканный черноземом конверт.

Поспешно разорвал его, достал листок и вбил в телефон обозначенные на нем координаты. Место, высветившееся на виртуальной карте, показалось ему нелепицей. Он повторно ввел цифры. И увидел ту же самую точку — посередине реки Чарльз, где-то между Гарвардским мостом и мостом Лонгфелло.

Уже стемнело, когда он добрался до парка на лагуне Стороу у берега Чарльз-ривер — как раз напротив того места, куда ему предстояло попасть. От воды тянуло сыростью, холодный ветер пробирался под одежду, вызывая гусиную кожу. Фонари на бегущей между деревьев велодорожке высвечивали редких пешеходов — в основном любовные парочки, рассчитывавшие на романтическую прогулку и сто раз пожалевшие, что не предпочли посидеть в теплом ресторанчике за чашкой горячего чая.

Часы показывали одиннадцатый час ночи. Нанять лодку или катер Нолан не успевал, но даже если бы у него имелось в запасе немного времени, он бы все равно не смог расплатиться: почти все деньги потратил на таксистов в пятницу.

Он вгляделся в густую, мерцающую отраженными огнями синеву воды, пытаясь разглядеть какой-нибудь знак. Баржа, катамаран, яхта — должно же там находиться хоть какое-то плавучее средство! В темноте серела какая-то точка — прямо на поверхности, — издалека похожая на буек.

Они ведь не всерьез, да? Они ведь не думают, что он туда поплывет?

Он машинально сунул руку в карман, чтобы достать таблетки, и тут же отдернул ее, громко выругавшись. Придется справляться собственными силами, дружище.

Нет, это исключено. Он ни за что не нырнет.

Слева желтели подсвеченные лампами опоры Гарвардского моста. В серых сумерках чернели голые ветви сухого дерева — наверное, вымерзло зимой. Шелестели и раскачивались от ветра пышные кроны соседних деревьев, и лишь мертвый крючковатый остов стоял неподвижно, вцепившись сучьями в низко нависшее небо.

Тик-так, Майки. Тик-так.

Он почувствовал, как поднимается изнутри первобытный, леденящий страх. Современная психиатрия с успехом подавляет его при помощи медикаментов, и Нолан неоднократно прибегал к их помощи, но только не теперь.

Теперь нет волшебных пилюль, Майки. Сам-сам-сам. Тик-так.

Голос в его голове. Чертов голос всегда появлялся вместе с чувством беспомощности.

Он еще мог бы спастись от преследователей на земле — убежать, спрятаться. Но как спрячешься в воде?

Река узкая — сколько тут, полмили приблизительно? Можно даже посчитать горящие окна высоток на том берегу. Но как заставить себя шагнуть в эту жидкую пропасть? К горлу подступила тошнота, а живот скрутило с такой силой, что Нолан согнулся пополам и стоял так несколько долгих минут, пока боль не отпустила.

Из трубы на крыше особняка поднимался сизый дымок — и тут же растворялся в ночной темноте.

Справа, на искрящемся небоскребами горизонте, каменели арочные пролеты Лонгфелло — Бобби говорил, что местные называют этот мост «солонки и перечницы» из-за расположенных на нем башенок. Внизу, по кажущейся застывшей поверхности воды, бежали длинные светящиеся дорожки.

Майк прошел вдоль берега и свернул на маленький деревянный док. Волны смачно хлюпали о дощатый настил, и этот звук показался Нолану омерзительно тошнотворным. С таким звуком, наверное, смыкается болотная жижа над головой утопленника. Он поспешно вернулся на берег и сел на поросший травой уклон.

Тик-так, Майки. Тик-так.

Бесшумно вибрировал мобильник. Он не поднимал трубку, незряче уставившись в простиравшуюся перед ним речную гладь.

Майк Нолан боялся двух вещей. Вторая — вода. Темная, бездонная глубина озер и рек.

Родители твердили ему, что он не виноват. Маленький ребенок не несет ответственности, не может нести. Его таскали по психологам, его убеждали, уговаривали, лечили, учили жить в гармонии с самим собой, сбросить ношу, не терзаться виной за то, чему он не мог противостоять. Он делал все, что ему велели. Он выполнял упражнения. Родители поддерживали его и радовались прогрессу. Но единственный прогресс, которого Майк добился, — научился притворяться нормальным.

До полуночи оставалось тридцать минут. Майк решительно встал, снял куртку и кроссовки, задержал дыхание, смиряясь с мыслью, и шагнул к воде.

Главное — не думать. Не чувствовать. Просто грести. Выбросить одну руку вперед, потом вторую. Сделать вдох. И снова выбросить одну руку вперед, потом вторую.

Вода такая ледяная, что тело немеет. Это хорошо. Холод отвлекает. На холоде можно сконцентрироваться. С холодом можно смириться.

Черная вода обволакивала его со всех сторон. Майк плыл вперед, не оглядываясь, не останавливаясь, и расстояние между ним и буйком, казавшееся непреодолимым, постепенно сокращалось.

Главное — не думать.

Над головой пронеслась бесшумная тень. Нолан сделал несколько больших гребков и схватился за буек. Красный пластик без единого знака. Ни буквы, ни цифры. Куда они прицепили свое послание?

И тут же понял куда.

Что-то тихо прожужжало в прозрачной высоте. Майк задрал голову, успев заметить пролетевший мимо дрон. Прекрасно. Они следят за ним. Он подтвердил свое присутствие. Но какой в этом толк, если он не достанет новые координаты?

Он опустил взгляд и едва не задохнулся от нахлынувшего ужаса. Черная вода окружала его, смыкаясь вокруг шеи удавкой и пробуждая в памяти картинку из далекого прошлого. Он пытался протестовать, но оживший мираж в считаные секунды поглотил его, лишил способности сопротивляться.

…Что бы ему ни внушали умные доктора, к каким бы уловкам ни прибегали, Майки знал, что совершил преступление, смалодушничал, и этого факта уже ничто никогда не отменит. Совесть можно заглушить, но не уничтожить. Она останется внутри, живая, терзающая тебя подобно изощренному палачу. Никуда от нее не сбежишь, ничем не задобришь.

Сначала он не понял, думал, она шутит, разыгрывает, хочет напугать его. Осознание пришло резко. Он ринулся в глубину, туда, где исчезла ее светловолосая голова. Он даже нащупал что-то — или ему померещилось, что нащупал, — и в тот же миг почувствовал пропасть под ногами. Она засасывала, утягивала в недра, обматывая ноги илистыми объятиями, и он запаниковал. А перед глазами проносилась серая рябь, и жидкая стена устремлялась куда-то вверх, все быстрей и быстрей, и ему понадобилось несколько секунд — а может, лет — понять, что это не вода бежит вверх, это он падает на дно.

Воздух в легких закончился, и накатил такой бешеный, животный страх, что Майка на мгновение парализовало. Он не боялся смерти — о смерти не думаешь в одиннадцать лет, — его испугала эта неконтролируемая, трепещущая, ожившая глубина. Это было существо из потустороннего мира, существо, вырвавшееся на волю, жадное, голодное, алчущее человеческой плоти. Оно проникало внутрь, просачиваясь сквозь кожу водянистыми иглами, ввинчивалось в уши и ноздри, стирало роговицу глаз жидкой наждачной бумагой.

Потом это чувство охватывало его множество раз, и он даже научился терпеть его без обморочных панических приступов, хотя полностью избавиться от страха никогда не мог. Но тогда он испытал его впервые, и пережитые эмоции едва не убили его. Инстинкт самосохранения толкнул его вверх, заставляя из последних сил работать конечностями, чтобы выплыть, спастись, глотнуть воздуха. Он вынырнул еле живой от пережитого ужаса и понял, что больше не сможет нырнуть обратно. Ее утащила глубина, опутала невесомой паутиной, — он не смог бы вырвать ее, не в человеческих это силах, он бы сам увяз.

Маленький Майки мог бы спасти ее, но струсил.

А сейчас ему предстояло вновь пережить свой худший кошмар.

Он набрал в легкие побольше воздуха и нырнул…

Массивная цепь, прикрепленная к днищу буйка, исчезала во мгле. Майк схватился за железные звенья и пополз вниз, перехватывая руки. Река протестовала, выталкивая его наружу, но он лишь крепче цеплялся за цепь, ввинчиваясь в глубину. Терпеть становилось все труднее, и он уже решил, что надо всплывать, когда вдруг разглядел смутные очертания человеческого тела.

Его прошила ледяная вспышка; сведенные судорогой конечности перестали слушаться. Нет, нет. Только не это. Ему померещилось. Ни единого шанса, что там действительно человек.

Во тьме змеились светлые пряди волос. Тонкие алебастровые руки беспомощно парили в невесомости над раздувшейся медузой юбкой.

Майк оттолкнулся и вынырнул на поверхность, судорожно вдыхая воздух. Это галлюцинация. Прошлое наслаивается на настоящее, создавая реалистичную иллюзию. Нужно собрать волю в кулак и успокоиться. Это все нереально. Нереально. Он снова нырнет и убедится: нет там никого. Одна глубина.

Майк сделал глубокий вдох и снова устремился вниз. Он протянул руку в твердой уверенности, что коснется пустоты, но ладонь скользнула по упругим пальцам.

Широко распахнутые стеклянные глаза бесстрастно взирали на него; маленький рот открыт в немом крике.

О господи!

Это девочка. К цепи была привязана мертвая девочка!

Ее талию перехватывала веревка; неплотно завязанный узел с легкостью поддался, едва Майк потянул. Он торопливо обхватил туловище, сознавая, что спешить бессмысленно — ребенок давно мертв, — и начал всплывать, лихорадочно работая ногами.

Он вытолкнул свою ношу наверх, а затем всплыл сам — словно эта лишняя секунда могла спасти бездыханную жертву. Сырой воздух кольнул лицо, впиваясь в кожу ледяными булавками. Майк перехватил окоченевшее, почти невесомое тело и поплыл к берегу, подстегиваемый бешено колотящимся сердцем.

Вода заливала глаза; сумрачное небо тяжелело и сползало вниз, как тающий снег со склона, стелилось над речной гладью мглистым туманом — Майк почти ничего не видел, отчаянно гребя свободной рукой и ногами. Он забыл, где и для чего находится, кто он и как провел минувшие годы. Воспоминания размылись, поблекли. Вся его жизнь казалась лишь механическим набором телодвижений, приведших к этому кошмарному, беспощадному в своей неотвратимости моменту. Ночь. Вязкая топь реки. И единственное желание: дотянуть до берега, вытащить на сушу это несчастное бездыханное существо… Не важно, что будет потом. Все не важно по сравнению с этим.

Сквозь всплески волн пробивался далекий настойчивый гул, он постепенно нарастал, набирая мощность, и вскоре Майк понял: это звук моторной лодки. Кто-то приближался к нему из темноты, буравя ночную тишину дребезжанием двигателя, и эта скользнувшая фоном мысль заставила его очнуться.

Все факты, воспоминания и эмоции выплыли из небытия, сложившись в отвратительно ясный, логичный сюжет. Нолан перестал грести, развернул голову девочки к себе и всмотрелся в неестественно бледное, восковое лицо.

Он провел пальцем по ее щеке, по открытому красному рту и разразился истеричным смехом, захлебываясь и едва удерживаясь на плаву. Никакой это был не ребенок. Просто реалистичная кукла. Сукины дети решили испытать его нервы. Это ведь так забавно!

Чуть ниже ее ключиц болтался на шее прямоугольный жетон с выбитыми на пластине цифрами. Майк стянул его, оттолкнул от себя куклу и ушел под воду в тот момент, когда рядом замаячил, материализовавшись из сумрака, белый контур лодки.

Глубина снова протягивала к нему свои липкие объятия. Чертова глубина только и ждала момента, чтобы утащить его. Караулила с того проклятого дня…

А ведь он почти не испытывал негодования. Злость, раздражение — да, негодование — нет. В глубине души он понимал, что заслуживает этого.

Ну уж нет! Нолан вынырнул, хватая порцию воздуха, и снова погрузился с головой, прячась от преследователей. Совсем рядом взревел мотор, и ударная волна отбросила его, закрутила. Он еле удержался под водой, надеясь, что с поверхности не виден его силуэт.

— Ты совсем не похожа на стриптизершу.

— Недостаточно красива?

— Недостаточно глупа.

— Ха.

— Я серьезно. Что ты делала в этой дыре?

— Тебя ждала, Одиссей. Плыви на мой голос.

И он плыл, игнорируя боль в напряженных мышцах, задыхаясь от нехватки воздуха, но опасаясь выныривать за новым глотком кислорода — лодка оставалась рядом. Преследователи заглушили мотор и переговаривались, вцепившись в борта и вглядываясь в водную гладь.

— …не денется… где-то здесь…

— Клянусь, я что-то ви…

— А ну-ка двинь вправо, обзор лу…

Желание вдохнуть стало невыносимым. Легкие горели огнем, грудь конвульсивно вздымалась. Майк перевернулся на спину, всматриваясь в искаженное пространство над головой и надеясь понять, в какой стороне лодка. Вверху дрожало, перекатываясь, жидкое монотонное покрывало, отделявшее его от спасительного воздуха, и Нолан вдруг отчетливо понял, что умрет. Умрет, если немедленно не вдохнет.

Он устремился вверх, замедлившись у самой поверхности, чтобы погасить всплеск.

— Вот он! Слева! Стреляй! — Громкий возглас раздался совсем близко.

Майк снова нырнул и принялся грести в глубину, не замечая, как в сантиметре от него пронзают толщу воды тонкие стрелы пуль и дыбятся волны под винтами мотора.

— …и я так перебрал алкоголя, что отключился в середине ночи…

— Ха, это еще терпимо. Вот у меня однажды был действительно паршивый день рождения. Мы с однокурсниками договорились встретиться в баре, я предвкушала веселую вечеринку, нарядилась и в итоге напрасно прождала несколько часов — никто так и не появился и даже не позвонил. Как потом выяснилось, я перепутала название бара, а мой телефон из-за какого-то бага не принимал звонки, так что связаться со мной никто не мог, а я была слишком горда, чтобы позвонить самой. Тупо просидела одна, как идиотка, целый вечер, чувствуя себя никому не нужным ничтожеством.

— Да, это, пожалуй, похуже…

— Похуже? Да паршивее того дня рождения просто быть не может!

Еще как может, Викки. Еще как может.

Майк перестал грести, замерев в невесомости и экономя остававшийся в легких воздух. Нужно потерпеть еще немного. Если он продержится, не выныривая, достаточно длительное время, преследователи подумают, что он утонул.

Нужно успокоиться, перестать суетиться и паниковать. Замедлить сердцебиение. В армии их тренировали задерживать дыхание, и он показывал неплохие результаты. Закрыть глаза. Расслабиться. Отвлечься на приятные мысли.

— Что, серьезно? — Майк насмешливо лыбится.

— Абсолютно серьезно! Все, что угодно, — убеждает его Викки.

— Хорошо, тогда разрекламируй мне… ммм… жир.

— Жир?

— Ага. Слишком трудно для тебя?

— Так, погоди. Дай секундочку. — Она на мгновение задумывается. — Вот. Жир — твой лучший друг, он всегда будет с тобой, как бы ты ни пытался от него избавиться. Он никогда не попросит у тебя того, что тебе самому не понравится. Ему не нужны твои жертвы. Он хочет, чтобы ты получал самое сладкое, самое вкусное. И чем больше ты наслаждаешься едой, тем сильнее ощущаешь его присутствие…

— Это ужасно.

— Почему?!

— Ты ужасный рекламщик. Никогда этим не занимайся. — Майк смеется и уворачивается от тычка под ребра.

Тело ныло от усталости, а глаза уже не различали ничего, кроме мутного, не имеющего конца и края водного пространства. Кислород в легких закончился, давно следовало всплывать. Но мозг уже плохо соображал, реакции замедлились, и где-то на задворках сознания мелькнула пугающая догадка: затянул, слишком затянул, уже поздно, уже не всплывет…

Он больше не испытывал дискомфорта — парил в вакууме, утратив ориентацию во времени и подступив к грани, за которой начинается забытье. Даже удушье перестало его беспокоить: организм исчерпал последние ресурсы и прекратил борьбу.

Вот и все, Майки. Вот и все.

Слабая вспышка сознания — а может быть, животный инстинкт — заставила его напрячься и оттолкнуться ногами. Он не понимал, куда его несет — на спасительную поверхность или на могильное дно. Он позволил своему телу сделать выбор — у него самого на это просто не оставалось сил.

Нолан с хрипом втянул в себя первый живительный глоток воздуха, затем еще и еще, вырываясь из оцепенелого беспамятства. Моторная лодка грохотала где-то в стороне, удаляясь, и его захлестнула эйфория облегчения.

У него получилось! Получилось, черт возьми!

Оголтелое сердце колотилось в горле. Ставшее вдруг необычайно острым зрение позволяло видеть мельчайшие оттенки утонувшей в синеве ночи: тонкий, еле различимый силуэт птицы — ее крылья быстро взмывали и опускались, а затем замирали в долгом парении; серебрилась вдали то ли полоска берега, то ли мерцающее под луной мелководье; а река, такая враждебная прежде, черная, теперь струилась жидким фиолетовым оловом.

Медленно и бесшумно, стараясь не поднимать брызг, Майк поплыл к берегу.

Из дневника В.

Мне было семь лет, а ей — десять. За своей старшей сестрой я таскалась повсюду и смотрела на нее с открытым ртом. Еще бы — ведь она была такая большая, взрослая. Она много знала и всегда рассказывала упоительные сказочные истории, делая меня главным персонажем. Она меня любила, хотя по-настоящему близки мы никогда не были — гораздо больше общих интересов у Лорел было со старшими братьями, Заком и Гэбриелом. Тем исполнилось по одиннадцать, и они втроем вечно о чем-то шушукались, обсуждали школьные темы, заставляя меня жутко ревновать и завидовать. Когда ты самый младший в семье, это, помимо бонусов, имеет и ряд неудобств. Тебя не воспринимают всерьез.

Лорел всегда была жутко самостоятельной. Даже когда родители запрещали ей куда-то идти, мотивируя это или поздним временем, или необходимостью делать уроки, Лорел все равно находила способ получить желаемое. Она тихонько выбиралась через окно, ловя мой взгляд и прижимая палец к губам, призывая молчать и хранить тайну. Я рвалась вместе с нею, но она брала меня только в самых исключительных случаях.

Для меня эти редкие запретные вылазки из дома становились удивительным приключением, которого ждешь всем сердцем, а потом неделями смакуешь воспоминания. Хотя, если подумать, ничего особенного не происходило — мы просто гуляли по району, представляя, что отправились в кругосветное путешествие; залезали на раскидистый вяз в конце улицы, в полной уверенности, что покоряем высоченную горную вершину, и оттуда взирали на прохожих, жуя припасенные в кармане фисташки. Или отправлялись на пруд в дебрях лесистого парка и подолгу сидели на песчаном откосе, глядя на воду и фантазируя, что мы на берегу океана и на горизонте вот-вот появится корабль. Иногда к нам присоединялся мальчишка из дома напротив, симпатичный и вихрастый, учившийся с Заком и Гэбриелом в одном классе. Лорел называла его Ковбой, потому что он обожал носить клетчатые рубашки и жилетки с бахромой и выглядел при этом весьма самодовольно. Забавный был пацан, хотя на меня он никогда не обращал внимания — в этом возрасте разница в четыре года кажется бездонной, и для него я была глупой, шепелявящей малявкой.

Стояла середина лета, которое мы с Лорел проводили дома. Зак и Гэбриел (счастливчики) тренировались в летнем спортивном лагере, а мы с сестрой отчаянно скучали. Однажды в субботу — родители с соседями жарили на бэкъярде барбекю — Лорел предложила сбежать на пруд искупаться.

— Они все равно не узнают. — Сестра кивнула на родителей, потягивающих пиво и обсуждающих с друзьями какую-то животрепещущую тему. — Скажем, что идем в гости к Ковбою, они не будут против. А когда начнут беспокоиться, мы уже вернемся домой.

Разве я могла противостоять подобному искушению?

К Ковбою мы действительно зашли — но лишь для того, чтобы убедить его присоединиться к нам. Мы караулили его, притаившись за пышным кустом (мама называла его фор-зи-ци-я), и ждали, когда же он сможет незаметно выбраться из дома, прихватив с собой полотенце — свое мы опрометчиво позабыли.

Наверное, прошла целая вечность — я даже успела проголодаться, — прежде чем Ковбою удалось улучить момент и вырваться из-под бдительного родительского ока. Мы галопом поскакали в парк, стараясь держаться в тени деревьев, чтобы не привлекать к себе внимания. День был погожий и выходной, в обычно безлюдном парке гулял народ, и кто-то мог заметить шатающихся без надзора детей. Мы юркнули в заросли, на давно протоптанную нами тропинку, и бойко зашагали к заветному месту, о котором — мы были убеждены — никто, кроме нас, не знал.

Спустя десять минут мы уже выходили на маленькую открытую полянку, вплотную примыкавшую к воде. Поросший невысокой травой берег словно скатывался вниз с пологого откоса, раздеваясь на ходу, скидывая одежду, как отчаянный мальчишка, бегущий купаться. У самой кромки берег становился песчаным, мягким, нагретым солнцем и плавно съезжал под воду. Чуть поодаль торчала покосившаяся табличка «Купаться запрещено», но мы никогда не обращали на нее внимания.

Лорел и Ковбой сразу ринулись в воду, первая — аккуратно сложив платье, второй — бросив одежду как попало, а я осталась сидеть на гладком бревне, чтобы наблюдать за их весельем, ведь плавать я не умела.

Что в итоге произошло, я так и не поняла, да и никто не понял. Ее ногу свело судорогой, и она запаниковала? Водоросли опоясали ее лодыжку, вызвав неконтролируемый страх? Может быть, она попала в ямку на неровном дне, испугалась и наглоталась воды?

Все случилось так быстро, что я даже не успела прочувствовать момент. Секунду назад сестра плескалась на мелководье, и вот уже ее светлая макушка скрывается под водой и больше не появляется. Ковбой кидается в ее сторону, ныряет, выныривает, отплевываясь, и снова погружается под воду.

Странно, но я отлично помню, о чем тогда думала: он напоминал мне веселого дельфина из океанариума, который мы посещали прошлым летом. Ни на секунду меня не пронзила мысль о том, что происходит что-то ужасное. Я была слишком мала и верила в неуязвимость старшей сестры. Это мелкие вечно попадают в неприятности, поэтому за ними нужен глаз да глаз. А со взрослым человеком (ведь десять лет это уже практически взрослый!) — что может стрястись?

Даже когда Ковбой с побелевшим, страшным, ставшим вдруг чужим лицом вылез на берег и безвольно рухнул на песок, я все еще ждала, когда вынырнет Лорел и мы отправимся домой.

А потом Ковбой долго ковырялся в своей одежде, трясущимися руками выуживая из кармана телефон и набирая 911. Я не понимала — то ли вода течет по его щекам, то ли слезы.

Есть семьи, которые трагедия разрушает. Нашу семью трагедия сплотила еще сильнее. Мы смирились, научились с этим жить. Как бы цинично это ни звучало, у родителей оставалось еще трое детей, нуждавшихся в заботе и внимании. Они не могли бросить нас на произвол судьбы, закрывшись в собственном горе. Мы оплакали Лорел, каждый по-своему. Но однажды дни скорби закончились. Мы вспоминали Лорел с любовью, готовые отдать все самое ценное, лишь бы иметь возможность изменить прошлое. Мы тосковали. Но родители (только повзрослев, я поняла всю их мудрость и силу духа) не позволили боли от потери разрушить нашу жизнь.

Годам к пятнадцати я уже почти не вспоминала сестру — со старых фотографий на меня смотрела большеротая курносая девочка, во внешности которой угадывалось нечто знакомое. Память стерла большинство воспоминаний, чтобы уменьшить боль.

Ковбоя я больше не видела. Первое время мне было не до него, а потом я узнала, что их семья переехала в другой город.

Я отыскала его полгода назад. Пересматривая старый семейный альбом, на одном из снимков я увидела сестру и стоявшего рядом мальчишку в красной клетчатой рубашке и бежевой жилетке. Мама запечатлела их на фоне цветущего, ядовито-желтого куста форзиции. На обратной стороне корявым детским почерком было выведено: «Лорел Уитмор и Майки Нолан, Денвер, 1998 год».

Чтобы найти его в «Фейсбуке», понадобилось ровно пять минут. Сопоставить город и год рождения, увидеть в юношеских фотографиях черты маленького темноволосого мальчика с выразительными зелено-карими глазами…

Я удивилась тому, как хорошо складывается его жизнь. До того момента я особо не думала о том, что на соседском мальчике лежит ответственность за смерть сестры. Он ведь был всего лишь ребенком, что он мог сделать? Но чем дольше я изучала историю его жизни, чем больше деталей узнавала, тем сильнее ощущала поднимающееся внутри негодование. Он позволил моей сестре утонуть, а сам продолжает жить как ни в чем не бывало. Это несправедливо. Он должен быть наказан.

Признаться, именно эта идея о возмездии двигала мною на начальном этапе. Чуть позже я поняла, что всего лишь придумывала благородную причину, маскируя свое неожиданно возникшее болезненное влечение к незнакомому мужчине.

Знаете… Сейчас я скажу кошмарную, крамольную вещь. Но теперь мне все чаще кажется, что сестра должна была умереть, чтобы мы с Майки впоследствии встретились. У судьбы жестокое чувство юмора, а у любви и подавно.

Суббота

Краснодар, Россия

Он сидел на своем привычном месте, за столиком у двери столовой и обедал. Леся с трудом дожевала котлету, мгновенно утратив аппетит, и несколько минут пристально смотрела на него, пока он не почувствовал ее взгляд. Его глаза за толстыми линзами очков казались беззащитными. Он слабо улыбнулся и помахал ей рукой.

Леся решительно встала и подошла к поварихе, хлопотавшей за стойкой раздачи.

— Скажите, вы видите вон того парня? — Она указала пальцем прямо на него, нисколько не смущаясь.

— Люцифера, что ли? — хмыкнула женщина. — Его сложно не увидеть, он же у нас такие байки рассказывает, заслушаешься. Выпей кисель. Вкусный сегодня.

Леся поблагодарила, взяла стакан и вернулась за столик. Напрашивалось два вопроса. Первый: если «больничный» Люцифер существует, то реален ли нападавший на нее? И второй: существовала ли Марго? Пепе утверждал, что и несостоявшийся насильник, и без вести пропавшая Марго — плод ее воображения. Пожалуй, первое она могла бы попытаться проверить.

Когда Люцифер вышел из столовой, Леся догнала его в коридоре.

— Эй! Не хочешь завершить начатое?

Парень вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился и с энтузиазмом ответил:

— Вот и я задавал ему тот же самый вопрос! Он создал все живое, и вместо того, чтобы…

— Заткнись! — оборвала его Леся, толкая к стене. — Не смей нести свою теологическую околесицу. Я отлично знаю, что это ты был в парке.

— В парке? — Люцифер нахмурился. — Ты имеешь в виду сад? Да, я был в саду, но Ева сама приняла решение. Я просто предложил ей ответ, а выбор был ее личный. Не нужно сваливать на меня ответственность за беды человечества!

Он был так убедителен в своем помешательстве, что Леся заколебалась. Почему же она никак не уймется? Ведь понимает головой, что врачи правы, а поверить всем сердцем не может. Леся быстро протянула руку и сдернула с парня очки, пытаясь распознать в его лице признаки маскируемой самоуверенности. Люцифер подслеповато заморгал, беспомощно хватаясь за стену, — и в этом инстинктивном, естественном движении напрочь отсутствовала фальшь.

— Что… что ты делаешь? — Люцифер улыбнулся, пытаясь сохранять самообладание, но Леся отлично видела, как его выбил из колеи ее поступок.

— Извини. — Она вернула ему очки, чувствуя, как возобновляется утихнувшая было головная боль и накатывает горячей волной удушье. Леся прижала ладонь к груди, осязая биение сердца. И тут же бросилась к лестнице, вспомнив, что забыла проверить одну важную деталь.

Неделю назад кто-то просунул под дверь ее палаты записку со словом «Беги». Тогда Леся не придала этому значения, но на всякий случай сложила записку вчетверо и спрятала под матрас. Она влетела в палату, плотно притворила дверь и, подбежав к койке, сунула туда руку. Листок был на месте. Она с волнением развернула его — обычный чистый лист. Без единой надписи.

Леся села на кровать, выпустив бумагу из пальцев — та спланировала вниз и упала на пол у ее ног.

Она перестала отличать реальный мир от вымышленного и не хотела с этим смириться. На тумбочке лежали две фотографии — утром Виктор занес ей снимки, которые смог найти. На первом Леся сидела на корточках и хохотала, подзывая к себе черного нелепого пса с выпученными глазками и широкими висячими треугольниками ушей. На втором — эта же псина лежала на крыльце возле их дома.

Фотографии казались ей знакомыми, а собака — нет, хоть ты тресни. Сегодня утром доктор долго и замысловато объяснял ей феномен выборочной амнезии, но она мало что поняла — да и не очень хотела, если уж на то пошло. Чем больше она напрягалась, пытаясь разобраться с творящимся в собственном мозгу, тем сильнее страдала, раздираемая противоречиями. Она устала. Господи, как же она устала. От сомнений. От страхов. От самой себя. Она ведь напрочь позабыла о смерти родного отца! А теперь, когда память частично вернулась, Лесю куда сильнее ужасал не факт его гибели, а то, что она вела с ним воображаемые беседы!

В дверь коротко стукнули и тут же вошли. Злая медсестра, которую Леся мысленно величала Брабансон, принесла очередную порцию таблеток. Выглядела она вполне доброжелательно — ни следа от былой враждебности. Леся одернула себя: да ведь наверняка сестра и раньше относилась к ней лояльно. Леся намеренно обрядила ее в костюм злодейки.

«Некоторым людям обязательно нужен враг, чтобы выплескивать на него саморазрушающую ненависть, — однажды сказал ей Виктор. — Без врага такой человек зачахнет или сам себя уничтожит. Иногда мне кажется, что ты выбрала меня своим врагом, и испытываю по этому поводу двойственные чувства. С одной стороны, мне обидно, что я не удостоился более выгодной роли, а с другой — искренне рад, что хотя бы так помогаю тебе справиться с накопившейся агрессией».

А ведь Виктор верно говорил. С тем лишь дополнением, что одного врага Лесе не хватало. Ей требовалась целая армия.

— Спасибо! — Леся честно проглотила таблетки и смущенно улыбнулась. Женщина и правда чем-то походила на кругломордую собаку с фотографий. Как причудливо иногда выстреливает подсознание…

Зеленый дворик купался в солнце. Его лучи скользили по деревянным крышам беседок, перепрыгивали на изумрудные листья кустарников, высаженных вдоль мощеных дорожек, у края которых уютно блестели металлические скамейки.

Леся стояла у окна, с облегчением замечая, как постепенно отступает тревога. Она приняла решение и запретила себе сомневаться. Пора признаться самой себе, что в одиночку с болезнью не справиться. Когда-нибудь она выздоровеет, и мир снова обретет привычные твердые границы. Исчезнет неопределенность, все станет простым и ясным. И тот парень из кирпичного города больше не будет ее беспокоить…

Она прикрыла веки, представляя, что первым делом сделает, когда выпишется из клиники. Уедет к морю? Восстановится в институте? Или продаст огромный дом и купит маленькую квартиру, начав все заново? А может быть, ответит Виктору взаимностью?..

Умиротворяющие кадры проносились перед мысленным взором, но что-то отвлекало Лесю от спокойного созерцания. Как если бы ты стоял перед богато накрытым столом, глотал слюнки, предвкушая сытный обед, и вдруг заметил ползущего между тарелок таракана. И, может, померещилось тебе, но угощаться сразу же расхотелось.

Леся нахмурилась, пытаясь вычислить тревожащую деталь, мешавшую ей сосредоточиться. Обвела комнату придирчивым взглядом — обстановка не изменилась. Разве что запах… Именно! В палате пахло бензином.

Леся обошла комнату, открыла окно, выглянула в коридор — запах не уменьшался и не усиливался. Она добежала до лестницы, поднялась на третий этаж, потом спустилась в холл — отовсюду несло бензином. Мимо с невозмутимым видом прошаркал санитар. Двое пациентов о чем-то тихо беседовали, разместившись за шахматным столиком. В столовой драила полы уборщица. Никто не замечал ничего необычного — или делали вид, что не замечают.

Леся вернулась в коридор, раздумывая, не сообщить ли Пепе, как вдруг пол под ее ногами утратил твердость, набух, словно влажный песок, зашевелился. Она с ужасом уставилась вниз, на обволакивающую лодыжки воду, которая просачивалась сквозь стены, из щелей под плинтусами, капала с потолка. Вода прибывала отовсюду, сразу со всех сторон, с катастрофической скоростью — и вот уже поднялась до середины голени, до колена…

Крик застрял в горле. Леся сдавленно застонала, осознавая, что ее снова затягивает в галлюцинацию, и рванула к лестнице. Она преодолела один пролет, второй, третий, потом остановилась и перегнулась через перила — вода уже затопила первый этаж и упрямо поднималась вверх.

Острая боль в животе заставила Лесю согнуться пополам, хватая ртом воздух. Кровь прилила к лицу, как от удара, и где-то внутри расправил иголки горячий, колючий комок. На долю секунды Леся словно перестала существовать, воплотившись в кого-то иного, и до нее внезапно дошло, откуда взялась навязчивая бензиновая вонь.

Ее хотят сжечь!

Нахлынул страх, а вместе с ним боль от потери — такая жгучая и мучительная, что перекрывала физическую. Леся отчетливо поняла, что если не произойдет чуда, то она умрет, прямо здесь и сейчас, — и, возможно, это будет не самым плохим исходом, учитывая все факторы. И вместе с этой мыслью ее вытолкнуло из чужого тела — или сознания. И она вновь очутилась на лестничной клетке, затапливаемой безудержным черным потоком.

Он ждал ее, этот парень из кирпичного города. Он нуждался в ней! Теперь она точно знала: никакой это не бред, не мираж. Он действительно существовал — или будет существовать. Этот человек был особенным. Она запомнила, каково это — находиться в его шкуре. Ему было хуже, гораздо хуже, чем ей. Или будет: Леся не имела понятия, разворачивалась ли его драма в унисон с ее собственной или являлась призраком еще или уже несуществующего времени.

Вода плескалась в пролете второго этажа, пенясь и бурля угольными гребнями. Вода преследовала ее, будто наделенный сознанием хищник, и Леся побежала вверх по ступеням, поскальзываясь и едва не падая. Достигнув площадки третьего этажа, она остановилась напротив высокой железной лестницы, ведущей на чердак. На двери висел замок, и Леся невольно поблагодарила себя за предусмотрительность. Ей нравилось иметь свободу передвижения даже в максимально ограниченном пространстве, именно поэтому в первую неделю своего пребывания в клинике она подружилась с подсобным рабочим, алкоголиком, и выменяла у него за пару тысяч рублей дубликат ключа от чердачной двери. После того она лишь единожды поднималась на крышу — и то ненадолго, чтобы никто не застукал. А сейчас обладание ключом могло спасти ей жизнь.

Для умалишенной она чертовски предусмотрительна.

Леся пошарила рукой за батареей, куда спрятала дубликат, и вскарабкалась по лестнице вверх. Открыла тяжелую скрипучую дверцу, выбралась на чердак, вымазав ладони о пыльный настил, и захлопнула за собой крышку. Деревянное покрытие гулко отзывалось под ногами. Она кинулась к боковой двери, повернула щеколду и вывалилась наружу, на раскаленную солнцем крышу.

Здесь тоже пахло бензином. Леся знала, что счет шел на секунды, и ей надо что-то предпринять, чтобы спастись. Она слышала, как чиркнуло колесико зажигалки, и крошечный оранжевый огонек задрожал в чьих-то окровавленных пальцах. Она не хотела умирать. Не так. Не теперь. Не в таком состоянии.

Она подбежала к краю крыши и замерла, глянув вниз, где справа должен был зеленеть внутренний дворик, а чуть в стороне серебриться асфальтированная площадка перед главным входом. Сейчас ничего этого не было. Все пространство, куда хватало взгляда, заливало бескрайнее черное озеро.

И снова Лесе почудилось, что окружающий мир искривляется, складывается в ленту Мебиуса, перенося ее в иную плоскость и позволяя находиться одновременно в двух разных местах. Где-то вдалеке, под внезапно потемневшим небом, переливался небоскребами горизонт и выплывал из тумана величественный арочный мост со старинными башенками.

«Где же я?» — с отчаянием подумала Леся. И сама же ответила на свой вопрос: в одном шаге от смерти.

Огонь почти касался ее лица, окатывая волнами жара, и оставались мгновения до того момента, когда взлетит на воздух весь этот расколотый мир, превратив ее в горстку пепла, опадающего на смолянистую поверхность озера.

И догадка — пугающая до дрожи, тошнотворная, — чтобы спастись, нужно прыгнуть в воду.

Подчиняясь безотчетному порыву, Леся ступила на парапет — мыски обуви нависли над пустотой. Ей никогда с этим не справиться. Оставалось только поддаться — бороться не было сил. Может быть, эта черная бездна принесет ей облегчение.

Она зажмурилась и шагнула вперед. И в ту же секунду — едва перестала ощущать опору под подошвами — поняла, что натворила.

«Пациентка психиатрической клиники, дочь ранее погибшего в аварии известного предпринимателя, покончила с собой, спрыгнув с крыши здания», — будут пестреть заголовками местные газеты.

«Я попаду в ад, — мелькнула последняя мысль. — По крайней мере, Люцифер примет меня с распростертыми объятиями. Мы ведь как-никак знакомы»…

А потом все мысли исчезли.

Из дневника В.

Я бы не назвала ее красивой. Фигурой ее природа не обделила, тут лукавить не буду. И лицо — вполне себе симпатичное. Но отсутствовала в ней какая-то изюминка, нечто неуловимое, за что цепляется взгляд. Я не понимала — хоть убейте, — отчего она так привлекала Майка. Обычная стриптизерша — доступная и вульгарная. Боже, кого я пытаюсь обмануть. Не было в ней никакой вульгарности. Я просто бешусь оттого, что Майки таскался за ней, как теленок за выменем. И даже тот факт, что теперь ее останки не распознает криминалистическая экспертиза, слабо утешает меня. Я ревную его к прошлому. К тому, каким он был рядом с ней.

Она понимала, что скоро умрет. Удар по голове оглушил ее, лишил ориентации. Я с трудом дотащила ее до машины и запихала в багажник. Хорошо, что весила она не больше пятидесяти килограммов. Я-то малость покрупнее.

Как же мне хотелось поговорить! Задать ей тысячу вопросов, залезть в душу и вывернуть наизнанку. Но она смотрела своими испуганными глазищами, мычала в залепивший губы скотч, не переставая дергаться в попытке порвать веревки. В какой-то момент я испытала приступ неконтролируемого страха: а вдруг я не смогу ее убить, что тогда? Одно дело, когда ты защищаешь себя, и выбор предельно простой, звериный — или ты, или тебя. И совсем другое — хладнокровно лишить жизни невинного человека.

А еще меня чертовски пугало то, как мы с нею похожи. Не внешне — хотя наши типажи не сильно отличались. Нас объединяло что-то на тонком, нематериальном уровне. В нас бурлила одинаковая энергия — я это почувствовала сразу же, впервые увидев ее, еще толком ничего о ней не зная. С Майком произошло точно так же… Нас словно создали из одного вещества, а затем расщепили на атомы, развеяли по ветру. Но рано или поздно части единого целого находят друг друга, притягиваясь через время и расстояние. В идеальном мире, воссоединившись, мы могли бы превратиться в нечто великое, жить долго и счастливо. Но здесь, на этой планете, счастье ограниченно, приземленно, почти банально. Одну из частиц может попросту не устраивать возвышенный сценарий, и она предпочтет вытолкнуть лишнего участника.

Я не буду врать, что не колебалась. Если бы я умела внушать людям свою волю, то просто заставила бы ее забыть о случившемся и навсегда покинуть Майка, уехать из страны, начать новую жизнь. Но я не умела, а зашла слишком далеко. После определенной точки возврата нет. Она бы сдала меня копам, в клубе узнали бы о моей незаконной инициативе, и я закончила бы свои дни в морозильнике морга как неопознанный труп.

Я заставила себя представить, что я в игре. В самом деле, почему бы не превратить в игру всю свою жизнь, а себя самого — в ее персонажа? Тогда начнешь ко многому относиться проще.

Я вообразила, как она прогибалась под ним, в порыве страсти впивалась ногтями в спину, рассекая кожу до крови, а потом плотоядно проводила языком по вспухшим рубцам. И размозжила ей череп. А потом сожгла тело.

Когда я подняла острый булыжник и уже занесла руку, она вдруг перестала трястись и как-то странно посмотрела. Меня до сих пор пробивает ледяной пот при воспоминании о ее взгляде. В нем читался страх — что естественно. Но был он каким-то смазанным, поверхностным. Из глубины ее расширенных зрачков пробивалась другая эмоция. Невероятная, невозможная в данной ситуации, но настолько отчетливая, что не вызывала никаких сомнений.

Восторг.

Эта девка была чокнутой.

Воскресенье

Бостон, Массачусетс

Майк проглотил уже вторую таблетку, но его по-прежнему бил озноб. Ему едва хватило энергии, чтобы заселиться в другой мотель — чуть более дорогой, но такой же паршивый. Едва он переступил порог номера, силы его покинули.

Электронные часы на столе высвечивали четвертый час ночи, а у него никак не получалось заснуть. Все тело — от макушки до пяток — горело, будто натертое перцем. Майк то проваливался в забытье, то вновь приходил в себя, злясь на собственную беспомощность. Сейчас он не смог бы дать отпор даже котенку. Пальцы лежали на «беретте», но вряд ли у него получилось бы поднять оружие и нажать на спусковой крючок — конечности отяжелели и отказывались служить.

На прикроватной тумбе трезвонил мобильник, Нолан хотел ответить, но так и не смог протянуть руку. Перед глазами проплывали фрагменты далекого и недавнего прошлого, наслаиваясь один на другой, смешиваясь в сумбурное нагромождение образов и эмоций.

Майк уже не отличал, что действительно было частью его прошлого, а что рождало воспаленное воображение. Он безвольно следил за сменяющимися кадрами, не пытаясь уловить взаимосвязь в разрозненном хаосе.

…После той трагедии на водоеме маленький Майк перестал выходить на улицу. Ведь куда бы он ни решил пойти, путь лежал мимо дома, где жила Лорел. Родители возили его на приемы к психотерапевту, и тот вел с ним долгие беседы, от которых мальчишке становилось только хуже. Ему хотелось забиться в темный угол, закрыть руками уши, чтобы ничего и никого не слышать. Но куда бы он ни прятался, его везде находил один повторяющийся звук — всплеск воды под ее вскинутыми руками… А потом родители пришли к единственно верному решению — сменить место жительства. И Майки пошел на поправку — по крайней мере, так казалось со стороны.

Перед глазами клубилась белая мгла, поглощая все мысли и образы. Она густела, превращаясь в непроницаемую молочную стену, когда внезапно в тумане возникло чье-то незнакомое сосредоточенное лицо, наклонилось ниже. Руки в стерильных перчатках коснулись его шеи, щупая пульс… Тело лихорадило, внутренности скручивались в клубок, и на фоне этой агонии Майк не почувствовал укола в вену. Еще несколько мгновений он страдал от мучительного приступа, а затем заснул глубоким сном.

«Температуры нет», — это первое, о чем подумал Нолан, распахнув глаза.

В занавешенное окно просачивались солнечные лучи, высветляя танцевавшую в воздухе пыль; с улицы доносилось задорное жужжание газонокосилки.

Майк посмотрел на часы: 13.30. Осторожно покрутил головой, разглядывая себя. Он лежал на кровати в одних трусах, раны на руках и ногах были перевязаны белоснежными бинтами, сбоку на животе появилась широкая нашлепка лейкопластыря, кое-где кожа была обработана йодом, на сгибе локтя виднелся след от укола.

Он попробовал сесть, готовясь к тому, что от этого движения боль вернется, но не ощутил ни малейшего дискомфорта. Майк чувствовал себя свежим и отдохнувшим, голова казалась легкой, а пальцы послушными. Он взял валявшуюся на постели «беретту», покрутил ее, проверил патроны — все на месте — и переложил на тумбочку.

Кто-то приходил сюда, когда он был в отключке, и оказал ему медицинскую помощь. Нолан медленно встал с кровати, все еще опасаясь, что поселившаяся в теле легкость исчезнет от неосторожного шага, и подошел к столу. В мусорной корзине обнаружились хирургические перчатки, грязные бинты и несколько использованных ампул, — названия ничего ему не сказали.

Он порылся в кармане брюк, вывалив на кровать всю оставшуюся наличность. Заказал по телефону пиццу, сварил кофе. Думать ни о чем не хотелось. За минувшую неделю он передумал и пережил столько, что исчерпал все ментальные ресурсы. Любая мысль тянула за собой ранящую эмоцию, поэтому он попросту отбросил их все до единой.

Он с аппетитом пообедал, включил первый попавшийся канал и пару часов валялся на кровати, пялясь в экран телевизора.

В пятом часу позвонила Милая.

— Извини, но я использовала последний бонус, — вместо приветствия сообщила она. Она говорила неуверенно, словно опасалась реакции на свои слова. — Меня беспокоило твое физическое состояние, и я послала к тебе врача. Он сказал, что, если бы не своевременное вмешательство, у тебя бы началась лихорадка. Он накачал тебя антибиотиками. Ты бы просто загнулся без медицинской помощи, Майки. У меня не было выхода… Но бонусов больше нет.

— Спасибо. — Он помолчал. — Буду тебе должен.

— То, что ты вчера сделал…

— Давай не будем об этом, — оборвал ее Нолан. — Не хочу вспоминать.

— Хорошо. Извини. — Она тяжело вздохнула. — Мне страшно представить, что ты сейчас испытываешь. Я хочу, чтобы ты знал: я тобой восхищаюсь, Майки.

Он не ответил. Повисло долгое молчание.

— Осталось всего семь часов. — Она первой нарушила тишину. Ее голос звучал непривычно тускло, словно что-то внутри ее погасло, надломилось.

Наверное, Майку следовало ободрить ее, как-то поддержать. Но любые слова казались сейчас неуместными, фальшивыми. За последние семь дней он пережил свой маленький персональный ад, и то, что оставалось всего несколько часов до его окончания, вовсе не радовало. Он выдохся. Не физически — медикаменты, которыми его напичкали, активировали спящие резервы организма. Каким бы уставшим и разбитым ни было тело, Майк чувствовал, что способен на последний рывок. А вот душевное состояние оставляло желать лучшего.

Организаторам игры недостаточно было держать его на грани физических возможностей, они хотели забраться к нему в душу, вытащить наружу потаенные страхи. Возможно ли, что та кукла в реке — всего лишь совпадение?

Они узнали все о матери и о его диагнозе. А значит, и детство Майка не являлось секретом… Черт возьми, что ж это за организация такая? Какими ресурсами нужно обладать, чтобы читать человека как открытую книгу и устраивать побоище прямо на улицах многомиллионного города?!

— Майки… — в трубке раздался сдавленный всхлип. — Я просто хотела сказать… Я спасла тебя лишь дважды, а ты спасаешь меня каждый день. Ты герой, Майки. Спасибо тебе. Спасибо, чем бы это ни кончилось…

Раздались короткие гудки, Нолан отнял телефон от уха и оцепенело уставился на потухший дисплей. Сердце пронзил укол стыда, вырывая Майка из апатии. Хорош герой. Закрылся в собственном страдании, упиваясь жалостью к себе, тогда как существо более слабое и ранимое нуждалось в поддержке. Эгоистичный кретин. Не потому ли и Викки его бросила?

Ну вот опять. Давай, Майки, заводи старую пластинку. Ты еще сам себя не достал своим нытьем?

Нолан выпрямился, упрямо сжав губы, и ввел в навигатор указанные на жетоне координаты.

Улица тонула в густых сумерках. В воздухе висел запах креозота и травы, разросшейся вдоль разбитых железнодорожных путей. Впереди, за высоким, кое-где разобранным забором, темнели очертания старых цехов. Майк обогнул ржавые ворота и вошел на территорию заброшенного завода. Часы показывали без трех минут одиннадцать.

Он не знал, чего ожидать. До конца игры оставался час, получать новые координаты ему больше не требовалось, а значит, его появление здесь только для того, чтобы подтвердить свое присутствие и дать преследователям последнюю возможность уничтожить его. Он покрутил головой, разыскивая камеры, но в окружающей темноте лишь чернели провалы открытых настежь гаражных дверей да скалились разбитыми стеклами окна.

Майк пригнулся и подбежал к ближайшей постройке — на открытом пространстве он был слишком заметной мишенью. Он прижался лопатками к шершавой холодной стене и достал пистолет — лучше быть наготове — и почти сразу же раздались выстрелы. Пули чиркнули стену в паре дюймов от него. Майк бросился ко входу в здание и нырнул внутрь.

Под ногами хрустели стекло и штукатурка, делая каждый шаг оглушающе громким. В окна вливался сумеречный свет, разбавлявший кромешную темень внутренних помещений. Разглядеть противника в такой обстановке — задача почти непосильная. Оставалось надеяться, что его враги не используют приборы ночного видения, иначе все, хана ему — слишком неравные шансы. Нолан усмехнулся: как будто раньше их шансы были равны. Охотиться толпой на одного человека — где тут хотя бы намек на справедливость?

Он затаился в углу, держа палец на спусковом крючке. Где-то в глубине вздрогнуло и тут же оборвалось короткое эхо. Майк затаил дыхание, мысленно проговаривая инструкции: патроны не тратить, стрелять только наверняка, перемещаться быстро, петляя.

Раз, два, Фредди Крюгер идет,

Три, четыре, ножи достает,

Пять, шесть, в оба гляди,

Семь, восемь, с ним не шути,

Девять, десять, распятье возьми.

В детстве они с Бобби обожали эту считалочку из старого фильма ужасов.

Сердце выпрыгивало из груди, отзываясь в висках тупой болью. Два патрона. У него оставалось всегда два патрона.

Майк так и не разобрался, сколько именно преследователей находилось в здании. Одного он отключил в рукопашной схватке (хорошенько припечатал темечком о бетонный пол), еще одного, кажется, серьезно ранил. В том, что есть еще как минимум один, Нолан не сомневался. Но что, если их двое? А то и трое? Вдруг они не нападают все вместе только для того, чтобы издевательски продлить забаву?

В широком проеме двери мелькнула тень. Майк подобрался, изо всех сил напрягая зрение. Если он сейчас промахнется, то сильно усложнит себе задачу. На цыпочках, стараясь двигаться максимально тихо, он переместился в сторону, спрятавшись за опрокинутой железной бочкой, и замер, до рези в глазах вглядываясь в темноту.

Вытянутая рука дрожала от напряжения. Майк накрыл сжимавшую рукоять ладонь второй рукой, уперев локти в край бочки и прицеливаясь.

После грохота выстрелов повисшая тишина казалась обманчиво хрупкой, зловещей. На мгновение Нолан испугался, что стук собственного сердца выдаст его, но быстро прогнал нелепую мысль.

Слуха коснулся тихий, но отчетливый хруст — кто-то медленно шагал по ту сторону стены, разделявшей два помещения. Майк был готов.

В ту секунду, когда тень стремительно выпрыгнула прямо на него, стреляя пистолетной очередью, он дважды нажал на спусковой крючок и перекатился за кучу наваленного на полу хлама, чтобы при первой возможности рвануть к выходу.

Раздался приглушенный стон и еще несколько выстрелов; мужской силуэт дернулся, прижав руку к животу, и тут же развернулся, скрываясь в глубине коридора.

И снова воцарилась могильная тишина.

Майк отчаянно соображал, как ему поступить. Догнать раненого противника? Или плюнуть на него и снова попытаться прорваться к выходу? Но как это осуществить, лишившись оружия? Надежда на то, что коллеги убитого им чувака не отобрали у того пистолет, слишком мала. Эти парни отморозки, но не глупцы и не стали бы оставлять беглецу шанс разжиться оружием.

Он лежал, прижавшись грудью к полу, не в состоянии принять решение. Прошла целая вечность, — а может быть, пара минут, — а в замершем пространстве ничего не происходило. И вдруг в абсолютной, окаменевшей тишине заиграла мелодия мобильного звонка.

Сначала Майк подумал, что звонит его телефон, но сообразил, что поставил его на бесшумный режим. Звук доносился из глубины соседнего цеха.

Нолан прислушался — нет ли шагов?

Телефон все пиликал и пиликал, не умолкая ни на мгновение; звук срывался вверх, к покрытым теплоизоляцией трубам под потолком, змеился назойливым комариным жужжанием, от которого никак не отделаешься, пока не прихлопнешь насекомое.

Майк приподнялся, озираясь по сторонам. Передвигался медленно, вдоль стен, каждый раз выжидая, прежде чем нырнуть в темные проемы дверей. В какой-то момент — когда звук раздавался уже совсем близко — Нолан отчетливо понял: в здании никого нет. Еще недавно населявшие его вооруженные призраки растворились в небытие, словно по заклинанию мага. Майк остался один.

Звонок неожиданно оборвался. И снова зазвучал.

На заваленном обломками полу лежало, раскинувшись, неподвижное тело. Нолан осторожно приблизился — разглядеть его в полумраке было сложно — и присел на корточки возле трупа. То, что человек мертв, не вызывало сомнений. Майк на всякий случай проверил пульс на запястье — сердце не билось. Ранение оказалось смертельным.

Они хотели заставить его убивать. Они преуспели.

Сцепив зубы, Майк прощупал брюки мертвеца, достал дребезжавший в кармане телефон и нажал на кнопку.

Несколько секунд в трубке молчали. Затем раздался чей-то почти облегченный вздох, и мужской голос — уже знакомый — заговорил с вежливой деловитостью:

— Поздравляю, мистер Нолан. Игра завершена, вы блестяще прошли собеседование.

— Собеседование? — Майк запустил пятерню в волосы и взъерошил их, прогоняя наплывающий обморок.

— Вы ведь прибыли в Бостон по приглашению работодателя, не так ли? Спешу сообщить вам, что ваша кандидатура нам идеально подходит. Признаться, за последние несколько лет вы первый, кому это удалось.

Майк не верил своим ушам.

— Вы… Вы в своем уме? — вспылил он. — Эту травлю вы называете собеседованием? И на какую же позицию я подхожу, а? Вы реально рассчитываете, что я захочу работать на этот, мать вашу, клуб психопатов?!

— Не горячитесь, мистер Нолан. Какая именно позиция, нам еще предстоит обсудить, но позвольте заверить: социальный пакет и бонусы беспрецедентны.

Майк громко выругался, но собеседник остановил его поток ругательств:

— На ваш счет перечислили сто тысяч долларов за те неудобства, которые вам пришлось испытать за минувшую неделю. Возвращайтесь на Ревере, 72. Ключ от дверей под выступающим кирпичом справа от входа. В квартире вы найдете ваши вещи и документы, а также немного наличных в качестве комплимента от нашей организации.

Сто тысяч долларов? У Майка перехватило дыхание. Происходящее все больше походило на сумбурный, лишенный какой-либо логики сон.

— Обещайте, что подумаете над нашим предложением, — располагающим тоном продолжал мужчина. — Деньги останутся у вас вне зависимости от того, какое решение вы примете. Но мне бы хотелось, чтобы вы не реагировали импульсивно, а дали себе время хорошо поразмыслить и прикинуть все «за» и «против». У вас большая армия поклонников, мистер Нолан. Поверьте, вы не прогадаете, если дадите шанс узнать себя получше, присоединившись к их обществу…

Майк внезапно вспомнил, где слышал этот голос. В полицейском участке. Тот худощавый следователь, в дорогом костюме и с омерзительной высокомерной улыбочкой. Как там его? Он же вроде представлялся. Даррен?.. Дональд?.. Да, Дональд Хоук. Так его звали.

Майк усмехнулся. Почему-то не приходилось сомневаться, что позвони он в полицейский участок, то обнаружится, что никакой следователь по имени Дональд Хоук там не работает.

— Катись к черту! — Майк оборвал соединение, чувствуя подступающую тошноту. Его бросило в жар. Усталость — сокрушающая, уничтожающая все мысли — гранитной плитой навалилась на плечи.

Как же меня все достало.

Он опустил взгляд на распростертое у ног тело. Лицо в штурмовой маске запрокинуто, открытые глаза, видневшиеся в прорезях, остекленело таращатся в пространство.

Нолан нагнулся, стянул маску с убитого им человека. И почувствовал, как слабеют и подгибаются колени. Он тяжело осел на пол, не сводя глаз с бледного неподвижного лица.

Это был Бобби. Бобби-сотня-мать-его-вопросов.

Почему прогулял уроки? А. А если из школы попрут? А. А вон та девчонка свободна? А. А тебе она нравится? А. А у меня есть шансы? А. А у тебя? А.

Бобби охотился на него вместе с остальными.

Бобби охотился на него! И Майк его застрелил.

А какой костюм из двух выбрать на выпускной: темно-синий или темно-оливковый, Майки? А.

Нолан взмок, будто его окатили из ведра горячими помоями. Стало невыносимо жарко; он почти физически ощущал, как плавится, превращаясь в жижу, мозг и медленно испаряется через микроскопические поры в черепной коробке.

Бобби сам предложил остановиться в его квартире в Бостоне. У убийц были ключи. Бобби состоял в чертовом клубе, и это многое объясняло. И то, как быстро они нашли его мать, и кукла, привязанная к буйку… Однажды, напившись, Нолан рассказал Бобби о случившейся в детстве драме.

Зазвонил телефон. Майк машинально ответил.

— Вы доставляете много хлопот, мистер Нолан. Но у вас очень влиятельные покровители. Простите мне мою настойчивость. Могу ли я взять с вас обещание подумать над предложением? Хотя бы просто подумать…

— Хорошо. — Его голос звучал глухо, безжизненно. — Я обещаю. Но у меня будет два условия.

— Условия? — переспросил Дональд Хоук. — Интересный вы человек, мистер Нолан. И каково же первое?

— В Чайнатауне есть дантист, Ксин Вэнь. Адрес Харрисон авеню, 65. Вышлите ему чек на пятьсот пятьдесят долларов.

Хоук смущенно кашлянул:

— Хорошо. Каково второе условие?

Солнце палило вовсю — это можно было понять по сверкающим бликам на окнах и фасадах соседних домов. В квартире Бобби царил светлый полумрак: солнечные лучи еще не пересекли узкую улочку и не пробрались в укутанные тенью комнаты.

Майк долго изучал высокий серый потолок, выползая из сонного анабиоза, затем заставил себя сесть. Рядом с матрасом, на полу, в беспорядке валялись одежда и плотно набитые бумажные конверты — в каждом по пятьсот долларов двадцатками, итого пятьдесят тысяч. «Немного наличных в качестве комплимента от нашей организации».

На раскладном столике лежали документы и чек.

Майк встал и с гудящей головой побрел на кухню. Там он налил из-под крана воды, выпил. Снова налил и снова выпил. Жажда не уменьшилась, а рот наполнился отвратительной горечью. Он перегнулся над раковиной, и его вывернуло наизнанку.

Все еще чувствуя позывы к рвоте, он умылся трясущимися руками и прополоскал рот. Самочувствие было как после недельного запоя. Виски пульсировали, желудок скручивало жгутом, а каждый вдох требовал усилий.

Покинув после полуночи заброшенный завод, Майк купил в аптеке снотворного, вернулся в квартиру Бобби, наглотался таблеток и отключился. Похоже, он перебрал с дозой, но без этого он просто не пережил бы минувшую ночь. Он хотел перестать думать и чувствовать — хотя бы на несколько часов. Иногда, чтобы выжить, нужно на какое-то время перестать существовать.

Майк перевел взгляд на спортивную сумку — все вещи вернули в целости и сохранности. Достал из бокового кармана пузырек с антидепрессантами, высыпал на ладонь одну таблетку, подумал и добавил еще одну.

Он не просто не желал вспоминать о случившемся — он физически не мог. Мысль об убийстве Бобби отзывалась в солнечном сплетении непереносимой болью, от которой хотелось выть и кататься по полу. Эта агония даже перевешивала боль от потери Викки. Они оба — подруга и друг — предали Майка. Но первая хотя бы осталась жива…

— Ты такой молчаливый сегодня. Давай поговорим?

— О чем?

— Ну, не знаю. Надо придумать увлекательную тему для беседы. Например, про меня.

Нет, дорогая, я больше не буду говорить про тебя. И вспоминать тоже. Ни твои игривые шальные глаза. Ни твою похабную улыбочку. Ни твой сексуальный русский акцент. Гори в аду, сука, и будь счастлива.

Майк снова лег на матрас, заложив руки за голову и невидяще глядя в пространство. Серость помещения постепенно разбавлялась прозрачной желтизной, на стене несмело заиграли солнечные зайчики.

Майк отрешенно прикинул, как ему поступить: принять деньги? Гордо отказаться? Плюнуть на все и свалить подальше, куда-нибудь в Калифорнию, и начать новую жизнь? Или согласиться на предложение Дональда, влиться в компанию и попытаться уничтожить врага изнутри? Не слишком ли самонадеянно? Разве одному человеку под силу победить армию фанатиков?..

Таблетки наконец подействовали. Ранящие эмоции отступили, освободив место блаженной рассеянной апатии. Майк встал, вышел из квартиры в коридор и поднялся по старой лестнице на чердак. Над дверью висел маленький ключ. Он всунул его в замочную скважину, повернул два раза, шагнул в прямоугольный портал. И забыл, как дышать.

Весь Бостон — сверкающий, грандиозный — простирался перед ним как на ладони во всем своем величии. Серо-розовые воды реки плескались о зеленые берега, тысячи черепичных крыш пестрели всеми оттенками красного, дышали жизнью улицы и тупики, карабкались по стенам пожарные лестницы. Город был красив ухоженной, холеной красотой дорогой проститутки, которая приглашает тебя в номер отеля «Фор сизонс», где следующим утром ты приходишь в себя без одной почки — или что-то в этом роде. А персонал знать ничего не знает, запись на камерах испорчена и полиция разводит руками.

Это город содрал с него кожу и выпотрошил, как цыпленка. Вытащил наружу все страхи, разбил надежды. Будь ты проклят, Бостон, и все твои долбанутые жители тоже.

Странно, но ненависти Майк не испытывал. И злости. И отчаяния. Спасибо, док, классные антидепрессанты.

Он снова подумал о Викки — хотя минуту назад решил, что больше не будет о ней вспоминать.

Однажды в минуту несвойственной для нее откровенности Викки упомянула, что раньше была совсем другой.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Майк. — Другую прическу носила?

— И прическу тоже. — Викки лежала на спине, умостив голову у него на животе, и задумчиво глядела в потолок. — Я вела себя иначе, думала иначе и мир воспринимала не так, как сейчас. Ты ни за что бы меня не узнал в том облике.

Они немного поспорили, и Майк не на шутку рассвирепел. Он голову на отсечение давал, что узнал бы ее в любом виде. Тогда, единственный раз, Викки поддалась на провокацию (возможно, сказалось выпитое вино, очень много вина), и она раскопала из недр ноутбука старую фотографию.

На него смотрела юная, русоволосая девочка, выглядевшая от силы лет на семнадцать. Одета в белое летнее платье с тонкими бретельками, совсем детское, в розовый цветочек, едва прикрывавшее острые коленки; длинные волосы рассыпаны по плечам, глаза испуганные. Она казалась зажатой, потерянной, почти жалкой — и все-таки это была его Викки, а точнее — ее незнакомая трансформация.

Он начал задавать вопросы, терзаемый любопытством, но она быстро замяла тему, прибегнув к самому действенному способу: стянула с себя майку, запрыгнула на него, поерзала бедрами, — на этом этапе Нолан уже ничего не соображал.

Как же все-таки называлась та группа, которую она постоянно слушала? «Арья», вот как! Викки произносила это как «арийа». Нолан достал мобильный, зашел в iTunes и скачал ее любимую песню. По-русски он ни черта не понимал, Викки перевела ему текст. Он нажал на «play». И сразу же, без вступительного проигрыша, мужской голос запел:

Надо мною тишина,

Небо, полное дождя.

Дождь проходит сквозь меня,

Но боли больше нет.

Под холодный шепот звезд

Мы зажгли последний мост,

И все в бездну сорвалось.

Свободным стану я

Ото зла и от добра.

Моя душа была на лезвии ножа.

Вкус на музыку у Викки был отличный.

Майк посмотрел на часы, кинул прощальный взгляд на город и покинул крышу. У него намечалась кое-какая встреча, и он не планировал опаздывать.

Из дневника В.

С каждым днем я все четче понимаю, какая невероятная сила кроется в человеке. Ею очень сложно управлять, а понять еще сложнее. Но иногда можно попытаться проследить некоторые закономерности и увидеть схемы и кнопки, расположенные на воображаемой панели управления.

Вернувшись домой после первой игры, я едва держалась на ногах. Я так устала, что даже дышала с трудом, буквально заставляя грудную клетку двигаться. У меня болела каждая мышца, правая рука не поднималась и при попытке пошевелить плечом простреливало болью.

Есть размытый стресс, который можно выносить длительное время. А есть концентрированный, обрушивающийся словно цунами, — с таким стрессом рассудок не справляется. Когда я поняла, что не справляюсь, то легла на кровать и просто отключилась на несколько часов. Reset1. Перезагрузка системы. Я проснулась спокойная, в хорошем настроении. В теле появилась странная легкость. Ничего не болело, правая рука двигалась. Я восстановилась мгновенно, как будто и не пережила самое ужасное приключение.

В тот день я поняла нечто важное. Когда тебя что-то пугает, нервирует или огорчает до бешенства, самое эффективное решение — отказаться от этих эмоций. Осознать, что не хочешь их испытывать. Стряхнуть их, как грязь с ботинка. И поверьте, они стряхнутся.

Майки не знает этой простой истины, и я не уверена, желаю ли, чтобы он узнал. Ведь вполне возможно, что тогда он перестанет мне так сильно нравиться.

Они прозвали его «Ускользающий». Майки и не подозревает, какой толпой фанатов обзавелся. Его сверхъестественная способность выкручиваться из почти безвыходных ситуаций поделила участников и зрителей игры на два лагеря: одни желали ему победы, даже в ущерб собственным ставкам, другие надеялись на его скорейшую гибель. Но и те и другие сходились в едином мнении: такого беспрецедентного игрока еще не бывало. Ускользающий уже стал притчей во языцех, о нем вспоминали бы независимо от итогов игры. А учитывая его победу… Не совру, если скажу, что Майк стал живой легендой. Я горда, что причастна к этой истории. Что именно я отобрала его из десятков других кандидатов, обеспечив игре незабываемые моменты.

Именно я придумала привязать к буйку реалистичную куклу — чтобы пощекотать его нервы, посмотреть, справится ли. Он справился.

Ускользающий…

Я никогда никого так не хотела.

Воскресенье

Краснодар, Россия

Виктор Зорин всегда удивлялся, как метки бывали Олесины сравнения: у этой медсестры во внешности и повадках и правда угадывалось нечто собачье. Что-то от пекинеса или, как Олеся однажды обмолвилась, от брабансона.

— Спасибо. Приятно было иметь с вами дело. — В одетой в джинсы и стильную кофту довольной женщине сложно было узнать вечно насупленную сотрудницу психиатрической клиники.

Она поднялась из-за столика и по-мужски протянула ему руку. Виктор пожал ее.

— Если понадобится еще какая-то услуга, вы знаете, как меня найти.

— До свидания! — Виктор проводил ее взглядом, пока она не вышла из дверей кафе, и вернулся к недопитому кофе.

Вот и закончилась эпопея, отнявшая у него полгода жизни. Чувствовал ли он радость? Скорее — облегчение и грусть. Он истратил слишком много нервных клеток, и у него просто не осталось сил на бурные восторги.

В строительный холдинг Самсона Протасова, крупнейшего предпринимателя на Юге России, Виктор устроился семь лет назад. Начал со скромной должности менеджера, но довольно скоро заработал сразу несколько повышений. Смышленого, дающего надежды молодого парня Протасов приметил сразу и взял под свое крыло, планируя со временем приобщить к управлению компанией. Зорин летал от счастья — лучшей карьеры было сложно желать. А тут еще дочка Протасова, Олеся, запала ему в душу.

Красивая девчонка, молоденькая, скромная, сама не осознающая собственной привлекательности. Впервые в жизни Зорин увлекся так, что всерьез стал подумывать о браке. Когда у него выдавался свободный вечер, он приглашал Олесю на прогулки, развлекал ее, дарил подарки, приходил в гости, незаметно превратившись в друга семьи. Виктор по глупости считал, что она постепенно отвечает взаимностью, медленно проникаясь симпатией, да только просчитался. Олесе, без сомнения, нравилось его общество, но она видела в нем товарища, брата, если хотите. Оттого-то и Протасов смотрел на их общение сквозь пальцы, не возражал, понимал, что опасаться нечего, дочка не собирается влюбляться в его подчиненного.

То, что взаимности ему не добиться, до Виктора дошло слишком поздно — он уже не представлял рядом с собой другую женщину. Но невидимую стену, воздвигнутую Олесей, не пробивали ни долгие осады, ни грубая сила. Каждый раз, когда он порывался изобразить мачо и украсть ее поцелуй, она деликатно, но упрямо отстранялась и смотрела на него своими чуть насмешливыми и вместе с тем сочувствующими глазами, — хоть вешайся. А тут еще карьерный рост застопорился. Протасов хоть и опекал молодого специалиста, всячески поощрял его рабочие инициативы, но поводья придерживал, не давал расправить крылья. Он считал, что Виктор еще слишком неопытен и двигается по служебной лестнице неприлично быстро. Настоящий руководитель должен пройти все этапы становления, а не перепрыгивать через несколько ступеней.

Стоит ли говорить, что Зорин с таким подходом не соглашался, хотя изо всех сил сохранял невозмутимость, делая вид, что его все устраивает.

Да ни черта его не устраивало! Он был на голову умнее старичья, затесавшегося в руководство холдинга, а ему не давали развернуться лишь по причине молодости. Протасов умный мужик, но в чем-то консервативный. Если бы он только дал Зорину шанс полностью проявить себя…

Утопическая картина будущего, которую Виктор себе нарисовал, накрывалась медным тазом. Он практически впал в отчаяние, утратив интерес к жизни, когда случилось благословенное событие. Водитель Протасова то ли напился, то ли по какой-то другой причине не справился с управлением и угробил себя вместе с хозяином.

В холдинге все стояли на ушах — владелицей компании становилась дочь погибшего, не отличавшаяся адекватностью. Сам-то Виктор давно знал о ее психиатрических проблемах и понимал, что их масштабы сильно преувеличены злыми языками. Зорину эта особенность Олеси казалась даже пикантной; девочка вела себя тихо, никого не напрягала. Но, разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы позволить ей управлять холдингом. В лучшем случае она бы наворотила дел, в худшем — обанкротила бы мощнейшее предприятие.

Когда у Олеси начались обострения, спровоцированные трагедией, у Зорина родилась идея. Рискованная, дерзкая. Но, если бы она удалась, все сложилось бы идеально.

Сами звезды проявили к нему благосклонность. Он аккуратно подкинул Олесе идею пройти курс лечения, а она неожиданно согласилась. Дальнейшее было делом техники.

Он не собирался ее травить и доводить до самоубийства. Единственное, что ему требовалось, — расшатать ее психику настолько, чтобы Олеся перестала отличать подлинный мир от воображаемого. В таком состоянии он внушил бы ей нужные установки и затащил бы в ЗАГС, что ему впоследствии блестяще удалось. Поразительно, какой блестящий результат дают правильно смешанные психотропные препараты.

Их расписали задним числом, тем более что невесте так не терпелось. Зорину пришлось выложить приличную сумму, зато их брак был официально зарегистрирован несколькими месяцами ранее настоящей даты.

Разумеется, одних лекарств было недостаточно, чтобы заставить разумного в общем-то человека выглядеть и ощущать себя сумасшедшим. Сперва Зорин хотел обратиться за содействием к лечащему врачу, Петру Петровичу, но быстро понял, что тот человек принципиальный и положительный, на грязные дела не пойдет. Хороший-то хороший, но рассеянный и зачастую не видящий того, что творится под носом. Он и из кабинета своего почти не вылезал — иногда Виктору казалось, что в Петре Петровиче есть некоторая доля аутизма.

А вот с помощницей Зорину повезло. Беглого взгляда на дородную медсестру, явно скучавшую и алкавшую лучшей жизни, хватило, чтобы понять: она идеальный кандидат. Женщина оказалась неглупая и с норовом, заломила за свои услуги непомерную сумму. Но Зорин шел ва-банк и мелочиться не собирался. На кону стояла целая строительная империя.

Медсестра подсунула Олесе записку, а потом подменила на простой белый лист. Кричала ночью под дверью тоже она. Марго — девчонку с актерского факультета — она тайно проводила в клинику пару раз в неделю и следила за тем, чтобы та не попадала в поле зрения персонала во время ее коротких бесед с Олесей. Конечно, пришлось дать на лапу еще парочке сотрудников, но те масштаба операции не знали, считая, что оказывают незначительные услуги: например, пропустить на территорию карету «Скорой», не докладывая начальству, а через десять минут выпустить обратно.

Порезы тоже наносила сестра, когда Олеся отключалась от транквилизаторов. Виктор скрипел зубами, но гасил угрызения совести — в конечном итоге цель оправдывала средства. А порезы поверхностные, заживут быстро, даже шрамов не останется.

Все эти манипуляции накладывались на общее нестабильное состояние Олеси, заставляя лечащего врача применять более агрессивное лечение, в котором она не нуждалась. Санитарка угощала ее дополнительными препаратами, и клиническая картина усугублялась день ото дня. Когда Олеся неожиданно сбежала, Виктор понял, что близок к победе.

Возле дома Карины он отследил ее почти сразу же, но решил не беспокоить до утра. Пусть переночует под открытым небом, приобретет более потрепанный и безумный вид. Тем более необходимо было подготовить очередной «сбой» в программе. Идею подкинула помощница. Она видела, как одного из пациентов, Люцифера, навещал родной брат — почти точная его копия.

Зорин вышел на него, молясь, чтобы тот не оказался носителем высоких нравственных качеств. И тут ему опять повезло. За вознаграждение тот согласился на розыгрыш подружки заказчика — так преподнес это Виктор.

— Нужно лишь ее напугать, сделать вид, что собираешься изнасиловать, а потом дать ей сбежать, вот и все. Она у меня любительница острых ощущений.

Парнишка перестарался — Зорин еле сдержался, чтобы не разбить сукину сыну физиономию. Но тогда тот мог бы устроить скандал, придать происшествие огласке, а это поставило бы всю операцию под угрозу.

Так или иначе, затея сработала — Олесю накрывало все сильнее. Ее мозг блокировал реальные воспоминания, заменяя их фантазиями, и рисовал искаженную картину действительности. Пришлось поимпровизировать с плакатами и прочей обстановкой ее палаты, а также повозиться с фотошопом, добавив на снимки собаку, которую Леся никогда не имела. Одна из фотографий подошла идеально — на ней смеющаяся Олеся подзывала к себе уличную кошку, от которых сходила с ума. Спасибо умельцам — кошку быстро заменили черным кобелем. Получилось убедительно.

Зорин едва не упустил из виду Олесино обручальное кольцо — но вовремя спохватился, попросив медсестру снять его с девчонки.

Оставался последний рывок: провести судебно-психиатрическую экспертизу и начать процесс по признанию Олеси Протасовой недееспособной. В случае успеха право владения и управления холдингом перейдет к ее мужу, то есть к нему, Виктору Зорину.

После того как судебный процесс завершится с нужным ему результатом (а сомнений в этом не оставалось), какое-то время Олесю нужно будет подержать в клинике. Когда все уляжется, он заберет ее домой. Чтобы удерживать молодую жену от бунта, придется подкармливать ее успокоительными, но через год-другой при должном «уходе» она привыкнет к нему, а то и полюбит — и нужда в таблетках отпадет.

Печальный период своей жизни они будут вспоминать неохотно, наслаждаясь семейной идиллией. И все будет хорошо. Видит бог, Зорин хотел бы, чтобы к счастью вели честные, прямые дороги. Но увы. Прямые дороги ведут только на кладбище. А за счастьем нужно бежать, петляя и продираясь сквозь компромиссы с собственной совестью.

Когда ему позвонили из клиники и сообщили о трагедии, Виктор оцепенел. Он боролся за империю, которую считал вправе унаследовать — учитывая, сколько сил и энергии он вложил в ее развитие. Но эта меркантильная цель шла неотделимо от романтической — он любил Олесю, по-настоящему любил. То, что он заставил ее испытать несколько неприятных моментов, безусловно, удручало, но он утешался тем, что конечный результат стоит временных неудобств.

Он никогда бы себе не простил, если бы она покалечилась или не дай бог умерла. К счастью, попытка суицида закончилась относительно благополучно — Олеся родилась в рубашке. Она упала на травянистый газон, получила несколько ушибов и легкое сотрясение мозга, вот и все.

Ненавидя себя за рациональность, Виктор тут же прикинул, что это происшествие лишь ускорит решение суда. Кто сказал, что нельзя получить сразу все? Можно, если правильно спланировать. Скоро у него будет богатейшая компания, большой дом и трепетная жена. С этой мыслью Зорин допил последний глоток кофе, кинул на столик пару купюр и покинул кафе с мечтательной улыбкой на губах.

Это была обычная палата обычной городской больницы — приятно ради разнообразия сменить обстановку. Вместе с Лесей здесь лежали еще трое пациентов — пожилая женщина, постоянно спавшая лицом к стене, и две девушки с переломами ног. Они расположились на соседних койках и о чем-то увлеченно переговаривались, изредка предпринимая попытки втянуть Лесю в диалог.

Она отмалчивалась, хотя в душе испытывала благодарность — они не знали ее историю болезни и общались как с нормальной. Давно забытое ощущение…

Леся знала, что Виктор уже ехал за ней, чтобы перевезти обратно в психиатрическую клинику. И чем дольше она об этом думала, тем яростнее противилась этой перспективе. Едва не случившееся самоубийство встряхнуло ее, пробудило от ватного кошмара, в котором она увязла. Мысли, обрывочные, одна шокирующе другой, выстреливали в мозгу.

А что, если ее галлюцинации были не частью болезни, а предвидением?

Чем она себя резала, если в палате отсутствовали острые предметы?

Почему Виктор так печется о ней, когда она доступно объяснила ему, что не ответит взаимностью?

Она мечтала о веселой, безбашенной сестре, на которую могла бы равняться, но почему ей самой не превратиться в тот идеальный образ, который нарисовало ее воображение?

И еще Леся вдруг отчетливо поняла, что ее никогда не вылечат. Болезнь вросла в нее метастазами, прошила органы и сосуды, заволокла нервущейся сетью весь организм. Не вытравить ее никакими ядами и ухищрениями. Леся просто погибнет вместе с болезнью, если позволит и дальше себя лечить. Этот город, это окружение уничтожало ее, сжигало заживо.

«Если ты страдаешь от ожогов — не будь кретином, отойди от огня», — любил приговаривать отец.

— Как же ты меня напугала! — знакомый встревоженный голос вырвал ее из задумчивости.

Виктор возвышался над ней, глядя с сочувствием и любовью, — такой родной, преданный, в безупречном деловом костюме, пахнущий дорогим парфюмом.

— Я и сама себя напугала, — извиняющимся тоном протянула Леся. — Какое-то наваждение нашло.

Она села на кровати, чтобы не смотреть на Виктора снизу вверх.

— Главное, что все обошлось. И теперь я не оставлю тебя ни на минуту, — пообещал он. — Я переговорил с доктором, он дал добро на твою транспортировку.

— Ты так говоришь, будто я лежачий инвалид, — вспыхнула Леся.

— Я не это имел в виду, ты же понимаешь, — примирительно ответил Виктор. — Собирайся, машина внизу.

— Хорошо. — Она покорно кивнула. — Только по пути заедем кое-куда?

— Ты уверена? — Пальцы Виктора выстукивали на руле нервную дробь. Он припарковался у обочины и с сомнением косился на дверь магазина с пафосной вывеской «Сокровища Магомета». — Давай я с тобой схожу.

— Я же тебе объяснила, — мягко возразила Леся, кладя пальцы на ручку дверцы. — Я хочу купить тебе подарок, это сюрприз. Ты так много для меня делаешь, а я ничем тебя не отблагодарила. Это же обычный ювелирный, а не оружейный магазин, что там со мной случится за пять минут? Выстрелю себе в голову изумрудной подвеской? Повешусь на серебряной цепочке?

— Хорошо. Пять минут, — неохотно согласился он. — Веревки из меня вьешь.

— Но ведь тебе это нравится? — игриво подмигнула Леся. — Обещаю, подарок придется тебе по душе, — и с этими словами она вынырнула из салона.

Десять минут спустя занервничавший Зорин резкими шагами вошел в ювелирный. Продавец — чернобородый, смуглый мужчина в возрасте — вежливо поприветствовал гостя.

— Добрый день. Рады вас видеть.

Виктор огляделся — в просторном помещении со сверкающими витринами других посетителей не было.

— Сюда заходила светловолосая девушка. Где она?

Продавец на мгновение задумался:

— Да, было дело. Странная особа. Не стала ничего смотреть, спросила, где задняя дверь, и вышла через нее.

У Зорина перекосило лицо. Эта припадочная дрянь провела его, как ребенка! А он-то, идиот, повелся!

— Где задняя дверь? — прошипел он и кинулся в коридор, куда указал чернобородый.

Хозяин магазина — а это был именно он — проводил Зорина пристальным взглядом, дождался, когда хлопнет дверь и стихнут шаги, запер магазин изнутри и проследовал в свой кабинет.

— Так чем же я могу быть полезен, ласточка?

Сидевшая на атласном пуфике Леся улыбнулась.

Когда умерла мама, отец стал опекать маленькую Олесю с удвоенной силой. Она была слабым звеном, и он опасался, что его сопряженная с большой прибылью и большими рисками работа может плохо отразиться на ее благополучии. На него уже покушались однажды, и, хотя с тех пор он вел себя намного осторожнее и никуда не выходил без телохранителя, беспокойство за будущее дочери не покидало его. Если он умрет, девочка останется совсем одна.

Однажды вечером, перед тем, как отправиться в деловую поездку, он пришел к ней в комнату. Заставил оторваться от компьютера, сел рядом, взяв ее ладонь.

— Я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушала и запомнила мои слова, — непривычно серьезным тоном сказал он. — Ты особенная, не такая, как все. И хотя ты кажешься хрупкой, я знаю, какая сила в тебе таится. Просто пока тебе не требовалось ее применять. Но может настать момент, страшный момент, когда тебе покажется, что мир вокруг рушится и ты теряешь контроль над собственной жизнью. Я надеюсь, что этого никогда не случится, но все же хочу подстраховаться. Я верю, ты способна справиться с любыми испытаниями, но как твой отец сделаю все возможное, чтобы облегчить борьбу. Вот это, — он протянул ей визитку, — контакты одного человека. Его зовут Магомет. Если тебе понадобится помощь — какая угодно — и тебе не к кому будет обратиться, приди к нему. Он все решит. Абсолютно все. Он мне должен.

— Так чем же я могу быть полезен, ласточка? — Глаза чернобородого весело сверкнули.

— Мне нужен американский паспорт и новое имя. И немного денег, чтобы уехать из страны, — без запинки произнесла Леся.

«Не позволяй никому и ничему тормозить тебя», — сказал в тот вечер отец.

Сколько же времени она упустила, прежде чем по-настоящему услышала его слова!

Она уничтожит неудачную версию себя и создаст новую, где не будет непродуманных мелочей и слабых сторон. Новая версия получится безупречной, именно такой, какой Лесю и задумывала природа.

Она измучилась от прежней себя, устала страдать. Она станет отважной, нарушающей запреты. Перед ней простирается целый непознанный мир. Она уедет куда глаза глядят. И обязательно найдет того парня. Из кирпичного города.

Две недели спустя Викки Крамер выходила из здания международного аэропорта О’Хара с дорожной сумкой на плече. Около года она прожила в Чикаго, потом периодически меняла города, путешествуя по стране и подрабатывая стриптизершей. Болезнь больше не проявлялась, галлюцинации прекратились. Иногда ее мучили мигрени, и воспоминания о пережитом вспыхивали в голове болезненными флешбеками, но пара сильных таблеток быстро возвращала ее в норму.

Она успела пожить на Тихоокеанском побережье, освоила и бросила серфинг, выучила испанский, завела шашни с наркодилером и рассталась с ним добрым другом, пересекла автостопом штаты Невада, Юту, Колорадо, Канзас, Миссури и Иллинойс, нигде надолго не задерживаясь. Через пять лет после приезда в Америку снова вернулась в Чикаго, где в одном из стриптиз-клубов увидела темноволосого парня с ореховыми глазами — и сразу его узнала. Она подошла к нему первой, и он не отказался от знакомства.

К тому моменту воспоминания о кирпичном городе поблекли, утратили правдоподобность. Иногда Викки казалось, что ничего такого и не происходило никогда, а мгновенное узнавание — всего лишь химическая реакция на подходящего сексуального партнера. До Бостона она так и не доехала, обосновавшись с Майком в Чикаго.

Двумя годами позднее, после очередной крупной ссоры, которые лишь распаляли ее желание, Викки вышла из бара «Монти и Фея», изрядно набравшись. Рыжий вышибала на входе проводил ее сальным взглядом и тяжело вздохнул.

Из-за неудач с поисками работы Майк стал занудным и мрачным, и Викки бесилась, что у нее не получалось взбодрить его. Ее попытки поговорить с ним по душам лишь нервировали Майка, еще глубже погружая в депрессию. Они ссорились, Викки хлопала дверью, чтобы через несколько дней вернуться и снова попробовать вытащить Майка из хандры. Завтра она собиралась купить его любимой еды и пойти мириться.

Шел четвертый час ночи, улица была пуста и безлюдна. Викки подумала, что, пожалуй, не стоит в таком состоянии садиться за руль, и решила вызвать такси. Она полезла в карман джинсов за телефоном, как вдруг что-то тяжелое обрушилось на ее голову. Дальнейшее тонуло в тумане.

Было темно и тесно, что-то впивалось в грудь — она не сразу поняла, что это веревки. Когда багажник открылся, чьи-то изящные, но сильные руки вытащили ее наружу.

В сумерках на лице незнакомки плясали тени. Она была молода, повыше и потяжелее Викки килограммов на десять-пятнадцать. Каштановые волосы, немного выпирающая нижняя челюсть, которая ее почти не портила. Обтягивающая майка открывала взору красивый контур плеч — очевидно, девушка регулярно занималась в тренажерном зале.

Возле машины стояла открытая канистра бензина, а чуть поодаль возвышалась охапка веток и дров, сваленных на две автомобильные покрышки. Под рассеянным светом тонкого месяца черная земля мерцала разлитой нефтью.

Когда незнакомка схватила булыжник, Викки тряхнуло. Она сразу вспомнила — и палату, и запах бензина, и страх сгореть заживо. На нее снизошло откровение: оказывается, не было никакого помешательства! Она просто предвидела будущее. Эта мысль принесла ей столь упоительное, запредельное чувство облегчения, что она даже не успела испугаться…

Из дневника В.

— Ты знаешь, какое он выдвинул требование, Валери? — Дональд впервые обращался ко мне по имени, опустив свое извечное издевательское «детка». Он полусидел на столе, вытянув и скрестив длинные ноги. В его взгляде, которым он меня прожигал, появилось что-то незнакомое. Он смотрел на меня иначе, как будто только что по-настоящему разглядел, увидел нечто новое, важное.

— Мы должны тебя освободить, — не дождавшись моей реакции, сказал Дональд и с усмешкой добавил: — Ты научилась добиваться своего. Отметим сегодня вечером?

В его интонациях наряду с уважением угадывалась легкая неуверенность — а может быть, мне, как обычно, мерещилось? Еще недавно я бы засветилась от гордости от подобного предложения — сам Дональд меня похвалил! Но теперь… Теперь меня интересовал только Майки. Мой герой. Мой проект. Моя игрушка.

— Ладно, я понял. — Дональд быстро взял себя в руки, снова превращаясь в ехидного, непробиваемого, вежливого робота. На его безымянном пальце красовался широкий перстень, повернутый печаткой вниз. У меня тоже был такой — черный, с выгравированной желтой орхидеей, символом клуба. Я его не носила.

— Повеселись там хорошенько, Валери, ты заслужила. Уже придумала, что ему скажешь?

— Скажу ему то, что он хочет услышать, — усмехнулась я.

В безоблачном небе светило солнце, обрушивая на город последние порции осеннего тепла. На асфальте танцевали отбрасываемые листвой суетливые тени; гул автотрасс растворялся в шуме прибоя — к океану вела широкая полоса песчаного пляжа, абсолютно пустого. Майк сидел на скамейке у тротуара, согнувшись, уперев локти в колени и сцепив пальцы. Его напряженная спина и плотно сжатые губы выдавали волнение. Выглядел он неважно, прямо скажем. Он заметил, как я вышла из машины, но не сдвинулся с места — просто смотрел, как я приближаюсь.

Он будет моим, я точно знала. У него не оставалось иных вариантов. Я позаботилась о том, чтобы сделать Майка уязвимым, превратить его сердце в зияющую кровоточащую рану. Я устранила его подружку, я заставила его считать, что он убил своего друга.

Даже Дональд проникся моей циничной изобретательностью. Лишние жертвы клубом не поощрялись, но эта жертва подчеркнула бы красоту сюжета, став той самой вишенкой на торте. Этого недотепу Роберта привезли в Бостон по моей инициативе и продержали взаперти несколько дней, пока не зазвучал финальный аккорд. Его притащили на завод и пристрелили, когда началась пальба. Если бы Майки победил (а я в этом не сомневалась), он должен был обнаружить его тело и вкусить, так сказать, шекспировский трагизм ситуации. Излишне мелодраматично? Быть может. Но зрители любят хорошие пьесы.

В кармане запиликал мобильник — мелодия, установленная на номер Дональда. Я остановилась и поднесла телефон к уху, не сводя глаз с Майка:

— Ну что еще?

— Извини, совсем забыл. Пришло подтверждение, через неделю начинаем подготовку к новому старту. Ты участвуешь?

— Ни за что не пропущу! — бросила я отрывисто. Натянула на лицо маску измученной добродетели и гордой решимости не вспоминать о пережитых испытаниях, улыбнулась краешком губ и зашагала навстречу любимому мужчине.

Content

Татьяна Коган
Клуб для избранных

Воскресенье

Воскресенье

Понедельник

Понедельник

Вторник

Вторник

Среда

Среда

Четверг

Четверг

Пятница

Пятница

Суббота

Суббота

Воскресенье

Воскресенье