Облака не тают

Оксана Ткаченко

Весенний романс

Ещё не царствует река,

Но синий лёд она уж топит;

Ещё не тают облака,

Но снежный кубок солнцем допит.

Через притворенную дверь

Ты сердце шелестом тревожишь…

Ещё не любишь ты, но верь:

Не полюбить уже не можешь…

И. Анненский

© Оксана Ткаченко, 2015

© Раиса Винникова, фотографии, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

1

Августовское небо, в котором всего несколько минут назад в нежном объятии слились розовый и оранжевый цвета, постепенно темнело, превращая тёплые оттенки в сплошную холодную и довольно непримечательную картину. Странная грусть просыпалась в душе Дины. Может быть, меланхолия знала, что приближается ночь – время, когда человек остро ощущает одиночество. Возможно, было что-то ещё. Это что-то не показывало лица, пряталось в тумане. Неясное предчувствие желаемого и пугающего томило двадцатишестилетнюю девушку, впервые оказавшуюся за границей.

Дина Гринчук прилетела в Прагу сегодня утром. Остановилась в недорогой гостинице. Шик ей ни к чему. Она художник, а у творческих людей, как известно, денег много не бывает. Правда, не бывает. В чешскую столицу она прибыла на три дня. Наконец-то ей повезло. Её работы заметили. От своего знакомого, трудящегося в музее, Дина узнала, что один русскоговорящий француз, которому безумно понравились её картины, хочет устроить ей выставку в Восточной Европе. Она согласилась. Упаковала чемодан. Транспортировкой русских пейзажей, удачно изображённых на холстах, занимался неизвестный спонсор. Вернее, не он, а его помощники. Он только раздавал приказы, и его слушались. Дина мысленно представляла, как выглядит добрый человек, поверивший в то, что она пишет. Выведать о нём что-нибудь ещё не удалось. Сообщили лишь, что он парижанин. С деловыми вопросами относительно её первой персональной зарубежной выставки разберётся сам. Да, кстати, её проезд и проживание в пражской гостинице оплатит тоже он. Разумеется, молодая художница была против. Она сама в состоянии оплатить и перелёт, и номер. По крайней мере, в состоянии оплатить самые дешёвые варианты. Достаточно и того, что он бескорыстно, так сказать, ради искусства раскошеливается на её творчество. Дина Гринчук – независимый живописец, а не какая-нибудь содержанка! Ей пришлось смириться с мужской властью. Француз платит за всех, кто принимает участие в проведении художественной выставки.

– Передайте вашему французу, что мне не нужен ни пятизвёздочный, ни четырёхзвёздочный, ни трёхзвёздочный отель. Я не хочу, чтобы за меня платили другие люди. Если он всё же настаивает на том, чтобы оплатить ночлег художника, как вы говорите, то пусть поселят меня в гостинице эконом-класса. Я не нуждаюсь в роскоши. Я люблю простоту форм, а не вульгарность позолоченных кранов, – заявила Дина менеджеру.

Француз, которого звали Бернар Дюке, согласился с прихотью молодой художницы. Его интересовала живопись. Он стремился приобщать к великолепному виду искусства весь мир. Конечно, не весь мир, а хотя бы его малую часть, которая понимает и ценит то, что создаётся для любования, для духовного удовлетворения, для определённого настроения. Два месяца назад Бернару исполнилось сорок лет. Жены никогда не было. А вот любовницы появлялись и исчезали из его жизни очень быстро. Он знал, почему девушки липнут к нему. Красота и богатство – вот что притягивало к нему моделей, начинающих актрис, официанток. Они таяли от его улыбки и от его бумажника. Ниточка усов над пухлыми губами изгибалась, когда он иронизировал по поводу притворной страсти женщины, которая думала, что он шутит. Дюке не шутил. Это совсем не то, чего он жаждал. Выходы в свет с прекрасной особой, вцепившейся в его руку, стали его раздражать. Ему надоело надевать маску и будто бы не замечать, что его временная спутница показывает населению земного шара, что он – её собственность, то есть не он, а его статус, наличные, банковские счета. Про отношения его никто не спрашивал. Уважение вызывала его финансовая сила. Впрочем, приятная наружность не была помехой. Своих партнёрш он считал куклами, неживыми существами, электронными машинами, вечно воображающими длинные колонки цифр чужого капитала. Он же мечтал о настоящем чувстве, диком, страстном, искреннем, который становится смыслом существования. И когда его нет или неожиданно его теряешь, то смысла жить уже не видишь. Любви, незабываемой любви он в своей жизни не встречал. Каждая новая барышня на вечер, на который требовалось приходить вдвоём, разочаровывала утончённого француза. Она не желала узнать, чем он живёт, что ему интересно. Ей была важна его фамилия – Дюке. Для красотки имело значение то, что мужчину, на котором она виснет, зовут Бернар Дюке. Кстати, фамилию ей нравилось произносить куда больше, чем имя, поскольку такое имя носят многие французы. А фамилия известна в избранных кругах. Да, ему было обидно. Ведь Бернар Дюке с юности верил, что любимую и любящую женщину должны в первую очередь волновать его ощущения, именно его предпочтения, а не внешний лоск и денежная стабильность. Он занимался искусством достаточное количество лет, оказывал помощь в организации выставок, различных презентаций. Как директор галереи, Бернар добился немалых успехов. Всякий раз, возвращаясь в пустой дом, он впадал в глубокую печаль. И карьера не спасала.

2

Дина подходила к Карлову мосту. Тёплый ветер ласкал длинные волосы, заставляя девушку придерживать их. Художница оттягивала момент возвращения в гостиницу. Ещё бы! Если одиночество обнимает её на улице, среди людей, то в номере она может бесповоротно сойти с ума. В данную минуту Дина чувствовала себя какой-то раздвоенной личностью. Её сердце ликовало. Она – в Праге, в городе мечты своего детства! Подумать только, что здесь выходил популярнейший, особенно в семидесятые годы, чехословацкий журнал «Мотор-ревю». Нет, Дина Гринчук не была страстной поклонницей мототехники. Просто её папа читал этот журнал регулярно и обожал мотоцикл «Ява». Перед отъездом она просматривала старые архивы и случайно наткнулась на «Мотор-ревю». Из него выпал тетрадный лист, черновик письма в редакцию: «Дорогая редакция! Мне нравится читать ваш журнал и узнавать информацию о разных моделях мотоциклов. Я бы хотел и дальше получать «Мотор-ревю» по подписке…». Дальше шёл адрес, и Дина всплакнула, вспоминая прошлое, в котором остались близкие люди. Прошлое не вернётся. Оно похоже на осеннюю листву, которую зима хоронит под снежным одеялом. Придёт весна, но прошлогодняя листва не воскреснет. Её, серо-чёрную, измождённую, подметут, спрячут в мусорные мешки и отправят на помойку. Лишь память сохранит, сделает неповторимую отметину в голове, что листва когда-то была яркой и красивой. Наше прошлое тоже когда-то было ярким и красивым.

Пожалуй, отсутствие отца, взрослого мужчины в доме, привело к тому, что Дина не могла влюбиться в молодого человека, в ровесника, который знает о жизни столько же, сколько она, а может, даже и меньше. Ей нужен опытный, сильный, надёжный, мудрый представитель мужского пола, который бы вёл её по жизни, подсказывал, держал крепко за руку и любил, любил, любил. Любил до изнеможения, до самопожертвования, до последней точки их отношений. Правда, хотелось, чтобы точку ставить не пришлось. В воображении мелькали бесконечные запятые, разделяющие счастливые мгновения.

Однажды Гринчук показалось, что она нашла такую любовь. Он учился на последнем курсе романо-германской филологии. Дина тогда была второкурсницей художественного училища. Познакомились у общих друзей. Вадим привлёк её внимание спортивным телосложением. Когда же из его уст полилась иностранная речь, она окончательно потеряла голову. Но четыре свидания сняли с неё розовые очки, которые она надела, увидев его впервые. Он не был сильным. Он даже не знал, что означает слово «батальный», а Гринчук в то время изучала батальную живопись, восхищалась массовостью военных сцен. Вадим охотно говорил разные немецкие словечки, не переводил, хитро улыбался и всё приглашал к себе в гости, когда родителей не будет дома. От природы умная девушка Дина поняла намёки, и, естественно, отклонила приглашение. Будущий переводчик – не её половинка. Он стал вторым разочарованием.

На Карловом мосту, как всегда, многолюдно. Загадываются желания, витают мечты о любви, о счастье, о чём-то хорошем. В свой первый пражский вечер Дина решила пройтись по знаменитому каменному мосту, о котором столько читала. Восхищаться великолепием скульптур вживую – это совсем не то, что находиться в упоении от просмотра тех же скульптур на картинках. Художница остановилась у статуи Яна Непомуцкого, самого почитаемого в Чехии святого. Долго разглядывала, вспоминала предание. Рядом замирали туристы, делали снимки, целовались и убегали на поиски приключений.

Она не торопилась в гостиницу. Предстоящая ночь явно обещала быть бессонной. Девушка отогнала мысли о завтрашнем открытии выставки. Наконец-то она познакомится с человеком, которому понравились её картины. Она и боялась, и хотела нового знакомства. Ей было интересно взглянуть на мужчину, который любит искусство, который оценил и понял её творчество. К тому же её работы впервые увидят иностранцы. Страшновато. Ведь неизвестна их реакция на её реалистическую подачу природного материала. В общем, завтра будет особенный день. Сейчас пришло время развлечься и отогнать грусть, осознать радость и успокоиться. Однако Гринчук тосковала. Да, сердце её торжествовало. Душа же тонула в отчаянии, барахталась и молила о спасении. Вот только спаситель отсутствовал.

Бернар Дюке направлялся в отель. Несмотря на то, что он ехал в такси, в котором по радио звучала весёлая, чрезвычайно бодрая песня, на него нахлынуло уныние. Как бы он хотел оказаться в своём автомобиле, что в эту минуту стоит в гараже, расположенном рядом с его парижскими апартаментами! Он мечтал перемещаться по родному городу, но не в одиночестве и не в компании очередной привлекательной дамы. Бернару нужна была любимая женщина. Женщина не на один вечер, а на всю жизнь. В Праге Дюке был раз шесть. Город вызывал невероятный восторг, влюблял в себя, заставлял воссоздавать в голове прелесть исторических улочек, старинных домов, удивительных памятников. Бернар резко снял очки, протёр платочком. Затем снова надел их. Неожиданно мужчина вспомнил, что ни разу не посетил Карлов мост. Всем известна легенда, что если загадать желание на этом мосту, то оно обязательно исполнится.

– Скажите, а Карлов мост далеко от гостиницы, в которую мы едем? – взволнованно спросил Бернар Дюке.

– Так, мы сейчас почти рядом с Карловым мостом, с нашей чешской гордостью. Несколько минут пешком и вот он гипнотизирует нас, – ответил с улыбкой водитель.

– Остановите, пожалуйста, – ответил француз. Он вышел из машины и взял чемодан.

3

Бернар любовался видом, открывавшимся с Карлова моста. Мечтал. Потом посмотрел на часы. Пора идти в гостиницу. Завтра он открывает выставку молодой русской художницы. Из Парижа он заказал в недорогом пражском отеле два номера: для себя и для художницы, которая настояла, как ему сообщил менеджер, на дешёвом жилье. «Вероятно, очень скромная и очень гордая девушка. Ну что ж, может быть, сегодня или завтра, а завтра, несомненно, я увижу её», – подумал Дюке, вглядываясь в лицо каждого прохожего.

Прага пленяла, вынуждала поверить в чудо. В жизни тоже происходят сказочные моменты. Хотелось убедиться в этом. Гринчук расслабилась. Сердце билось ровно. Ничто не тревожило. В нежной атмосфере праздника, которая царит на Карловом мосту, она внезапно ощутила лёгкость во всём теле. «Не думай о любви, не жди её. Судьба сама решит сложный вопрос. Она позаботится о тебе», – приказала себе художница. И тут Дина случайно встретилась глазами с мужчиной. Она хотела отвернуться, но застыла на месте. Повела себя очень странно, не отрываясь, с минуту она смотрела в его голубые глаза. Промелькнула единственная мысль: «Как же ему идут эти почти незаметные прозрачные очки!». От её взгляда не ускользнула и его загорелая шея, демонстрировавшаяся из распахнутой белой рубашки, рукава которой были закатаны до локтей. Эта деталь врезалась в душу Гринчук. Она вернула её в детство, в отрадное время, наполненное умиротворением и верой в волшебство. Её отец, не желая в жару надевать рубашки с коротким рукавом, всегда подкатывал длинные рукава, от чего выглядел особенно мужественно.

Бернар Дюке оцепенел. Он вдруг почувствовал, что эта девушка близка ему, словно они знакомы были сотни лет. Просто непонятно когда-то расстались и вот, о, счастье, увиделись вновь. Их сердца на Карловом мосту стали своеобразными зеркалами. Порою достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что любовь на свете есть, и она подсказывает, где твой подарок. Бернар заметил страсть, горевшую в тёмно-зелёных глазах красавицы. «Она прекрасна! Карлов мост, соедини нас», – подумал мужчина. Вмешалась реальность.

– Сфотографируйте нас, пожалуйста, – обратился к Дюке парень на английском. Не дожидаясь ответа, он протянул фотоаппарат и обнял свою невесту.

Побежали секунды, прежде чем Бернар наконец-то осмыслил просьбу. Он щёлкнул дважды затвором, и вернул фотоаппарат парочке влюблённых. Они мило улыбнулись и двинулись в путь. Мужчина испытал острую боль в сердце. Уже не будет его мир прежним, безмятежным, покрытым туманной грустью. Он понял, что произошло. Огляделся вокруг. Девушки, той волшебной девушки с миндальными глазами, не было. Она ушла. «Что же делать? Вот обидно. Помогаю другим влюблённым вместо того, чтобы помочь себе. Увижу ли я её ещё когда-нибудь? Интересно, кто она? Чешка или туристка? Если я не ошибаюсь, то внешность у неё славянская. Пышные тёмно-русые волосы, обворожительный разрез глаз… Зачем себя мучить, распознавать национальность и другие её особенности, если я её никогда больше не встречу? А вдруг? Вдруг мне повезёт?» – изнурял себя вопросами Бернар, нервно поправляя очки.

Он бросил печальный взор на Влтаву, проплывавшую под мостом. Возможно, ему лучше отправиться туда, чем тащить на себе груз одиноких дней и ночей. «Нет. Я не имею права это делать. Бог заставляет меня жить, значит, я должен жить. Если я встретил очаровательную женщину, это не повод умирать из-за неё. Хотя и очень хочется. Нет. Нельзя. По крайней мере, не сегодня. Меня ждёт с надеждой молодая особа. Она верит в искусство, трудится, пишет картины, и я не смею её разочаровать. Ведь я сам захотел ей помочь с выставкой, а потому обязан довести начатое до конца», – прошептал Бернар и вызвал такси.

«Потрясающе красивый мужчина. Ему, наверное, около сорока или за сорок. Сразу видно, надёжный, уверенный в себе, неравнодушный. А глаза! Я бы смотрела и смотрела в эти чудесные глаза. В них хочется погрузиться и плавать, плавать, плавать. Да, плавать в уникальном море любви. Повезло его жене. Счастливица. Было бы прекрасно, если бы он не был женат. А может, он и не женат. Я не успела разглядеть пальцы его рук. Надо ж было взяться этим влюблённым», – думала Дина Гринчук, медленно двигаясь по городу в направлении гостиницы. Она сжимала в правой руке бумажку с названием отеля, чтобы не заблудиться.

– А вот он, Večer. Пришла. Ура, – обрадовалась художница. Она устала. Нужно выспаться перед завтрашним мероприятием. Во что бы то ни стало постараться уснуть. Новые впечатления мешают, волнуют, не отпускают душу.

Дина зашла в гостиницу, подошла к стойке и, глядя в упор на метрдотеля, попросила ключ от номера, в котором уже с утра возле кровати стояла её коричневая дорожная сумка.

– Вот эта девушка, которой мы сдали ваш номер, – сказал на французском языке метрдотель. Он обернулся к Бернару Дюке, уткнувшемуся в какой-то журнал. Дина не сразу заметила наклонённую фигуру.

Бернар выпрямился и посмотрел на девушку. Сначала он не поверил. Обман зрения?! Неужели она? Красавица с Карлова моста? Да. Вне всяких сомнений. Её нереально забыть.

Русская художница тоже узнала его. «Мистер Голубые глаза. Что он здесь делает? Если снимает номер, то наша судьба и, правда, творит чудеса», – промелькнуло в голове Дины. И тут же закралась пугающая мысль: «А почему сотрудник гостиницы выражается на французском? Сегодня я разговаривала с ним по-русски. Он не мог так быстро стереть меня из памяти. И ключ не даёт, хотя должен догадаться, для чего я тут стою», – начала немного злиться Гринчук.

– Пани, мы ошиблись. Номер, который мы сдали вам, был заказан для пана, ой, простите, для месье Дюке, – произнёс метрдотель.

– А кто такой месье Дюке? – спросила Дина. «Ну, и отношение к художнику. Приехал француз и ему тут почести всякие. Безобразие».

– К вашим услугам месье Бернар Дюке. Директор парижской художественной галереи, – сказал мужчина в очках и подмигнул.

4

«Что он хочет этим сказать? Что он директор и, значит, все двери для него открыты? Он может выгнать ночью на улицу простого художника?» – до Дины не сразу дошло, что перед нею тот самый француз, который организовал ей выставку в Праге. Она до сих пор не знала его фамилию.

– Я не понимаю, в чём проблема. Утром я оставила в номере свою сумку, – проговорила Гринчук, приподняв левую бровь. Когда она начинала нервничать, бровь машинально взлетала вверх.

«Очаровательная женщина! Недоумение делает её личико ещё нежнее. Она драгоценный ребёнок, которого я нечаянно обидел, хотя, конечно, не хотел этого всей душой. Персонал гостиницы оставляет желать лучшего. Надо разобраться поскорее, как-никак уже ночь», – подумал Бернар и взглянул прямо в глаза Гринчук.

– Пани Гринчук, мы приносим извинения, – вмешался администратор отеля.

– Гринчук? Дина Гринчук? – удивлённо спросил Дюке. Ему было известно имя художницы. При посещении одного московского музея, в котором тогда находились её полотна, он увидел прелесть простой русской природы. В ту же минуту он разузнал фамилию мастера, в чьи пейзажи влюбился. Теперь же Бернар явственно ощущал, что влюбился не только в картины, но и в их создательницу.

– Да, я Дина Гринчук. Художник. Сейчас я понимаю, почему название моей профессии начинается от слова «худо», – тихо сказала девушка. Ещё немного и она расплачется. Неужели ей вернут сумку и попросят покинуть гостиницу? Куда она пойдёт? Она в чужой стране, в незнакомом городе. Она одна. Кроме этого отеля, она знает лишь адрес музея, в котором завтра должна открыться её выставка. Неужели она будет ночевать на улице под дверями музея? Охранник ни за что не поверит, что она автор работ, которые уже висят на стенах их исторического здания. Наверняка, он вызовет полицию, а она не знает чешского, не сумеет ничего объяснить. Зачем только она согласилась на эту авантюру с зарубежной выставкой? «Сто процентов, что французский богач от скуки организует себе развлечения. Сам, небось, в это время нежится в джакузи. А горничные „пять звёзд“ не знают, как ему угодить. В мире господствует несправедливость. Ну, почему я попала в такую ситуацию?» – запаниковала Дина.

– Дина, я рад! Бесконечно рад вас видеть! – воскликнул француз. – Я Бернар Дюке, директор парижской галереи.

– Несколько минут назад вы называли своё имя. Я ещё не забыла.

– Вы не поняли. Завтра я открываю выставку ваших картин. Для этого и прилетел в Прагу.

– Это вы – француз, которому небезразлично современное русское искусство? – спросила художница и подумала: «Ничего себе! Я попала или я пропала. Вот это да. На Карловом мосту мне запали в душу его голубые глаза. Прихожу в гостиницу эти голубые глаза здесь, да ещё пытаются меня выселить из номера. И тут выясняется, что голубые глаза принадлежат не незнакомцу с моста, а моему спонсору. Так значит, он заказал один номер на двоих? Я что-то не поняла. Я запуталась. А почему же он не остановился в каком-нибудь звёздочном отеле? Джакузи отпадает. Перед горничными не капризничает. И вообще выглядит настоящим джентльменом. Что-то в нём мне нравится. Он притягивает спокойствием, рассудительностью. Ещё на Карловом мосту это ощутила. Значит, не мистер, а месье Голубые глаза. Что происходит?».

– Да. Это я. Жить не могу без живописи. Постоянно окружаю себя лучшими образцами.

– Я тоже не могу жить без живописи. С детства рисую.

– Я восхищён вашими холстами. И вами, безусловно, восхищён.

– Спасибо! Надо же, вы открываете завтра выставку, а я до этого момента не знала вашего имени. Неудобно как-то.

– Ерунда. Главное, что мы всё равно встретились. И на мосту, и здесь.

Послышался чей-то кашель. Бернар и Дина посмотрели на администратора гостиницы. Это он пытался привлечь их внимание. Кажется, они позабыли, что делают в Večer.

– Пан Дюке, так что насчёт номера, который заняла пани Гринчук? Прикажете освободить его? – поинтересовался парень.

– Вы допустили ошибку. Вот что насчёт вашего номера. Посмотрите внимательнее свои бумаги. Я заказывал два номера. Отдельно для себя и для пани Гринчук, – ответил Бернар. Он подарил нежнейшую улыбку Дине. Она немного успокоилась.

«Нет, он не выставит мою сумку за дверь. Несмотря на то, что месье Дюке – директор парижской галереи, он не посмеет вести себя низко и подло. Он хороший», – пронеслось в сознании художницы.

Появился заведующий и строго взглянул на администратора, который быстро рассказал на чешском проблему. Заведующий кивнул и открыл какой-то файл на рабочем столе. Он показал администратору. Тот беспомощно развёл руками.

– Простите ещё раз. Да, мы действительно ошиблись.

5

Заведующий удалился. Метрдотель приступил к разрешению ошибки, вернее, к оправданию.

– Пан Дюке, неделю назад вы заказали два номера: 52 и 53. Мы оставили для вас 52, а для пани Гринчук 53. Утром она прибыла, и мы поселили её в 52, то есть в вашем. Мы просто перепутали цифры. Но дело в том, что другой администратор, который подменял меня, переложил документы. И оказалось, что номер 53 у нас свободен, не за кем не числится. Сегодня днём в пятьдесят третий номер заселилась семейная пара. Больше свободных номеров на данную минуту в нашем отеле нет.

Дина посмотрела на Бернара. «Наверное, он ещё никогда не сталкивался с подобным обращением к своей персоне. В дорогих гостиницах за ним всегда числился номер, а тут… Ужас. И, кажется, это всё из-за меня. Я напросилась на дешёвый ночлег, и он согласился. Однако я же не заставляла и его ночевать здесь», – задумалась девушка.

– Значит, я пойду на поиски номера в другой отель. А пани Гринчук остаётся в 52, который вы должны были держать для меня, – произнёс Дюке.

– Извините нас, пожалуйста, – ответил администратор.

Бернар отошёл от стойки и повернулся к Дине.

– Спокойной ночи.

– Нет. Я не думаю, что смогу спать спокойно в чужом номере. Это я должна отправиться на поиски другого ночлега, – сказала Гринчук.

– Ни в коем случае. Я не допущу этого. Ведь это я вызвал вас сюда, в Прагу. Ошибка с номерами – это не наша ошибка. Ни вы, ни я тут ни при чём. Правда, я больше никогда не буду снимать номер в данном отеле. Это я серьёзно говорю.

– Я не сомневаюсь. Вы извините меня.

– За что?

– Если бы я не захотела остановиться в недорогом отеле, подобно этому, вы бы сейчас преспокойно отдыхали в каком-нибудь престижном номере. Единственное, что я не могу понять, так это вот что. Почему вы и себе заказали номер в этой гостинице?

– Потому что я не люблю вульгарность позолоченных кранов. Мне больше нравится простота форм.

– Это вам передал менеджер? Вы дословно запомнили то, что я ему сказала. Хорошая память, – с иронией проговорила Дина.

– Да. Он заявил, что «эта художница какая-то странная, говорит, что не нуждается в роскоши, но сама при этом не из богатого семейства». Я и захотел увидеть вас. Впрочем, я тоже не люблю роскошь. Я ценю искусство, а не вычурность бытового характера.

– Вы захотели увидеть меня из-за того, что я пренебрежительно отношусь к роскоши, в которой вы привыкли жить?

– Частично. И из-за этого, и из-за другого.

– Вы удивительный человек.

– Вы тоже.

– Благодарю!

– Не за что. Знаете, я сегодня очень счастлив. Я это отчётливо осознал, когда увидел вас на Карловом мосту.

– А я вам завидую. Прекрасно, когда человек замечает своё счастье и понимает его.

– Дина, вы хотите сказать, что ещё не заметили своего счастья?

– Нет. То есть не совсем. Когда я узнала, что у меня будет выставка в Праге, я была очень счастлива. И сегодня я гуляла по городу и ощущала, как предстоящее событие вползает в мою душу, и мне хочется прыгать от счастья. Но сейчас всё изменилось. Из-за меня вы лишились номера. Чувство вины портит любой праздник.

– Не надо так говорить. Вы ни в чём не виноваты.

– Я обязана своему счастью вам. И мне очень неприятно, что возникла путаница с номерами. Лучше вы оставайтесь в этом отеле, а я куда-нибудь поселюсь, – ответила Гринчук и подумала: «Куда же я пойду одна, если я плохо ориентируюсь в родном городе, не говоря уже о чешской столице? И всё-таки здесь оставаться неловко. Не знаю, как быть. Как вести себя с ним?».

– Не беспокойтесь. Отправляйтесь спать. Завтра нас ждут большие дела, – произнёс Бернар, а в голове закружились мысли: «Я не хочу с ней расставаться. Никогда. Ни на минуту. Какой же болван этот администратор! Наши номера были по соседству, а теперь…».

Дюке направился к выходу. Дина хотела взять ключ, но увидела, что за стойкой никого нет. «Куда они подевались? Я что тут должна ночевать? Отвратительная ситуация получилась», – разозлилась художница. Наконец вышел заведующий. Разглядев у входной двери директора парижской галереи, он громко закричал:

– Месье Дюке! Месье Дюке, не уходите.

«Слава Богу! Они, наверное, нашли свободный номер», – успокоилась девушка.

– Что случилось? – поинтересовался Бернар.

– Мы не можем отпустить вас в ночь. В это время вы не найдёте ни одного свободного номера, – сказал заведующий.

– Вы издеваетесь? В вашем отеле тоже нет свободного номера, – упрекнул француз.

– Да. Но мы подумали, что вы могли бы переночевать в 52 номере, который заняла пани Гринчук. А завтра у нас может освободиться номер, и вы переедете в него. Или днём у вас будет возможность подыскать другую гостиницу.

– А я куда денусь? – не выдержала Дина. Они собираются поселить её в номере с мужчиной? Чтобы она спала вместе с человеком, который устроил ей выставку? Чудные чехи.

– Вы останетесь в этом же номере. У нас в 52 номере есть двуспальная кровать, а также диван. Здесь нет ничего аморального, – вмешался в беседу администратор. Он посоветовался с заведующим, и они пришли к выводу, что нельзя важного человека отпускать просто так. Ведь это может сказаться на репутации их гостиничного бизнеса.

– Почему вы предлагаете мне подобный вариант ночлега? По-вашему, это нормально, если девушка будет спать в одном номере с мужчиной, с которым знакома всего несколько часов? – возмущался и одновременно пылал радостью Бернар.

– Да, нормально. Мы же не заставляем вас спать вместе. Вы просто на одну ночь станете попутчиками. Это чисто деловая ночь. Без всяких пошлых мыслей и воплощений на практике.

Гринчук и Дюке переглянулись. Они еле сдерживались от смеха от такого перевода на русский.

– Ну, вы даёте, ребята! – воскликнула Дина. – Пожалуй, если я когда-нибудь ещё окажусь в Праге я обязательно загляну в ваш отель для поднятия настроения. Давайте мне ключ. У меня уже нет сил стоять на ногах.

– Что вы решили? – спросил заведующий, передавая ключ художнице.

– Я не знаю, – ответила она и посмотрела на Бернара.

6

Они вошли в лифт. Дина попросила директора парижской галереи кое-что пообещать ей. Девушка задала вопрос, то и дело вертевшийся в её голове, как только она услышала странное предложение от сотрудника отеля.

– Вы обещаете, что не будете приставать ко мне?

– Обещаю.

– Вы честно сейчас ответили? Я знаю, что вам может показаться двусмысленной данная ситуация. Художница, которой вы помогаете, будет в одном номере с вами. В общем, это наводит на всякие глупые мысли. Ну, вы понимаете, о чём я? Да?

– Понимаю. Я честно обещаю, что не буду к вам приставать. Клянусь. Нам завтра рано вставать, – проговорил Бернар и подумал: «Она ещё так молода, невинна. Я не позволю никому её обидеть. Я буду защищать её. Даже от самого себя».

– Спасибо. Почему-то неуверенность захлёстывает меня сильнее.

– Забудьте про ошибку, которую совершили чужие люди. Нам не стоит о них думать. Гораздо важнее ваше искусство. Даю слово, что выставка будет удачной.

– Благодарю. Я очень счастлива.

– Наконец-то вы заметили своё счастье.

– Да. Но я всё же считаю, что не стоит постоянно думать о счастье. Иначе его можно нечаянно разрушить.

– Ну, тогда не думайте о нём, а получайте удовольствие от приятных обстоятельств, – сказал Бернар. – Вот и пятый этаж. Мы прибыли.

Гринчук повертела ключом в замке. Номер открылся. «О, Боже, как мы будем ночевать в одной комнате?» – встревожилась художница.

– А здесь не так уж плохо, – весело произнёс Дюке.

– Вы хотите сказать, что вам нравится то, что вы видите? Простота форм и так далее, – уколола его Дина. – Может, вы всё-таки надеялись, что краны будут позолоченными?

– Нет. Я всем доволен. Главное – с кем находишься, а не в каком месте.

– А я где-то слышала нечто подобное.

– Если мысль хорошая, то почему бы её не повторить.

– Только помните, что вы обещали.

– Разумеется.

– Уже двенадцать! – объявила Гринчук. – Поздно.

– Значит, пулей в ванную и отбой.

Им было очень уютно вдвоём. Они казались семейной парой, прибывшей провести впечатляющий уик-энд. Хотя общались исключительно на «вы» и избегали прикосновений друг к другу. Бернар Дюке вёл себя осторожно, ненавязчиво. Он старался убедить Дину в том, что ей нечего бояться. И она действительно не боялась. Конечно, она совсем не так представляла себе первую ночь в Праге. Она собиралась лечь пораньше, чтобы выглядеть завтра отдохнувшей. Ошибка гостиничных работников выбила из колеи все её заготовленные маршруты. Ночь с незнакомым мужчиной определённо не входила в планы художницы. Да, на Карловом мосту она была очарована голубыми глазами Бернара. Может быть, какую-то долю секунды она замечталась, возжелала остаться с ним навсегда. Однако судьба поразила её своей выходкой. Как можно, чтобы этот месье Голубые глаза оказался именно директором парижской галереи, именно тем человеком, что организует её выставку! Гринчук, будто ударили по ногам, и она упала. Естественно, это не слишком болезненный удар, но что это удар, сомнений не оставалось.

Она легла в постель. «Скоро он выйдет из ванной комнаты. А вдруг он будет ко мне приставать, несмотря на обещание? Тогда я закричу. Плевать мне, что подумают другие», – размышляла девушка. Она не могла освободиться от его очарования. Ей очень хотелось, чтобы он был рядом. В то же время она испытывала непонятную робость. Видимо, ощущался его жизненный опыт, умение вести себя в любой ситуации. «Творческому человеку нужен руководитель. Он вполне годится на эту роль. Да, Мэрилин Монро когда-то изрекла мудрую фразу, которая очень подходит мне, особенно в настоящее время: „Я просто маленькая девочка в большом мире, которая пытается найти любовь“. Точно это про меня. О, он идёт», – Дина закрыла глаза. Спустя две секунды Бернар лёг справа от неё. Она посмотрела на него.

– Вы ещё не спите? – спросил Дюке. Он надеялся, что пока примет душ, Гринчук уснёт. Француз собирался любоваться ею до утра. Мечтал растянуть время, чтобы как можно дольше побыть с ней. Он не загадывал на будущее, не торопил события. Он просто жил сегодняшним моментом и наслаждался тем, что дарила судьба. Любовь затапливала его сознание. И он безропотно в ней тонул, не одёргивая себя, не пытаясь остановиться. Теперь он знал, что такое неповторимое ощущение долгожданной любви.

– Нет. Не сплю. Устала, а уснуть не могу. Странно, – ответила художница.

– Новая обстановка смущает.

– Наверное. Я впервые ночую в гостинице.

– Да? Тогда понятно. После родного дома и любимой кровати всё кажется неудобным, противным. Даже если это неудобное и противное отдаёт роскошью. Я вот уже привык к переездам, к перелётам. И почти не замечаю те места, в которых приходится делать остановку.

– Несмотря ни на что, дома лучше. Я хочу обратно.

– Э, нет. Так быстро я вас не отпущу. Ближайшие два дня мы проживём здесь, в Праге. И забудем на это короткое время родные стены.

– Забыть очень сложно. Я никогда не покидала родную землю. К тому же одна. Страшно.

– Но вы же сейчас не одна. Я с вами, а если я с вами, значит, ничего сверхъестественного не случится. Гарантирую, – улыбнулся Дюке. Рука Дины находилась близко от него. Он не выдержал и взял её пальчики в свою крупную ладонь.

Девушка не выдернула руку, а лишь всхлипнула и расплакалась. С ней давно никто не обращался как с малышкой, не успокаивал. Атмосфера чужого города проникла в её мысли, которые лихорадочно носились, восстанавливая в памяти всё, что она когда-то пережила. Смерть отца, предательства парней, отстаивание права на творчество…

Бернар обнял её и прижал к себе.

– Моя девочка, не надо плакать. Я здесь. Я никуда не уйду, – шептал он. «Какая же она трогательная, хрупкая! Я люблю её. С той секунды на Карловом мосту», – подумал Дюке.

Усталость и нервозность минувшего дня сказались на Гринчук. Слёзы лились сами собой. Капелька за капелькой она чувствовала, что расслабляется, избавляется от гнетущего одиночества, от невыносимой тоски. Тёплые объятия Бернара погружали её в сон, в котором было легко, надёжно и очень спокойно. А ещё там царила любовь.

7

Выставка, только что открывшаяся в пражском музее, называлась «Пейзажи русской земли». Дина Гринчук несколько раз внимательно перечитала афишу у входа. «Моя первая зарубежная выставка. Прага, я люблю тебя! И спасибо тебе за встречу с Бернаром. Я и его люблю, но как ему сказать о любви? Он не поверит, подумает, что я из благодарности за свои картины вешаюсь ему на шею. Без любви плохо, а с любовью ещё тяжелее. Тысячи дурацких отговорок. Будешь жалеть, что не призналась в своём чувстве. А может быть, наоборот, будешь жалеть, что призналась в нём. Запутанная жизнь», – пронеслось в голове девушки, когда она наблюдала за директором парижской галереи. Он разговаривал с куратором выставки. Улыбался и ловил взгляды любимой художницы. Да, Дина Гринчук стала его любимой художницей. Сначала он полюбил её искусство. А теперь томился от невыносимой притягательности её личности. Он влюбился в неё, однако всеми силами боролся с этим наваждением. Дюке полагал, что его любовь к ней покажется Гринчук ненастоящей. Больше всего он боялся, что она подумает, будто он хочет платы за свой труд, за организованную выставку. Ах, если бы она знала! Ему не нужна была ночь страсти, в которой отсутствовало духовное притяжение. Раньше он не придавал такого значения постели. Но ведь раньше он и не любил. Он никогда не любил тех, кто когда-то подогревал его огонь. Они – временные утешения для тела, жаждущего побед. Дина пробудила в нём новые мысли, открыла тайны души и сердца. Он хотел её. Хотел не просто для удовлетворения желаний. Нет. Он хотел её, потому что любил. Любил искренне, нежно. С каждой минутой его любовь перерастала в обожание. И Бернар стеснялся этих эмоций. «Интересно, верит ли Дина в любовь с первого взгляда? Как мне сообщить ей о том, что она – именно та женщина, которую я полюбил с первого взгляда? Вчера на Карловом мосту я это понял. Я ничего подобного прежде не испытывал. А ведь опыт отношений у меня немаленький. Если я признаюсь ей в любви, то вдруг она исчезнет из моей жизни? Вдруг она испугается и сбежит, и я никогда её больше не увижу? Я не смогу без неё. Мне необходимо видеть её, наслаждаться её образом. Может быть, она позволит себя любить. Я ни за что не хотел бы получать любовь только из благодарности, только из невозможности отказать. Я не желаю, чтобы она тяготилась моим чувством. Я хочу, чтобы и она тоже любила меня, чтобы мы вдвоём умирали от счастья. Скорее бы покинуть музей и отправиться с Диной куда угодно!» – размышлял Бернар.

– Месье Дюке, большое вам спасибо за эту выставку! – сказала Дина, подойдя к нему. Они стояли в углу, откуда открывался вид на весь выставочный зал. Люди подходили к картинам, внимательно рассматривали, о чём-то рассуждали, некоторые фотографировали. Прессы было много. Связи директора парижской галереи помогли расшевелить общественность.

– Пожалуйста. Правда, это я должен сказать вам «спасибо». Ведь вы подарили мне праздник, – ответил француз. – Послушайте, Дина, не говорите мне «месье Дюке». Для вас я просто Бернар. Хорошо?

– Как-то неудобно. Ведь вы…

– Что я? Старше вас, и потому вы не можете ко мне обращаться по имени? – перебил её Дюке. Да, он думал о разнице в возрасте. Неужели он годился ей в отцы?

– Нет. Дело не в этом. Хотя и… Я имела в виду статус, положение или как правильно это звучит, – запнулась девушка. Она не ожидала такой вспышки ярости от милого человека, который в прошлую ночь убаюкивал её, словно малышку.

– Статус, положение? Это не имеет никакого отношения к общению двух друзей, – сказал он. – Мы ведь друзья?

– Да, Бернар, друзья, – ответила художница и подумала: «Почему бы и нет? Если я люблю его, то значит, я имею право хотя бы на дружбу с ним. От дружбы с ним я не смогу отказаться. Дружба с этим мужчиной мне нужна отнюдь не для воплощения корыстных целей. Мне просто он очень нужен».

– Вот это мне уже нравится. Дина, а сколько вам лет? – полюбопытствовал директор парижской галереи.

– 26. А что?

– Я старше вас на четырнадцать лет. Мне сорок. Кажется, в отцы я вам вряд ли гожусь, – успокоился Бернар.

– Угу. Вряд ли. А вы что хотели меня удочерить? – засмеялась Гринчук. «Неужели он думал, что я – несовершеннолетняя? Может быть, он считает, что большая разница в возрасте мешает любви? Или опасается того, что я не смогу полюбить взрослого мужчину, предпочтя ему парня-ровесника? Или же думает, что он не подходит мне по возрасту и оставит всякие попытки добиться меня? Неизвестность вечно подводит человека, заставляя тревожиться тогда, когда этого делать не стоит», – пронеслось в голове девушки.

– Нет, удочерить не хотел и не захочу. Мне нужны вы для другого дела.

– И что за дело? Опасное?

– В каком-то смысле да.

– Я заинтригована. Рассказывайте.

– Здесь неподходящая аудитория. Может быть, мы с вами сбежим отсюда?

– Сбежим? Но куда?

– Выставку открыли. Официальная часть завершилась. На вопросы есть ответы. Завтра придём сюда снова. А сейчас мы можем для всех исчезнуть, если вы, конечно, не хотите остаться.

Дина задумалась на минуту: «Куда же мы пойдём?». Выставка немного утомила её. Она раздала десятки интервью журналам, газетам, телеканалам. Теперь художница мечтала скрыться.

– Я не хочу здесь оставаться.

– Идём.

8

Несколько кварталов они прошли молча. Бернар думал о Дине. Дина думала о Бернаре. «Надо же он попросил обращаться к нему просто по имени. Не обольщайся, Диночка. Может быть, он со всеми девушками подобным образом себя ведёт, а ты, услышав от него нежную фразу, тут же таешь. Так нельзя. Надо собраться и не позволять ему никаких вольностей. Моя выставка тоже открывает ему свои профессиональные горизонты, а потому не стоит дёргаться из-за того, что я ему что-то должна. Не все ищут выгоду в любом поводе. Успокойся. Если бы он хотел получить какую-то плату, он бы ещё прошлой ночью предпринял шаги, но он не сделал ничего предосудительного по отношению ко мне. Он вёл себя весьма прилично. И я не имею права думать о нём плохо», – размышляла художница, крепко сжимая ручки своей маленькой чёрной сумочки.

Дюке время от времени поглядывал на неё. Любоваться её гордым профилем приходилось украдкой, чтобы она не заметила. Старался сохранить в памяти каждую чёрточку лица. Он не мог ничего с собой поделать. Дикая любовь разъедала его, и он не знал, как себя вести с нею. Неподдельное чувство пропечатало его мысли, будто кто-то подложил под них копирку. И везде значилось простое и одновременно сложное для него предложение: «Я люблю тебя, Дина!». Конечно, он собирался рассказать Гринчук о любви. Однако он не хотел делать этого сейчас, фактически в первый день знакомства, боясь спугнуть её. Хотя и понимал, если не поторопится, то рискует упустить своё счастье. Примеры у него имелись. Друг Бернара, вернее, бывший друг, был без ума от одной барышни. Терпеливо он выжидал подходящий случай для объяснения в любви. Как вдруг кто-то посмелее, взял и сделал ей предложение, а она согласилась и навсегда исчезла из его мира. А он впал в отчаяние, запил и с тех пор директор парижской галереи его не видел. Мужчина отрубил все связи с миром и погрузился в боль. Дюке не желал дойти до такого состояния. Всё надо делать вовремя. У него вдруг заныло сердце. Бернар вспомнил, что ему завтра необходимо вернуться в Париж. «Позже разберусь с этим вопросом», – решил он.

– Дина, какую кухню вы предпочитаете? – спросил Дюке.

Художница вздрогнула. Она замечталась. Не обращая внимания на окружающую действительность, она парила в облаках вместе с Бернаром. Пора спускаться обратно на землю.

– Кухню? Вы имеете в виду, какая еда мне нравится?

– Да. Именно это я и имею в виду.

«Кажется, он приглашает меня в ресторан. Вдруг он будет есть мясо или рыбу? Я же не вынесу ни вида, ни запаха этой пищи. Надо признаться ему, что я вегетарианка. Отказываться от приглашения в ресторан некрасиво. Ведь Бернар хочет сделать мне приятное. Наверняка, он привык посещать такие места, знает массу экзотических блюд. А я и понятия не имею, какие могут встретиться названия в меню, и что за еда за этими названиями стоит. Главное – не ошибиться в выборе блюда. Подумаю, что это овощной салат, а там, откуда ни возьмись, окажутся кусочки того, чего я ни за что не взяла бы в рот. Придётся мне выдержать», – задумалась Гринчук.

– Дина, у вас такая огромная коллекция любимых блюд, что вы не знаете, с какой кухни начать? – не выдержал Дюке и расхохотался. Его рассмешил чересчур сосредоточенный, серьёзный вид девушки при ответе на элементарный вопрос.

– Что тут смешного? – обиделась она.

– А всё. Почти десять минут рассуждать о том, какую кухню обожаете – это для меня удивительно. Ну, вы определились?

– Вероятно, мой ответ вас убьёт.

– А может, только ранит?

– Нет. Скорее, убьёт.

– Что же делать? Если ваш ответ меня убьёт, то кто будет сопровождать вас в ресторан?

– Не знаю. Может, мне не стоит давать ответ на этот вопрос. Обойдёмся без ресторана.

– Ну, уж нет. Мы обязаны отметить вашу выставку. Я затеял, значит, я и расплачиваюсь.

– Бернар, я вегетарианка.

– О, счастье! – воскликнул директор парижской галереи, вскинув руки вверх. Проходившая мимо женщина подозрительно посмотрела на них.

– Что случилось? Чему вы радуетесь? – поинтересовалась Дина. Такой реакции она не ожидала от выдержанного, как лучшее французское вино, мужчины.

– Потому что я тоже вегетарианец, – ответил Дюке и взял Дину за руку.

– Не может быть.

– Да. Уже десять лет предпочитаю вегетарианскую кухню. И не жалею.

– А я шесть лет как вегетарианка, – сказала художница.

– Вот это совпадение. Судьба знает, кого и с кем соединять, – произнёс Бернар.

– А вы верите в знаки?

– Ещё как.

– Я тоже.

– Значит, можем спокойно отправляться в вегетарианский ресторанчик.

Через семь минут такси везло их к месту назначения.

9

После вкусного обеда Бернар повёл Дину гулять по Праге. Вчера она бродила в одиночестве, не осмеливаясь попросить незнакомцев сфотографировать её. Сама делала снимки, чтобы когда-нибудь воссоздать на своём холсте пражскую атмосферу. Сейчас она была счастлива. Счастлива впервые за последние пять лет. Дюке не позволял ей уходить в мысли и заниматься самокопанием. Он вёл себя как мальчишка. Хватал за руку и тащил то к одному памятнику, то к другому, то к третьему… Она улыбалась в объектив. И он сиял от блеска её зелёных глаз. Через час директор парижской галереи отважился сфотографироваться с ней вдвоём. Он остановил двух парней и девушку. Передал одному из юношей фотоаппарат. Дина обрадовалась. Она мечтала запечатлеть любовь. Да, она знала, что этот день больше не повторится, что через сутки они расстанутся и уже не встретятся вновь. Она желала сохранить это чувство. Пусть на фотографии. Неважно. Снимок будет доказательством их мгновения счастья. А Гринчук ценила такие эмоции. Впрочем, для Бернара совместный кадр имел столь же эпохальное значение, что и для художницы.

Секунды отрадного затмения перебегали в минуты, а те, в свою очередь, превращались в часы. Близился вечер. Дюке, словно пробудился ото сна. «Мне же надо найти номер!» – воскликнула душа мужчины. Он не желал смущать Дину ещё и в эту ночь. Когда утром они уходили на открытие выставки, Бернар узнал у администратора, что сегодня ни один из номеров не освободится, поэтому если ему срочно нужна отдельная комната, то лучше поторопиться и решить этот вопрос до полудня. Но директор галереи, очарованный своей спутницей забыл, что ему необходимо подыскать ночлег.

– Нам пора возвращаться в гостиницу, – сказал Дюке.

– Только пять часов. Ещё рано, – проговорила Дина. И тут вдруг до неё дошло. «Не ещё, а уже не рано. Скоро ночь, а насколько я помню, он не решил вопрос с номером. Его чемодан до сих пор стоит рядом с моей дорожной сумкой. Он не может вторую ночь спать со мной в одной постели. И всё-таки я не хочу, чтобы он уходил», – подумала девушка.

– Я должен забрать из вашего номера свой чемодан, – с горечью произнёс Бернар.

– А вы уже где-то сняли себе номер? – спросила художница, прекрасно зная на него ответ. Он же всё время был с ней. Значит, он не мог его снять.

– Думаю, вам известен ответ.

– Да, то есть, нет. «Нет» в смысле, что вы не нашли себе гостиницу.

– Верно. Не нашёл. Однако прямо сейчас отправляюсь искать.

– Не уходите.

– Почему?

– Я… – запнулась Дина. «Не могу же я сказать ему, что люблю его».

– Что вы? – спросил он, взяв её за руки. Он смотрел ей в глаза, надеясь увидеть то, что мечтал увидеть. «Она хочет, чтобы я остался, и она боится, что этого хочет», – осознал Бернар.

– По сути это ваш номер. И исчезнуть должна я, – проговорила Гринчук.

– Нет. Только не исчезайте из моей жизни. Прошу вас.

Возвращение в отель вызвало небывалую грусть. Дюке хотел быть с художницей. Но только не в гостиничном номере, а у себя дома. А ещё он мечтал, чтобы их не связывали деловые вопросы, которые откровенно мешали отношениям, вынуждая каждого участника любовного тандема чувствовать себя своеобразным должником. Выбора не оставалось и приходилось просто ждать, что подскажет течение времени. Также в туманном ожидании томилась душа девушки. Томилась от неизвестности, от любви, от долга, от собственной невероятной правильности поведения. А ведь любовь не обязана быть строгой, подчинённой нелепым правилам. Никаких правил, когда любовь постучалась в сердце! Никаких. В противном случае, любовь уйдёт до того, как ей откроют дверь. Она нетерпелива, поэтому нажатием на звонок утруждать себя не станет. Развернётся, оставив после себя дикую боль и острую потерянность. И уже её не волнует, что тебе плохо без неё, что ты умоляешь вернуться, что не закрываешь двери, наоборот, распахиваешь настежь, чтобы ей не пришлось стучать кулачком или дотрагиваться пальчиком до звонка. Бесполезно. Она не знает о том, что тебе трудно без неё. Она занята другими проблемами. Поздно человек замечает то, что теряет. Раскаивается. Толку от этого нет. Сам себе причиняет страдания. Хотя мог бы никогда не узнать об их существовании.

Они разместились по краям кровати, чтобы случайно не дотронуться друг к другу. Вторая ночь делала Бернара и Дину более близкими духовно. Оба понимали, что их сердца стучат любовью. Однако и он, и она закрывали уши, чтобы не слышать. Притворялись равнодушными. А души изнывали от желания.

10

Дюке проснулся, когда на часах ещё не было шести. Последние минуты, наполненные счастьем, исчезали. Очень тихо он собрался, стараясь не разбудить художницу. Спустился. Написал записку и заказал цветы. Среди ярко-красных роз выделялся белый бутон. Бернар намеренно попросил, чтобы в центре красовалась снежная розочка. Вернулся в номер и положил букет с запиской на тумбочку у входа. «Может быть, она не обратит внимания на этот пучок, уйдёт гулять по городу в ожидании меня, а я как последняя сволочь в это время буду лететь в Париж», – промелькнуло в сознании мужчины. Он ненавидел себя. Разве это нормально – убегать от любви? Конечно, ненормально. Это подло, это низко с его стороны. Это измена святому чувству. Но он не мог ради своего удовольствия подводить других людей, которые ждали его сегодня на конференцию. Он не имел права отменять столь масштабное мероприятие. Ведь оно было запланировано два месяца назад. И сказать о нём Дине, предупредить её о своём отъезде тоже не мог. Опять-таки страшился, что она не поверит, посчитает его несерьёзным человеком, который сначала влюбляет в себя, а потом бросает, полагая прощальный подарок из цветов романтическим жестом. Бернар посмотрел на девушку. Присел на колени рядом с кроватью. «Дина, если можешь, прости. Знаю, что предаю, но… Ты справишься. Провести один день в Праге не так уж сложно. Хотя вдвоём нам было бы лучше. Когда-нибудь мы обязательно встретимся. Ты талантливый мастер. И у нас ещё будут выставки. Однако уверен, что карьера для тебя не самое главное в жизни. Для меня тоже. Смешно. Ведь я покидаю тебя сейчас именно из-за работы. Я надеюсь, что ты поймёшь, что я лечу на это собрание не для себя, а для других. Это не оправдание мне. Я и сам знаю. Я люблю тебя. Всегда буду любить. Прежней беззаботной жизни у меня уже не будет. В ней есть ты, моя любовь», – прошептал Бернар. Осторожно взяв чемодан, он вышел из номера.

Гринчук встала около десяти. У неё сегодня выходной. И этот последний день в Праге она мечтала провести по-особенному. Она подозревала, что Дюке что-нибудь придумает, поведёт её в какое-то необычное место, где они будут вдвоём находиться под впечатлением от волшебного города, исполняющего любые желания. Дина огляделась вокруг. Бернара не было. «Интересно, куда он ушёл? Готовить сюрприз? Вполне вероятно», – подумала художница. Она приняла ванну. Оделась. И только тут обнаружила, что чемодана нет.

– О, Господи! Он съехал! – воскликнула она. – Ничего не сказал. Не предупредил. Я – самая наивная девушка на всей планете.

Дина расплакалась. Она не ожидала такого поступка от Бернара. Ведь она ясно дала понять, что не против, чтобы он ночевал в этом номере. «Я ему ни капельки не нравлюсь, поэтому он уехал, чтобы не давать напрасных обещаний. Но это невозможно. Я ведь видела в его глазах любовь. Прочитала по губам. Я не могу ошибаться. Я чувствую, что он любит меня так же, как и я его люблю. Да, я люблю его. Где же он?» – терзалась Гринчук. Она ходила по комнате. Выглядывала в окно. Вдруг он ждёт её на улице? Там, за окном торопились по важным делам чехи. Чужой город, чужая страна. И она сама себя чужая. Ей хочется покинуть собственное тело, бежать за ним, искать его, в радостном предвкушении заворачивать за угол, чтобы столкнуться с ним. Чтобы их сердца громко застучали от любви, а души вспыхнули страстным огнём. Нет. Она никогда его больше не увидит. Даже случайно встретить на улице его не доведётся.

Нахождение в номере стало невыносимым. Дина решила пойти погулять. «Надо спросить у администратора. Может быть, ему известно, куда отправился Бернар Дюке. Какой пятизвёздочный отель его принимает как почётного гостя?» – подумала она. Подходя к двери, она сжалась в комок. Цветы. Она не заметила их раньше, хотя и ощущала приятный аромат. Гринчук взяла в руки букет, наклонилась понюхать любимые розы и увидела бумажку.

– Это ещё что? Записка? От Бернара? Разумеется, от него. Кто ещё мне может подарить цветы и оставить послание? Разве что поклонники живописи. Тут сомнительно. Никто так меня не понимает, как Дюке, – говорила сама с собой девушка.

Я надеюсь, вы больше не будете плакать. Но если вы когда-нибудь ещё начнёте лить слёзы, вам стоит лишь произнести моё имя, и я прилечу. Прилечу к вам, моя милая, моя хорошая девочка, моя Дина. Только не считайте мой отъезд предательством. Это не так. Я просто не хотел забивать вашу голову своими рабочими задачами, которые решать должен я самостоятельно. Верю, что вы чудесно проведёте последний день в Праге. Я уже скучаю, но большое мероприятие, связанное с выставочным залом, вынуждает меня повести себя подобным образом. Спасибо за ваше искусство. Ваши картины делают меня счастливым.

Навсегда ваш Бернар Дюке

– И никакого намёка, что мы увидимся вновь, – проговорила Дина. – Прощай, Бернар. Прощай, месье Голубые глаза. Кажется, я вас уже ненавижу.

11

Может показаться, что творческий человек – свободная птица, которой незнакомо слово «дисциплина», которая не знает ограничений ни в чём. Она летит туда, куда подсказывает ей сердце. Некоторые подумают, счастливчики они, эти все художники, писатели, музыканты и прочие люди искусства. Нет. Они – не счастливчики. Они несут свой крест, и он не такой уж лёгкий. Ведь они не умеют ничего другого, как сочинять по велению души. Создавать что-то – это всегда мука. Обычная работа, состоящая из восьми часов напряжения, строгого графика и подчинения начальнику, им неведома. Только это вовсе не означает, что творцы – бездельники, раз они не трудятся так же, как и большинство населения. Нет. Просто у них иной режим, который оказывается зачастую тяжелее традиционного. Подчиняться тоже есть кому – Богу, а также отдельным личностям на земле. В искусстве необходим и порядок. Потому не всегда творческий человек действует стихийно. Он сам решает, когда будет работать. Работать не по принуждению, как многие в офисах, а по собственному желанию. И это ценно.

Дина пришла в себя. Боль уничтожала её медленно. Она ясно понимала, что такое чувствует впервые. Да, в 26 лет жизнь круто изменилась. Она словно бы повзрослела за несколько часов, проведённых в одиночестве, в котором она итак довольно долго обитала и от которого отвыкла, пока Дюке был рядом. Она летела в Прагу с надеждой. Думала лишь о своих произведениях, о том, как примут её картины пражане. Гринчук и представить не могла, что ей настолько быстро разобьют сердце. Бернар уронил её сердце на пол, и оно подобно стеклянной вазе, разделилось на сотни осколков. Он исчез из номера. Но художницу не обманешь. Слишком глубоко она ощущает мир. Он исчез не только из номера. Он исчез из её собственной планеты. Она никогда больше не заглянет в его голубые глаза, не начнёт тонуть в них, желая, чтобы её не спасали из этого моря любви.

«Директор парижской галереи занят искусством, и ему нет дела, что какая-то девчонка из России, сходит с ума от любви к нему», – страдала Гринчук. Она отправилась на прогулку. Она не собиралась портить себе последние сутки в чешской столице. Разумеется, они уже испорчены. Однако Дина старалась выглядеть бодрой, весёлой, счастливой. Никто не должен видеть слёз души. Пусть внутри неё идёт дождь. Внешне она предстаёт солнечным днём.

Она делала неспешные шаги по Стромовке, наслаждалась красотой дивного парка. В центре города приобрела милые сувениры на память. Вечером сложила вещи в коричневую дорожную сумку. Перечитала записку Бернара. Снова расплакалась. Сфотографировала букет – его прощальный подарок. Отрезала ножницами бутоны и спрятала в пакет. Розы она заберёт с собой. Первая её мысль была при прочтении записки – выбросить цветы в окно. Потом подумала, что будет жалеть. Решено. Она вернётся в Москву с ними. Со временем розы засохнут, тогда она спрячет лепестки в какую-нибудь коробочку и будет иногда доставать их, вспоминая свою единственную любовь.

Полночи провела без сна. Мысли о Бернаре не давали ей расслабиться, не отпускали её душу. Дина грезила упасть в его страстные объятия. Ненавидела себя за слабость. Разве она имеет право теперь, когда он далеко от неё, когда она в точности не знает местонахождение Дюке, мечтать о его любви?! «Ну, и что из того, что он неизвестно, где существует в эту минуту. Я люблю его. И мне всё равно, где он. Я буду воскрешать в голове его лицо, его руки, его тело. Подумать только, ещё вчера он лежал рядом со мной на этой самой кровати. Жизнь, ты удивительно непостоянна! В этом ужас нашего счастья. Сегодня мы уверены, что так будет всегда. Завтра нас бьют по коленям, и мы падаем. Глагол „подняться“ некоторое время не употребляется, потому что нерешительность затапливает мозг», – крутилась с боку на бок на постели художница.

Она прибыла на российскую землю около двенадцати часов дня. В аэропорту её встретила мама.

– Диночка, ну как ты? Как выставка прошла?

– Всё замечательно. Прага – очень тёплый город. Доброта на каждой улице, – ответила Гринчук. Во время полёта она решила, что расскажет матери в подробностях свою историю любви. Она с юности делилась с ней сокровенными фантазиями. Вероника Васильевна поддерживала дочь в любом начинании. Она же настояла на том, чтобы Дина продолжала совершенствовать своё искусство, ни в коем случае не бросала только из-за того, что живопись – неприбыльное дело. «Если тебе нравится то, чем ты занимаешься, то какая разница, сколько ты получаешь за это», – говорила старшая Гринчук. Особенные взгляды у неё были и на любовь: «Не оставайся с человеком, который ценит тебя за что-то материальное. Финансы могут уйти, и тогда же уйдёт псевдочувство, а внутренняя любовь никогда не испарится, что бы ни случилось в реальном мире». Встретив маму, девушка поняла, что не сможет ей ничего личного сообщить. Пока не сможет. Ведь стоило ей вспомнить Бернара, как она начинала плакать. «Мама посчитает, что раз я реву, значит, он повёл себя не по-джентльменски со мной. А это совсем не так. Наоборот, он поступил как настоящий мужчина. Не обманул, не соблазнил. Просто тихо уехал», – промелькнуло в голове девушки по дороге домой.

12

Бернара окружали люди. Собрание завершилось. Но никто не спешил уходить. Наступало время отмечать успехи. В зале раздавали напитки. Вечеринка разгоралась.

– Здравствуй, Бернар! Как дела? – обратилась к директору парижской галереи длинноногая блондинка в блестящем чёрном платье.

– Добрый вечер! Всё не так уж плохо, – Дюке попытался вспомнить, где он сталкивался с ней. Может быть, он провёл с этой претенциозной особой когда-то одну ночь? Оттолкнул эту мысль, поскольку женщина выглядела роскошно-вульгарной, что ему захотелось поскорее покинуть фуршет.

– Бернар, ты, что не помнишь меня? – изумилась блондинка.

– Не уверен в нашем близком знакомстве, – сказал он.

– А мы и не были близки. Неужели глядя на любую девушку, в голове у тебя сразу вертится колесо: «Спал или не спал?»?

– Нет. Не на любую.

– Похоже, ты влюбился.

– А что заметно?

– Конечно. Раньше ты вёл себя по-другому. Сейчас твои мысли витают не здесь.

– Ты угадала. Хочешь знать, где?

– Интересно, где же?

– В Праге.

– Серьёзно? Ну, ты даёшь! Она чешка?

– Нет. А ты не ревнуешь?

– Бернар, ты так и не вспомнил, кто я?

– Жутко стыдно. Но не припоминаю.

– Мари. Та самая Мари, которую любил твой друг Жак.

«Господи, Мари, из-за которой Жак потерял себя, погубил! А совесть её не замучила. Хотя ей, наверное, надоело ждать, когда же он признается в любви. Всё сложно», – подумал Дюке и сказал:

– Значит, у тебя жизнь прекрасна. Судя по твоему виду. А про Жака тебе кое-что известно?

– Да. Моя жизнь прекрасна. Прекрасна внешне, мой дорогой Бернар. Однако внутри всё кровоточит. Любви нет в моей жизни. Понимаешь? Любви нет. А Жак любил меня, по-настоящему любил. Я поздно поняла. Тем не менее, я поняла его любовь. Главное, что я всё-таки поняла. Впрочем, уже поздно. Говорить об этом поздно. Не хочу.

– Он уничтожил себя из-за тебя, – Бернару было обидно за друга.

– Я знаю. Мне больно.

– Почему же тогда ты так поступила?

– Мы, женщины, очень нетерпеливы. Если нас не подпитывать хоть какой-то надеждой, то мы фактически умираем. Мы теряем уверенность в конкретном человеке. А вернуть уверенность – трудно, почти невозможно. Лучше вовремя окунаться с головой в любовь. Не надо ждать никаких будто бы подходящих случаев. Подходящие случаи, удобные моменты – это бред. Есть любовь сейчас, и только сейчас. Завтра, через неделю, через месяц – пустые слова. Перегорит чувство, и всё. Нельзя возвратиться в то, что было. Часы любви нужно использовать по назначению и до того, как истечёт срок годности.

– Мари, ты умная девушка. Жаль, что у вас с Жаком не получилось быть счастливыми, – произнёс Дюке. «Она права. Спешить нужно, не терять свою любовь понапрасну», – убедился он.

– Зато у тебя получится быть счастливым. Бернар, не растрачивай бесценное время. Не предавай любовь. Слишком дорогая плата ждёт потом. Боль души – ни с чем не сравнимая боль. Торопись любить. Пока.

Мари затерялась в толпе. Дюке разволновался: «Я идиот. Из-за собрания я оставил Дину одну в Чехии. Если бы я знал, что конференцию перенесут, что она состоится аж через пять недель, я бы ни за что не уехал от неё. Как я мог так поступить? Даже не выяснил, где она живёт. Простит ли она? Ведь я предатель». Он быстро направился к выходу.

– Бернар, ты уже уходишь? Ещё рано, – остановил Дюке его заместитель, парень тридцати лет.

– Наоборот, Франсуа. Уже не рано.

– А-а, понимаю. Кто-то ждёт? – ухмыльнулся Франсуа.

– Я надеюсь.

Директор галереи ехал на своём автомобиле. Ему очень нравилось это время в Париже, когда зажигаются фонари и мир, погружённый во мрак, несёт в себе надежду и грусть одновременно. Но в этот вечер Бернар спешил домой, чтобы написать письмо знакомому менеджеру, тому, который выступал посредником между ним и Диной Гринчук, когда шла подготовка к пражской выставке. «Если Прасолов общался с ней, значит, ему вполне вероятно известен её домашний или электронный адрес, номер телефона. Неважно, что он сможет дать мне. Важно, что это будет ниточка, по которой я сумею найти свою любовь, вернуть Дину», – неслось в сознании мужчины. «А если она не простит? А может, и нет никакой любви с её стороны? Вдруг мне просто показалось? Тогда я умру от безответного чувства. Сена примет меня в свои объятия. Я утону, а русская художница никогда не узнает, что сделала с моей любовью», – изнурял себя Бернар. Свернув за угол, он остановился возле особняка.

– Пустой дом, тебе так же паршиво, как и мне? – спросил Дюке, выйдя из машины. Он сходил с ума от боли. А боль эту звали Диной.

13

Гринчук впала в жуткую тоску. Ничто её не веселило. Руки не поднимались писать. Хотя сюжеты для картин были. На второй день после приезда она распечатала фотографии, сделанные в Праге. Снимок, где она с Бернаром вдвоём, спрятала. Мама не должна знать, что она медленно умирает из-за этого человека. Зато по ночам, когда Вероника Васильевна уже спала, Дина включала настольную лампу в своей комнате и смотрела, смотрела, смотрела. Смотрела на его лицо. Изучала его взгляд. Пыталась убедиться, что в его глазах пылает любовь. Потом упрекала себя за сказочную наивность. Нет в этом портрете страсти. Нет. Она ему безразлична, как любая другая девушка, которой он чисто из вежливости открывает дверь магазина. Временами ей казалось, что она никогда не была в чешской столице, что в эти дни не проходит там её выставка, что никогда она не встречала мужчину, за голубые глаза которого готова отдать сердце. После долгих, нудных размышлений художница начинала беззвучно плакать. А потом уставшая засыпала. Засыпала от душевной боли, которая не отпускала её даже во сне. Она тревожилась, надеялась, что он вернётся. Мечтала увидеть его, по крайней мере, во сне. Но Дюке ни разу ей не приснился. Жизнь становилась отвратительной. В ней отсутствовала прежняя прелесть бытия. Дина и раньше знала, что такое разочарование. Только теперь оно приобрело иной цвет – тёмно-серый. С каждым днём её собственный разноцветный мирок превращался в чёрный.

Вскоре Дина заставила себя сесть за работу. Она собиралась рисовать городской пейзаж, тот самый, что запечатлела на фотоаппарат на пражской улице. Сделала набросок простым карандашом. Покинула мольберт и подошла к окну. Шёл дождь. «Я не могу так больше. Мне он нужен. Очень нужен. Прошло два месяца, а он не поинтересовался, как я вернулась в Россию. Ему наплевать на меня. Почему же тогда мне не казалось это? Он был рядом, и я была уверена в его любви. А сейчас? Где любовь?» – грустила девушка. Слёзы лились по щекам. Она не может писать картину в подобном состоянии. Через пять минут Гринчук переоделась и вышла прогуляться.

Она забыла зонт. Однако возвращаться не стала. Ей было абсолютно безразлично, что она промокнет. У подъезда Дина встретила соседа с седьмого этажа.

– Привет! В такую погоду и без зонтика? – улыбнулся Миша. Гринчук давно ему нравилась. Однажды он осмелился и предложил ей дружбу. Она приняла её. Когда же он начал намекать на серьёзные отношения, она отвергла его дружбу. Он не обиделся. Узнав Гринчук лучше, он понял, что недостоин её. Сейчас они были обычными жильцами многоквартирного дома. По-соседски здоровались и не более того.

– Привет. А что разве плохая погода? – Дине не хотелось ни с кем разговаривать. Она терпеть не могла Мишу. Вечно он попадается ей на пути.

– Дождь замечательный, но он не пощадит твою красоту.

– А мне всё равно, – ответила художница. «Он старше меня всего на пять лет, а ещё пытается меня учить жизни. Мокнуть под дождём – это моё личное дело. Значит, мне надо освежиться. Забыть Бернара. Конечно, это невозможно. Но я попытаюсь», – подумала Дина и стала спускаться по лестнице.

– Подожди. Вместе пойдём. У меня зонтик большой, – крикнул Миша. Подбежал к девушке и раскрыл над нею чёрный зонт.

– Спасибо, – сказала она. «Всё-таки есть на свете люди, которым ты ещё необходима. Хотя и непонятно, зачем», – пронеслось в голове.

– Всегда, пожалуйста. Динка, ты же знаешь, что можешь рассчитывать на меня. Достану для тебя всё, что хочешь, – ответил парень. Он взял её за руку, но она легонько его оттолкнула.

– Миш, на что ты надеешься?

– О чём ты?

– Зачем ты раскрыл этот зонтик?

– Я не хочу, чтобы ты промокла.

– А если я хочу промокнуть? Хочу исчезнуть из этого мира? Что ты на это скажешь? – спросила Гринчук. Она готова была снова расплакаться. Расплакаться от бессилия, от невозможности жить старой жизнью, той жизнью без любви. Без любви ей было тяжело. В настоящее же время с любовью ей становилось ещё тяжелее. Одним словом, страдала. Она глубоко страдала.

– Что случилось? – встревожился Миша. Он никогда не видел в таком состоянии Дину. Он вообразить не мог, что она способна быть злой, колючей, печальной. Он знал её нежной, мягкой, спокойной, доброй и немного серьёзной. Правда, ему не хватало бесбашенности, дикой выходки. Потому он и не слишком расстроился, когда она отказала ему в любви.

– Миш, неужели я выгляжу так, будто у меня что-то случилось?

– Да, именно так ты и выглядишь. Как человек, у которого что-то случилось.

– А куда мы идём?

– В кафе, – сказал Миша. «Надо срочно дать ей выпить чего-нибудь покрепче. Ей необходимо успокоиться, прийти в себя. Что могло произойти? Недавно она вернулась из Праги. Вероника Васильевна говорила моей мамке, что выставка прошла успешно, показывала фотографии. Дина должна быть счастливой. Но она несчастна, и в этом, к сожалению, сомневаться не приходится», – задумался он.

– В кафе? А что мы там будем делать? – спросила Гринчук. Она больше не сопротивлялась, а шла, держась за локоть Миши.

– Будем пить, танцевать. И ты мне расскажешь, как прошла твоя выставка в Праге, – проговорил он.

– Ты же не интересуешься живописью. Забыл, как обозвал меня и всех, кто занимается искусством?

– Дин, ты до сих пор помнишь? Прости. Я после той ошибки десятки раз извинялся. Я же просто не знал, чем ты занимаешься.

– Незнание – это не оправдание.

– Да. Я мерзавец. Но ты простила меня?

– Простила, потому что ты действительно мерзавец. Не все же должны быть инженерами, чиновниками, слесарями. Кто-то обязан развлекать людей, угощать духовной пищей.

– Может быть, ты права. Человек искусства и человек рабочей среды не очень друг друга понимают.

– Вот именно. Ты верно заметил. Не понимают. И мы друг друга никогда не поймём.

Они зашли в кафе. Сели за столик. Дина отчаянно захотела покинуть и своего случайного спутника, и это место. Бежать куда угодно. Лишь бы подальше отсюда, где её душу никто и никогда не разгадает.

14

Дюке узнал адрес Дины. Менеджер предоставил ему всё, что было известно о русской художнице. Бернар облегчённо вздохнул. «Я поеду к ней. И никто не посмеет мне помешать», – радовался он. Но подкрался лёгкий страх.

– А вдруг она не захочет меня видеть? Прошло столько времени. Нет. Я не переживу это. Слишком люблю Дину, чтобы вынести отсутствие любви с её стороны. Ладно, приеду и там, на месте решу. Мы должны быть вместе, должны быть счастливы. Иначе Карлов мост – обманщик, – произнёс директор галереи. На мгновение он оставил чемодан, в который складывал вещи. Принялся размышлять над тем, как сообщить Гринчук о себе, о любви. Волнение мешало сосредоточиться. И он отпустил тревожные мысли. «Потом придумаю. Потом, когда приеду туда», – сказал он.

Следующим днём Дюке не удалось вылететь. Рейс «Париж-Москва» был задержан, потом и вовсе отменён. Он поменял билет с неудачного понедельника на среду, однако и среда выдалась неблагоприятной. Затем появились неотложные дела, которые неизвестно откуда раскапывал его заместитель. Франсуа преподносил их с едва уловимой усмешкой. Раскланивался перед Бернаром и исчезал, удовлетворённый озадаченным видом начальника.

Осень выдалась очень прохладной. Почти ежедневные дожди вынуждали Дину сидеть дома. Её это вполне устраивало. Она не любила уличную жизнь. Дома девушка чувствовала себя в безопасности. Правда, нынешняя безопасность была относительной. Сердце художницы раскололось на стёклышки. Склеить невозможно, потому что каждый раз выступает кровь, как только прикасаешься к осколку. Конечно, рана была не снаружи, а внутри. Там всё болело от невидимых порезов.

Гринчук забросила писать. Пражский пейзаж не давал покоя. Небо получилось отменным. Облака как снежинки, готовые вот-вот растаять. Именно облака Чехии пробудили в ней жгучую тоску по тому дню – дню знакомства с Бернаром. Она отставила картину к стене, чтобы не видеть, как затягивает её к себе нежный мир на холсте. Может быть, когда-нибудь она закончит эту работу. Только не теперь. Депрессия нарастала. И Дина не выдержала. Она купила таблетки.

Художница сидела на скамье в парке. Рядом стояла бутылка минеральной воды. В правой руке она держала упаковку сильных снотворных. Их продают в аптеке по рецепту. Но Дине удалось приобрести. Она поплакалась, пожаловалась, что её тёте они нужны, что принимает она их уже много лет, а сейчас не смогла прийти сама и попросила её купить. Провизор отпустила одну пластинку. Дина не могла выпить их дома. Ведь её безрассудный поступок увидела бы мама и спасла её. А она не хотела спасения. У неё не было больше сил жить без любви Дюке.

В этот день светило солнце. Жара усиливалась, напоминая бабье лето, которого не должно быть в данный период. Появилось чувство, словно в осень возвращалось лето. Как будто не было впереди зимы, долгой, мучительной, безнадёжной. Скучное время года не заканчивало свой путь, а начинало, причём с язвительной улыбкой. В какую-то долю секунды Гринчук подумала о маме, которая сойдёт с ума, когда узнает, что она сделала. Ей стало жаль её. Вспомнила лицо Бернара. В кончиках пальцев появилась уверенность. Она проглотила первую таблетку. Затем наступила очередь второй, третьей, четвёртой… И тут её окликнул Миша, сосед с седьмого этажа. Он случайно оказался в этой части города. Ещё издалека он заметил Дину. В чёрном пальто она выглядела очень грустной. «Что с ней происходит? Её поведение такое странное», – подумал Миша. Он до сих пор не мог забыть, как они несколько минут посидели вдвоём в кафе, а потом девушка вскочила со своего места и ушла, не сказав ни слова. Гринчук ему нравилась. Пару лет назад он был в неё влюблён. Постепенно любовь стихла. И он просто в заворожённом состоянии следил за художницей, зная, что они никогда не будут вместе. Сейчас у него была подружка, которая его вполне устраивала. Он надеялся, что он её тоже устраивает. Вот только с того дня, как Дина выбежала из кафе, Миша непрестанно думал о ней. Ему бросилась в глаза мрачность её настроения. Это пугало. Гринчук всегда была непредсказуемой особой. Но в настоящее время её облик вызывал беспокойство. И не напрасно.

– Ты что делаешь? Совсем с ума сошла! – закричал Миша и отшвырнул последние две таблетки. Дина разрыдалась.

– Отстань от меня. Появляешься, когда тебя не просят, – сказала художница. У неё закружилась голова. Ей стало очень плохо. Она держалась обеими руками за скамью. Однако это не помогало. Земля качалась у неё под ногами.

– Захотелось уйти от проблем? Но почему? – спросил сосед.

– Всё бесполезно. Не поймёшь. Дай мне спокойно ум… – не договорила Дина и потеряла сознание.

Миша вызвал скорую помощь. И позвонил Веронике Васильевне.

15

Прошло два месяца. Художница выжила. Она была дома, а мама в кухне готовила для неё витаминный чай. Зазвонил телефон.

– Алло.

– Вероника Васильевна, здравствуйте! Это Миша. Как она?

– Здравствуй, Миша! Спасибо тебе. Диночка по-прежнему молчит. Не хочет разговаривать. Спрашиваю что-нибудь, а она начинает плакать. Так что у нас тишина в квартире стоит невыносимая. Может, ты придёшь к нам? Может, с тобой она поговорит?

– Вряд ли она захочет со мной говорить. Хоть и прошло немалое время. Надо ещё подождать. Всё будет хорошо. Не переживайте, Вероника Васильевна. Вы передавайте Дине от меня привет, – сказал сосед с седьмого этажа.

– Спасибо! Ты молодец. Твой поступок свидетельствует о…

– Никакой это не поступок. Ничего. До свидания! – перебил Миша женщину.

– Какой скромный! – сказала мать Гринчук и положила трубку.

Через час снова раздался звонок. «Наверное, опять Миша», – подумала Вероника Васильевна. Она ошиблась. Это звонил Борис Сергеевич Прасолов – менеджер художественной выставки. Позвонить Дине Гринчук и назначить встречу его попросил Бернар Дюке, который сидел сейчас в его кабинете.

– Дину позовите, пожалуйста, – проговорил менеджер. Спустя пять минут его лицо сменило ряд выражений, от удивления до испуга. Директор парижской галереи встревожился. Прасолов был беспристрастным человеком. Если он так озадачился, то, значит, произошло что-то ужасное. «Она вышла замуж. Я не переживу это. Но я сам виноват. Работа, работа, работа. Ненавижу эту работу. Сколько раз я собирался за эти несколько месяцев прилететь к ней. И что? Меня постоянно что-то удерживало», – подумал Дюке.

Мать художницы вкратце рассказала менеджеру о том, что случилось с Диной.

– Ну что же, прошу прощения за беспокойство. Передавайте ей мои наилучшие пожелания. Спасибо. Всего доброго, – сказал мужчина. С минуту он задумчиво поглаживал телефонную трубку. Он не знал, как сообщить Дюке, что встречи с Гринчук сегодня не получится. Он догадывался, почему директор парижской галереи хотел её увидеть. Это было ясно из его поведения. Влюбился он, да и всё. Придётся поделиться с ним неприятной новостью. Как знать, может, он причастен к этому событию?

– Дина Гринчук пыталась покончить с собой, – тихо произнёс Борис Сергеевич.

– Что? Она? – заорал Бернар и поднялся с кресла.

– Спокойствие, месье Дюке. С ней в эту минуту всё в порядке. Она не умерла. Хотя и могла. В общем, её еле спасли. Добрый сосед обнаружил и предпринял необходимые действия. Дина находится дома. Но разговаривать ни с кем не желает. Её мать мне сказала, что она даже ей ничего не говорит. То есть никто не знает причины её столь опрометчивого поступка. Она повела себя глупо. Может, кто-то виноват в том, что случилось? Дина всегда мне казалась разумной девушкой, не способной на подобные выходки. Кто-то довёл её до отчаяния. Только кто?

«Кто? Я. Я виноват. Это из-за меня она хотела себя убить. Я последняя сволочь на этой земле. Мне нужно срочно её увидеть, даже если она выставит меня за дверь. Мне лишь бы взглянуть на неё», – пронеслось в голове Бернара.

– Я пойду к ней домой, – сказал он.

– Месье Дюке, думаю, с визитом стоит подождать. Ведь она не в состоянии принимать гостей. Она ещё слаба, – ответил Прасолов. – Впрочем, вам и, правда, нужно встретиться с ней. И вам, и ей станет легче.

Директор галереи посмотрел на менеджера, во взгляде которого читалось и осуждение, и одобрение. Управляющему выставками было пятьдесят пять лет. Он догадался, почему Гринчук пыталась покончить с собой. Любовь. Это чувство причиняет людям множество страданий. На память менеджеру пришёл суицид его дочери. К счастью, её тоже спасли. Ох, какими же последними словами он клял того парня, послужившего основанием для смерти! «Неужели Дюке разбил ей сердце или они просто не поняли друг друга? Слава Богу, с Диной всё обошлось. Надеюсь, я ещё буду организовывать её выставки. Пусть они обсудят то, что им следует обсудить, что следовало обсудить несколько месяцев назад. Тогда бы не пришлось никому мучиться», – размышлял менеджер, глядя на Бернара Дюке, выходившего из кабинета.

16

Дина злилась на себя. Ненавидела. Жестокая, обжигающая ненависть давила на сердце. Ещё бы! Она сделала то, чего не должна была делать. И не только она. А вообще никто не должен никогда этого делать. Для подобной мысли не отведено места в голове. Значит, и умирать раньше времени не следует. Нужный час сам придёт. Зачем его торопить? Это глупейший поступок. Это безрассудный образ жизни. Это детское, наивное, несерьёзное мышление. Типа умрёшь, и тогда все вокруг пожалеют, что не замечали твою любовь. Смешно. Они не пожалеют, не подумают, не представят твою боль. Скорее жизнью, нежели смертью человек способен обратить на себя внимание. Плевать на то, что не отмечают твои достижения, твои страдания, твои чувства в этот день. Завтра всё может измениться. Каждое мгновение чудесно по-своему. В каждой секунде есть ритм жалости. Каждая минута несёт счастье. Просто она не успевает, так как ей приходится передавать мешочек, наполненный счастьем, своим подружкам – секундам, а те, передавая из рук в руки по цепочке, в итоге дойдут и до тебя. Они отдадут подарок, когда он действительно нужен. Подожди. Не спеши. Тренируй своё терпение. Научись ждать.

«Что я натворила?! Как посмела купить таблетки? Как посмела проглотить их? Вот гадина! Настоящая гадина!» – думала Дина, глядя на себя в зеркало. Ей надоело лежать в постели и слушать, как мама то и дело отвечает на телефонные звонки. Она встала, приняла душ, накрасилась. Заглянула в кухню.

– Мам, у меня для тебя есть большая история. Послушаешь? – спросила она.

– Ну, если она интересная… Да, – ответила старшая Гринчук.

Они всегда так начинали диалог, когда речь шла о чём-то очень важном. Художница рассказала матери о Бернаре.

– Дин, стоило ли из-за него делать то, что ты сделала? Если бы не Мишка, я не знаю, чтобы я… – не договорила Вероника Васильевна и заплакала.

– Я жалею. Жалею. Очень сильно жалею. Надо было поразмышлять подольше. Но я устала, сорвалась. Жизнь в тихом отчаянии ужасна. Правда, то на что я решилась ещё ужаснее. Что мне теперь делать? Подскажи.

– Ничего не делать. Просто продолжать жить. И забыть. Навсегда забыть про то, что ты сделала. Как будто ничего и не было. Не терзай свою душу ещё и этим. Представь, что ты случайно перепутала количество дозировки и отравилась. Со многими это бывает. Невзначай. Отпусти неприятности и живи в предвкушении волшебства.

– Мамочка, ты у меня такая мудрая! – воскликнула Дина и обняла мать.

В эту минуту в дверь позвонили. Мать и дочь переглянулись.

– Кто это? – шёпотом спросила девушка.

– Не знаю, – еле слышно ответила Вероника Васильевна.

– Давай не будем открывать?

– Ну, как хочешь.

Женщины сидели на диване и не шевелились, чтобы никакой шум не выдал, что хозяева находятся дома и не хотят открывать.

А Бернар Дюке продолжал нажимать на звонок. Он отлично знал, что Дина в квартире, и что вполне вероятно и мать её тоже с ней рядом, если только не вышла ненадолго в магазин. «Может быть, они обе отправились на прогулку?» – задумался директор галереи. Нельзя быть навязчивым. Не открывают, значит, не нуждаются в тебе как в госте. Проваливай. Но он не мог уйти. Да, он чувствовал себя мерзавцем. Ведь из-за него Гринчук хотела умереть. Однако откуда ему было знать, что она посмеет совершить такое? «Ради любви она готова пожертвовать жизнью. И я обязан доказать, что достоин её», – сказал про себя Бернар. Он набрал номер мобильного телефона художницы: «Пока не увижу её, не уйду».

В коридоре заиграла мелодия. Дюке услышал её: «Значит, она точно дома. Не хочет меня видеть. Я должен, должен её увидеть».

– Мам, мой телефон звонит. Тот, кто находится за дверью, знает мой номер, – с горечью произнесла Дина. – Почему ты там оставила мобильник?

– Я его швырнула куда попало, когда всё случилось. Так что этот вопрос не ко мне.

Дина взяла с трюмо свой телефон и вернулась в зал.

– Незнакомый номер. Не буду отвечать.

– А если бы ты знала, что это номер того француза, ты бы ответила? – спросила Вероника Васильевна.

– Ты хочешь получить честный ответ? После моего подробного рассказа?

– Вообще-то да.

– Не знаю.

– Знаешь, что я сейчас сделаю?

– Ма, ты меня пугаешь. Что ты сделаешь?

– Я пойду и открою дверь.

– Не надо. Пожалуйста, не открывай. Я не готова ни с кем общаться, – взмолилась девушка.

– Может, это Мишка. Его мы должны впустить. Он спас тебя.

– Не желаю я с ним встречаться. Не нравится он мне.

– Сиди здесь тихо. Вдруг это посланник с какой-то важной информацией? Стоять под дверью сорок минут – это признак ценности послания.

– Решай сама. Но я не выйду из своей комнаты.

Дина отправилась в спальню, а Вероника Васильевна открыла дверь.

– Здравствуйте! – произнёс Бернар и передал женщине букет.

– Здравствуйте! Спасибо! Может быть, вы ошиблись? И с адресом, и с адресатом цветов, – проговорила старшая Гринчук, подозрительно разглядывая симпатичного мужчину, который очень был похож с описанием того француза, из-за любви к которому её дочь потеряла голову.

– Нет. Не ошибся. Я к Дине Гринчук, лучшей художнице современности. Она ведь здесь живёт? Не так ли?

– Здесь. А вы кто? Откуда вам известен адрес?

– Я Бернар Дюке. Я знаю, что случилось. Адрес и телефон мне дал менеджер Прасолов. Борис Сергеевич вам звонил сегодня. Знаю, вы сейчас назовёте меня самыми гадкими словами. И вы будете правы. Я виноват. То есть не в буквальном смысле. Но я виноват. Как она?

– Нормально. Со словами вы угадали. Впрочем, это неважно. Что вам нужно?

– Увидеть её.

– Неужели вы думаете, что она хочет вас видеть? – спросила Вероника Васильевна и подумала: «Конечно, хочет. Только боится себе в этом признаться. А мужчина вроде бы порядочный».

– Что мне делать?

– Понятия не имею.

Дина слушала их беседу, и душа её разрывалась на клочки. Она хотела снова заглянуть в голубые глаза Бернара. И ничего не мешало ей это сделать. Почти не мешало. Она стыдилась своего поступка, неудавшегося суицида. Какое мерзкое слово! Его противно произносить. Он посчитает её маленькой девочкой, не способной конструктивно мыслить, правильно жить. В её сердце настоящий хаос. Как навести порядок? Пока неясно. «Ему кто-то сообщил о моём безрассудстве, потому он и прилетел. Или ему ничего неизвестно. Нет, он в курсе произошедшего. Я поняла эти намёки. К тому же мама это подчеркнула. Ну, и что из того? Я люблю его и пора нам разобраться с безумной любовью», – думала Гринчук. Она вышла из комнаты.

– Бон жур! – выпалила она. «Добрый день!» по-французски Гринчук знала с детства.

– Здравствуйте! Дина, я… – засмущался Дюке и поправил очки. Девушка была очень бледной и по-прежнему красивой. В её холодной красоте угадывалась твёрдость характера, настойчивость в достижении целей.

– Пройдите в зал. Поговорите, а я приготовлю чай, – вмешалась мать художницы.

17

– Зачем вы приехали? – задала вопрос Дина.

– Я люблю вас, – страстно ответил Бернар. Скрывать чувства не имело смысла. Дюке вспомнил осуждающий взгляд менеджера и решил сразу открыть сердце.

– Когда вы это поняли?

– Ещё тогда, в Праге.

– Почему вы думаете, что любите меня?

– Дина, а вам не кажется странным этот вопрос?

– Нет. Мы не виделись несколько месяцев. Но тут вдруг вы прилетаете и говорите фразу, которую нельзя произносить просто так.

– Я отвечаю за свои слова.

– А я вам почему-то не верю.

– Ваше неверие чуть не довело вас до… – в последнюю секунду Бернар сдержался и не договорил. Он не имеет права упрекать Дину.

– Ну, продолжайте. До смерти, до гибели? Что вы хотели сказать? – улыбнулась художница.

– Наверное, вы не желаете обсуждать эту проблему.

– Вы угадали. Не желаю.

Гринчук показала на диван. И Дюке опустился на него. Он хотел, чтобы Дина села рядом. Она же соблюдала дистанцию, разместившись в кресле, стоящем в трёх метрах от дивана. Они посмотрели друг на друга. Говорить не было сил. Ведь ясно же обоим, что любовь есть! Только становилось неуютно от осознания чувства. Какая-то невидимая преграда стояла между ними, мешала откинуть предрассудки и броситься в объятия. Забыться в поцелуе…

«Надо начать беседу с того, что не будет её раздражать и что интересно нам обоим. Искусство – наша объединяющая сила и в настоящую минуту самая безопасная тема для нас», – пронеслось в голове Дюке. Он оглянулся по сторонам, обнаружил на стенах картины Гринчук.

– Дина, над чем вы сейчас работаете? – спросил Бернар.

– Вы имеете в виду живопись или мою душу? – полюбопытствовала художница. Да, над душой она поработала в последнее время изрядно!

– И то, и другое, – усмехнулся директор парижской галереи.

– Здесь всё очень сложно.

– А подробнее?

– Я писала пражский пейзаж.

– По памяти?

– Душа, конечно, помнила тот момент, но я рисовала по фотографии. Я много сделала снимков, когда была в чешской столице.

– Почему вы говорите «я много сделала снимков», если на самом деле всё было не так.

– Бернар, а что значит «не так»?

«Наконец-то она назвала меня по имени. Хороший знак», – подумал он и ответил:

– Мы много сделали снимков. Мы. А то получается, что авторство лучших кадров вы приписываете только себе.

– Жадный вы.

– Не жадный, а справедливый.

– Между прочим, ту фотографию, с которой я рисовала, я сделала сама. Ещё до встречи с вами. Кстати, я ещё не закончила этот пейзаж. Тоска помешала, – сказала Дина.

– Я прогоню её, и вы допишете. Покажите мне эту работу.

– Нет. Я не довольна ею.

– Когда человек грустит, он много чем не доволен. Грусть окрашивает предметы в серый цвет, и, конечно, откуда взяться приятному настроению, если повсюду одна и та же унылая краска. Дина, я хочу увидеть нашу Прагу.

– Нашу? Может быть, мою? Или вашу?

– Нет. Нашу Прагу.

– Подождите здесь. Я сейчас принесу.

Гринчук покинула зал. Она забежала в кухню, где мать занималась приготовлением чая.

– Мам, что мне делать? Я хочу, чтобы он ушёл. И я не хочу, чтобы он уходил из моей жизни, – тяжело вздохнула девушка.

– Диночка, если ты его сильно любишь – не отказывайся от своего счастья. Дай ему шанс. Разумеется, с приездом он задержался. Но лучше поздно, чем никогда. Понимаешь? – произнесла Вероника Васильевна.

– Понимаю. Только ты не торопись с чаем. Угощать мы его сегодня не будем. Надо проверить серьёзность его визита. Вдруг ему нужна я не как женщина, а как художник, картины которого его устраивают.

– Дин, разве можно проверять любовь?

– Её нужно проверять. Знаешь ли, за личными моментами счастья иногда скрываются чисто деловые вопросы, ничего не имеющие со словом «счастье». Теперь я никому не доверяю.

– Нельзя всё время быть подозрительной. Это мешает радоваться тому, что есть.

– Ладно, мам. Он ждёт.

Гринчук взяла картину и вернулась в зал.

– Вот, смотрите, – сказала она.

– Она прекрасна! Я так и думал, что вы не цените себя.

– А у меня нет цены. Я бесценна, – ответила художница.

– Согласен. Эти облака просто бесподобны!

– Да. Я очень счастлива, что поймала столь удивительный кадр. Пражское небо неповторимо. Причём настолько, что мне даже захотелось назвать эту картину «Облака не тают». Впрочем, я ещё подумаю над названием, когда допишу.

– Дина, мне нравится название. Отличное название. Только я бы добавил в него ещё слово «любовь».

– Зачем? И какое название в итоге получится?

– «Облака любви не тают».

– Романтично.

– Нам пора переходить на «ты», – произнёс Бернар. Он жаждал говорить об их любви.

– Не пора. Да, и вряд ли, что эта пора наступит.

– Откуда пессимизм?

– Из Праги.

– Вы обиделись на мой неожиданный отъезд? Я не смог вам сказать, что должен лететь в Париж на конференцию. Сам себя называл предателем, а предупредить всё-таки не сумел. Эта конференция была запланирована ещё несколько месяцев назад. Тогда я ещё не знал вас. Не знал ваше искусство. А когда увидел вас на Карловом мосту, то понял, что вы мне нужны, что я люблю вас. Да, это любовь с первого взгляда. Как бы банально не звучала эта фраза. Мне нравится её произносить, потому что она очень точно отвечает именно тому, что со мной произошло. Ведь я полюбил вас с первого взгляда. Но я сбежал, просто сбежал, как последний трус. Сбежал от любви, надеясь забыть. Слава Богу, один добрый человек мне подсказал, что ещё есть время вернуть любовь и не дать ей замёрзнуть. И я поспешил в Москву. К вам. К тебе, Дина. «Вы» звучит официально. Не будем больше говорить так друг другу. Нам подходит обращение на «ты».

– Вы поспешили? Бернар, не смешите меня. Вы исчезли в августовское утро, а сейчас за окном январь.

– Я знаю. И я подозреваю, что ты не поверишь, если я сообщу, что меня то и дело задерживали туманные дела, которыми наполнял мои будни мой же заместитель. Но я могу поклясться, что много раз покупал билет, который мне приходилось снова и снова сдавать или менять. Судьба играет нами. Пора нам самим начать управлять своей любовью.

– А вы считаете, что конференция, молчание про отъезд – это оправдание?

– Я не оправдываюсь конференцией. Я объяснил причину отъезда. И я прекрасно понимаю, что работа, карьера не должны быть выше чувств. Знаю, что поступил отвратительно. Но я не смог сказать тебе, что еду по делам и оставляю одну. Хотя невыносимо люблю. Ты бы не поверила моей внезапной любви на прощание. А я любил и решил проверить временем.

– А как быть с тем, что вы надеялись меня забыть? – поинтересовалась Дина. Она не пропускала ни одной значимой для неё мысли, высказанной Бернаром.

– Я же и говорю о проверке временем. Я думал, что забуду, но внутри я ощущал, что точно не забуду. И я больше не могу без тебя. Поэтому я здесь. От тебя я готов принять любую казнь.

– Бернар, я не хочу тебя казнить, – почти прошептала Дина. Она осмелилась сказать ему «ты».

– Значит, меня помилуют?

– Угу.

Дюке подошёл и обнял художницу. Она подняла голову и заглянула в его голубые глаза. Они поцеловались.

18

Поцелуй долго не продлился. Его прервал телефонный звонок.

– Извини, я должен ответить, – сказал Бернар.

Дина смотрела в окно и слушала, как Дюке говорил по-французски. Она не понимала ни слова. Вот только закралось в душу сомнение. Он сейчас снова оставит её одну. Уйдёт, улетит в свой Париж. «Если он во второй раз покинет меня, я больше не буду его ждать, не буду любить. Хотя как приказать себе, чтобы не любить? Сложно. И жизнь неопределённая, и страсть не может быть бесконечной. Вечно какие-то дела, вопросы, ответы, опять дела, вопросы, ответы. Надоело мне всё это. Хочу просто любить, быть счастливой, а не нервничать в ожидании чего-то особенного», – подумала Гринчук.

Директор галереи делал вид, что продолжает разговор по телефону. На самом деле он ещё минуту назад закончил его. С одной стороны, новости замечательные, но с другой – не очень весёлые. Он обязан срочно вернуться в Париж. Решался вопрос со зданием для нового музея. За это здание он вместе с другими работниками боролся уже второй год. Теперь солнце светит его команде в лицо. Ему необходимо быть во французской столице. «Что мне сказать Дине? – лихорадочно искал ответ Дюке и не находил. – Она не поверит во второй раз, если я улечу. Она возненавидит меня навсегда. И мне больше не заслужить её прощение. Ну, почему Франсуа позвонил именно сегодня? Именно в момент примирения?».

– Бернар, кажется, тебе пора уходить? – спросила художница. Она не выдержала его ищущего понимания и надежды взгляда.

– Я так полагаю, ты догадываешься, что я сейчас скажу? – переформулировал её вопрос мужчина.

– Да.

– Дина, я не хочу улетать.

– Далее последует «но». Правильно?

– Ты не хочешь ничего слышать?

– Не хочу. Бернар, если ты должен лететь в Париж, лети. Меня твой полёт не касается, – проговорила Гринчук и вышла из зала.

Дюке последовал за ней. Он остановился у входной двери и произнёс:

– Дина, ты только помни, что я тебя люблю. И я буду ждать, когда ты перестанешь упрямиться по мелочам. Да, я жертвую любовью ради работы. Но ведь любой из нас ежедневно вынужден делать выбор. Кто-то не может пойти в кино, потому что задерживается на работе. Поверь, это нормально. Жизнь такая. Не мы придумали эту игру, и не нам менять её правила. Мы можем лишь научиться подстраиваться под не совсем приятные моменты.

– Прощай, Бернар! – сказала девушка и закрыла за ним дверь.

Она вошла в спальню, медленно посчитала до пяти и разревелась. Минуту спустя в комнату заглянула мать.

– Вы помирились?

– Да.

– Почему же ты плачешь?

– Потому что я всё испортила. Впрочем, не я, а он.

– То есть?

– Ему позвонили из Парижа. Он должен вернуться туда немедленно. Понимаешь, он во второй раз бросает меня ради своей галереи. Зачем только приходил? Зачем? Видеть его больше не желаю.

– Дина, я надеюсь, ты не будешь повторять глупости?

– Типа умирать из-за него? Нет. Не дождётся.

– И правильно. Некоторые мужчины не достойны женских слёз, – сказала Вероника Васильевна. – Мы его так и не угостили чаем. Нехорошо.

– А он и чая не достоин. Сами попьём.

19

«Я совершил ошибку. Но я не мог её не совершить», – промелькнула мысль в голове Дюке, когда он уже сидел в самолёте. Он летел в Париж в подавленном состоянии. Столько потрясений за один день! Сначала он узнаёт, что Дина пыталась покончить с собой, потом они наконец-то мирятся. Яркое доказательство их примирения – волшебный первый поцелуй. Как вдруг звонок, сообщающий долгожданную весть, рушит весь план по достижению любви. «Надо придумать что-то. Я не оставлю её в покое. Господи, сам того не желая, я причинил ей немало боли. Это ужасно», – размышлял Бернар.

В аэропорту его встретил Франсуа.

– Бернар, как перелёт? – поинтересовался он.

– Неплохо, – сказал Дюке. – Рассказывай, что там с нашим зданием.

– Во-первых, оно не наше.

– Оно почти наше. Ты же говорил по телефону.

– Ещё не наше. Да, и вряд ли будет.

– Франсуа, я теряю терпение. Я прилетел, чтобы решить задачу. А ты несёшь чушь какую-то.

– Месье Дюке, вынужден предупредить, что вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне.

– К чему эта официальность. Ты мой подчинённый. И право такого обращения у меня есть в связи с нелогичностью твоих мыслей.

– Ошибаетесь. Я больше не ваш подчинённый.

– Что?

– Что слышали. Вы мне не начальник.

– Франсуа, а позволь мне узнать, кто тебя уволил? Я ведь, кажется, был в командировке.

– Ладно. Формальности мы с вами решим позже. Но я у вас уже не работаю.

– Меня не было в Париже всего два дня. А ты ведёшь себя как властелин мира. Что это значит? Появился покровитель твоей лживой душонки?

– Да. Мадам Вуаре.

– Вуаре? Наша соперница? Она получила здание?

– Получила.

– Благодаря тебе?

– Это не относится к делу.

– Подлец. Ты проработал в моей команде семь лет. И последние два года ты вынюхивал всё, что мне известно про это здание и докладывал мадам Вуаре. Зачем? Тебе разве не нравилось у меня работать? Почему ты вёл двойную жизнь у меня за спиной?

– Мадам Вуаре – моя жена, – с достоинством заявил Франсуа.

Четыре секунды Бернар пережёвывал эту новость: «У него и, правда, душа подонка. Женился на женщине, которая годится ему в бабушки. И всё ради её огромного богатства. Надеется, показать себя любящим мужем, чтобы стать единственным наследником. А для Вуаре морали никогда не существовало. Для неё значение имеет видимость, а не какие-то там чувства. Да, старуха умом не отличается. Неужели полагает, что ей будут завидовать? Пора расстаться с этим двуличным типом».

– Едем в галерею. Я уволю тебя, – громко сказал Дюке.

– Я уже написал заявление по собственному желанию. Оно лежит в бухгалтерии. Я всё продумал. Бернар, мы были на «ты», теперь снова на «вы». Искусство – это не только благородное занятие, это ещё и бизнес. Причём, бизнес порою беспощадный. Сожалею, что прервал вашу поездку. Но я спешил. У нас запланирован шикарный медовый месяц.

– Сколько же в тебе честолюбия! – воскликнул директор галереи и вышел из машины.

– Я занимаюсь лишь тем, что приносит удовольствие мне, лично мне, а вы, Бернар, слишком благородны для нашего времени. Мой совет – плюньте на живопись и помощь художникам. Лучше сами тяните из них деньги.

– Знакомая речь. Где-то я уже её слышал. Ах, да! Мадам Вуаре. Кто же, как не она научит вас любить деньги вместо людей? Вы – отличная пара мошенников. Проваливай и никогда больше не попадайся мне на глаза.

Франсуа уехал. А Бернар поднял руки к небу и прошептал: «Дина была права. Работа не заслуживает столько самоотдачи. Любовь должна быть на первом месте и лишь потом всё остальное. Я зря приехал. Зануда Франсуа позвал меня, чтобы я увидел его триумф. А я не буду смотреть на него. Ведь таким образом я предаю любовь».

В галерее Дюке узнал много нового. Стоило ему на короткое время покинуть своё любимое детище, как случилось непредвиденное. К счастью, подлецом оказался один Франсуа. Остальные сотрудники – честные, порядочные люди, преданные искусству. Решив некоторые вопросы, Бернар отправился домой.

20

Гринчук только что закончила пражский пейзаж. Результат удовлетворил её. Впервые. Она могла бы чувствовать себя счастливой, как это было раньше. До поездки в Чехию. До знакомства с Бернаром. Когда откладывала кисточку, то прежде всегда испытывала неповторимую отраду в душе. Она смогла! Она сделала! Счастье разливалось по телу. Кроме счастья, конечно, имелось и какое-то особенное облегчение после проделанной работы. В эту же минуту она была просто довольна тем, что получилось. Дикий восторг отсутствовал. Её сердце по-прежнему не участвовало в жизни. Оно ненадолго пробудилось в момент неожиданного появления любимого француза. Но стоило ему исчезнуть, и художница вновь погрузилась в мрачное состояние. Нет, она не собиралась умирать. Она до сих пор не могла понять, как осмелилась на такой поступок. Уже несколько дней про себя Дина благодарила Мишу. Вслух она никогда не сказала бы ни ему, ни маме, что если бы он не оказался рядом, то случилось бы непоправимое. Слава Богу, что он всё-таки вовремя помешал ей.

– Почему я не пообещала Бернару ждать его? Почему? – озвучила тягостную мысль Дина. Она жалела, что прогнала Дюке. Жалела, что дала ему уйти без надежды. Жалела, что осталась одна. В настоящее время, кроме себя ей некого винить. В Праге её бросил он. Из Москвы она отпустила его сама. Неразумное поведение! Ведь он всё-таки прилетел к ней. «Я повела себя как капризная девчонка. Как Оксана из гоголевской „Ночи перед Рождеством“. Мол, достанешь черевички, которые носит царица, тогда выйду замуж за тебя, Вакула. Я выдвинула фактически подобные условия. Если уедешь снова по делам, то я тебя не буду ждать. Меня твой полёт не касается. Разве поступила бы нормальная девушка так, как я? Разве сказала бы любимому то, что сказала я?» – рассуждала Гринчук.

– Дин, почему грустное лицо? – в комнату вошла Вероника Васильевна.

– Мам, я всё время думаю об этом вопросительном слове, – ответила художница.

– Что? Дина, ты меня пугаешь. Какое вопросительное слово?

– Вопросительное слово «почему». Почему я отпустила его?

– Ты имеешь в виду Бернара Дюке?

– Кого же ещё. Бернар Дюке – похититель моего сердца.

– Значит, судьба у вас такая. Любовь на расстоянии.

– Расстояние разрывает отношения. Нельзя любить, находясь в разных городах. Очень скоро можно забыть, как выглядит твоя половинка.

– Нет. Наоборот. Очень скоро можно забыть, как выглядит твоя половинка, когда вы живёте вместе. Когда же вы далеко друг от друга, каждого из вас греет образ любимой и любимого.

– Думаю, к нам это не относится, – вздохнула Дина.

– А я уверена, что это про вас, – настаивала мать. – Прошло почти полгода, а он не забыл тебя. И ты его тоже. Разве это не доказательство любви на расстоянии?

– Но почему тогда он так легко принял мою фразу: «Прощай, Бернар!»?

– Он даёт тебе время для размышлений. Ты итак преподнесла ему «сюрприз». Он явно не ожидал подобной выходки от тебя. Он летел к тебе с целью. А когда узнал, что с тобой случилось, он был ошарашен. Ты не видела его выражения лица, когда я открыла дверь. Он дрожал от неуверенности. Он боялся, что ты не захочешь его увидеть. Ему стало легче, как только ты вышла из комнаты. Мне кажется, что всякий раз, когда вы встречаетесь, этот француз тебя изучает. Не знаю, как он вёл себя в Праге, но судя по твоему рассказу, он безупречен был там. От себя добавлю, что и здесь его поведение мне показалось безупречным.

– Мама! Ты попала под его чары! – воскликнула дочь.

– Э, нет. Кто попал под его чары, так это ты. И только ты. Твой Дюке мне в сыновья годится, если бы я родила его лет в двадцать. Затянула я с материнством.

– Ты жалеешь, что поздно меня родила?

– Ну, что ты. Ни в коем случае. Поздние дети очень талантливы. Я убедилась на собственном опыте, – улыбнулась Вероника Васильевна.

– Ма, а мне кажется, что после тридцати не такой уж и поздний возраст, чтобы стать матерью.

– В наши дни, может быть. В те же времена всё было по-другому.

– Ладно. Оставим эту тему.

– Вечно ты откладываешь самую главную тему для женщины на потом.

– Не для всех женщин эта тема главная. Вот как я тебе отвечу.

– Ох, и молодёжь современная! Лишь бы не нагружать себя ответственностью.

– Ну, мамочка, без нотаций, пожалуйста. А то мне надо подумать.

– Знаю, о ком будешь думать. Дин, хватит думать. Идём ужинать. Сегодня у нас с тобой киносеанс, – проговорила старшая Гринчук.

– Индийский?

Вероника Васильевна кивнула и закрыла за собой дверь. Обе Гринчук обожали болливудское кино. Обычно просмотр индийских фильмов они устраивали по выходным или когда настроение оставляло желать лучшего, как, например, в эту среду. Запасались платочками и погружались в восточную сказку, в которой любовь, смерть, предательство, дружба демонстрировались в гигантском количестве. Эмоции зашкаливали. Однако для того искусство и существует, чтобы дарить разные ощущения.

21

– Дина! Тебя к телефону, – позвала мать.

– Кто? – спросила девушка, не решаясь взять трубку. Она надеялась, что это Бернар, что он простил её резкость, когда они виделись в последний раз.

– Это твой менеджер из музея, – сказала Вероника Васильевна.

– Алло, – произнесла разочарованная Гринчук.

– Дина, это вы? Слава Богу, что с вами всё в порядке. Честно признаюсь, вы меня напугали своим поступком, – ответил менеджер.

– Спасибо, Борис Сергеевич. Я больше не буду. Обещаю.

– Ну, ну. Ох, уж эти девичьи слёзы! Знаю, каково выносить их. У меня две дочери, одна из которых характером очень похожа на вас. Неуступчивость, неясное ожидание. Да, ладно. Не будем больше поднимать больную тему. Диночка, надеюсь, вас обрадует новость, которой я хочу поделиться с вами.

– Какая новость?

– Ваши картины в Праге имели большой успех. Приятная новость, не правда ли? Так вот. В связи с этим Бернар Дюке решил организовать выставку ваших работ и в своей галерее. Ну, вы, наверное, знаете, что месье Дюке – директор парижской галереи. Дина, вы только представьте, картины молодой русской художницы будут выставляться в Париже! В Париже. Вы рады?

– Очень, – тихо проговорила Гринчук. Значит, Бернар не забыл её, а продолжает добиваться любыми способами. Связующая нить – живопись. Он пошёл по лёгкому пути. «А может быть, он и не думает обо мне, а решил просто нажиться на моём имени, на моём творчестве, чтобы отомстить за то, что выпроводила его довольно быстро?».

– А почему голос невесёлый? – озабоченно спросил Борис Сергеевич Прасолов. «Думал подбодрить её этой новостью, а она, кажется, совсем не обрадовалась. Интересно, что они наговорили друг другу в тот вечер?» – подумал мужчина. Бернар Дюке прислал ему письмо с просьбой сообщить о выставке Гринчук. Из кое-каких намёков менеджеру стало известно, что Бернар ходил к Дине. И что самое главное удалось выяснить, так это то, что директор парижской галереи безумно любит художницу. Менеджера данная подробность немного успокоила. По крайней мере, француз не собирается морочить голову русской девочке.

– Голос нормальный. Вам показалось. Я только не поняла вот что. Картины из Праги вернулись в Москву? – сказала Дина.

– Картины уже в Париже. В галерее Бернара Дюке. Через три дня открытие выставки. Вам уже нужно собираться и лететь.

– Почему меня никто не спросил? Хочу ли я выставку в Париже или нет? – рассердилась Гринчук.

– Дина, на мой взгляд, вы сейчас задали детский вопрос. Всё. Больше не буду говорить тебе «вы». Ты мне как дочь. Конечно, ты сама хочешь выставку в Париже. Мы столько раз говорили об этом. И вот твоя мечта благодаря Бернару исполняется, а ты вдруг начинаешь капризничать. Я не понимаю, в чём проблема?

– Борис Сергеевич, вы сами ответили на вопрос. Мечта исполняется благодаря Бернару Дюке. А я не хотела, чтобы он был для меня волшебником.

– Почему?

– Я не могу вам сказать.

– Зато я могу сказать. Я уже давным-давно догадался. И убедился в правильности своих суждений, когда увидел измученное лицо француза. Ты любишь его. Он любит тебя. Но беда в том, что вы не можете договориться.

– С чего вы взяли? – Дина стеснялась признаться в чувствах. Хотя менеджеру она доверяла. Он был ей как отец.

– Дина, в первую очередь, перестань обманывать себя. Почему при личной встрече вы не решили вопрос, который вам двоим под силу решить? Почему снова уходят недели, а вы ждёте чуда? Почему?

– Не знаю. Я не хочу впутывать в дела отношения и наоборот.

– Весь мир связан и деловыми, и любовными цепями. Ты думаешь стать исключением из правил? Так не бывает.

– Я запуталась. И не знаю, что делать. Спасибо вам за приятные новости. Я, правда, рада им. Я очень вам благодарна за всё.

– Дина, я могу дать тебе совет? – спросил Борис Сергеевич.

– Конечно.

– Прямо сейчас собирай чемодан и лети в Париж.

– Я подумаю.

– Не затягивай с размышлениями. Приезжай ко мне в офис, я свяжусь с музейщиками, с Бернаром и тебя встретят.

– До свидания!

22

Гринчук стояла в аэропорту. Она испуганно оглядывалась по сторонам. У неё уже испарилась злость на Дюке. Она мечтала, чтобы её поскорее кто-нибудь встретил. Кругом звучала французская речь, которая ей нравилась на слух, но которую она совсем не понимала. Чешский язык ей всё же ближе. В душу художницы закрадывалось сомнение. Может быть, зря она прилетела? Может быть, у Бернара свой коварный план мести при помощи выставки? Вдруг никакой выставки не будет? Неужели у него хватило наглости обмануть менеджера? Поток вопросов безжалостно исчез. Дина увидела директора парижской галереи, который чуть ли не бежал ей навстречу.

– Дина, я… Я немного опоздал. Извиняюсь. Пробки, – после каждого произнесённого слова Дюке делал паузы. Собирался с мыслями. Он волновался перед встречей с художницей. Боялся сказать что-нибудь такое, что разозлит её, и она вновь покинет его.

– Здравствуй, Бернар! – сказала Гринчук и подарила ему самую нежную улыбку. Как она соскучилась! «Надо научиться быть терпеливой, иначе своей упрямой натурой можно разбить прекрасные отношения», – подумала она, вспоминая поцелуй.

– Добро пожаловать в Париж! – воскликнул мужчина и взял её сумку, удивлённо отметив про себя, что она не сопротивляется.

– Спасибо!

Молчание сопровождало их путь до машины. Бернар открыл дверцу перед Диной. Она медленно опустилась на сидение рядом с водителем. Дюке сел за руль и прямо спросил.

– Дина, ты, вероятно, подозреваешь меня в махинации с выставкой?

– Почему ты так думаешь?

– У тебя на лице написано.

– Что написано?

– «Не доверяю».

– Может быть, нечто подобное я и испытываю, но какая разница, если я уже здесь.

– Ты хочешь сказать, что тебе безразлично, вызвал я тебя по делу или просто?

– Что ты имеешь в виду под этим «просто»? А? Отвечай.

– Ну, в смысле просто встретиться, вместе провести время и…

– Просто встретиться, вместе провести время? Ты сошёл с ума! – не дала договорить художница. Да, он специально выводит её из себя! Неужели он с ней играет? Мечтает затащить в постель, а потом возьмёт и отправит её обратно в Россию? Она – не игрушка. Она не позволит морочить себе голову. Вот только любит она его и хочет ему верить. Тогда, в её квартире он выглядел заботливым, искренним. Даже признался в любви. Видимо, она слишком напряжена после перелёта. Он всё-таки угадал. В настоящую минуту она не доверяет ему.

– Я абсолютно здоров. Единственное, что в последнее время меня беспокоит – это сердце. А болит оно из-за тебя, – произнёс Бернар. – Я люблю тебя.

– Куда мы едем? – спросила девушка. Она не желала говорить о любви.

– Я ждал этого вопроса. Выбирай место ночлега: мой дом или гостиница.

– Ты знаешь, что я выберу?

– Знаю. Мой дом, – засмеялся Дюке. Конечно же, он осознавал, что эта строптивица никогда не согласится ночевать в его доме. Он вспомнил их совместные две ночи в пражском отеле. Им было вместе хорошо, правда, тогда они были случайными соседями в номере.

– Отвези меня в гостиницу. Я ни за что не останусь с тобой в одном доме. Кстати, а ты женат? – решилась озвучить мучивший её вопрос Гринчук. Впрочем, она подозревала отсутствие супруги, поскольку кольца у него не было. Да, и в любви он так смело не признавался бы, если бы не мог обещать ей будущее.

– Нет. Моё сердце принадлежит только тебе, – ответил Дюке. – Теперь моя очередь спрашивать. А кто такой Миша?

– Миша? Откуда ты знаешь его? – изумилась Дина.

– Я благодарен ему за то, что он спас тебя. Однако я хотел бы знать, какое место он занимает или занимал в твоей жизни?

– Никакое. Просто спаситель. И всё.

– Ты думаешь, я поверю в то, что он к тебе равнодушен? К тебе, самой красивой девушке на планете?

– Придётся поверить. Впрочем, как хочешь. Миша – сосед с седьмого этажа.

– У вас был роман?

– Нет. Я никогда его не любила.

– А он любил?

– Это его проблема.

– Жестокая. Я давно понял, что ты любишь разбивать сердца.

– Почему во множественном числе? У Миши одно сердце.

– А моё сердце? Моё сердце ведь тоже разбито, – проговорил Бернар и с сожалением обнаружил, что они приехали. – Вот и гостиница.

– Восхитительно.

23

– Завтра утром я заеду за тобой. Мы поедем в галерею, на твою выставку, – сказал Дюке, оставляя Дину одну в номере. Он поднялся вместе с ней, чтобы помочь с багажом и проверить всё ли в номере в порядке. Француз растягивал время до расставания.

– Спасибо, Бернар! – ответила Гринчук и закрыла за ним дверь. Она побежала к кровати и плюхнулась на неё.

– О, Господи! Я люблю его. Люблю, люблю, люблю, – шептала художница. – Он – самый лучший мужчина на свете. Самый благородный, самый честный, самый красивый. Я не отдам его никому. Но как нам найти общий язык? Борис Сергеевич был прав насчёт того, что мы не можем договориться. Нам нужно попытаться услышать друг друга. Забыть мелочи, отбросить в сторону все сомнения и окунуться с головой в океан страсти. А пока я должна спать в одиночестве в этой прекрасной гостинице. До завтра, любимый! До завтра… Она быстро уснула.

Утром её разбудил звонок телефона. Дина медленно открыла глаза. Она с удивлением рассматривала незнакомые стены. Потом до неё дошло. Она в Париже. Мобильник в сумке пищал. Нехотя она поднялась и достала его.

– Алло, – сонно произнесла она.

– Доброе утро! Я так понимаю, ты ещё спишь? – спросил Дюке.

– Бернар? Это ты? Почему так рано? И откуда ты знаешь мой номер? – подпрыгнула на месте художница.

– Столько вопросов, что я не знаю с какого начать, – возмутился мужчина.

– А ты по порядку отвечай, – подсказала девушка.

– Я уже забыл последовательность. Ладно, буду краток. Уже десять утра. Твой номер мне дал менеджер. Ещё есть вопросы?

– Нет.

– Дина, собирайся. Через час я заеду.

– Хорошо. Только не надо настойчиво торопить.

– Я не тороплю. Я же сказал тебе, что буду ждать тебя. Ждать, когда ты перестанешь упрямиться по всяким мелочам.

– Это не мелочи.

– Есть и мелочи. Для тебя любая мелочь оборачивается огромной проблемой.

– Бернар, можешь не заезжать за мной. Я не хочу никуда ехать, – обиделась Дина.

– Начинается. Будь готова через час, иначе украду тебя в ночной сорочке и повезу в таком виде на выставку, – произнёс Дюке и на мгновение замечтался, представив полуобнажённую Дину.

– Ты не посмеешь. Всё. Я уже собираюсь. Пока, – отключилась она.

Бернар Дюке действительно прибыл ровно через час. Дина увидела его автомобиль. Бросив тревожный взгляд в зеркало, она вышла из номера.

– Ты пунктуален, – заметила Гринчук.

– А ты не очень, – сказал директор галереи.

– Вчера ты не говорил, во сколько заедешь, поэтому я не завела будильник, – честно призналась Дина. Кажется, они снова спорят.

– Ты абсолютно права. Я вчера не говорил. Но тебе должен был Прасолов сообщить про дату и время выставки. Он забыл? Или ты забыла?

Художница принялась ворошить в памяти. Да, менеджер что-то говорил про одиннадцать утра, однако точно она не вспомнила, что именно.

– Наверное, я позабыла. К счастью, ты вовремя позвонил и разбудил меня. Значит, нечего меня обвинять. Я не опоздала.

– Дин, я не обвиняю тебя. Просто мне жаль, что пришлось будить тебя. Если бы я мог быть с тобою рядом, то такой ужасный способ пробуждения как телефон, я никогда бы не стал использовать.

– Ерунда. Долго ехать до галереи? Волнение нарастает, – поделилась своим страхом девушка.

– Ещё минут двадцать. Событие значимое, и волнения в этом случае трудно избежать, но тебе не стоит волноваться, – Бернар взял Дину за руку и добавил. – Ведь я с тобой.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что я в Париже! – воскликнула Гринчук и освободила руку.

В голове Дюке мелькнула мысль: «Бернар, не спеши. Это особенная девушка, и добиваться её любви стоит иными способами. Сначала она должна убедиться в твоих чистых, неподдельных чувствах».

– Сегодня вечером я покажу тебе настоящую столицу Франции, – заявил мужчина.

– Настоящую? А что Париж надевает всевозможные маски? Утром, днём и вечером?

– Да. Город любви непостоянен. Чтобы понять его, нужно увидеть его в разное время суток. Тогда тебе откроется его улыбка, его глаза, его губы и другие части. В общем, в Париже чего только нет. В нём скрывается множество обликов. И их очень непросто отследить.

– Город-загадка, – произнесла Дина.

– Да. Здесь все улицы пропитаны ароматом романтики. Ты поймёшь, что я имею в виду. Вечером.

24

Выставка. Ресторан. Маршрут действий в этот день был таким же, как и в Праге. Единственное, что отличало нынешние отношения директора парижской галереи и художницы – обращение на «ты» и невыразимая непринуждённость, поселившаяся между ними. Дюке любовался девушкой. Не мог отвести от неё взгляд, настолько сильно его притягивали её глаза, губы… Он то и дело пытался остановить себя. Не получалось. Скрывать своё бесконечное обожание – труднейшая задача. Когда понимаешь, что любишь – хочется подпрыгнуть до неба, прикоснуться рукой к облакам и закричать на весь мир три банальных слова, три магических слова. Не имеет значения, кто как понимает эти три слова и какими эпитетами их награждает. «Я люблю тебя» – и пусть вся планета плачет или смеётся, влюблённым некогда наблюдать за окружением. Их счастье здесь, вдвоём. Остальное неважно.

– Я полюбила Париж всем сердцем, – сказала Дина, когда они остановились сфотографироваться на фоне реки Сены.

– Завидую я Парижу, – нахмурившись, произнёс Бернар.

– Почему?

– Потому что ты его полюбила, а я до сих пор страдаю от неразделённого чувства, – с обидой в голосе ответил мужчина.

– Но ведь любовь к городу – это совсем другая любовь, – проговорила девушка. «Кажется, пришло время остановить колебания души и признаться в том, чего хочешь на самом деле», – подумала она.

– И всё-таки это любовь.

– Приближается вечер. Бернар, а Париж наденет другую маску?

– Если ты желаешь, то – да.

– Да.

Они посетили несколько знаменитых уголков французской столицы. И наконец, когда город погрузился в ночную тьму, Дина увидела Эйфелеву башню.

– Это счастье! – восторженно прокричала она.

– Символ Парижа живьём прекраснее, чем на картинках в журналах или по телевидению, – усмехнулся Бернар. – Правда-правда. Ну что, Дин, поднимемся на самую вершину?

– Поднимемся? Ты хочешь сказать, что мы можем подняться на неё? На башню Эйфеля? Ты не шутишь?

– Моя взрослая девочка, зачем я привёл тебя сюда? Смотреть, как другие радуются открывающейся сверху панораме города? Идём.

– Бернар, спасибо, – ответила художница и подала ему руку. Дюке крепко взял её, наклонился и поцеловал. С минуту они смотрели друг на друга, а потом пошли, держась за руки.

Очаровательный вид ошеломлял с первого же мгновения. «Дина, ты увезёшь из Парижа огромный мешок впечатлений», – думала Гринчук, шагая по ступеням. Она размышляла над тем, что связывает её и Бернара, что их объединяет. Она была уверена в том, что в чешской столице их души столкнулись. А в Париже сердца застучали в одном ритме. Ближе некуда и дальше отступать нельзя. Им нужно договориться. Им необходимо многое обсудить. Смогут ли они жить на расстоянии ещё длительное время? Или следует вынести решение из сложившейся обстановки сию же минуту? Ведь друг без друга им плохо. Но она не может жить во Франции, так как ни за что не оставит маму. Дюке вряд ли бросит родную землю. Тут у него и работа, и друзья. Стоп. Отговорки всегда найдутся. Женщину не устраивает это, а мужчину – то. Неужели сложно пойти на компромисс? Сложно уступить другому? Почему в любовь вклинивается то, что является второстепенным? Почему мы придаём большой смысл вещам, которые, по сути, бессмысленны? Да, когда мы встречаемся с чем-то, что вызывает у нас неприятие, мы сразу же отвергаем это, не проникая вглубь, не понимая целебного источника. Мы видим то, что нам нравится, а прочее не имеет для нас никакой цены, потому мы отталкиваем, не зная, что это нам и требуется в данный момент.

Когда Дюке впервые покинул Гринчук в Праге, его волновали подобные мысли. Сейчас он понимал глупость нереальных страхов. К счастью, он своевременно осознал первостепенность притяжения сердец. Ему повезло встретить на корпоративном вечере Мари, женщину, которую когда-то боготворил его лучший друг. Конечно, в настоящие дни она несчастлива. Её жаль. Но приобретя столь нежеланный опыт, она не потеряла себя, не возненавидела всех любящих. Нет. Она рада, что может кому-то успеть помочь понять. Понять, что лучше любви ничего в жизни не появилось за всю историю человечества. Куча технических новинок никогда не заменит истинную страсть, возникшую между двумя противоположными личностями.

Оставшись на мгновение наедине, пока другие туристы, обозреватели Эйфелевой башни двинулись вперёд, Бернар притянул к себе Дину и поцеловал. Она не оттолкнула его. Она устала бежать от судьбы. Кстати, бежать от судьбы – это самый неразумный побег, на который способен человек. Следует отдаваться воле чувств. Если счастье есть в эту секунду, то не теряй этой секунды, не предавай любовь.

Поцелуй пробудил в них давние желания, которые они столько времени тушили в одиночестве. Дюке и Гринчук запрыгнули в автомобиль. Через полчаса они были в гостинице. Дина забрала свою сумку, а Бернар рассчитался за номер. Теперь они торопились домой. К доказательству эмоций.

Коричневая дорожная сумка художницы была оставлена в коридоре. Они поднялись по лестнице на второй этаж, где находилась спальня Бернара. Всё случилось стремительно. Гринчук не успела оглядеться и подумать. Ах, как же она привыкла продумывать всё заранее! В объятиях Дюке невозможно было соображать. Он целовал её безостановочно, и невероятным образом умудрялся раздевать. Темнота комнаты добавляла таинственности тому, что должно здесь произойти.

– Человек сам создаёт себе границу и боится её перейти. А потом жалеет, что не перешёл. Я не хочу жалеть. Я хочу любить. Любить тебя, Дина, – тихо сказал Дюке.

Дина прошептала: «Бернар». В этот же миг он оказался в ней. Страсть затуманила вопросы, ответы. Биение любви не давало права на отказ от счастья. Счастье хотелось получать. Его хотелось дарить.

25

Когда художница проснулась утром, Дюке рядом не было. Она медленно вспоминала прошедшую ночь. Ночь любви. Их первую ночь. Тело ломило, но эта приятная ломота лишь подчёркивала важность того, что связывает её с директором галереи. Неожиданно Дина вздрогнула: «А вдруг он снова решил её бросить? Добился, чего хотел и всё?». Однажды она уже просыпалась одна в пражском отеле. Правда, тогда между ними ничего не было. Нет. Он не может её бросить. Ведь это его дом. И она – его гостья.

Гринчук встала с постели. На стуле лежал красный халат, и она накинула его. Видимо, Бернар специально приготовил для неё. Она прошлась по комнате, выглянула в окно. Выйти из спальни ей не хотелось. Она немного стеснялась своего присутствия в этом доме. «Может быть, он ушёл на работу? Может быть, его опять срочно вызвали по делу?» – размышляла художница. Она посмотрела на кровать. Замечталась. В складках одеяла она заметила лист бумаги.

Дорогая Дина, я люблю тебя!

Уже несколько месяцев ты сводишь меня с ума. Все мои мысли только о тебе. Каждый предмет невольно наталкивает на твой образ. Ты постоянно со мной. И я больше не могу быть с тобой на непонятном расстоянии. Чтобы жить, мне необходимо, чтобы рядом, именно в реальном времени была со мной ты. Ты. Ты. Ты. Я люблю тебя. Люблю. Люблю.

Дин, приступаю к ответственному моменту. Согласна ли ты стать моей женой? Напиши свой ответ смс-кой. Я жду его у Сены. Если не согласишься, то мой путь продолжится в реке. Конечно, я не хотел бы тонуть. Если хочешь знать, я не умею плавать. И спасти меня будет некому. Только от твоих слов зависит моя жизнь. Я понимаю, что нельзя шутить подобным образом. Но ведь ради меня ты решилась на этот грех. Почему бы и мне не поступить также, чтобы искупить свою вину. Я не должен был тогда уезжать из Праги, из Москвы. Однако я уехал. Я предал любовь. А когда узнал о твоём поступке, то понял, что если бы ты не выжила, то я бы тоже не стал жить. Это правда. Теперь я отлично осознаю, что нельзя предавать любовь. Я больше никогда не позволю себе совершить предательство.

Помни, что я люблю тебя, Дина! Не предавай любовь…

Твой Бернар

Девушка расплакалась. Она ведь тоже своей попыткой якобы уйти от проблемы предала любовь. Это не должно повториться. Она отправила Дюке сообщение со словом «да». Она любит его, а значит, не имеет значения, где расцветёт их чувство: на французской или на русской земле.

Прошло пять минут. Ответа от Бернара не было. Гринчук приняла ванну. Оделась, сделала макияж и села ждать. Минуло полчаса, а он всё ещё не возвращался. Художница забеспокоилась. «Ну, где же он? Вдруг что-то случилось? Может, он не получил смс и… Нет. Господи, пусть он поскорее вернётся домой, ко мне», – нервничала Дина.

Дюке мчался к ней на машине. Он прочитал ответ любимой, но задержался при выборе обручального кольца. Заехал в цветочный магазин. С огромнейшим букетом, в который вставил коробочку с кольцом, он вошёл в дом. Тишина его испугала. «Не дождалась?» – похолодело сердце Бернара. Он закричал:

– Дина! Дина!

А Гринчук сидела в спальне и плакала. Она уже не верила в то, что её любимый мужчина жив. От дикого страха она не могла покинуть эту комнату. Ведь комната была свидетельницей их вечной любви, их безудержного счастья, их пылающей страсти. Почему судьба играет ими, словно струнами на гитаре? Была ещё одна причина, по которой девушка не решилась выйти из спальни Дюке. Она чувствовала себя гостьей в этом доме. И ей показалось неприличным бродить по нему, лазить по углам в отсутствие хозяина.

Бернар распахнул дверь. Слёзы текли по щекам Дины, когда она подняла голову и увидела его. Она вскочила с кровати и подбежала к нему. Дюке крепко прижал её к себе и приподнял вверх.

– Ты меня напугала, – сказал он, зарываясь лицом в её волосы.

– Это ты меня напугал, – проговорила она, продолжая плакать. Только теперь это были слёзы облегчения, спокойствия, отрады.

– Я получил смс-ку. Позволь торжественно вручить, – произнёс Бернар, передавая цветы.

– Спасибо. Они очень красивые, – ответила Дина.

– Загляни внутрь.

– Коробочка, и в ней? Что?

– Открывай.

– Ух ты! Красота. Бернар, я люблю тебя, – радостно провозгласила Гринчук и обхватила руками его шею.

– И я тебя люблю, – Дюке поцеловал девушку и добавил. – Протяни руку, я надену.

Удивительно, но кольцо без примерки, подошло по размеру. Любящий взгляд подметил то, что недоступно простому зрителю. Её глаза тонули в его глазах. Он растворялся в её улыбке. Она мечтала навсегда держаться за него и чувствовать себя в безопасности. Февральское солнце заглянуло в спальню, обдавая почти весенним теплом два обнимающихся сердца. Они светились от любви, а блеск их счастья отражался на всех предметах, находящихся поблизости.

Content

Облака не тают
Оксана Ткаченко

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25