Джон Кольер

Сборник новелл «На полпути в ад»

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР ДЖОНА КОЛЬЕРА

«— Умоляю вас, сэр, — воскликнула она… — вы мне одно скажите: куда я попала?

— В Ад, куда же еще! — ответил он, рассмеявшись от всего сердца.

— Ох, вот счастье-то! — воскликнула девушка. — А я было решила, что это Буэнос-Айрес.

— Они почти все так думают, — заметил наш герой, — из-за этого лайнера».

Такой диалог происходит в новелле «Дьявол, Джордж и Рози» между двумя последними персонажами, и он отражает принципы, с которыми ее автор подходил к построению своих прихотливых, барочных, гротескных и большей частью фантастических сюжетов. Писатель, как то типично для создателей английской философско-нравоописательной притчи от Свифта до Мюриэл Спарк, брал за основу либо чисто фантастическое допущение, либо ситуацию, вполне правдоподобную и даже житейскую, однако напряженную до абсурда и гротескно заостренную, как, например, в рассказах «Другая американская трагедия», «Дождливая суббота» или «Бешеные деньги». Но в рамках фантасмагории или абсурда действие развивалось в согласии с определенными закономерностями, персонажи поступали именно так, как диктовали их характер и коллизия, в которую они попадали по воле автора.

Старинная мудрость гласит, что в каждом безумии есть своя логика. Есть она и в приведенном разговоре. Поскольку в наш просвещенный и механизированный век ладья Харона превратилась в огромный лайнер, а расстояние между Землей и Адом, как убедительно продемонстрировали читателю, — немалое, Хароновы «пассажирки» логично заключают, что пересекли океан; а Буэнос-Айрес мнится им потому, что для большинства из них он и вправду равнозначен прельстительному раю — нечто вроде голубой мечты Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах: пошлый вариант — пошлого счастья. И Рози, по природе чуждая пошлым идеалам, вполне естественно радуется, что не угодила в Буэнос-Айрес: ад для нее предпочтительней. Можно видеть, что тут все взаимообусловлено и вытекает одно из другого, так как безумный фантастический мир кольеровского повествования существует по своим законам, не менее строгим, нежели законы реального мира, даром что они зачастую действуют по зеркальному принципу — с обратным знаком, как, скажем, в рассказе «На полпути в ад», где над эскалатором в преисподнюю красуется «наоборотное» табло «Держитесь неправой стороны». Да и фантастическая вселенная новелл Кольера нередко не только выявляет и выражает реальность с ее абсурдными несоответствиями, но суть та же реальность, однако увиденная в немыслимом ракурсе и требующая совсем другой оценки. Так, ад как две капли воды похож на серое жилое предместье большого промышленного города (в данном случае Лондона), от какового уподобления читателю рукой подать до вывода, что предместье-то и есть самый натуральный ад («Дьявол, Джордж и Рози»).

Легкость, с которой сосуществуют, сопрягаются, взаимопроникают и отождествляются реальность и фантасмагория, пожалуй, самая примечательная черта творческой манеры английского писателя Джона Генри Нойеса Кольера (1901–1980), чья литературная биография не лишена известной парадоксальности, какой отмечено и его сравнительно небольшое наследие. Он родился в семье потомственных интеллигентов, вхожих в великосветские круги, получил прекрасное образование на дому, печататься начинал в частных или малотиражных изданиях. Он долгое время (в 20-30-е годы) редактировал поэтический раздел журнала «Тайм энд тайд», имевшего хождение преимущественно в среде верхнего эшелона гуманитарной интеллигенции.

В определенном смысле Кольер был космополитической фигурой. Еще до войны он побывал в Голливуде, где успешно сотрудничал в качестве сценариста с середины 30-х годов (последний его сценарий относится к 60-м). В 1940 или 1941 году он уехал в США, спустя четверть века после войны перебрался во Францию, затем вернулся на родину, где и умер. По всем объективным данным он, таким образом, принадлежал к рафинированному кругу «высоколобых» литераторов. Тем не менее писателем «для избранных» он не был.

Романы Кольера, получившие лестную оценку у знатоков и любителей изящного, были в свое время достаточно популярны и выходили общедоступными многотиражными изданиями, хотя теперь они скорее достояние истории литературы — тонкие, острые и довольно смелые по тогдашним канонам нравоописательные бурлески «Жена-обезьянка» (1930) и «Обори гнусного беса» (1934), а также антиутопия «Круг замкнулся» (1932), изображавшая разоренную и разрушенную войной Англию 1995 года. Однако подлинную славу по обе стороны Атлантики принесли ему рассказы, печатавшиеся в различных периодических, преимущественно американских, изданиях и отдельными сборниками: «Еще никто не вернулся» (1931; первая книга новелл, вышедшая ничтожным тиражом, «Дьявол и прочие» (1934), «Весь секрет в мускатном орехе» (1943), «Выдумки на сон грядущий» (1951). Новеллы Кольера пользовались таким успехом, что в англоамериканской критике появился и какое-то время имел хождение термин «a Collier story» («рассказ в манере Кольера»), образованный по аналогии с «well-made story» («хорошо сработанный рассказ»). Следует признать — и читатель настоящей книги с этим, надеемся, согласится, — что кольеровские новеллы действительно «сработаны» на славу.

Одна из причин популярности рассказов Кольера, думается, та, что в его творчестве слились английская и американская школы новеллы. Сгущенный гротеск Э. По, «черный юмор» фантазий А. Бирса, невозмутимая интонация и непредрекаемые скачки концовок, характерные для О. Генри, накладываются у Кольера на свойственные английской новелле пристальное внимание к материальному окружению персонажей, морализующую тенденцию, мастерство комедии нравов, нередко переходящей в сатиру на нравы, и парадоксальное «обыгрывание» обыденного с выворачиванием наизнанку привычных штампов, шаблонов и стереотипов поведения и мышления, что с блеском делали Оскар Уайльд или старший современник Кольера Олдос Хаксли.

Художественная дидактика Кольера, как и разоблачение им нормативных шаблонов, — явление особого свойства. Он порой завершает свои микропритчи, извлекая «мораль» и преподнося ее читателю, можно сказать, на блюдечке: «Девушки, легкомысленно отказывающиеся от низкорослых голубоглазых мужчин, рискуют остаться при собственном интересе» («На полпути в ад»). Верить ему в таких случаях не рекомендуется — он явно пародирует облегченное душеспасительное чтиво. Речь в этом рассказе идет вовсе не об уроке девушкам, а о несостоятельности самоубийства как выхода из жизненных трудностей вообще и о глупости самоубийства на почве неразделенной любви в частности. Банальная вроде бы самоочевидность, прописная истина, но истина истине рознь. К прописям, выработанным человечеством за века социального и нравственного взросления, писатель относился с полным уважением и доверием — в отличие от истин мнимых, продиктованных нормативной моралью стяжательства и эгоизма и освященных образом жизни двух стран, которые Кольер хорошо знал и где, за редким исключением, разворачивается действие его произведений, — Великобритании и США.

Героиня маленького романа Мюриэл Спарк «Умышленная задержка» (1981) вспоминает, как в детстве ее заставляли для улучшения навыков чистописания переписывать сентенции типа «Честность — Лучшая Политика» и «Не все то Золото, что Блестит»: «Приходится признать, что сии наставления, над которыми я тогда не задумывалась по своему детскому легкомыслию, но в которых усердно украшала завитушками прописные буквы, оказались, к моему удивлению, совершенно истинными. Им, может быть, недостает великолепия Десяти Заповедей, зато они ближе к существу дела».

Об истинности этих наставлений (как, впрочем, и библейских заповедей во главе с первейшей из них — «Не убий») и о ложности софизмов, которыми их подменяют, собственно, и писал Кольер, поскольку во всех его произведениях толкуется о неотвратимом, пусть принимающем фантастические, если не сказочные, формы воздаяния за отступление от истин и слепое следование мнимостям. При этом трудно не заметить, что забвение общечеловеческих нравственных норм, как правило, сопровождается у его персонажей истовой, подчас до одурения, преданностью социальным фикциям и догмам, возводимым в абсолют, как в рассказах «Без посредства Голсуорси» и «Каната хватает», главные действующие лица которых прекрасно сочетают моральное бесстыдство с нежно лелеемым комплексом британского «офицера и джентльмена» и «сахиба» на службе в колониях.

По верному наблюдению американского литературоведа Г. X. Уоттса, «рассказы Кольера лишь укрепляют в благоразумном читателе ощущение морального и интеллектуального благополучия» [1]. Естественная, добавим, реакция со стороны читателя благоразумного, с которым, понятно, ни когда не случится того, что происходит с персонажами Кольера; эти постоянно попадают в неприятные положения, терпят фиаско, губят других и сами гибнут по причине своего неблагоразумия, а проще сказать — глупости, открывающей дорогу пороку. Порок же у Кольера неизменно бывает наказан (что, однако, далеко не всегда сопровождается торжеством добродетели), за нарушение моральных истин и заповедей обязательно следует расплата.

И пороки, и грехи, и глупость, о которой говорится у Кольера, довольно древнего происхождения, но с тех незапамятных времен, когда они были впервые осознаны как таковые, человечество, обогатив их новыми формами, мало что изменило в них по существу. «Не убий» так и осталось «Не убий» (рассказы «Перестраховка», «Другая американская трагедия», «Ночью все кошки черны», «Ловец человеков», «Бешеные деньги», «До встречи на Рождество»), «Не укради» осталось «Не укради» («Вариации на тему», «Творческое содружество»), «Не прелюбодействуй» осталось «Не прелюбодействуй» («Всадница на сером коне», «На добрую память», «Каната хватает», «В самом Аду нет фурии…») и запрет вожделеть к чужому тоже сохранил свой изначальный однозначный смысл («Зеленые мысли», «Бешеные деньги», «Все отменяется», «Карты правду говорят»). Глупость в рассказах Кольера предстает все той же глупостью, а чванство — чванством, равно как вульгарность, тупая самовлюбленность, торжествующее невежество и т. п. Его персонажи в буквальном смысле слова ловятся на собственные пороки и на собственных пороках, пытаясь достичь благополучия, успеха, богатства и прочего в обход нравственности, — «Ловец человеков», «Все отменяется», «Карты правду говорят», «Каната хватает», «Перестраховка», «Спящая красавица», «Дождливая суббота» и многие другие новеллы.

Что там ни говори, а стойкий моральный подтекст изображаемого — отличительное качество британской литературной традиции.

А так как пороки, с которыми имеет дело эта традиция, особой новизной не отмечены, о чем уже говорилось, то и в сюжетах кольеровских новелл можно иной раз распознать знакомые модели, хотя осмыслены они и представлены, разумеется, в пародийном, гротескно стилизованном «ключе». В «Другой американской трагедии» проглядывает история про Красную Шапочку, в рассказе «Дьявол, Джордж и Рози» угадывается миф об Орфее и Эвридике, обрамляющая новелла распространенного в литературах Востока цикла сказок (или рассказов) Попугая присутствует в «Хищной птице», а сказочный сюжет о спящей красавице очевиднейшим образом использован в одноименной новелле. Возникают и вполне оправданные ассоциации с сюжетными и композиционными решениями, предложенными в свое время другими авторами. Так, «Зеленые мысли» отчетливо перекликаются с «Цветением странной орхидеи» Г. Дж. Уэллса, а «Перестраховка» приводит на память классическую схему хрестоматийного рассказа О. Генри «Дары волхвов».

Что касается нечистой силы, то она выступает у Кольера в полном соответствии с амплуа, отведенным ей в фольклорной и литературной традиции: как враг рода человеческого, обманутый и посрамленный лукавым смертным («На полпути в ад», «Кино горит», «Дьявол, Джордж и Рози», «Когда падает звезда»), как коварный и красноречивый соблазнитель мефистофелевского толка («Правильный шаг»), как орудие высшей справедливости и воздаяния по заслугам («Придуманный мистер Вельзи»).

Древние пороки, однако, предстают в рассказах Кольера в одеждах вполне современных — и в переносном, и в прямом смысле: «Никогда еще желтый жилет не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе, обеспеченную жизнь, умение нравиться» («Все отменяется»). Но и обряженные с иголочки, они под пером Кольера выглядят не привлекательней, чем в библейские времена, а то и еще уродливее, потому что измельчали. Соединение тупости, глупости, беспардонности и веры в собственную непогрешимость, известное под именем британского снобизма, явно не смотрится в сопоставлении с образцами ветхозаветной гордыни и взывает не столько к праведному пафосу изобличения, сколько к желанию изничтожить острым сатирическим пером, с чем Кольер справляется весьма успешно («Каната хватает»). А в одной из крайне малочисленных у него новелл с открытой политической тенденцией объектом сатиры становится качество, распространенное среди соотечественников писателя и заключающееся в несколько параноидальном стремлении объяснять собственные ошибки происками враждебных сил и «рукой Москвы» («Без посредства Голсуорси»).

Придерживаясь истины, Кольер показывает древние грехи зависти и вожделения трансформированными — в духе времени — в жадность к деньгам вообще, а к чужим — в особенности; она становится сущностью его персонажей и двигателем действия в таких рассказах, как «Бешеные деньги», «Перестраховка», «Другая американская трагедия», «Ночью все кошки черны», «Все отменяется», «Спящая красавица», «Зеленые мысли», «Карты правду говорят», «Чудеса натурализма». Лики жадности весьма разнообразны, но читатель не найдет среди них ни одного симпатичного; правда, столь же малоприятны у Кольера и облики всех остальных пороков в их «оцивилизованном» варианте.

Мишенью гротесков Кольера становятся не только современные нравы, но и социальные явления — замкнутый на себя мир кинобизнеса («Кино горит», «Все отменяется», «Гей О'Лири»), индустрия производства бестселлеров и литературных репутаций («Вариации на тему», «Творческое содружество»), самоновейшие помрачения разума типа возведенного в культ психоанализа («Толкование сновидения»). А коль скоро исконные глупости человеческого рода показаны автором в современном их бытовании, то и ведомство, в обязанности которого от сотворения мира входит насаждать пороки и глупости, одновременно их наказывая, тоже претерпевает существенную модернизацию. Фантазия Кольера по части выдумки непередаваемо комичных и в то же время логически обоснованных форм и признаков такой модернизации дьявольского промысла неисчерпаема и парадоксальна. Ее венец — концепция ада как претворенного в вечность образа существования мелкобуржуазного лондонского предместья («Дьявол, Джордж и Рози») или как безостановочно, без перерывов и выходных, работающего второразрядного танцевального зала («Правильный шаг»). Точность и расчетливая аккуратность в описаниях самых ничтожных мелочей свойственны Кольеру, бесстрастно ироничному создателю своей фантастической реальности, которую он выстраивает с учетом ее сказочных закономерностей и извращенной, однако на свой лад последовательной логики — именно ею определены, скажем, форма и направление зеленых (в буквальном значении) мыслей мистера Маннеринга из одноименной новеллы или поведение орангутана-литератора («Вариаций на тему»).

Выраженное фантастическое начало или, на худой конец, незначительное гротескное смещение действительности — а последнее показательно даже для бесспорно реалистических рассказов «Бешеные деньги», «На добрую память» или «Все отменяется» — служит у Кольера, помимо прочего, той же цели, достижению которой способствует и его отточенный, сдержанный, описательный, чуть-чуть манерный и окрашенный более или менее явной иронией стиль, — созданию дистанции между автором и читателем. Фантастика Кольера качественно иного порядка, чем, например, у Гоголя или Булгакова. При всей невероятности, непостижимости ситуаций в повести «Нос» и романе «Мастер и Маргарита» фантастическое в них воспринимается как своеобразное продление реальности, ее дополнительная модификация. Читатель способен отожествить себя с персонажами Гоголя и Булгакова — не демонического ряда, конечно, а лицами реального плана. У Кольера такое отожествление невозможно: его интеллектуальные комедии нравов разыгрываются на замкнутой площадке сконструированной художественной действительности, где реальное, жизнеподобное и откровенно сказочное равно далеки от читателя.

Кольер строит свои новеллы как заведомые литературные опыты — не изображение жизни, но иронический, граничащий с сарказмом комментарий к несообразностям жизни, и от читателя он не ждет сопереживания изображенному здесь читатель призван правильно осмыслить рассказанное и извлечь из притчи надлежащий «урок». Этот подход, родственный брехтовскому принципу отчуждения, показателен для английского эстетизма рубежа веков; среди традиций, питавших творчество Кольера, ближайшим образом заявляет о себе традиция О. Уайльда, автора «Кентервильского привидения».

Учитывая огромную популярность в Советском Союзе наследия О. Уайльда, Э. По и О. Генри, остается пожалеть, что Джон Кольер приходит к русскому читателю с большим опозданием. Но период наибольшего увлечения Кольером в Англии и США пришелся на конец 30-х-40-е годы, время, когда советским людям было не до изящных умозрительных фантазий. Когда же во второй половине 50-х годов современная зарубежная литература вновь стала широко переводиться в Советском Союзе, Кольер у себя на родине как-то незаметно выпал из литературного обихода — как выпало его имя из престижного ежегодника «Кто есть кто»: в выпуске 1958 года статья о нем еще имелась, а в 1959 году ее уже не было. И даже смерть писателя, на которую откликнулся американский журнал «Тайм», британская «Таймс» обошла молчанием.

Писательская слава имеет свои приливы и отливы, но опыт показывает, что меткое и талантливое слово, однажды произнесенное в литературе, в ней остается и находит своего благодарного читателя. Рассказы Джона Кольера вошли в классический фонд британской новеллы XX века. Пришел черед их автору встретиться и со своим русским читателем.

В. Скороденко

НА ДНЕ БУТЫЛКИ

Фрэнклин Флетчер мечтал пожить красивой жизнью: тигровые шкуры, прекрасные женщины. Правда без шкур он, пожалуй, мог бы и обойтись. Но, увы, прекрасные женщины тоже были недосягаемы. И на службе, и в доме, где он снимал квартиру, все девушки напоминали ему то мышей, то котят или кошек и, как правило, не очень стремились соответствовать рекламным образцам. Другие никогда ему не встречались. В тридцать пять лет он покончил с бесплодными мечтаниями и решил, что пора поискать утешение в хобби, в этом жалком подобии счастья.

Он с хищным видом слонялся по глухим закоулкам, высматривая в витринах у старьевщиков и антикваров, что бы ему, черт возьми, эдакое поколлекционировать. На одной захудалой улочке он набрел на невзрачный магазинчик, в чьей пыльной витрине одиноко красовалась бутыль с великолепной моделью парусника внутри. Было в этом паруснике нечто родственное самому Фрэнклину, и ему захотелось узнать, сколько эта бутыль стоит.

Магазинчик показался ему тесным и голым. Вдоль стен ютились несколько обшарпанных полок, сплошь уставленных бутылками самой разной формы и величины, внутри которых можно было разглядеть множество вещиц, интересных лишь тем, что их упрятали в эти бутылки. Пока Фрэнклин их изучал, отворилась боковая дверца, и, шаркая, вышел хозяин, морщинистый старичок в старомодной шляпе. Появление покупателя, похоже, удивило его и обрадовало. Он показал Фрэнку несколько букетов, райских птиц, панораму Геттисбергской битвы, миниатюрные японские садики, даже высохшую человеческую голову - всё, всё в бутылках.

— А что на той дальней полке? — спросил Фрэнк.

— Так, кое-какие безделицы. К обитателям тех бутылок принято относиться весьма скептически. Но мне они нравятся.

Он извлек несколько из пыльного полумрака. В первой оказалась дохлая муха, в других не то конские волосы, не то соломенные стебли, а в прочих и вовсе ни на что не похожие клочья.

— Милости прошу, — предложил старик, — на любой вкус джинны, духи, сивиллы, демоны и тому подобное. Полагаю, многих из них упрятать в бутылку куда труднее, чем ваш парусник.

— Но позвольте! Джинны в Нью-Йорке… — перебил его Фрэнк.

— Именно. Именно здесь можно обнаружить бутылки с самыми незаурядными джиннами. Минуточку терпения. Пробка очень тугая…

— Тут что, действительно один из… этих? — осторожно спросил Фрэнк. — Вы хотите выпустить его?

— А почему бы нет? — сказал старик и, оставив в покое пробку, перенес бутыль ближе к свету. — Ну да, один из «этих»… Силы небесные! Гм, «почему бы нет»! Глаза у меня совсем уже не видят. Ведь чуть не откупорил. Здесь обитает пренеприятнейший субъект, да-да! Надо же! Как хорошо, что я не сумел вытащить пробку. Поставим его обратно. Так, в нижнем углу справа. Не забыть бы сделать наклейку с надписью. Ну, а этот образчик уже не так опасен.

— И что там? — спросил Фрэнк.

— По моим данным, самая прекрасная девушка в мире, — ответил старик, — не знаю, насколько это вас заинтересует. Сам я ни разу не выпускал ее из бутылки. Давайте поищем что-нибудь более привлекательное.

— Почему же, с научной точки зрения, довольно любопытно… — попробовал возразить Фрэнк.

— Наука наукой, а что вы на это скажете? — Старик вытащил пузырек с крохотным, напоминающим насекомое существом, почти незаметным под слоем пыли. — Послушайте.

Фрэнк приложил пузырек к уху. Кто-то слабеньким голоском шептал: «Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать. Луизианец-Саратога, четыре-пятнадцать», — без конца повторяя всего четыре слова.

— Боже, что это?

— Хусская Сивилла собственной персоной… Редчайший экземпляр. Слышите, теперь она предсказывает результаты скачек.

— Действительно, редчайший, — согласился Фрэнк. — И все же хотелось бы взглянуть на ту, которую вы отложили. Преклоняюсь перед красотой.

— И в душе художник, да? — улыбнулся старик. — В таком случае вам просто нужно подобрать себе надежный, умелый, способный выполнить любое ваше приказание экземпляр. Уж поверьте. Ну вот, например, этот. Рекомендую, не раз его испытывал. Очень хорош. Обслужит по первому разряду.

— Если так, почему же у вас нет дворца, тигровых шкур и прочего, чем в таких случаях обычно обзаводятся?

— Все это у меня уже было. Он устроил. Кстати, с этой бутылки и началась моя коллекция. Все, что здесь собрано, тоже он достал. Сначала я потребовал себе дворец, с картинами, мрамором, рабами и с упомянутыми вами тигровыми шкурами. А потом приказал на одну из шкур уложить Клеопатру.

— Ну и что вы о ней скажете? — взволнованно спросил Фрэнк.

— Для человека разбирающегося очень недурна, — ответил старик. — Мне все это очень скоро надоело. И я подумал: «Мне бы магазинчик, буду себе торговать бутылками со всякой всячиной». Попросил своего малого. Он мне и Сивиллу добыл, и того чуть было не выпущенного нами свирепого дружка. Все остальное тоже он.

— Значит, он в этой бутылке? — спросил Фрэнк.

— В этой, в этой. Послушайте сами.

Фрэнк приложил ухо к стеклу. Надрывающий душу голос молил: «Выпустите меня. Умоляю. Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только выпустите. Я не причиню вам зла. Ну выпустите. Хоть ненадолго. Выпустите меня. Исполню любое ваше желание. Ну, пожалуйста…». Фрэнк взглянул на старика.

— Надо же, он действительно здесь, в бутылке.

— Разумеется, здесь, — обиженно сказал старик. — Не стану же я предлагать вам пустую бутылку. За кого вы меня принимаете, молодой человек? По правде говоря, мне не хочется с ним расставаться, я к нему привязан, но вы все же мой первый покупатель, я столько лет ждал.

Фрэнк снова поднес к уху бутылку: «Выпустите меня. Выпустите. Ну, пожалуйста. Испо…» — Боже! — вырвалось у Фрэнка. — И он все время так?

— Наверное. Признаться, я редко его слушаю. Предпочитаю радио.

— Похоже, бедняге там несладко, — с сочувствием заметил Фрэнк.

— Возможно. Кажется, они не любят свои бутылки. А мне бутылки очень нравятся. Есть в них некая притягательность. Помнится, я как-то…

Но тут Фрэнк его перебил: — Скажите, он действительно неопасен?

— Помилуйте, совершенно безвреден. Некоторые считают их коварными, — дескать, сказывается восточная кровь, и вообще — никогда не замечал за ним ничего подобного. Я часто его выпускал; он все как просишь выполнит - и опять в бутылку. Должен сказать, это настоящий профессионал.

— Неужели может выполнить любое желание?

— Любое.

— И сколько вы за него возьмете? — спросил Фрэнк.

— Ну, не знаю. Миллионов десять.

— Ого! Я не миллионер. Но если он действительно так хорош, не уступите ли вы его в рассрочку?

— Не волнуйтесь. Хватит и пяти долларов. У меня действительно есть все, что я хотел иметь. Вам завернуть?

Фрэнк отсчитал пять долларов и поспешил домой, изо всех сил стараясь не разбить драгоценную ношу. Войдя в комнату, он тут же вытащил пробку. Из бутылки вырвалась мощная струя прогорклого дыма, который мгновенно сгустился, превратившись в увесистого, шести с лишним футов великана типично восточной наружности, со свисающими складками жира, крючковатым носом, с мощным двойным подбородком и свирепо поблескивающими белками глаз — вылитый кинорежиссер, только покрупней калибром.

Фрэнк, не сразу сообразив, что бы такое попросить, приказал принести шашлык, кебаб и рахат-лукум. Через секунду все было перед ним.

Оправившись от изумления, Фрэнк отметил, что принесенные кушанья отменного качества и к тому же искусно разложены на золотых, отполированных до зеркального блеска блюдах с тончайшей гравировкой. Судя по всему, он действительно получил первоклассного слугу. Фрэнк ликовал, но виду не показывал.

— Золотые блюда превосходны, — небрежно обронил он. — А теперь приступим к делам более важным. Мне необходим дворец.

— Слушаю и повинуюсь, — почтительно вымолвил смуглый великан.

— Солидный, построенный с соответствующим размахом, в удобном месте, с соответствующей мебелью, соответствующими картинами, мраморными статуями, драпировками и прочими соответствующими вещами. Побольше тигровых шкур. У меня к ним слабость.

— Все будет исполнено, господин.

— Вообще я в душе художник, — пояснил Фрэнк. — Твой прежний хозяин это сразу понял. Так вот, из любви к искусству я вынужден потребовать, чтобы на каждой из шкур лежало по молодой женщине. Они могут быть блондинками, брюнетками, пышными как Юнона и миниатюрными, томными и живыми, всякими — но обязательно красивыми. И не стоит их одевать. Не выношу одежду, это такая пошлость. Ну что, справишься?

— Справлюсь, господин.

— Я жду, действуй.

— Покорнейше прошу вас на минутку закрыть глаза, когда вы их откроете, обнаружите все, что только что перечислили.

— Ладно, — согласился Фрэнки добавил: — Только без шуточек у меня.

Итак, он закрыл глаза. Со всех сторон доносилось приятное, с легким присвистом жужжание. Отсчитав ровно минуту, Фрэнк открыл глаза и огляделся. Над ним и впрямь возвышались своды дивного дворца, укомплектованного полным набором колонн, статуй, картин и прочего доступного лишь воображению великолепия, к тому же его взгляд то и дело упирался в тигровые шкуры, на которых возлежали ослепительные юные красавицы в первозданном, не опошленном одеждами виде.

Трудно передать восторг, охвативший Фрэнка. Он будто пчелка, ненароком залетевшая в цветочный магазин, перепархивал от одной тигровой шкуры к другой. И всюду его встречали чарующей улыбкой, и каждый взгляд манил смелым или тайным призывом. Здесь легкая краска смущения и потупленные глаза, а чуть поодаль жаркий румянец страсти. Вот плечо, оживший мрамор. А вот призывающие к объятью руки, но какие! Кто-то пытается не выдать чувства, напрасные старанья. Кто-то откровенно радуется его любви.

— Я прекрасно провел время, — признался Фрэнксвоему джинну час спустя. — Лучше просто некуда.

— В таком случае осмелюсь попросить вас об одной милости, — сказал великан, занятый в этот момент приготовлением собственного ужина. — Назначьте меня дворецкими главным распорядителем развлечений, избавьте меня от моей мерзкой бутылки.

— Что ж, я не против, — великодушно согласился Фрэнк. — Ты так хлопотал, старался, у меня язык не повернется, чтобы приказать тебе убраться обратно в бутылку. Изволь, дворецким так дворецким, только уговор — без стука ко мне не входить, сам понимаешь. И еще — никаких шуточек.

Расплывшись в подобострастной улыбке, джинн исчез, а Фрэнк устремился к своему гарему, где и провел вечер с не меньшей приятностью, чем вышеупомянутый час.

В чудных наслаждениях мелькали неделя за неделей, но постепенно Фрэнк сделался чуть blase [2], начал привередничать (от этого его не спас бы и лучший из лучших джиннов), все чаще находил поводы для недовольства.

— Слов нет, они необыкновенно милы, — однажды заявил он своему дворецкому, — особенно для того, кто действительно умеет ценить такую прелесть, но, видимо, все же далеки от совершенства, иначе бы они мне не надоели. Да, я ценю красоту, но истинную; мне нужна бесспорно прекрасная женщина. Забирай своих красавиц. Вместе с тигровыми шкурами. Оставь мне только одну шкуру.

— Слушаю и повинуюсь, — сказал джинн. — Готово.

— И на эту шкуру помести саму Клеопатру. Не успел он моргнуть, перед нам очутилась Клеопатра, и надо признаться, она была просто великолепна.

— Здравствуйте! — сказала царица. — Это я, и опять на какой-то тигровой шкуре!

— Опять! — изумленно воскликнул Фрэнк, тут же вспомнив старика из магазина. — Можешь ее унести. Елену Прекрасную, пожалуйста.

Через миг Елена Прекрасная была ему доставлена.

— Здравствуйте! — сказала Елена. — Это я, и опять на какой-то тигровой шкуре!

— Опять! — снова воскликнул Фрэнк. — Проклятый старикашка! И эту забирай. Королеву Гвиневеру.

Супруга короля Артура слово в слово повторила реплики своих предшественниц; то же самое Фрэнк услышал от мадам Помпадур, леди Гамильтон и прочих прославленных красавиц, которых ему удалось вспомнить.

— Теперь мне понятно, почему у этой старой развалины такой жалкий вид! Старый греховодник! Загубил мне все удовольствие! Ну да, я ревнив; кому охота быть вторым после какого-то старикашки. Где же мне отыскать существо, достойное объятий ценителя совершенной красоты?

— Если вы удостоите вниманием вашего покорного слугу, — отозвался джинн, — то я напомню вам об одной бутылочке, той самой, которую мой прежний хозяин ни разу не откупоривал, ибо я принес ее, когда подобные вещи потеряли для него всякую прелесть. А ведь считается, что в этой бутылке спрятана прекраснейшая из всех земных красавиц.

— Да, да, припоминаю, — оживился Фрэнк. — Сейчас же принеси мне эту бутылку.

Через несколько секунд бутылка стояла перед ним.

— Отпускаю тебя до вечера, — сказал Фрэнк своему дворецкому.

— Благодарю, мой господин. Я тогда слетаю в Аравию, навещу свое семейство, давненько их не видел. — И он с поклоном растворился в воздухе. А Фрэнк принялся сосредоточенно откупоривать бутылку, что почти сразу ему удалось.

Перед ним предстала девушка невероятной красоты. Все его предыдущие именитые гостьи выглядели бы рядом с ней сущими ведьмами.

— Где я? — изумленно промолвила красавица. — Что это за чудный дворец? Почему подо мной расстелена тигровая шкура? И кто этот юный прекрасный принц?

— Да ведь это я, — в восторге завопил Фрэнк, — я! День промелькнул как одно райское мгновение. Фрэнк и не заметил, как снова появился джинн, нагруженный провиантом для ужина. Конечно же, Фрэнк собирался разделить трапезу со своей чаровницей, благодаря которой он узнал истинную любовь. Даже джинн при виде такой красоты закатил свои свирепые глазищи.

Во время ужина взбудораженный любовью Фрэнк внезапно вскочил и помчался в сад: сорвать для любимой розу. И тогда джинн подошел к гостье, вроде бы долить в ее бокал вина, и зашептал ей в самое ухо: «Не знаю, помнишь ли ты меня. Я из соседней бутылки. Как часто я любовался тобой сквозь стекло».

— О да, я хорошо вас помню. Тут вернулся Фрэнк. Джинн поспешно умолк и старательно напряг литые мышцы, демонстрируя красу и мощь смуглого торса.

— Не бойся, милая. Это всего-навсего джинн. Не обращай на него внимания. Скажи, ты действительно меня любишь?

— Ну конечно, — сказала красавица.

— Нет, ты скажи, что любишь. Почему ты не ответила мне «люблю»?

— Я так и сказала. Ну конечно. Как ты просил. Столь неопределенный ответ, словно туча, омрачил все его счастье. Закравшиеся в душу сомнения безжалостно отравляли минуты упоительного блаженства.

— О чем ты думаешь? — спрашивал Фрэнк.

— Так, ни о чем, — следовал ответ.

— Так-таки ни о чем? — не отступался Фрэнк, и начиналась очередная ссора.

Раза два он даже прогонял ее в бутылку. И она подчинялась, с загадочно-мстительной улыбкой.

— Почему она так улыбается? — спросил он у джинна, которому как-то рассказал о своих мучениях.

— Кто ее знает, может, у нее там любовник.

— Ты шутишь! — воскликнул Фрэнк, холодея от ужаса.

— Да, просто диву даешься, насколько просторными бывают некоторые бутылки, — сказал джинн.

— Выходи! — тут же заорал. Фрэнк. — Кому сказано, выходи!

Его возлюбленная послушно выбралась наружу.

— Есть там кто-нибудь, кроме тебя?

— А что, такое бывает? — спросила она с плохо разыгранным удивлением.

— Отвечай на мой вопрос, — требовал Фрэнк. — Отвечай: да или нет.

— Да или нет, — повторила она, доведя его до полного бешенства.

— Ах ты потаскушка, лживая, лицемерная потаскушка! — крикнул Фрэнк. — Сейчас я сам туда влезу. И если кого-нибудь найду, моли Бога за себя и за него.

С этими словами он невероятным усилием воли протиснулся в узкое горлышко и внимательно изучил каждый сантиметр: никого не было. И вдруг сверху донесся непонятный звук. Он поднял голову и увидел, как в горлышко ввинчивается пробка.

— Что вы делаете? — закричал Фрэнк.

— Закупориваем бутылку, — ответил его джинн.

Фрэнк разразился проклятьями, потом перешел на просьбы и в конце концов на униженные мольбы.

— Выпустите меня, — упрашивал он. — Выпустите меня, пожалуйста. Исполню любое ваше желание. Только выпустите меня.

Однако у джинна нашлись другие неотложные дела. В чем Фрэнк тут же убедился, имея горькую возможность наблюдать за ретивым их выполнением сквозь прозрачные стены своей тюрьмы.

На следующий день его бутыль схватили, со свистом домчали до знакомого грязного магазинчика и запихнули на полку с остальными, мало чем отличающимися бутылками.

Там он и пробыл целую вечность, погребенный под толстым слоем пыли и обессилевший от ярости, которая охватывала его при мысли о том, чем занимаются его вероломная возлюбленная и джинн в его же собственном чудном дворце.

Однажды в магазинчик забрели моряки, и, узнав, что в бутылке Фрэнка находится прекраснейшая в мире девушка, они скинулись всей командой и выкупили ее. Откупорив бутыль уже в открытом море и обнаружив там всего лишь бедолагу Фрэнка, матросы были разочарованы неописуемо и тут же весьма грубо им воспользовались.

НИЧЕГО, КРОМЕ ХОРОШЕГО

Доктор Рэнкин был крупным мосластым мужчиной, из тех, на ком даже новенький костюм кажется старомодным, — так выглядят костюмы на фотографиях двадцатилетней давности. Это объяснялось тем, что туловище у него было широким и плоским, будто составленным из упаковочных коробок. Лицо со взглядом деревянной статуи тоже было словно из-под топора; волосы, не ведавшие расчески, походили на парик. Огромные ручищи отнюдь не были изящными, такие записываются в плюс доктору небольшого провинциального городка, где жители и поныне сохранили типичную для селян склонность к парадоксам, полагая: чем больше твои лапы схожи с обезьяньими, тем легче тебе сделать какую-нибудь тонкую работу, например, удалить миндалины.

Доктор Рэнкин как раз и был прекрасной иллюстрацией данной теории. Скажем, в это конкретное ясное утро он просто цементировал большой кусок пола в погребе — не бог весть какая ювелирная работа, — но его огромные неизящные ручищи трудились размеренно и неторопливо, и было ясно: они никогда не оставят в теле пациентов тампон, а шрам на теле никогда не будет уродливым.

Доктор оглядел дело рук своих со всех сторон. Что-то подровнял тут, что-то пригладил здесь и, наконец, убедился, что заплата сработана на совесть, профессионал не сделает лучше. Он подмел остатки осыпавшейся земли, бросил в огонь. Уже хотел убрать инструмент, но еще раз прошелся по поверхности рукой мастера, то бишь мастерком, и заплатка стала совершенно заподлицо с остальным полом. В эту минуту высшей сосредоточенности хлопнула дверь веранды — будто выстрелила маленькая пушка, — доктор Рэнкин, вполне понятно, подскочил как ужаленный.

Он нахмурил брови, навострил уши. Две пары тяжелых ног затопали по вибрирующему полу веранды. Открылась дверь в дом, и посетители вошли в холл, с которым погреб был связан напрямую одним лестничным пролетом, к тому же весьма коротким. Он услышал посвистывание, потом Бак и Бад закричали: — Док! Эй, док! Клюет!

То ли доктор не был в тот день расположен к рыбалке, то ли, как свойственно людям крупным и грузным, от неожиданного испуга у него начисто пропала жажда общения, то ли ему просто хотелось спокойно довершить работу и посвятить себя делам более важным, нежели рыбалка, — так или иначе, на призывный клич друзей он не отозвался. Вместо этого он весь превратился в слух — друзья еще немного покричали, потом, естественно, оставили это занятие и перешли на диалог — в голосах зазвучали раздраженные и удивленные нотки.

— Наверное, куда-то смылся.

— Оставим записку — мы у ручья, приходи.

— Можно сказать Айрин.

— Но ее тоже нет. Уж она-то куда подевалась?

— По идее, должна быть дома.

— По идее! До чего ты, Бад, наблюдательный. Посмотри на этот стол. Столько пыли, что расписаться можно…

— Т-с-с! Смотри!

Видимо, последний из говорящих заметил, что дверь в погреб приоткрыта и внизу горит свет. В следующую секунду дверь широко распахнулась, и Бад с Баком глянули вниз.

— Док! Вон ты где!

— Ты что, не слышал, как мы тут глотки драли? Подслушанное не сильно обрадовало доктора, тем не менее он улыбнулся своей деревянной улыбкой, глядя, как его друзья спускаются по ступенькам.

— А я еще подумал — неужели кто-то пришел, — сказал он.

— Да мы орали как резаные, — возмутился Бак. — Думали, никого дома нет. Где Айрин?

— В гостях, — ответил доктор. — В гости уехала.

— Эй, а это что? — спросил Бад. — Чем ты тут занимаешься? Закапываешь одного из своих пациентов?

— Вода через пол сочится, — объяснил доктор. — Наверное, какой-нибудь ключ забил неподалеку.

— Не может быть! — воскликнул Бад, в котором тут же проснулся агент по продаже недвижимости с его высокоэтическими принципами. — Док, между прочим, этот дом тебе продал я. Не хочешь ли ты сказать, что я подсунул тебе рухлядь, из-под которой бьет источник?

— Вода была, это факт, — буркнул доктор.

— Док, можешь посмотреть на геологическую карту местности в клубе «Киванис». Лучшей подпочвы нет во всем городе.

— Похоже, он продал тебе товар с гнильцой, — вставил Бак, ухмыляясь.

— Ни в коем случае! — вскричал Бад. — Ты вспомни. Когда док сюда приехал, он в недвижимости ни черта не смыслил. Факт, разве нет? Тыкался, как слепой котенок!

— А какой драндулет он купил у Теда Уэббера! — заметил Бак.

— Он бы и дом Джессопа купил, если бы я ему позволил, — сказал Бад. — Но я не из тех, кто втирает очки клиенту.

— Даже последнему лопоухому обормоту-горожанину, — уточнил Бак. — Кто другой обязательно его надул бы, — продолжал Бад. — Может, кто-то и надул. Только не я. Я рекомендовал им этот дом. Он и Айрин въехали сюда сразу, как только поженились. Разве я стал бы селить дока в рухлядь, у которой под фундаментом бьет ключ?

— Ладно тебе, — отмахнулся доктор, придя в смущение от такой совестливости. — Наверное, сильные дожди прошли, вот и все.

— Ух ты! — воскликнул Бак, глядя на вымазанный конец кирки. — Глубоко копнул! До глины добрался?

— До глины четыре фута, — сказал Бад.

— Восемнадцать дюймов не хочешь? — спросил доктор.

— Четыре фута, — повторил Бад. — Могу показать карту.

— Ладно. Хватит спорить, — остановил их Бак. — Так что, док? Как насчет порыбачить, а? Клев нынче что надо.

— Не могу, ребята, — сказал доктор. — К больным надо идти.

— Э-э, док, живи и жить давай другим, — процитировал Бад. — Пусть отдохнут от твоего лечения, глядишь, выздоровеют. Или ты весь город решил уморить?

Всякий раз, когда на свет божий извлекалась эта шутка, доктор опускал глаза долу и с улыбкой бурчал себе под нос: — Извините, братцы, но не могу.

— Ну, что ж, — с разочарованием в голосе проговорил Бад. — Коли так, мы, пожалуй, пойдем. Как Айрин?

— Айрин? — переспросил доктор. — Лучше не бывает. Уехала в гости. В Олбени. Поездом, в одиннадцать часов.

— В одиннадцать часов? — повторил Бак. — В Олбени?

— Я сказал Олбени? — удивился доктор. — Я имел в виду Уотертаун.

— У нее там друзья? — спросил Бак.

— Миссис Слейтер, — ответил доктор. — Мистер и миссис Слейтер. Айрин девчонкой жила с ними по соседству, на Сикамор-стрит.

— Слейтер? — теперь удивился Бад. — По соседству с Айрин? В Уотертауне таких нет.

— Что значит «нет»? — возмутился доктор. — Айрин мне вчера весь вечер только про них и говорила. Получила от них письмо. Вроде бы эта миссис Слейтер ухаживала за Айрин, когда ее матушку положили в больницу.

— А я говорю «нет», — стоял на своем Бад.

— Ну, так она мне сказала, — заявил доктор. — Конечно, с тех пор много лет прошло.

— Послушай, док, — сказал Бак. — Мы с Бадом там выросли. Родственников Айрин знаем всю свою жизнь. Бывало, из их дома просто не вылезали. Так вот, никаких Слейтеров по соседству никогда не было.

— Может, эта женщина снова вышла замуж, — предположил доктор. — А раньше жила под другой фамилией.

Бад покачал головой.

— Когда Айрин ушла на станцию? — спросил Бак.

— С четверть часа, — ответил доктор.

— Ты ее не подвез? — спросил Бак.

— Она захотела прогуляться, — сказал доктор.

— Мы шли со стороны Мейн-стрит, — сообщил Бак. — И с ней не встретились.

— Может, она пошла через пастбище, — предположил доктор.

— Ну, это все ноги собьешь, да еще с чемоданом, — усомнился Бак.

— У нее небольшая сумка с одежонкой, вот и все, — уточнил доктор.

Бад продолжал качать головой.

Бак посмотрел на Бада, потом на кирку, на свежий, еще не застывший цемент.

— Боже правый! — воскликнул он.

— Господи, док! — поразился Бад. — Чтобы ты пошел на такое?

— Что вы несете, черт вас дери, шуты безмозглые! — взъярился доктор. — Вы на что намекаете?

— Источник! — пробурчал Бад. — Как это я сразу не понял, что источником тут и не пахнет.

Доктор взглянул на цементную заплату, на кирку, на вытянувшиеся лица друзей. Его собственное лицо побагровело.

— Уж не спятил ли я? — вопросил он. — Или это спятили вы? Вы намекаете на то, что я… что я Айрин… мою жену… так, ну ладно! Идите отсюда! Да, идите и зовите шерифа. Скажите, пусть явится сюда и начнет копать. Давайте, шагом марш!

Бад и Бак переглянулись, переступили с ноги на ногу и снова застыли.

— Идите, идите, — настаивал доктор.

— Прямо не знаю, — вымолвил Бад.

— Ну, вообще-то побудительные мотивы у него были, — заметил Бак.

— Бог свидетель, — согласился Бад.

— Бог свидетель, — подтвердил Бак. — И ты свидетель. И я. И весь город. Только докажи это суду присяжных.

Доктор приложил руку к голове.

— Что такое? — воскликнул он. — Это еще что? Куда вы клоните? На что намекаете?

— Вот тебе и на, оказались на месте преступления! — задумчиво произнес Бак. — Сам видишь, док, как вышло. Тут надо как следует мозгами пошевелить. Мы ведь с тобой давние дружки. Кореша, можно сказать.

— Кореша-то кореша, но подумать надо, — подхватил Бад. — Дело ведь серьезное. Да, были побудительные мотивы, но закон есть закон. И по закону могут привлечь за соучастие.

— Ты что-то сказал про побудительные мотивы, — непонимающе произнес доктор.

— Сказал, — согласился Бак. — И ты — наш друг. Если считать, что у тебя смягчающие вину обстоятельства…

— Надо тебя как-то выручать, — сказал Бад.

— Смягчающие вину обстоятельства? — переспросил доктор.

— Раньше или позже, кто-нибудь все равно бы тебя просветил, — заверил его Бак.

— Могли просветить и мы, — признал Бад. — Только… Знаешь, думали, а за каким чертом?

— Могли, — подтвердил Бак. — И едва не просветили. Пять лет назад. Когда ты на ней еще не женился. И полгода не прошло, как ты здесь поселился, но мы как-то к тебе прониклись. Думали, надо бы тебе намекнуть. Говорили между собой об этом. Помнишь, Бад?

Бад кивнул.

— Вот ведь как бывает, — сказал он. — Насчет дома Джессопа я тебе сразу все выложил на тарелочке, все как есть. Ни за что бы не позволил, док, чтобы ты его купил. Ну, а женитьба-это штука деликатная. Могли сказать, да не сказали… — Да, тут мы виноваты, — откликнулся Бак.

— Мне уже пятьдесят, — сказал доктор. — Наверное, для Айрин я староват.

— Да будь тебе хоть двадцать один, будь ты хоть Джонни Вейсмюллер [3], ни черта бы не изменилось, — уверил его Бак.

— Я знаю, многие считают, что идеальной женой ее не назовешь, — сказал доктор. — Может, так оно в есть. Она молода. Полна жизни.

— Да перестань ты! — резко бросил Бак, глядя на сырой цемент. — Ради бога, док, перестань. Доктор провел рукой по лицу.

— Не всем нужно одно и то же, — сказал он. — Я суховат. Про меня не скажешь, что у меня душа нараспашку. А Айрин — она человек живой, общительный.

— Это точно, — согласился Бак.

— А хозяйка из нее никудышная, — продолжал доктор. — Сам знаю. Но ведь мужчине не только это требуется. Она умеет наслаждаться жизнью.

— Угу, — поддакнул Бак. — Что было, то было.

— Это меня в ней и привлекает, — пояснил доктор. — Потому что самому мне этого не дано. Ну, хорошо, нельзя сказать, что она очень умна. Пусть даже она дурочка. Мне все равно. Пусть лентяйка. Пусть она неорганизованная, у нее семь пятниц на неделе — пусть! Я сам организован так, что дальше некуда. Зато она умеет наслаждаться жизнью. И это прекрасно. Значит, она сохранила детскую наивность.

— Да. Если бы это было все, — сказал Бак.

— Но, — продолжал доктор, выкатывая на него глаза, — тебе, похоже, известно что-то еще.

— Это известно всем, — уточнил Бак.

— Скромный, приличный человек приезжает сюда и берет в жены местную потаскушку, — с горечью произнес Бад. — И никто ему ни слова. Все просто наблюдают.

— И посмеиваются, — добавил Бак. — А мы с тобой, Бад, вместе с остальными.

— Мы ей сказали, чтобы наперед поостереглась, — вспомнил Бад. — Мы ее предупредили.

— Кто ее только не предупреждал, — сказал Бак. — Но потом всем опостылело. Когда дело дошло дошоферни…

— Но мы, док, мы никогда, — взволнованно доложил Бак. — Особенно после твоего приезда.

— Город будет за тебя, — заверил Бак.

— Толку от этого, если судить будут в суде графства, — заметил Бад.

— Господи! — внезапно воскликнул доктор. — Что же мне делать? Что же мне делать?

— Давай как-нибудь ты, Бад, — сказал Бак. — У меня звонить в полицию рука не поднимется.

— Спокойно, док, — заговорил Бад. — Не убивайся. Слушай, Бак. Когда мы сюда вошли, на улице никого не было, верно?

— Вроде никого, — подтвердил Бак. — Но что мы в погреб спустились, этого точно никто не видел.

— Значит, в погреб мы не спускались, — подытожил Бад, подчеркнуто обращаясь к доктору. — Ты понял, док? Мы покричали наверху, покрутились в доме минуту-другую и убрались восвояси. А в погреб не спускались.

— Если бы это было так, — с тяжелым сердцем выдавил из себя доктор.

— Ты просто скажешь, что Айрин пошла прогуляться и так и не вернулась, — поучал Бак. — А мы с Бадом поклянемся, что видели, как она ехала из города с каким-то типом… ну, допустим, в «бьюике». Все поверят, не сомневайся. Мы это провернем. Только попозже. А сейчас нам надо смываться.

— Главное, ты запомни. Стой на своем. Мы сюда не спускались и вообще тебя сегодня не видели, — повторил Бад. — Пока!

Бак и Бад поднялись по ступенькам, осторожничая сверх всякой меры.

— Ты лучше эту… эту штуку прикрой, — посоветовал Бак на прощанье, полу обернувшись.

Оставшись один, доктор сел на пустой ящик и обхватил голову руками. Он так и сидел в этой позе, когда дверь веранды снова хлопнула. На сей раз он не вздрогнул. Просто стал вслушиваться. Открылась и закрылась дверь в дом. Женский голос прокричал: — Э-гей! Э-гей! Я вернулась. Доктор медленно поднялся.

— Я внизу, Айрин! — откликнулся он. Дверь в погреб отворилась. У основания ступеней стояла молодая женщина.

— Представляешь! — воскликнула она. — Опоздала на этот дурацкий поезд.

— О-о! — понимающе воскликнул доктор. — Назад шла через поле?

— Ну да, как последняя дура, — посетовала жена. — Надо было голоснуть и перехватить поезд через две-три остановки. Да мне сразу это в голову не пришло. В общем, зря только ноги била. А вот если бы ты меня сразу подбросил до станции, я бы поспела.

— Возможно, — не стал спорить доктор. — Ты на обратном пути никого не встретила?

— Ни единого человечка, — ответила она. — А ты свое месиво месить кончил?

— Боюсь, все придется переделать, — высказал опасение доктор. — Спускайся сюда, дорогая, посмотришь сама.

ВЕЧЕРНИЙ ЦВЕТОК

Обнаружено в блокноте, который за 25 центов приобрела в универмаге «Брейсис» мисс Сэди Бродрибб.

21 МАРТА. Сегодня я принял решение. Раз и навсегда поворачиваюсь спиной к миру буржуазии, который ни в грош не ставит поэта. Ухожу прочь, рву связи, сжигаю мосты…

И вот свершилось! Я свободен! Свободен, как пылинка, что пляшет в луче солнечного света! Свободен, как комнатная муха, что путешествует первым классом на громадном океанском лайнере! Свободен, как мои стихи! Свободен, как пища, которую буду вкушать, как бумага, на которой пишу, как отороченные овечьей шерстью удобные шлепанцы, которые я буду носить.

Еще утром у меня только и было денег, что на трамвайный билет. А сейчас я здесь, ступаю по этому бархату. Вы, конечно, сгораете от желания узнать, где же он, этот рай; наладить сюда поездки, все здесь испоганить, прислать сюда своих родных и близких, а то выбраться и самим. Впрочем, этот дневник едва ли попадет вам в руки раньше, чем я отдам концы. Так что могу и рассказать.

Я нахожусь в гигантском универмаге «Брейсис» и счастлив так, как бывает счастлива мышь, что забралась в самую середину огромной головки сыра. Я счастлив - и мир больше ничего обо мне не услышит.

Весело, весело заживу я теперь, ничего мне не страшно позади свернутых в рулоны ковров, которые окружают меня почти глухой стеной, этот потаенный уголок я намерен выстлать стегаными пуховыми одеялами, покрывалами из ангоры и роскошными темно-синими подушками. Гнездышко будет укромнее некуда.

Я проник в это святилище сегодня, ближе к вечеру, и вскоре услышал, что шаги вокруг стали стихать — пришло время закрывать магазин. Теперь моя задача предельно проста — увернуться от бдительного ока ночного сторожа. Уворачиваться — это мы, поэты, умеем.

Я уже провел свою первую мышиную разведку. Тихонько, на цыпочках, пробрался до отдела канцтоваров и, соблюдая меры предосторожности, метнулся назад, прихватив с собой лишь вот эти письменные принадлежности, предметы первой необходимости для поэта. Сейчас я их отложу и отправлюсь в поход за другими вещами, насущно необходимыми: пища, вино, мягкая кушетка, ладно скроенная домашняя куртка. Эта келья будит в моей душе нужные струны. Здесь я буду писать.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ, РАННЕЕ УТРО. Наверное, нет в мире человека, который испытал бы столь сильные, столь противоречивые чувства, какие выпали на мою долю вчера вечером. В это невозможно поверить. И все же… Как интересна становится жизнь, когда события принимают подобный оборот!

Как и намеревался, я выполз из своего убежища и застал невиданную дотоле картину: свет и тьма соперничали за право владения этим большущим магазином. Центральный лестничный пролет был наполовину освещен; ярко-лилово, будто на гравюрах Пиранези [4], в переменчивой игре света и тени нависали круговые галереи. Изящная паутина лестниц, летучие стрелки перекидных мостов — реальность граничила со сказкой. Шелка и бархат излучали мерцание, какое исходит от привидений, полуобнаженные манекены жеманно улыбались и простирали руки в обезлюдевший воздух. Никаких признаков жизни, лишь холодно поблескивают кольца, клипсы и браслеты.

Я полз вдоль поперечных проходов, совершенно объятых тьмой, и ощущал себя мыслью, которая бродит по мозговым извилинам спящей кордебалетки, мечтающей выбиться в солистки. Разумеется, мозг у нее куда меньше, чем универмаг «Брейсис». К тому же в универмаге сейчас, в отличие от ее мозга, нет мужчин.

Ни одного — кроме ночного сторожа. Я совершенно о нем забыл. Прокравшись через открытое пространство антресольного этажа и обняв стойку, на которой висели греющие душу и тело пледы, я услышал равномерный гулкий стук — так могло стучать и мое собственное сердце. Но тут мне со всей очевидностью открылось — стук идет извне. Это были шаги, и звучали они всего в нескольких футах от меня. В мгновение ока я схватил пышную накидку, замотался в нее и застыл, выбросив одну руку, подобно Кармен, исполненной глубочайшего презрения.

Мне повезло. Он прошел мимо, позвякивая своим нехитрым снаряжением на цепочке, мурлыча что-то себе под нос, на глазах словно чешуя - след преломившихся лучей сверкающего дня. «Иди себе в тщете мирской», — прошептал я и позволил себе беззвучно усмехнуться.

И тут же усмешка замерла на моих губах. Сердце екнуло. Страх снова подкатил к горлу.

Я боялся пошевельнуться. Боялся повернуть голову и посмотреть по сторонам. Чувствовал: за мной наблюдает нечто, и это нечто видит меня насквозь. Это была не просто паника, какую способен пробудить в человеке простой сторож. Первый импульс был естественным: оглянись! Но глаза отказывались повиноваться этому импульсу. Я словно прирос к месту и продолжал смотреть прямо перед собой.

Глаза пытались убедить меня в том, во что мозг отказывался верить. И они своего добились. Я понял, что смотрю прямо в чьи-то глаза, глаза человеческие, только большие, какие-то плоские, светящиеся. Как у существ, предназначенных для ночной жизни, которые выползают из своих укрытий в зоопарке при искусственном голубом свете, имитирующем свет луны.

Обладатель этих глаз находился от меня в десятке футов. Сторож прошел между нами, причем к нему он был ближе, чем ко мне. И все-таки его не заметил. Но и я, судя по всему, смотрел на него несколько минут подряд. И не заметил тоже.

Он стоял, чуть откинувшись на низкий помост, где на полу, усыпанном красновато-желтыми листьями и отороченном пышными домоткаными рюшами, красовались свежелицые восковые девушки в ярких спортивных костюмах в елочку, мелкую и крупную клетку. Он прислонился к юбке одной из этих Диан, и складки юбки скрывали его ухо, плечо и отчасти правый бок. Сам он был одет в неяркий, но модный костюм из шотландского твида с богатым рисунком, расписную с кружевами рубашку оливково-розово-серого цвета, замшевые туфли. Он был бледен, как существо, извлеченное из-под могильного камня. Длинные, худые руки кончались свободно висевшими ладонями, походившими не на ладони вовсе, а на эдакие прозрачные плавники или дымчатые шифоновые облачка.

Он заговорил. Это был не голос, но какой-то подъязычный посвист.

— Для новичка совсем неплохо!

Я сообразил, что он делал мне комплимент — не без легкой издевки — по поводу моей довольно дилетантской попытки замаскироваться. Заикаясь, я вымолвил: — Простите. Я не знал, что здесь еще кто-то живет.

Оказалось, что я против воли пытаюсь имитировать его свистящее подшепетывание.

— О да, — поддержал меня он. — Здесь живем мы. И это прекрасно.

— Мы?

— Да, все мы. Смотрите!

Мы стояли у края первой галереи. Он обвел вокруг длинной рукой, указывая на все пространство магазина. Я взглянул. Но ничего не увидел. И ничего не услышал, кроме тяжелых шагов сторожа, удалявшихся куда-то в бесконечную даль, кажется, к подвальному этажу.

— Ну что, видите?

Знаете, бывает такое чувство, когда пристально всматриваешься в глубь полутемного вивария? Видишь какую-то кору, голыши, несколько листьев — больше ничего. И вдруг камень испускает вздох — оказывается, это жаба. А вот и хамелеон, а вот и свернувшийся кольцом уж, а это богомол затаился среди листьев. Оказывается, вся эта застекленная штуковина кишмя кишит жизнью. И думаешь: а вдруг и здесь, по эту сторону стекла, то же самое? И, поеживаясь, глядишь себе на рукав, смотришь под ноги.

Это самое чувство охватило меня и в магазине. Я огляделся и ничего вокруг не увидел. Огляделся второй раз — и увидел пожилую даму, она выбиралась из-за громадных часов. А вот три девушки, стареющие инженю, донельзя истощенные, они жеманно улыбались перед входом в парфюмерный отдел. Волосы торчали тонким пушком, эдакой блеклой осенней паутинкой. Мужчина, такой же хрупкий и бесцветный, с внешностью полковника-южанина, он стоял и разглядывал меня, а сам при этом поглаживал усищи, которым могла бы позавидовать любая креветка. Из-за портьер и занавесей выплыла убогая дамочка, не исключено, имевшая литературные пристрастия.

Все они обступили меня, попархивая и посвистывая, будто кисея покачивалась на ветру. Глаза широко распахнуты и лучатся, но как-то плоско. А радужная оболочка начисто бесцветная.

— Совсем свеженький!

— Это же детектив! Надо позвать Людей Тьмы!

— Я не детектив. Я поэт. Я распростился с мирской суетой.

— Он поэт. Он пришел к нам. Его нашел мистер Роско.

— И он нами восхищается.

— Надо познакомить его с миссис Вандерпэнт. Меня отвели к миссис Вандерпэнт. Она оказалась местной матроной преклонных лет, почти совершенно прозрачной.

— Так вы поэт, мистер Снелл? Здесь вы найдете вдохновение. Я, пожалуй, могу претендовать на звание местной долгожительницы. Пережила три слияния и один капитальный ремонт-избавиться от меня им не удалось!

— Дорогая миссис Вандерпэнт, расскажите, как вы вышли на свет божий и вас едва не купили, приняв за картину Уистлера[5].

— Ну-у, это было еще до войны. Тогда я была поплотнее. Да, святая правда — приняли за картину, совсем уж покупать собрались, но у кассы вдруг спохватились — рамы — то нет. А когда за мной вернулись…

— … Ее уже не было.

Их смех напоминал стрекот кузнечиков-вернее, привидений кузнечиков.

— А где Элла? Где мой бульон?

— Уже несет, миссис Вандерпэнт. Сейчас, минутку.

— Прямо наказание, а не девчонка! Знаете, мистер Снелл, кто она? Найденыш! Она не совсем нашего круга…

— В самом деле, миссис Вандерпэнт? Поразительно!

— Много лет, мистер Снелл, я жила тут совершенно одна. Когда в восьмидесятые годы наступили кошмарные времена, я решила укрыться здесь. Я была тогда молоденькой девушкой, и многие, спасибо им за доброту, даже называли меня красоткой, но мой несчастный папа обанкротился. В те дни для молоденькой девушки в Нью-Йорке «Брейсис» значил многое, поверьте, мистер Снелл. Мне казалось ужасной сама мысль, что приходить сюда наравне со всеми я больше не смогу. И я перебралась сюда навсегда. Я по-настоящему встревожилась, когда после кризиса тысяча девятьсот седьмого года тут начали появляться другие. Но скоро успокоилась, ибо это оказались милейшие люди! Судья, полковник, миссис Билби…

Я поклонился. Меня представляли.

— Миссис Билби пишет пьесы. Она из старого филадельфийского рода. Вам с нами будет очень уютно, мистер Снелл.

— Для меня это большая честь, миссис Вандерпэнт.

— Ну и, разумеется, вся наша милейшая молодежь пришла сюда в двадцать девятом. Их несчастные папы решили расстаться с жизнью, прыгнув вниз с крыш небоскребов.

Я вовсю раскланивался и присвистывал. На представление ушло немало времени. Кто бы мог подумать, что в «Брейсисе» живет так много народу?

— А вот наконец и Элла с моим бульоном. Тут я заметил, что молодежь не так уж и молода, несмотря на их улыбки, вежливые ужимки, платьица инженю. А вот Элле еще не было и двадцати. Одетая во что-то поношенное, она тем не менее напоминала живой цветок на французском кладбище или русалку среди коралловых полипов.

— Иди сюда, глупенькая! — Миссис Вандерпэнт тебя заждалась. Бледность ее была не такая, как у них; не мертвенная бледность чего-то, лежавшего под могильным камнем, лишь изредка способная вяло блеснуть. Ее бледность была сродни жемчужной.

Элла! Жемчужина этой самой далекой, самой сказочной пещеры! Маленькая русалка! И кто она здесь? Девочка на побегушках, ей перекрывают воздух существа, у которых вместо пальцев побелевшие от смерти… щупальца! Красноречие изменяет мне.

28 МАРТА. Итак, я довольно быстро свыкаюсь с моим новым полуосвещенным миром, с моим странным обществом. Постигаю замысловатые законы тишины и маскировки, которые довлеют над внешне независимыми прогулками и сборищами полночного клана. Как люто ненавидят они сторожа — именно его существование вынуждает их соблюдать эти законы, вносит ложку дегтя в бочку меда их праздных бдений!

— Гнусное, вульгарное создание! От него разит этим наглым солнцем!

На самом деле это вполне привлекательный молодой человек, для ночного сторожа даже очень молодой — не удивлюсь, если окажется, что его ранили на войне. Но местная публика готова разорвать его на части.

А со мной они очень милы. Им льстит, что в их рядах появился поэт. И все же я не могу ответить им взаимностью. У меня слегка стынет кровь в жилах, когда я вижу, с какой неизъяснимой легкостью даже пожилые дамы паучихами перебираются с одного балкона на другой. Или меня коробит оттого, что они унижают Эллу?

Вчера мы весь вечер провели за бриджем. А сегодня будут ставить пьеску миссис Билби «Любовь в царстве теней». Хотите верьте, хотите нет, но к нам в гости на спектакль стройными рядами придет другая колония - из «Уанамейкерса». Видимо, люди живут во всех больших магазинах. Считается, что приглашенным оказана большая честь, ибо мое новое общество — отъявленные снобы. Они с ужасом рассуждают о парии, который оставил заведение высокого пошиба на Мэдисон-авеню и теперь влачит жалкое и сумбурное существование в захудалом кафетерии. И с какой трагедией они пересказывают историю обитателя «Альт-манса» — тот столь пылко возлюбил висевшую на манекене клетчатую куртку, что в критическую минуту появился из тьмы и вырвал ее из рук покупателя. Как я понял, вся колония «Альтманса» в страхе перед расследованием была вынуждена перебраться резко вниз по социальной лестнице, в грошовую забегаловку. Что ж, пора собираться на спектакль.

14 АПРЕЛЯ. Мне удалось поговорить с Эллой. Раньше я не осмеливался — меня не покидает чувство, что хоть одна пара белесых глаз украдкой за мной наблюдает. Но вчера вечером, во время спектакля, на меня вдруг напала икота. Мне строго было велено идти в подвал и разрешиться от недуга там, среди мусорных ящиков, куда сторож не заглядывает никогда.

И вот там, во мраке, где стойко ощущался запах крыс, я услышал сдавленное рыдание.

— Что это? Это ты? Это Элла? Что с тобой, дитя мое? Почему ты плачешь?

— Они даже не разрешили мне посмотреть спектакль.

— И это все? Право, не нужно так расстраиваться.

— Я так несчастна.

И она поведала мне свою трагическую историю. Что вы об этом скажете? Когда она была маленькой девочкой, шестилетней сопливой девчонкой, она забрела в дальний угол магазина и где-то под прилавком заснула, а мама ее тем временем примеряла новую шляпку. Когда девочка проснулась, магазин был погружен во тьму.

— Я начала плакать, и тут они все повыходили и взяли меня. «Если мы ее отпустим, она все расскажет», — волновались они. А другие предлагали: «Нужно позвать Людей Тьмы». — «Пусть остается здесь, — решила миссис Вандерпэнт. — Будет мне исправной служанкой».

— А кто эти Люди Тьмы, Элла? Когда я здесь появился, они их тоже поминали.

— Вы разве не знаете? О-о, это ужасно! Ужасно!

— Расскажи, Элла. Поделись со мной.

Ее всю затрясло.

— Знаете гробовщиков, из фирмы «Конец пути», они ходят по домам, когда люди умирают?

— Да, Элла.

— Так вот, в их похоронном бюро, как и здесь, как в «Гимбелсе», как в «Блумингдейлсе», живут люди, такие, как эти.

— Какая мерзость! Но чем же они там пробавляются, в этом похоронном бюро?

— Мне почем знать? Туда присылают покойников, для бальзамирования. И те, кто там живет… они просто кошмарные! Даже наши и то перед ними робеют. Но если кто-то умирает или сюда на свою беду, забирается какой-нибудь взломщик, забирается и видит наших и может кому-нибудь рассказать…

— Так, так. Продолжай.

— Тогда наши посылают за теми, за Людьми Тьмы.

— Боже правый!

— Да, наши убирают труп в отдел медицинских товаров… труп или взломщика, связанного накрепко, если это взломщик — и посылают за теми, а сами все прячутся… потом те приходят… Господи! Я их однажды видела. Прямо черная тьма, тьма на двух ногах. Стра-ашно!

— А потом?

— Они заходят, где лежит покойник или бедняга-взломщик. У них там есть воск… и все прочее, что надо. А когда они уходят, на столе остается лежать восковой манекен. А уж потом наши его одевают, в костюм там или купальник, и ставят рядом с остальными манекенами, и никто ничего не замечаег.

— Но они ведь тяжелее других, эти манекены? Должны быть тяжелее.

— Нет. Совсем не тяжелее. Я думаю, там таких уже много-бывших покойников.

— Господи помилуй! И что, они и с тобой хотели так обойтись, с малым ребенком?

— Да, но миссис Вандерпэнт сказала, что я буду ее служанкой.

— Мне не нравятся эти люди, Элла.

— Мне тоже. Так хочется увидеть живую птичку.

— Сходи в отдел зоологии.

— Нет, это не то. Мне надо, чтобы она сидела на ветке с листочками.

— Элла, давай встречаться почаще. Будем приползать сюда и встречаться здесь. Я расскажу тебе про птичек, и про ветки, и про листочки.

1 МАЯ. Последние несколько вечеров в магазине только и разговоров было, что о грандиозном слете в «Блумингдейлсе», отовсюду доносился взволнованный шепот. Наконец долгожданная ночь наступила.

— Еще не переоделся? Ровно в два выходим. — Роско назначил себя (либо был назначен) моим поводырем и охранником.

— Роско, я ведь совсем новичок. Как подумаю, что надо выйти на улицу, у меня поджилки трясутся.

— Чепуха! Бояться нечего. Выскальзываем наружу по двое или по трое, встаем на тротуаре, ловим такси. Ты что, в старые времена никогда ночью на улицу не выходил? А коли выходил, значит, нас видел, и не раз.

— Боже правый, верно! Еще часто чесал в затылке: кто же это такие? Вон, значит, кто. Но, Роско, я весь в поту. И дыхание перехватывает. Боюсь, не простыл ли.

— Раз так, тебе лучше остаться. Не ровен час чихнешь, вся вечеринка может пойти насмарку.

Я решил довериться их жесткому этикету, который во многом диктовался боязнью быть обнаруженными, и оказался прав. Скоро все они ушли, прошуршав, как листья, косо летящие на ветру. Я тут же переоделся во фланелевые брюки, парусиновые туфли и модную спортивную рубашку — весь этот товар поступил в магазин только сегодня. Потом нашел уединенное местечко, вдали от накатанного маршрута сторожа. Там в поднятую руку манекена я вложил широкий лист папоротника, который изъял в отделе цветов, — сразу получилось молоденькое весеннее деревце. Ковер был песчаного цвета, как песок на берегу озера. Белоснежная салфетка, два пирожных, каждое украшено вишенкой. Оставалось только вообразить себе озеро и найти Эллу.

— Ой, Чарлз, что это?

— Я поэт, Элла, а когда поэт встречает такую девушку, как ты, его тянет на природу. Видишь это дерево? Пусть оно будет нашим. А вон озеро — более красивого я в жизни не видел. Вот трава, цветы. И птицы, Элла. Ты говорила, что любишь птиц.

— О-о, Чарлз, ты такой милый. Мне кажется, я слышу, как они поют.

— А это наш ленч. Но прежде чем приняться за еду, сходи за скалу и посмотри, что там.

Я услышал ее восторженный вскрик — она увидела летнее платье, которое я принес для нее. Когда она вернулась, весенний день одарил ее приветливой улыбкой, а озеро засияло ярче прежнего.

— Элла, теперь давай перекусим. Будем радоваться жизни. А потом поплаваем. Тебе так пойдет любой из этих купальников!

— Чарлз, давайте просто посидим и поговорим.

Мы сидели и говорили, а время растворилось, как во сне. Не знаю, сколько мы могли так просидеть, забыв обо всем на свете, если бы не паук.

— Чарлз, что вы делаете?

— Ничего, милая. Просто дрянной паучок, он полз по твоему колену. Это мне, конечно, привиделось, но иногда такие фантазии хуже реальности. Вот я и попробовал его поймать.

— Не надо, Чарлз! И уже поздно! Очень поздно! Они вот-вот вернутся. Мне пора домой.

Я отвел ее домой — в подвальный этаж, в кладовку с кухонной утварью — и поцеловал ее на прощанье. Она подставила мне щечку. Интересно, почему только щечку?

10 МАЯ.

— Элла, я тебя люблю.

Прямо так и сказал. Мы уже несколько раз встречались. Целыми днями я мечтал о ней. Даже дневник не вел. А уж о стихах не могло быть и речи.

— Элла, я тебя люблю. Давай переберемся в салон для новобрачных. Что ты так испугалась, милая? Хочешь, вообще уедем отсюда. Поселимся в небольшом ресторанчике в Центральном Парке, помнишь такой? Там вокруг тысячи птиц.

— Прошу тебя… прошу тебя, не говори так!

— Но я люблю тебя, люблю всем сердцем.

— Ты не должен.

— А вот оказалось, что должен. Ничего не могу с собой поделать. Элла, только не говори мне, что ты любишь другого.

Она всхлипнула.

— Увы, Чарлз, люблю.

— Любишь другого, Элла? Одного из этих? Я думал, ты терпеть их не можешь. Наверное, это Роско. Только в нем и сохранилось хоть что-то человеческое. Мы с ним говорим об искусстве, о жизни, обо всем прочем. И он похитил твое сердце!

— Нет, Чарлз, нет. Он такой же, как остальные. Я их всех ненавижу. Меня от них с души воротит.

— Тогда кто же это?

— Он.

— Кто?

— Сторож.

— Не может быть!

— Может. От него пахнет солнцем.

— Боже, Элла, ты разбила мне сердце.

— Ты можешь остаться моим другом.

— Да, конечно. Я буду тебе как брат. Но как вышло, что ты его полюбила?

— О-о, Чарлз, это было так прекрасно. Я думала о птицах и замечталась, забылась. Только ты меня не выдавай, Чарлз. Они со мной знаешь что сделают?

— Ну что ты! Не бойся. Продолжай.

— Ну, я замечталась, и тут появляется он, выходит из-за угла. А мне и деваться некуда-на мне было голубое платье. А вокруг всего несколько манекенов, и те в нижнем белье.

— Так, дальше, пожалуйста.

— Что мне оставалось делать? Я скинула платье и застыла как вкопанная.

— Понятно.

— Он остановился прямо возле меня, Чарлз. Посмотрел на меня. И коснулся моей щеки.

— И ничего не заметил?

— Нет. Она была холодная. Но, Чарлз, при этом он заговорил со мной… сказал: «Ай да крошка, вот бы таких на Восьмой авеню побольше». Какой прелестный комплимент, правда, Чарлз?

— Лично я сказал бы «на Парк-авеню».

— Ой, Чарлз, не становись похожим на них. Иногда мне кажется, что ты начинаешь походить на них. Велика ли разница, Чарлз, какую улицу назвать? Комплимент от этого не стал хуже.

— Может, и не стал, но сердце мое разбито. И как ты добьешься его взаимности? Ведь он живет в другом мире.

— Да, Чарлз, его — мир - Восьмая авеню. Я хочу перебраться туда. Чарлз, ты и вправду мой друг?

— Я тебе как брат, но сердце мое разбито.

— Я скажу тебе, что хочу сделать. Скажу. Я снова туда встану. Тогда он меня увидит.

— И что?

— Может, он снова со мной заговорит.

— Элла, дорогая, ты просто себя терзаешь. Себе же делаешь хуже.

— Нет, Чарлз. На сей раз я ему отвечу. И он заберет меня с собой.

— Элла, я не могу этого слышать.

— Т-с-с! Кто-то идет! Я увижу птиц, Чарлз, настоящих птиц, увижу, как растут цветы. Это они вернулись. Тебе надо идти.

13 МАЯ. Последние три дня стали для меня настоящей пыткой. И вот сегодня я не выдержал. Ко мне подсел Роско. Сидел рядом и долго смотрел на меня. Потом положил руку на плечо.

— Что-то ты совсем раскис, старина, — посочувствовал он. — Может, выбраться в «Уанамейкерс» и покататься на лыжах?

На его доброту я не мог не ответить откровенностью.

— Нет, Роско, это не поможет. Дело мое гиблое. Я не могу есть, не могу спать. Даже писать и то не могу, понимаешь?

— Что с тобой? Затосковал по дневному свету?

— Роско… я влюбился.

— В кого-то из продавщиц? Из покупательниц? Но учти, Чарлз, это категорически запрещено.

— Нет, Роско, ни то, ни другое. Но все равно, надежды на взаимность никакой.

— Дорогой дружище, мне больно видеть тебя таким. Давай я помогу тебе. Выговорись, облегчи душу.

И тут… это было какое-то наваждение. Меня прорвало. Я ему доверился. Видимо, доверился, как же иначе? Во всяком случае, я не собирался выдавать Эллу, мешать ее бегству, силком держать здесь, пока ее сердце не потеплеет ко мне. Если такие намерения у меня все же были, то только подсознательные, клянусь!

Так или иначе, но я выложил ему все. От начала до конца! Он выслушал меня с сочувствием, но в этом сочувствии я уловил скрытое неодобрение.

— Ты ведь отнесешься к моей тайне с уважением, а, Роско? Кроме нас, знать об этом не должен никто.

— Не беспокойся, старина, буду нем как могила. И прямиком направился к миссис Вандерпэт — наверное. Во всяком случае, вечером атмосфера изменилась. Люди бледными промельками скользят мимо меня, нервно улыбаются, в этих улыбках что-то жуткое, садистское, замешенный на страхе восторг. Стоит мне к кому-то обратиться, отвечают уклончиво, смущаются и тотчас исчезают прочь. Вечер танцев почему-то отменили. Эллу я найти не могу. Придется выползать отсюда. Буду искать ее снова.

ПОЗДНЕЕ. Господи! Свершилось. В отчаянии я пошел в кабинет управляющего — оттуда сквозь стеклянные стены просматривается весь универмаг — и встал на вахту. Ровно в полночь появились они, небольшая группа, будто муравьи тащили свою жертву. Жертвой этой была Элла. Они отнесли ее в отдел медицинских товаров. Ее и еще кое-что.

Когда я возвращался сюда, навстречу прошествовала порхающая, шипяще-свистящая орава — это были Люди Тьмы, в паническом экстазе они оглядывались через плечо, стремясь остаться незамеченными. Спрятался и я. Как описать эти мрачные, утратившие человеческие черты существа, бесшумные словно тени? Они отправились туда… где была Элла.

Что мне делать? Выход один. Надо найти сторожа. И все ему рассказать. Мы с ним спасем Эллу. А если сила окажется на их стороне… что ж, тогда оставлю этот дневник на прилавке. Завтра, если буду жив, успею его забрать до открытия магазина.

Если нет, смотрите в витрины. Ищите там три новых манекена: двое мужчин — один из них с виду романтик — и одна девушка. У нее голубые глаза, настоящие васильки, а верхняя губа чуть приподнята.

Ищите нас.

А их выкурите отсюда! И уничтожьте — раз и навсегда! Отомстите за нас!

БЕШЕНЫЕ ДЕНЬГИ

Гуараль отвез телегу пробковой коры на шоссе, к перпиньянскому грузовику. Он возвращался домой, тихо-мирно шел рядом со своим мулом, ни о чем особенно не думал, и вдруг мимо него прошагал полуголый умалишенный, каких в здешней части Восточных Пиренеев никогда не видывали.

У них в деревне водились два-три головастых идиота, но этот был не такой. И не был он изможденный и буйный, как старик Барильеса после пожара. И не было у него крохотной усохшей головенки с языком-болтушкой, как у Любеса-младшего. Совсем какой-то небывалый полудурок.

Фуараль про себя окрестил его оголтелым: слепит и прыщет, будто солнце, в самые глаза. Красное тело так и прет из цветных лохмотьев-красные плечи, красные колени, красная шея, и широкое круглое красное лицо так и прыщет улыбками, словечками, смешками.

Фуараль догнал его на гребне горы. Тот уставился вниз, в долину, точно остолбенел.

— Боже мой! — сказал он Фуаралю. — Нет, вы только посмотрите!

Фуараль посмотрел: все было как всегда.

— Это я, дурак, — сказал полоумный, — шастаю, значит, туда-сюда по чертовым Пиренеям неделю за неделей и вижу все одно и то же: луга, березняк; сосняк, водопады, зеленым-зелено, словно тебе поднесли миску haricots verts! [6] А вот же чего я все время искал! Почему никто не сказал мне об этом?

Как было отвечать на такой дурацкий вопрос? Ну, да умалишенные сами спрашивают, сами отвечают. Фуараль наподдал мулу и стал спускаться по дорожке, но полоумный шел с ним вровень.

— Что же это такое, господи? — говорил он. — Кусок Испании перетащили через границу, что ли? А может, это лунный кратер. Воды, наверное, никакой? Боже мой, ну и красногорье кругом! Смотрите-ка, а земля желто-розовая! Это деревни там виднеются? Или кости вымерших чудищ? Мне здесь нравится, — говорил он. — Мне нравится, как смоковницы разверзают скалы. И как косточки разверзают смоквы.

О сюрреализме слышали? Вот он, сюрреализм жизни. А это что за роща? Пробковый дубняк? Похоже на окаменелых циклопов. О, дивные циклопы, вас обдирают донага разбойники-смертные, но я своей малой кистью на малом куске холста воскрешу вас к жизни в вашем пробчатом облачении!

Фуараль, уж на что человек не набожный, все-таки счел за благо перекреститься. Дурень нес околесицу всю дорогу, два или три километра. Фуараль отвечал ему «да» или «нет» либо хмыкал.

— Это моя земля! — голосил помешанный. — Ее сотворили для меня! Какое счастье, что я не поехал в Марокко! Это ваша деревня? Изумительно! А дома-то, поглядите — в три, в четыре этажа. Почему они — выглядят так, точно их нагромоздили пещерные жители — да-да, пещерные жители, не нашедши в скалах никаких пещер? А может, тут и скалы были да осыпались — вот оголенные пещеры и сгрудились на солнцепеке? Почему у вас нет окон? Нравится мне эта желтая колокольня. В испанском духе. А здорово, что колокол висит в железной клетке! Черный, как ваша шляпа. Мертвый. Может, потому здесь и тихо? Мертвый звук-висельник в лазури! Ха-ха! Разве не забавно? Или вам не по нутру сюрреализм? Тем хуже, друг мой, ибо вы, кстати, как раз и есть сырье для сновидений. Мне нравится, что вы все в черном. Тоже небось на испанский манер? Вы как прорехи в белом свете.

— До свидания, — сказал Фуараль.

— Погодите минутку, — попросил чужак. — Где бы мне тут приютиться? Гостиница у вас есть?

— Нету, — сказал Фуараль, заворачивая во двор.

— Вот черт! — сказал чужак. — Ну у кого-нибудь хоть можно переночевать?

— Нет, — сказал Фуараль. Дуралей был малость озадачен.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пойду, по крайней мере, осмотрюсь.

И пошел по улице. Фуараль видел, как он заговорил с мадам Араго, и та покачала головой. Потом он сунулся к пекарю, пекарь тоже дал ему от ворот поворот. Он, однако же, купил у него каравай хлеба, а у Барильеса сыра и вина, сел на скамеечку, подзакусил и давай шляться по косогорам.

Фуараль решил за ним приглядеть и отправился на деревенскую верховину, откуда виден был весь склон. Дурень шатался без всякого толку: ничего не трогал, ничего не делал. Потом он вроде как стал пробираться к усадебке с колодцем, за несколько сот ярдов от деревни.

А усадебка-то принадлежала Фуаралю, через жену досталась: хорошее местечко, был бы сын, там бы и жил. Завидев, что чужака понесло в ту сторону, Фуараль пошел за ним без лишней, сами понимаете, спешки, но не так чтобы медленно. И точно, на месте оказалось, что дурень тут как тут, заглядывает в щели ставен, даже дверь подергал. Мало ли что было у него на уме.

Фуараль подходит, тот оборачивается.

— Здесь никто не живет? — спрашивает.

— Нет, — сказал Фуараль.

— А кто хозяин? — полюбопытствовал чужак. Фуараль не знал, что и ответить. Потом все-таки признался, что он и есть хозяин.

— А мне вы дом не сдадите? — спросил чужак.

— Для чего? — спросил Фуараль.

— Как то есть! — сказал чужак. — Чтобы жить.

— Зачем? — спросил Фуараль. Чужак тогда выставил руку, загнул большой палец и говорит, нарочито медленно.

— Я, — говорит, — художник, живописец.

— Ага, — говорит Фуараль.

Чужак загибает указательный палец.

— Я, — говорит, — смогу здесь работать. Мне здесь нравится. Нравится обзор. Нравятся те два ясеня.

— Ну и хорошо, — говорит Фуараль. Тогда чужак загибает средний палец.

— Я, — говорит, — хочу прожить здесь шесть месяцев.

— Ага, — говорит Фуараль.

Чужак загибает безымянный.

— Прожить, — говорит, — в этом доме. Который, с вашего позволения, выглядит на желтой земле точно игральная кость посреди пустыни. Или он больше похож на череп?

— Ого! — говорит Фуараль.

А чужак загибает мизинец и говорит: — За сколько франков — вы разрешите мне — жить и работать в этом доме шесть месяцев?

— Зачем? — говорит Фуараль.

Тут чужак аж затопотал. Вышел целый спор; наконец Фуараль взял верх, сказав, что в здешних краях никто домов не снимает: у всякого свой есть.

— Но мне-то надо снять этот дом, — сказал чужак, скрежеща зубами, — чтобы картины здесь рисовать.

— Тем хуже для вас, — сказал Фуараль. Чужак разразился воплями на каком-то неведомом наречии, едва ли не сатанинском.

— Ваша душа, — сказал он, — видится мне крохотным и омерзительно кругленьким черным мраморным шариком на выжженном белом солончаке.

Фуараль сложил в щепоть большой, средний и безымянный пальцы, а указательным и мизинцем ткнул в сторону чужака: пусть его обижается.

— Сколько вы возьмете за эту лачугу? — спросил чужак. — Может, я ее у вас куплю.

И Фуараль с большим облегчением понял, что это, оказывается, простой, обычный, жалкий идиот. У него и штанов-то нет, чтоб как следует прикрыть задницу, а он зарится на этот прекрасный крепкий дом, за который Фуараль просил бы двадцать тысяч франков, было бы у кого просить.

— Ну! — сказал чужак. — Так сколько же? Фуаралю надоело зря время терять, и он был не прочь напоследок слегка позабавиться, вот они сказал: — Сорок тысяч.

— Дам тридцать пять, — отозвался чужак. Фуараль от души расхохотался.

— Хорошо смеетесь, — заметил чужак. — Я бы такой смех, пожалуй, нарисовал. Изобразил бы, как сыплются свежевырванные с корнями зубы. Ну и как? Не отдадите за тридцать пять? Задаток могу прямо сейчас.

И, вытащив бумажник, этот полоумный богатей зашуршал одним, двумя, тремя, четырьмя, пятью тысячефранковыми билетами перед носом Фуараля.

— Останусь буквально без гроша, — сказал он. — Но на худой-то конец я ведь могу его перепродать?

— С божией помощью, — сказал Фуараль.

— А что, стану-ка я сюда ездить, — сказал тот. — Боже ты мой! Да за шесть месяцев я здесь столько понарисую — на целую выставку. В Нью-Йорке все с ума свихнутся. А я снова сюда и наработаю еще на одну выставку.

Фуараль, ошалев от радости, даже и не пытался что-нибудь понять. Он стал неистово нахваливать свой дом: затащил покупателя внутрь, показал ему печку, выстукал стены, заставил заглянуть в трубу, в сарай, в колодец…

— Ладно, ладно, — сказал чужак. — Отлично. Все отлично. Побелите стены. Подыщите мне какую-нибудь женщину — прибираться и стряпать. Я поеду обратно в Париж и вернусь с вещами через неделю. Слушайте: занесите в дом тот вон стол, два-три стула и кровать. Остальное я сам привезу. Вот ваш задаток.

— Нет, нет, — сказал Фуараль. — Все надо сделать честь по чести, при свидетелях. Потом вот приедет законник, он выправит какие надо бумаги. Пошли со мной в деревню. Я позову Араго, он человек надежный. Еще Гиза, он очень надежный. И Винье, он надежный, как могила. Разопьем бутылку старого вина, у меня есть, я поставлю.

— Прекрасно! — сказал ниспосланный богом юродивый.

В деревню и пошли. Явились Араго, Гиз, Винье, надежные, как каменная стена. Задаток был уплачен, вино откупорено, чужак заказал еще, в дом набилась куча народу. Кого не пустили, те стояли снаружи, слушали доносившийся хохот. Можно было подумать, будто в доме свадьба или какое-нибудь безобразие. Фуаралева старуха и та выходила постоять в дверях, показать себя людям.

Спору нет, было в этом сумасшедшем что-то умопомрачительное. Вечером, после его ухода, они основательно потолковали о нем между собой.

— Слушаешь его, — сказал коротышка Гиз, — и точно пьян, ни гроша не потратив. Вроде и понятно, и непонятно — как по воздуху летишь; и смех берет.

— А мне как маслом по сердцу смазали: вдруг показалось, будто я богач богачом, — сказал Араго. — И не то что вот у меня, скажем, схоронено свое в дымоходе, а как если бы… ну, как если хоть сори деньгами — не переведутся.

— Мне он нравится, — сказал коротышка Гиз. — Мы с ним друзья.

— Это ты чепуху мелешь, — сказал Фуараль. — Он же полоумный. А дела с ним у меня.

— Я подумал, пожалуй, он и не такой уж полоумный, когда он сказал, что твой дом глядит из земли как старый череп, — сказал Гиз, неспроста небось отводя глаза.

— Может, даже и не обманщик? — спросил Фуараль. — Если хочешь знать, он еще сказал, будто дом похож на игральную костяшку посреди пустыни. Так как же, череп или костяшка?

— Я, говорит, из Парижа, — сказал Араго. — И прямо тут же: я, мол, американец.

— Да, да. Что и говорить, самый настоящий обманщик, — подтвердил Кес. — Может статься, мошенник из мошенников-недаром разъезжает по всему свету. Но, к счастью, вдобавок полоумный.

— Вот и покупает дом, — сказал Лафаго. — Были б мозги при нем, он бы — этакий-то обманщик — забрал его себе, и все тут. А так покупает. За тридцать пять тысяч франков!

— Человек полоумный, будь он семи пядей во лбу, все равно что вывернутый мешок, — сказал Араго. — А если он вдобавок набит деньгами, то…

— … то деньги так и сыплются, — продолжил Гиз.

Чего же лучше-то. Все с нетерпением поджидали чужака. Фуараль побелил дом, прочистил дымоходы, повсюду прибрал. И уж будьте уверены, хорошенько все обыскал на случай, если покойный тесть три года назад где-нибудь что-нибудь схоронил, а тот дурень об этом как-нибудь прослышал. С парижанами, с ними держи ухо востро.

Чужак возвратился, и его пожитки целый день перевозили на мулах от шоссе, где они были сгружены с машины. К вечеру все собрались в доме — свидетели, помощники и прочие. Оставались сущие пустяки — получить денежки.

Фуараль намекнул на это деликатней деликатного. Чужак заулыбался, без всяких проволочек сходил в комнату, куда свалили его скарб, и живо принес какую-то книжечку, всю из маленьких billets, вроде тех лотерейных, какие пробуют вам всучить в Перпиньяне. Он оторвал верхний билетик.

— Пожалуйста, — сказал, он, протягивая билетик Фуаралю. — Тридцать тысяч франков.

— Не пойдет, — сказал Фуараль.

— Что еще за новости? — удивился чужак.

— Таких бумажечек я навидался, — сказал Фуараль. — И написано на них, друг мой, было не тридцать, а триста тысяч. Только потом тебе говорят, что они не выиграли. Нет, мне бы лучше деньгами.

— Это и есть деньги, — сказал чужак. — Все равно что деньги. Предъявите это, и вам выдадут тридцать тысячефранковых кредиток, таких самых, какие я вам дал в тот раз.

Фуараль слегка опешил. В здешних краях принято рассчитываться под конец месяца. Опасаясь сорвать сделку, он положил бумажонку в карман, распрощался и пошел в деревню следом за остальными.

Чужак освоился и вскоре со всеми перезнакомился. Фуараль, у которого на душе кошки скребли, исподволь выспрашивал его. Оказалось, что он и правда из Парижа — там он жил; и в самом деле американец — оттуда родом.

— А во Франции, значит, родственников нет? — спросил Фуараль.

— Никаких родственников.

Так-так-так! Ну, Фуараль надеялся, что с деньгами все обойдется. Однако дело-то было не только в деньгах. Никаких родственников! Тут не мешало поразмыслить. Фуараль отложил это дело на потом, чтобы толком обмозговать как-нибудь ночью, когда сон на глаза не пойдет.

В конце месяца он взял свою бумажонку и отправился за деньгами. Дуралей сидел под ясенем почти нагишом и знай себе разрисовывал кусок холста. И что бы, вы думали, он взялся рисовать? Да паршивые оливы Рустана, с которых на людской памяти ни оливки не сняли!

— В чем дело? — сказал полоумный. — Я занят.

— Вот, — сказал Фуараль, протягивая бумажку. — Мне деньги нужны.

— Ну и какого же дьявола, — спросил тот, — вы пристаете ко мне, а не получаете свои деньги?

Фуараль еще ни разу не видел его таким сердитым. Хотя вообще-то известно: тронь весельчака за мошну — и куда все веселье делось?

— Послушайте-ка, — сказал Фуараль, — это дело очень серьезное.

— Нет, уж лучше вы послушайте, — сказал, чужак. — Вот эта штука называется чек. Я дал его вам, а вы с ним ступайте в банк. В банке вам дадут деньги.

— В каком банке? — спросил Фуараль.

— В вашем банке. В любом банке. В перпиньянском банке, — сказал чужак. — Поезжайте в Перпиньян, и дело с концом.

Фуаралю все же очень хотелось получить наличными, и он объяснил, что он человек бедный, а в Перпиньян целый день проездишь, и слишком это накладно выходит для такого, как он, самого что ни на есть бедного человека.

— Ну вот что, — сказал чужак. — Сами знаете, что барыш вы отхватили преизрядный. Не мешайте мне работать. Езжайте с чеком в Перпиньян, оно того стоит. Я вам свое заплатил с лихвой.

Фуараль смекнул: верно, Гиз наболтал, что, мол, дом не по цене продан. «Ладно же, недомерочек, мы об этом поразмыслим на досуге, долгим дождливым вечерком». Однако делать было нечего. Пришлось надеть черный праздничный костюм, доехать на муле до Эстажеля, пересесть на автобус, и автобус привез его в Перпиньян.

А в Перпиньяне хуже, чем в обезьяннике. Тебя толкают, на тебя пялятся, хихикают тебе в лицо. Если у человека дело — ну, скажем, в банке — и он стоит на тротуаре перед входом, чтобы к этому банку присмотреться, так его за пять минут с полдюжины раз отпихнут на мостовую; спасибо, коль жив останешься.

Ну, все же Фуараль попал наконец в банк. Там, как зайдешь, глаза разбегаются. Медные перила, полированное дерево, часы не меньше церковных, и чучела в халатиках сидят-копошатся в деньгах, точно мыши в сыре.

Он встал в сторонку и прождал с полчаса, но никто его словно не замечал. Наконец какое-то чучелко подозвало его к медным перилам. Фуараль порылся в кармане и вытащил чек. Чучелко поглядело на него, как на простую бумажку. «Пресвятая дева!» — подумал Фуараль.

— Хочу обменять на деньги, — сказал он.

— Состоите вкладчиком нашего банка?

— Нет.

— Угодно открыть счет?

— Деньги мне выдадут?

— А как же. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь. Распишитесь на обороте чека. Вот, возьмите. Распишитесь здесь. Благодарю вас. Всего хорошего.

— А тридцать тысяч франков? — воскликнул Фуараль.

— С этим, дорогой мосье, придется подождать — чек надо учесть в расчетной палате. Зайдите через неделю.

Фуараль отправился домой, порядком ошеломленный. Неделя прошла тревожно. Еще днем он более или менее рассчитывал получить свои деньги, а ночью только закрывал глаза, как ему казалось: вот он входит в банк, и все чучела в халатиках дружно клянутся, что первый раз его видят. Однако он кое-как перетерпел и точно в назначенный срок снова появился в банке.

— Угодно чековую книжку?

— Нет. Мне просто деньги. Деньги мне.

— Всю сумму? Хотите закрыть счет? Так-так. Распишитесь здесь. И здесь распишитесь. Фуараль расписался.

— Пожалуйста. Двадцать девять тысяч восемьсот девяносто.

— Но, мосье, ведь было тридцать тысяч!

— Но, дорогой мосье, сборы.

Фуараль понял, что тут ничего не поделаешь. Он ушел с деньгами в кармане. Неплохо, конечно. Но остальные сто десять франков! Это же хуже гвоздя в сапоге.

Дома Фуараль сразу пошел разговаривать с чужаком.

— Я человек бедный, — сказал он.

— Я тоже, — сказал чужак. — У меня гроша лишнего нет, чтобы приплачивать вам за то, что вы не умеете получать деньги по чеку.

Такой гнусной лжи свет еще не видывал. На глазах ведь у Фуараля чужак оторвал один чудной верхний billet в тридцать тысяч франков из маленькой книжечки, а там их оставалась еще целая пачка! И опять же тут ничего нельзя было поделать: простого честного человека всегда водят за нос и топчут ногами. Фуараль отправился домой и спрятал свои несчастные двадцать девять с чем-то тысяч в коробочку за камнем дымохода. Другое дело, были бы это круглые тридцать тысяч. Какая дикая несправедливость!

Да, тут было о чем подумать вечерами, и Фуараль крепко поразмыслил. Он решил, что одному, пожалуй, не справиться, и позвал Араго, Кеса, Лафаго, Винье, Барильеса. Только Гиза не позвал. Это ведь Гиз, а не кто другой наболтал чужаку, будто он переплатил за дом, и вообще его растревожил. Так что пусть Гйз идет гуляет.

Прочим он все объяснил очень доходчиво.

— Родственников нигде в наших местах нет. А в книжечке, дорогие друзья, сами видели-десять, двенадцать, пятнадцать, а может быть, и двадцать этих чудных маленьких billets.

— А если кто-нибудь за ним явится? Кто-нибудь из Америки?

— Да ушел куда-то, ушел пешком, по-дурацки, как пришел, так и ушел. Что угодно может случиться с полоумным, который болтается без дела и сорит деньгами.

— Это верно. Все может случиться.

— Но надо, чтоб случилось, пока законник не приехал.

— И это верно. Пока что даже кюре его не видел.

— Дорогие друзья, на свете должна быть справедливость. Без нее ни туда ни сюда. У человека, у честного человека, нельзя вынимать из кармана сто десять франков.

— Нет, такое недопустимо.

Ночью эти честнейшие люди покинули свои дома, высокие известково-белые строения, продырявленные черными тенями и в лунном свете еще больше, чем в солнечном, похожие на груды выцветших костей среди пустыни. Без лишних разговоров взошли они по склону и постучались в дверь к чужаку.

Через недолгое время они возвратились и один за другим, опять-таки без лишних слов, скользнули в свои черным-черные двери, вот и все.

Целую неделю деревня на первый взгляд жила по-прежнему. Разве что глухие темные провалы, эти прорехи в беспощадном свете, стали глубже. И в каждой черной глуби затаился человек с двумя замечательными billets по тридцать тысяч франков. Хорошо: тут и глаза ярче, и одиночество приятнее, и человек, как сказал бы тот художник, подобен фабровскому тарантулу, неподвижно поджидающему в глубине своей норы пеструю муху.

Но того художника теперь уже трудновато было припомнить. Его болтовня, его смешочки и даже его предсмертный всхлип никакого эха не оставили. Все это минуло, словно раскаты и вспышки вчерашней грозы. Так что, исключая заботы утренние и вечерние, которые привычно заслоняли жизнь, никто из дому не вылезал. Жены их почти не решались с ними заговаривать, а сами они были слишком богаты, чтобы разговаривать между собой. Гиз узнал, в чем дело — дело-то было не тайное, кроме как для посторонних, — и Гиз прямо-таки взбесился. Но жена пилила его с утра до вечера, и ему некогда было разбираться с соседями.

Под конец недели Барильес вдруг возник в дверях своего дома. Большие пальцы он заложил за пояс, лицо его потеряло свинцовый оттенок и приобрело сливовый, осанка выражала сердитую решимость. Он перешел улицу к дому Араго, постучался и прислонился к дверному косяку. Араго вышел и прислонился напротив. Они поговорили кое о чем, так, вообще, потом Барильес, отбросив окурок сигареты, вскользь и между прочим упомянул один участочек на земле Араго, где имелись сарай, виноградник и оливковая роща.

— Черт, ей-богу, знает, — сказал Барильес. — От червяка прямо нынче спасенья нет. А так, в былые времена, рощица-то не пустяки стоила.

— Именно что черт, — сказал Араго. — Вот хочешь верь, хочешь не верь, друг дорогой, а я, бывало, имел с этой рощицы, что ни год, добрые три тысячи франков.

Барильес издал те звуки, которые в здешних местах сходят за хохот.

— Ты меня прости! — сказал он. — Мне послышалось, ты сказал — три тысячи. Три сотни - это конечно. Если, скажем, случится хорошая погода, то три сотни можно шутя выручить.

Поговорили сначала вежливо, потом насмешливо, злобно, яростно и отчаянно; закончили сердечным рукопожатием, и участочек был продан Барильесу за двадцать пять тысяч франков. Позвали свидетелей: Барильес отдал один billet и получил пять тысяч сдачи от Араго из коробочки, хранившейся в дымоходе. Сделка всех порадовала: видать, дело пошло.

Оно и правда пошло. Тут же на месте начались pour parlers [7] на предмет продажи мулов Винье Кесу за восемь тысяч; потом Любес продал Фуаралю свой подряд на пробку за пятнадцать; дочь Рустана была сосватана за брата Винье с приданым в двадцать тысяч; и медная рухлядь мадам Араго пошла общим счетом за шестьдесят пять франков, после ожесточенной торговли.

Один лиш Гиз остался ни при чем; впрочем, Любес по пути домой, изрядно накачавшись, сунулся за порог к изгою и внимательно оглядел его жену Филомену сверху донизу, с головы до ног, раза три. Интерес его был вялый и неуверенный; но все же с лица Гиза сошло горькое и угрюмое выражение.

Но это было только начало. Вскоре торговля оживилась и торговать стали по-крупному. Бум, он бум и есть. Сдачу что ни день выкапывали из-под плитняка, извлекали из соломенной матрасной трухи, доставали из дырок в балках и тайников в стенах. Когда эти замороженные суммы оттаяли, деревня расцвела, будто орхидея, прянувшая из сухого стебля. Вино лилось рекой и орошало каждую сделку. Давние недруги шли на мировую. Увядшие девицы обнимали юных женихов. Богатые вдовцы женились на молоденьких. Иные из людишек поплоше носили не снимая праздничные костюмы: к примеру, тот же Любес, коротавший вечера в доме Гиза. А Гиз вечерами гулял по деревне, угрюмости его как не бывало, и приценивался к упряжи у Лафаго и к отличному Ружью у Рустана. Поговаривали о празднестве, особом и небывалом, после сбора винограда — но поговаривали шепотом, чтобы кюре не прослышал.

Фуараль, признанный главарь, не пожелал ударить в грязь лицом и сделал потрясающее предложение. Он предложил ни больше ни меньше чем проложить дорогу для грузовиков от шоссе на гребне горы до самой Деревни. Ему возражали: придется, мол, бог знает сколько заплатить работникам.

— Это да, — сказал Фуараль, — только мы потом и сами внакладе не останемся. Столько и полстолько возьмем за свой продукт.

Предложение прошло. Деревенские мальчишки и те приобщились к выгодам. Барильес переименовал свою лавочку в «Кафе-мороженое, вселенское и пиренейское». Вдова Луайо предложила помещение, стол и даже одежду одиноким женщинам; по вечерам она принимала избранных гостей. Барильес съездил в Перпиньян и вернулся с распрыскивателем, который должен был удвоить урожай с его нового оливкового участка. Любес тоже съездил и вернулся с ворохом дамского белья, и белье это измышлял разве что дьявол. Съездили туда два-три отпетых картежника — и вернулись с новенькими сверкающими колодами — как ни сдай, а на руке словно одни короли да тузы. Съездил и Винье — и вернулся с вытянутой физиономией.

Торговали все размашистее, и все больше требовалось наличных. Фуараль выступил с предложением: — Съездим-ка мы все в Перпиньян, все, как один, зайдем в банк, шлепнем на конторки наши billets и покажем чучелкам, кто настоящие-то богачи. Да у них и денег на нас вряд ли хватит!

— Свои сто десять они возьмут, — сказал Кес.

— Плевать на сто десять! — заявил Фуараль. — А уж потом, друзья мои дорогие, потом — ха-ха! — грешим один раз! Говорят, эти-то, которые там, у них одного запаху на пятьдесят франков! С ума сойти! Ковры на лестницах, все рыжие, любую гадость захочешь — пожалуйста! Завтра!

— Завтра! — подхватили они хором; и назавтра все отправились в Перпиньян с сияющими лицами, разодевшись будто на праздник. Всякий дымил, как паровоз, и все помыли ноги.

Путешествие выдалось на славу. Они останавливались у каждого кафе и все, что там ни есть, спрашивали почем. А в Перпиньяне они шли сомкнутым строем; и если на них пялились, то наши друзья не оставались в долгу. Переходя дорогу к банку, Фуараль спросил: — А где же Гиз? — и притворился, будто ищет его взглядом. — Разве ему ничего не причитается?

Тут они все расхохотались. И хоть ты что, не могли принять серьезный вид. Так, давясь от хохота, они один за другим прошествовали в дверь-вертушку, и наконец она крутнулась за последним из них.

ВЫ ОПОЗДАЛИ ИЛИ Я СЛИШКОМ РАНО?

За городом я приемлю нормальный, общепринятый порядок вещей, поступая точно так же, как поступает любой другой: рано встаю, ем когда положено, в дождь поднимаю воротник пальто. Я понимаю причины, обусловившие необходимость утреннего бритья, и бреюсь поутру изо дня в день.

Другое дело в городе. Когда я живу в городе, меня не влекут к себе часы «пик», олицетворяющие в моем восприятии картину «Грачи прилетели». Прилив и отлив у какой-либо подводной пещеры не пугает меня больше, чем приток и отток у хладных зевов контор и жарких зевов ресторанов. Не нахожу ни хода времени, ни необходимости дождя, ни смысла в трезвости, ни радости в питии, ни целесообразности в платежах, ни планомерности в жизни. Существую в чужеродном лабиринте как насекомое среди людей или же как человек в муравейнике.

Презираю жалкое превосходство хмурого дня над беззвездной ночью. Портьеры у меня всегда задернуты; сплю я, когда глаза закрываются, ем, когда спохвачусь, а читаю и курю непрерывно, разрешаю душе беспрепятственно покидать мое ущербное неухоженное тело и редко докучаю ей расспросами по возвращении.

Моя квартира — в одном из самых каменных домов старинного квартала «Инне Корт». Прислугу не держу, так как вечно собираюсь на той неделе за город, хотя порой задерживаюсь на месяцы и даже… не знаю на сколько времени. Делаю умопомрачительные запасы сигарет, а из еды — что в голову придет: пусть меня ничто не отвлекает от пейзажей Сатурна или от неописуемых тургеневских садов, пусть ничто не понуждает выходить на улицу.

На руках у меня ужасающие следы ожогов от сигарет; они догорают, зажатые между пальцами, покуда я прохаживаюсь в компании женщин с кошачьими головами. Ничто не кажется мне причудливым, когда я выныриваю из таких грез, разве что я отогну портьеру и выгляну на площадь. Тогда порой приходится надавливать ладонями на сердце, чтоб возобновить дыхание, о котором я совершенно позабыл.

Во скольких поездках, любовях и местностях меня то и дело подстерегала и в пух и прах разбивала переполненность блюдца, не позволяющая моей руке загасить сигарету. Привычка, ведающая; подобными мелочами, потребовала какой-нибудь другой емкости. Я встал, удерживая при себе мысли, как держишь в руках до краев наполненный бокал, и откочевал в ванную, направляемый смутным воспоминанием о мыльнице, которая лежала там заброшенная, как пустая раковина на пустынном берегу опустошенного разума. Но поглощенная Бог ведает каким морским валом, эта скорлупа исчезла, а мои оживающие глаза, поначалу бесцельно перебегавшие с предмета на предмет, вскоре вновь потребовали моего полного возвращения из грез (бедняга Крузо!), чтобы воззриться на пробковый коврик, на свежий, мокрый, поблескивающий отпечаток голой ноги.

Не много времени мне понадобилось, чтобы убедиться: я сух, облачен в пижаму и комнатные туфли, меня никак не назовешь свежевымытым. Более того, след ноги, где отпечатки пальцев округлы как отборный жемчуг, не был ни длинным, как у мужчины, ни когтистым, как у медведя; не был он и следом моей конечности. Это была ножка женщины, нимфы, пеннорожденной Венеры. Я вообразил, будто мой скитальческий дух вернул мне спутницу с брега какого-то обетованного моря, из какой-то более удачливой раковины.

Пылающими глазами впивал я влажный отпечаток; под моим взглядом он подсыхал. Вбирал его не воздух, а я — я ни с кем не делился. Разглядывал днями и ночами, обстраивал ладные виноградинки крутыми стопами, столь же изящными щиколотками, пропорционально округлыми лодыжками. Я вычислил колени, бедра, груди, предплечья, плечи, пухлые ладошки и удлиненные пальцы, полную шею, маленькую головку, длинный локон зеленовато-золотых волос, подобный изгибу морской волны.

Где появился один босой след, там появится и другой; я не сомневался, что в скором времени удостоюсь лицезреть тусклое поблескивание ее волос. При этой мысли я тотчас же ощутил волчий аппетит и принялся беспокойно слоняться из комнаты в комнату.

С безответным одобрением я отметил, что к присутствию богини небесчувственна даже неухоженная мебель: замерла, чистенькая и опрятная, как провинциалы в музее. Под незримыми ножками божества новыми цветами расцвел ковер, словно зовут ее не Венера, а Персефона. В открытое окно лился солнечный свет и потоки теплого воздуха. Когда же это я успел раздернуть гардины, как бы высылая приглашение солнцу и воздуху? Быть может, она сама это проделала? Однако немыслимо уследить за всякими пустяками, как они ни прелестны. Я возмечтал увидеть глянец ее волос.

— Прости меня за то, что я смирялся с бледностью усопших! Прости, что я беседовал с женщинами, которые пахли как львицы! Покажи мне свои волосы!

Меня грызла жестокая тоска по существу, которое все время находилось рядом. «А вдруг, — подумал я, проснувшись в своей неведомо почему свежей постели, — а вдруг она ужасающе вынырнет в темноте, белоснежная как мрамор и такая же холодная!» И в тот же миг ощутил прерывистые дуновения тепла у себя на щеке и понял, что она дышит совсем рядом. Обхватить руками было нечего, кроме воздуха. Днями напролет слонялся я из угла в угол, причем кипящая кровь во мне выла как собака на луну: «Здесь ничего, кроме пустоты».

Убедил себя, что это вздор. Я видел след красы, ощущал тепло жизни. Постепенно божественную невидимость начнет преломлять один орган чувств за другим, покуда божество не предстанет как изваянное из хрусталя, а потом — из плоти и крови. И стоило мне только переубедить себя, как я увидел на зеркале налет ее дыхания.

Я увидел, как неведомо откуда взявшиеся цветы раздвинули свои лепестки, когда она уткнулась в них лицом. Поспешив туда, я уловил аромат — не цветочный, а ее волос.

Я повалился на пол и разлегся как пес на пороге, где один или два раза в сутки мог ощутить легкое дуновение — это колыхалась на ходу ее юбка. Я ощущал движение ее тела или же кратковременное потускнение света там, где она двигалась; я ощущал биение ее сердца.

Порой, как бы краешком глаза, я видел (а может, мне казалось, будто вижу) не ее ослепительную кожу, нет, но солнечные блики на ее плоти, которые исчезали, стоило мне пошире распахнуть глаза.

Теперь я знал, где она движется и как движется, но меня губило сомнение, ибо двигалась она не по направлению ко мне. Возможно ли существование еще одной жизни, которая для нее ощутимее моей, а для меня еще менее осязаема, чем мое божество? Или божество томится тут у меня в нежеланном заточении? Неужели все эти движения, все эти передвижения не в мою сторону, — всего лишь перемещения женщины, мечтающей о побеге?

Трудно сказать. Я думал, что пойму все, если услышу ее голос. Или пусть она слышит меня.

Денно и нощно я ей твердил: — Заговорите со мной. Дайте мне услышать ваш голос. Скажите, что вы меня простили. Скажите, что вы здесь навеки. Скажите, что вы моя.

Денно и нощно я вслушивался в пустоту, ловя ответ.

Я ждал в невыразимом молчании, подобно звездочету, который в такой же кромешной тьме ждет луча света от звезды, в существование которой у него есть все основания верить. В конце концов, когда я утратил и веру и надежду, до меня донесся звук… или же нечто, столь же недалеко ушедшее от звука, сколько блик света на ее щеке от кожи щеки.

С тех пор, живя одними лишь барабанными перепонками, не шевелясь, не дыша, я ждал. А призрачный звук нарастал: он проходил различные, бесконечно малые ступеньки громкости. Вот — звук за секунду перед дождем; вот — трепыханье крылышек, бессвязное бормотание воды; вот — слова, унесенные ветром; вот — слова на иностранном языке; причем звуки становились все отчетливее, ближе.

Временами меня подводил слух, точно так же как других подводит зрение: глаза вдруг застилаются слезами, как раз перед тем как предстоит вновь увидеть издавна любимое лицо после непередаваемо долгой разлуки. Или вдруг на нее нападало молчание, и тогда я уподоблялся путнику, идущему на журчание ручья и внезапно переставшему слышать это журчание из-за того, что ручей нырнул в кущу деревьев или ушел под воду. Но свой «ручей» я находил заново, и с каждым разом он становился чище и отчетливее. Уже можно было различить слова: я расслышал слово «любовь», расслышал слово «счастье».

Но вот уши мои полностью распахнулись, и я услышал сдержанное «ах», даже сам шелест раздвигаемых губ. Она еще что-нибудь произнесет!

Каждый звук был четок как колокольчик. Она сказала: — Ах, дивно! Тишина такая, Гарри здесь хорошо работается. А угадай, каким чудом нам достался этот дом! Предыдущего владельца нашли мертвым в кресле, и с тех пор говорят, будто здесь водятся привидения.

КОГДА ПАДАЕТ ЗВЕЗДА

В аду, как и в прочих известных нам местностях, условия созданы — хуже некуда. Приспособленные к окружающей среде, энергичные и честолюбивые дьяволы на них почти не реагируют. Надеются улучшить свою участь, а рано или поздно стать демонами высших категорий.

В кишащей массе посредственных заурядных дьяволов-трудяг любые эскапистские стремления в достаточной степени улаживаются благодаря развлечениям, аналогичным радио и телевидению: можно мельком поглядеть то, что там выдают за рай, остальное же время — оглушительная реклама.

Однако бывают там ленивые, никчемушные, совершенно недьявольские дьяволы, только и мечтающие, как бы выбраться из ада со всеми его прелестями, а некоторым даже удается осуществить эту свою мечту. Начальство не тратит излишних усилий на то, чтобы водворить беглецов на место: они, как правило, повсюду не справляются с порученной работой и лишь становятся обузой для общества.

Кое-кто из беглецов поселяется на всяких там миниатюрных планетоидах, бессистемно разбросанных по внешней кромке Плеяд. Эти крохотные мирки вздымаются подобно зеленым атоллам средь вековечной сини. Здесь дезертиры сколачивают себе жалкие хижины и влачат убогое существование, промышляя дилетантской ловлей душ человеческих. Живут как бичкомеры[8], с каждым годом становятся на год жирнее и ленивее, зато сравнивают себя с мятежниками работоргового судна «Баунти».

Когда им хочется разнообразия, они заплывают в лазурный эфир, порою достигая даже скалистых берегов Рая, — только для того, чтобы хоть краем глаза увидеть девушек, которые, само собой разумеется, ангельски прекрасны.

Скалистые берега Рая, можете быть уверены, утыканы летними санаториями и хорошо ухоженными купальными пляжами. Попадаются также тихие лиманы и не пользующиеся популярностью «дикие» пляжи, где эфир умывается в сапфировых волнах, набегающих на вызолоченные скалы, равно как на песок такой зернистости, что при виде его всякий мало-мальски порядочный старатель немедля схватился бы за лопату и лоток. Здесь, где не наткнешься на ангела-спасателя с распахнутыми крылами, купаться строжайше запрещено. А все потому, что иной раз сюда заносит кого-нибудь из засекретившихся, акулоподобных беглых дьяволов, и заплывший сюда против всяких правил должен быть готов расхлебывать последствия. Однако вопреки риску, а может - благодаря ему, кое-кому из младшего райского поколения хлеба не давай, а дай нарушить хоть какое-то правило (впрочем, это характерно для младших поколений практически повсюду).

И вот в одно прекрасное утро некая восхитительная юная ангелица появилась в одном из запретных приморских гротов. Погода стояла на славу, а сердечко красавицы трепетало точь-в-точь как струны ее арфы. Ангелица предчувствовала, что ее блаженное состояние может с минуты на минуту расцвести, обернувшись состоянием еще более блаженным. Она долго сидела на нависающей скале и пела-звонко, как жаворонок в утреннем небе. Потом встала, одну за другой приняла несколько балетных поз, сама не зная для чего, и в конце концов белой лебедью порхнула в упоительный эфир.

А там вблизи берега на отмели околачивался немолодой, ожиревший, совершенно неинтересный дьявол, имея целью не что иное, как подглядывать за купальщицами. При виде прелестного создания в старом распутнике возникло неодолимое щекочущее томление; оно вскипело в черном закосневшем сердце наподобие пузыря в котле со смолой. Дьявол извернулся и ухватил ангелицу, как могла бы ухватить красавицу-купальщицу акула, и впавшую в обморочное состояние умчал к себе на маленькую зеленую планетку, доставил на покосившуюся веранду своей хижины, которая как ни в чем не бывало высовывалась из-за скал на обозрение всему миру, точь-в-точь наподобие рыбацкого шалаша, какие встречаются на любом из тропических островов.

Придя в себя, ангелица охнула и в ужасе воззрилась на омерзительного похитителя, на его пузо, складками собравшееся над залоснившимся ремнем, на рваные джинсы, с грехом пополам прикрывающие дьяволиное естество. А дьявол, вооружась ножницами, уже орудовал вовсю: отрезал прочь крылья, бережно подбирая перышки.

— Вот, — приговаривал он, — очень удобно будет прочищать трубку. Люблю курить на рыбалке. А вот моя любимая удочка; она прочнее и длиннее, чем кажется. Закидываю ее в самую глубь общежития Ассоциации Молодых Христиан. Наживка тамошняя — один из приятнейших снов, когда-либо мне приснившихся. Я храню их вон в том ведре, можешь достать любой наудачу и насадить на крючок.

— Противные, липкие, извиваются! — взвизгнула она, отшатнувшись от открывшегося ей зрелища. — Ни за что на свете не прикоснулась бы!

— Ты уж, пожалуйста, прикоснись, — сказал он, — если хочешь отведать сердце и «сладкое мясо» [9] молодого нежного студента-богослова.

— Как-нибудь сама прокормлюсь, — заявила она, скривив губки. — Я ничего не ем, только мед, да цветы, да еще, если уж сильно проголодаюсь, яйцо колибри.

— Воображала! — обиделся он. — Задавака! Если ты думаешь разыгрывать из себя утонченную леди, то лучше передумай. Мягкий, глупый, добросердечный — это старина Том Бревнохвост, пока и поскольку его гладят по шерстке! Но осени меня крестом — и я превращусь в грубияна, хулигана, драчуна. Будешь насаживать наживку, когда я велю, а кроме того — мыть посуду, а также драить полы, и делать уборку, и готовить обед, и гнать самогон, и застилать кровать…

— Постели? — переспросила она. — Свою постель я как-нибудь заправлю. А что до вашей…

— Застели одну, и хватит, — прервал он, — и вознесусь я на тебе обратно в рай, а уздечкой мне послужит букетик маргариток. Я сказал «кровать». Это единственное число, а будь оно множественным - стало бы еще более единственным в своем роде. Тут он так расхохотался, что чуть не лопнул. Ангелица сочла эту шутку очень и очень плоской.

— Я знаю, что нарушила правила, — молвила она. — И знаю, что теперь ты можешь заставить меня работать на тебя и делать всю черную работу. Но на самом-то деле мой проступок - не грех, а потому ты не вправе навязывать мне такую судьбу, которая хуже смерти.

— Хуже смерти, вон оно что? — Самолюбие дьявола было уязвлено. — Это показывает, много ли ты в таких вещах разбираешься.

— Если бы я захотела разбираться в них получше, — отвечала она, — то вас в наставники не выбрала бы.

— Даже если бы я сделал тебе сверкающее ожерелье, — сказал он, — из слез невинных хористок?

— Благодарю вас! — произнесла она. — Оставьте при себе свою мишуру, а я оставлю при себе свою добродетель.

— Мишуру! — сказал он с негодованием. — Все ясно, ты ничего не смыслишь в ювелирном деле, да и в добродетели тоже. Ладно, милочка, не один способ придуман, чтобы укрощать огнедышащих дракончиков!

Однако старый сластолюбец рассудил, не приняв во внимание небесного воина. В последующие дни он ее обхаживал и так и эдак, но ни тирания, ни неуклюжая лесть отнюдь не перевешивали контраста белоснежной добродетели и его прокопченного цвета лица. Когда он хмурился, она его побаивалась, когда же улыбался, она его ненавидела с такой силой, с какой никто и нигде не ненавидел ни единого дьявола.

— Да я могу, — пригрозил он, — упрятать тебя в бутылку с виски, а уж оттуда тебе волей-неволей придется вылезти, как только первый же подвернувшийся покупатель, рыцарь плаща и костюма, вытащит пробку.

— Давайте, — согласилась она. — Он будет не противнее вас и такой же зануда.

— Возможно, — сказал он. — Хотя, насколько я понимаю, твой опыт обращения с покупателями в плаще и костюме крайне скуден. Я скормлю тебя устрице, откуда ты выйдешь заточенной в жемчужину, и обменяют тебя, при очень нескромных обстоятельствах, на вагон и маленькую тележку целомудрия, которое ты так высоко ставишь.

— Закричу во весь голос «КУЛЬТУРА»! — отвечала она весьма хладнокровно. — А жертва выхватит свой дамский пистолетик, и тогда мы обе спасемся.

— Очень мило, — сказал он. — Но ведь я могу отправить тебя на землю в качестве несовершеннолетней девушки, лет девятнадцати-двадцати. Это возраст, когда искушения подстерегают на каждом шагу, а сопротивляемость им самая низкая. А стоит тебе только согрешить, спустя семь лет аренды тебя соучастником все становится моим — душа, тело, добродетель и прочее. Именно так, — сказал он, выругавшись, — я и сделаю. Глупец я, что раньше не додумался.

Сказано-сделано. Он ухватил ее за щиколотки и метнул далеко-далеко в космические моря. Проследил, как опускается, переворачивается, поблескивает на лету ее тело, и нырнул следом как школьник за серебряной монеткой, брошенной в плавательный бассейн.

Несколько человек из простонародья, возвращаясь домой поздно вечером и переходя Бруклинский мост, показывали друг другу то, что приняли за падающую звезду; а еще позднее, выйдя на улицу после дружеской пирушки, затянувшейся на всю ночь, некий пьяный поэт вдохновился зрелищем, которое принял за розовоперстую зарю, занявшуюся в Центральном Парке и поблескивающую там сквозь ажур чахлых кустов. Однако то была вовсе не заря, а наша прекрасная юная ангелица, которая прибыла на землю в качестве молоденькой девы и успела тем временем потерять не только одежды, но и память, как это иногда случается с молоденькими девами, и блуждала меж деревьев в состоянии полнейшей непорочности.

Трудно предугадать, долго ли все это продолжалось бы, не наткнись на нашу ангелицу три добродушнейшие старые дамы, которые всегда по утрам входили в Парк первыми, дабы успеть скормить хлебные крошки своим друзьям-птичкам. Останься там наша молоденькая ангелица до часа обеденных перерывов — могло приключиться все что угодно, по-скольку при ней сохранилось очарование, и была она розовее и жемчужнее любой зари. Округлая, стройная, сочнее персиков — было, в ней что-то неудержимо притягательное.

Старые дамы, щебеча и воркуя совсем как их пернатые любимчики, с состраданием обступили это розовое совершенство, созданное из невинности и соблазнительности.

— Бедняжка! До такой крайности наверняка довел ее какой-нибудь мужчина, — прощебетала мисс Ваалстрад.

— Какой-нибудь диавол, — поправила мисс Экосез. Эта поправка немало развеселила «духа-благодетеля», незримо стоявшего неподалеку. Не в силах удержаться, он слегка ущипнул мисс Экосез, а ведь подобные знаки внимания были ей совершенно внове.

— Силы небесные! Это вы, мисс Кости? — вскричала мисс Экосез. — Правда ведь, это не вы себе позволили?

— Я? Да я вообще ничего не делала, — отвечала мисс Кости. — А что случилось?

— Я ощутила что-то вроде щипка, — сказала мисс Экосез.

— И я! — подхватила мисс Ваалстрад. — Вот прямо сию секунду.

— И я! — вскричала мисс Кости. — О Господи! Теперь мы все трое утратим память.

— Давайте со всей поспешностью отправим ее в больницу, — предложила мисс Экосез. — Сегодня Парк с утра какой-то не такой, и пташечки к нам не подлетают. Им-то сверху виднее! Через какие же испытания прошла наша бедняжечка!

Добродушные старые девы отвезли нашу прекрасную, но невезучую ангелицу в больничку для нервно-больных, где ее приняли милосердно и даже не без энтузиазма. Вскоре нашу ангелицу препроводили в маленькую палату, где стены были светло-зеленые, оттенка утиного яйца, поскольку, как выяснилось, именно такой цвет наиболее успокоительно воздействует на девиц, обнаруженных бредущими по Центральному Парку и не имеющих при себе ни одежды, ни памяти. Лечащим врачом приставили к ней некоего выдающегося молодого психоаналитика. Подобные случаи были как раз его узкой специализацией, и редко постигала его неудача, если требовалось расшевелить чьи-либо воспоминания и память.

Лукавый, естественно, притащился в больничку следом и теперь стоял там, ковыряя в зубах да наблюдая за происходящим. Он пришел в восторг, приметив, что молодой психоаналитик хорош собой — дальше некуда. Черты лица мужественны и правильны, черные глаза так и сверкают, и засверкали еще сильнее, когда психоаналитик узрел свою новую больную. Что до нее, то она стала поблескивать с отливом цвета незабудок, при виде чего дьявол снова потер руки. Все трое были довольны.

Психоаналитик был украшением своей оклеветанной профессии. Принципы у него были самые высокие, но все же не выше, чем энтузиазм по отношению к избранной им науке. Итак, отпустив медсестер, которые сопровождали больную до палаты, он уселся на стул рядом с кушеткой, на которой лежала ангелица.

— Я пришел для того, чтобы вас вылечить, — провозгласил он. — По-видимому, на вашу долю выпало какое-то мучительное переживание. Вы должны рассказать мне все, что запомнили.

— Не могу, — проговорила она едва слышно. — Ничего не помню.

— Быть может, вы все еще находитесь в шоковом состоянии, — сказал наш достойный аналитик. — Дайте мне руку, дорогая, — я хочу выяснить, холодна она или тепла и есть ли на ней обручальное кольцо.

— Что есть рука? — прошептала несчастная юная ангелица. — Что есть тепла? Что есть холодна? Что есть обручальное кольцо?

— Ох, бедная девочка! — воскликнул он. — Совершенно ясно, шок был очень силен. Которые забывают, что такое обручальные кольца, тем сплошь и рядом достается покрепче остальных. Однако вот это — ваша рука.

— А это ваша? — спросила она.

— Да, это моя, — ответил он.

Больше юная ангелица ничего не сказала, лишь поглядела на то, как дрожит ее рука в его руке, а после опустила восхитительные ресницы и тихонько вздохнула. Сердце пылкого молодого ученого так и зашлось от восторга, ибо он заприметил начало индукции — того самого явления, которое неописуемо упрощает усилия психоаналитиков.

— Так-так! — произнес он наконец. — Теперь предстоит выяснить, чем вызвано выпадение памяти. Вот история болезни. Судя по всему, ударов по голове не было.

— Что есть голова? — осведомилась она.

— Вот ваша голова, — объяснил он. — А вот ваши глаза, а вот ваш ротик.

— А это? — спросила она.

— А это, — объяснил он, — ваша шея.

Очаровательная юная ангелица была самой лучшей из всех больных. Ничего-то ей не было надо, только угодить своему врачу, поскольку таков уж механизм индукции: он, врач, представляется больной ослепительно-яркой личностью из забытого детства. Естественную ее наивность усугубляла наивность амнезии, вот ангелица и приспустила простыню, которая укрывала ее до подбородка, и спросила: — А это что?

— Это? — переспросил он. — Как можно было забыть, что ЭТО? Я вот не забуду до конца жизни. Никогда не видел таких прелестных плеч.

В восторге от его одобрения, ангелица задала еще один-два вопроса и доспрашивалась до того, что наш достойный молодой аналитик вскочил со стула и принялся мерять палату шагами в состоянии неодолимого возбуждения.

— Бесспорно, — пробормотал он, — я испытываю встречную индукцию в чистейшем ее виде или по меньшей мере в наиболее интенсивном. Столь выраженный пример этого феномена должен, безусловно, стать предметом кропотливого экспериментального исследования. Свою работу я озаглавлю «Демонстративно-соматический метод применительно к случаям полной амнезии». Ортодоксы нахмурятся, ну и пусть; в конце концов, в свое время неблагосклонно косились даже на самого Фрейда.

Опустим занавес молчания над последовавшей затем сценой, ибо тайны психоаналитической кушетки — все равно что тайны исповедальни. Однако ничего святого не существовало для Тома Бревнохвоста, который к этому времени успел обхохотаться. «Право же, — думал он, — какой грех на свете может быть непростительнее, чем увести образцового молодого психоаналитика за ту черту, где он позабыл и себя, и свою карьеру, и профессиональную этику?» В определенный момент позволив себе стать видимым, коварный старый дьявол склонился над кушеткой с цинической усмешкой на обветренном лице.

— Ах, что это, родной? — вскричала юная ангелица голосом, исполненным смятения и безысходности.

— Что «это»? — попытался уточнить молодой аналитик, в тот миг как раз поглощенный своими исследованиями.

Ангелица умолкла и впала в меланхолию. Она-то знала, кого увидела, и теперь, припомнив кое-какие обстоятельства, пожалела, что не подумала о них раньше. Всем известно, что от сокрытия подобные грехи не умаляются.

— Увы, — сказала она. — Я, кажется, вновь обрела память.

— Так, значит, ты исцелилась, — вскричал аналитик в восторге. — А мой метод оказался правильным и будет единодушно принят всеми моими коллегами, по крайней мере теми, у кого пациенты хоть на четверть так же красивы, как ты! Но расскажи же мне, что ты припомнила. Прошу тебя не как врач, а как твой будущий муж.

Как легко один грех следует за другим, особенно когда возлегаешь на только что совершенном грехе! У бедняжки-ангелицы не хватило духу разрушить счастье своего избранника, сообщив, что через семь лет он вынужден будет уступить ее толстому и щетинистому врагу рода человеческого. Она промурлыкала, что заснула в ванне и что подвержена лунатизму. Этот рассказ был принят с энтузиазмом, и счастливый молодой аналитик умчался оформлять разрешение на брак.

Враг человеческий без промедления снова стал видимым и теперь с гнусной благосклонностью взирал на свою жертву.

— Быстро сработано! — одобрил он. — Избавила меня от уймы хлопот. Другая бы, попав в Нью-Йорк, выламывалась бы чуть ли не неделю. В награду подкину тебе чемодан-другой с одежкой, чтобы твои объяснения не рассыпались, а тогда выходи за этого малого и будь счастлива. Надо отдать должное старине Тому Б.: у него даже в хвосте нет ни на волос ревности!

По правде говоря, старый негодяй понимал, что рано или поздно ангелица за кого-нибудь да выйдет замуж, а поскольку был он ревнив как демон, то смекнул, что лучше ревновать к одному, чем к двоим. Кроме того, по его мнению, с ее сторону благоразумно было выбрать хорошего кормильца и добытчика, у которого битком набиты холодильник и стенной бар, да еще в подвале хорошо работает котельная, где ночью можно будет выспаться в тепле. С этим у психоаналитиков всегда все в порядке. А окончательно склонило его в пользу данной кандидатуры следующее соображение: брак, основанный на лжи, обычно чреват и другими прегрешениями, для обоняния лукавого столь же приятными, как для нас грешных — розы далилии.

Сразу же оговорим, что в отношении последнего наш подлец был горько разочарован. Никакая жена не могла бы вести себя более по-ангельски, чем наша ангелица. Больше того, сладкие одуряющие ароматы домашних добродетелей подействовали на дьявола так угнетающе, что он устремился в Атлантик-Сити — подышать свежим воздухом. Тамошняя курортная атмосфера оказалась до того головокружительной, что он и провел там почти все семь обусловленных лет. Таким образом, ангелице почти удалось позабыть о будущем в неисчерпаемом счастии настоящего. К концу первого года она произвела на свет крепыша-мальчика, а к концу третьего — красавицу-девочку. Квартира у них была обставлена с безукоризненным вкусом; муж поднимался все выше и выше по служебной лестнице, и на всех симпозиумах психоаналитики неизменно встречали его аплодисментами. Однако, когда истекал седьмой год, опять заявился враг рода человеческого-посмотреть, как делишки. Он рассказал матери семейства, чего нагляделся в Атлантик-Сити, и подробно остановился на том, как заживут вдвоем, когда истечет ее время. С этого дня он к ней зачастил, и не только тогда, когда она пребывала в одиночестве. Он был напрочь лишен такта и позволял себе возникать перед ангелицей в такие минуты, когда даже самому толстокожему дьяволу должно быть понятно, что его присутствие обременительно. Она закрывала глаза, но враги рода человеческого через закрытые глаза видны даже лучше. Она горестно вздыхала.

— Как ты можешь горестно вздыхать в такие минуты? — спросил однажды муж. Ангелица не могла толково объяснить, и между ними едва не пролегла пропасть разрыва.

— Диву даюсь, — сказал аналитик в другой подобный раз, — не связано ли это с твоими переживаниями, накопленными до того, как ты теряла память. Возможно ли, что ты излечилась не до конца? Это подрывает мою веру в собственный метод.

Так грызла и точила его эта мысль, пока он не очутился на пороге нервного истощения.

— Труды мои пошли прахом, — заявил он в один прекрасный день. — Утратил я веру в свое великое открытие. Неудачник я. Покачусь теперь по наклонной плоскости. Пристращусь к выпивке. А вот и седой волос! Что может быть хуже старого, седого, пьяного психоаналитика, давно утратившего веру в себя и свою науку, хотя прежде ставил и то и другое превыше всего? Бедные мои детки, с каким отцом вам придется расти бок о бок! Не будет у вас ни уютного дома, ни образования, а может быть, не будет и обувки. Придется вам поджидать меня под дверью пивнушек. Подхватите комплекс неполноценности, а когда женитесь — станете вымещать свою неполноценность на своих несчастных партнерах, и их тоже придется психоанализировать.

При этих словах несчастная молодая ангелица совсем сникла. В конце концов, остались-то считанные недели. Она и подумала, что лучше уж разрушить остатки своего счастья, чем отравить жизни мужа и детей. В ту ночь она во всем созналась.

— Никогда бы не принял всерьез такие россказни, — заявил ее муж, — но ты, моя дорогая, заставила меня уверовать в ангелов, а отсюда - один шаг до того, чтобы уверовать в дьяволов. Ты вернула мне веру в науку, а такое достижение часто уподобляют изгнанию бесов. Где он? Нельзя ли на него хоть глазком глянуть?

— Проще простого, — ответила ангелица. — Поднимись в спальню пораньше обычного и спрячься в моем платяном шкафу. Когда я приду и начну раздеваться, он наверняка припожалует.

— Прекрасно, — сказал муж. — Но может быть, сегодня, когда и без этого прохладно, тебе не стоит…

— Ах, дорогой, — возразила она. — Теперь уже поздно беспокоиться о таких пустяках.

— Ты права, — согласился он. — В конце концов, я психоаналитик и, значит, придерживаюсь широких взглядов, а он — всего-навсего дьявол.

Муж тотчас взбежал наверх и затаился в супружеской спальне, а вскоре за ним проследовала ангелоподобная жена. Как она и предвидела, в определенный момент материализовался дьявол, растянулся во весь рост в шезлонге и давай посылать оскорбительные ухмылки ангелице. Он зашел настолько далеко, что выдал этому невинному созданию один из своих развлекательных щипков, когда ангелица проходила мимо.

— Худеешь, — заметил он. — Но ничего, скоро ты вернешься в прежнюю свою форму, дай только начаться нашему медовому месяцу. Ох и весело же нам будет вдвоем! Ты не представляешь, сколькому я научился в Атлантик-Сити!

В таком духе он распространялся еще какое-то время. В конце концов муж выбрался из платяного шкафа и ухватился за дьяволово запястье.

— Отпусти запястье! — Дьявол пытался высвободиться, ибо старые, толстые и сластолюбивые дьяволы подобны угрюмым и запуганным детишкам, когда за них берутся психоаналитики.

— Запястье ваше меня не волнует, — произнес психоаналитик тоном высокомерной отрешенности. — Вопрос упирается в ваш хвост.

— Хвост? — пробормотал несколько опешивший Том. — А что хвост? Что с ним неладно?

— Не сомневаюсь, что хвост очень хорош, — ответил психоаналитик. — Но насколько я понимаю, вы не прочь от него избавиться.

— Избавиться? — вознегодовал дьявол. — Во имя всей скверны, ради чего я стал бы это делать?

— О вкусах не спорят, — презрительно пожал плечами аналитик. — А в Атлантик-Сити вы видали такого типа придатки?

— Да нет, если начистоту, то не видал, — ответил павший духом враг рода человеческого.

Если начистоту, то дьяволы, внушающие нам невесть что, сами в высшей степени внушаемы. Вот отсюда и надо за них приниматься.

— Я пришел к выводу, что у хвоста происхождение чисто психиатрическое, — провозгласил психоаналитик. — Уверен, что его можно излечить без особого труда.

— А кто вам сказал, что я хочу от него лечиться? — злобно огрызнулся дьявол.

— Никто не говорил, — отвечал ученый муж безмятежным тоном. — Но вы об этом подумывали и пытались подавить в себе такую мысль. По вашему собственному признанию, вы ярко выраженный «вуайерист», — неудобств такой позиции я коснусь несколько позднее. По крайней мере, вы видели то, что считается нормальным, хорошо сложенным мужчиной, и без сомнения хотели бы уследить за модой.

— Да я и так превесело провожу время, — сказал дьявол, к тому времени окончательно ушедший в глухую защиту.

Психоаналитик разрешил себе раздвинуть губы в улыбке недоверчивой и в то же время жалостливой.

— Дорогая, — обратился он к жене, — я вынужден просить тебя оставить нас вдвоем. Доверительность этих искалеченных и злосчастных душ священна.

Ангелица без промедления вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Аналитик уселся у изголовья шезлонга, на котором возлежал неудачливый дьявол.

— Значит, по-вашему, превесело проводите время? — переспросил он самым медоточивым тоном, какой только можно вообразить.

— Превесело, — вызывающе ответил враг человеческий. — И больше того, очень скоро стану проводить еще веселее.

— Конечно, у меня всего лишь гипотеза, — проговорил аналитик. — На столь ранней стадии анализа трудно ожидать чего-нибудь более весомого. Но, по моему мнению, то, что вы называете веселым времяпрепровождением, на самом деле всего лишь маска весьма глубокого нарушения психики. Отчетливо выражены психологические симптомы. Вы возмутительно растолстели, и подозреваю, что это обстоятельство, в свою очередь, дает осложнение на сердце.

— А действительно, временами у меня бывает одышка, — обеспокоился дьявол.

— Вы не против указать свой возраст? — сказал аналитик.

— Три тысячи четыреста сорок, — ответил дьявол.

— На вид я бы дал вам, по крайней мере, на тысячу лет больше, — заявил аналитик. — А впрочем, я не претендую на непогрешимость. Ясно одно: вы плохо приспособились к своему первоначальному окружению, иначе не решились бы на побег. А теперь пытаетесь совершить побег от анализа. Потому что он угрожает роскошному вашему хвосту. Сознанием-то вы понимаете, что это чудовищное уродство, но не желаете принять это к сведению.

— Прямо не знаю, — неопределенно промямлил враг рода человеческого.

— Нет, знаете, просто цепляетесь за него как за свою дьявольщину — за инфернальную отметину, — возразил аналитик сурово. — А к чему сводится эта самая распрекрасная дьявольщина? Она, полагаю, всего лишь протест, порожденный чувством непричастности, которое запросто может восходить к тому самому моменту, когда вы стали дьяволом. Даже у людей, и то родовая травма не обходится без последствий. Насколько же хуже уродиться нищим, никому не нужным дьяволом!

Злополучный враг рода человеческого заерзал, задергал бесчисленные свои подбородки и вообще стал всячески выказывать озабоченность. Тогда аналитик вбил последний гвоздь, перечислив приступы депрессии, беспричинные страхи, чувство вины, комплекс неполноценности, периоды бессонницы, неупорядоченные приемы пищи, чревоугодие, психосоматические болевые ощущения. В конце концов бедняга дьявол форменным образом чуть ли не на коленях умолял подвергнуть его психоанализу; об одном просил — назначить ему и дополнительные сеансы лечения, чтоб быстрее подействовало.

Психоаналитик охотно пошел навстречу. Жену с детьми отправил на все лето на курорт, а сам сутками напролет работал над сложным своим больным. Еще до возвращения ангелицы неузнаваемо преображенный дьявол покинул кров аналитика, одетый в жемчужно-серый костюм, сам бесхвостый, сравнительно стройный и с живым умом. Вскоре после того он обручился с некоей миссис Шлягер — вдовой, в свое время тоже побывавшей в сложных больных.

Дьявол ходил в гости к своему благодетелю, подкидывал на коленях его детишек, извинялся перед хозяйкой за все причиненные ей неудобства. Хозяйка радостно простила: в конце концов, дурные его поступки были вызваны неуправляемыми импульсами да к тому же познакомили ее с супругом, так что бывшего дьявола она теперь считала членом семьи. Бывший дьявол бывал-таки немножечко занудлив, когда пересказывал в обществе свою историю болезни, но это как раз характерно для всех, кому пошел на пользу психоанализ. В конце концов бывший дьявол подался на Уолл-стрит, где настолько преуспел, что благодетелю своему вскоре подарил первоклассную клинику.

ВЕСЬ СЕКРЕТ В МУСКАТНОМ ОРЕХЕ

Наш Институт Минералогии субсидируют с десяток крупных коммерческих фирм, и почти каждая держит у нас своего постоянного представителя, который курирует тот или иной научно-исследовательский проект. В библиотеке царит дух товарищества и задымленности клуба. Мы с Логаном освоили ее раньше прочих, а потому наши два стола помещались у самого окна-«фонаря». У кромки окна, где освещение было хуже всего, ютился маленький столик — для новичков и командированных.

Как-то утром за этим столом примостился какой-то новенький. Совсем не обязательно было перелистывать снятые им с полок книги, чтобы догадаться: его специальность — не химические формулы, а статистика. Лицо у него было до того туго обтянуто кожей, что напоминало пиратскую эмблему черепа. Это, можно сказать, фирменный знак специалистов по статистике. Рот явно был приучен к жесткой дисциплине, но при малейшем попустительстве начинал судорожно подергиваться. А центром нервозной разболтанности были руки. Едва этому человеку предоставлялся случай вытянуть обе руки одновременно (скажем, с целью пододвинуть книгу), как он принимался внимательно разглядывать ладони, иногда с добрую минуту подряд. В таких случаях конвульсивное подергивание лицевых мышц вокруг рта становилось особенно заметным.

Новый сотрудник низко склонялся над столом, когда кто-либо проходил мимо, как бы стараясь свести к минимуму вероятность контакта. Но вот новенький вынул сигарету, его взгляд упал на табличку «У нас не курят», с которой никто не считался, и он тут же водворил сигарету обратно в пачку. Около полудня он растворил какую-то таблетку в стакане воды. Я предположил, что здесь налицо запущенное нервное истощение.

В перерыве, за ленчем, я поделился новостью с Логаном. Тот сказал: — Это уж точно, у бедняжки и вид-то несчастный, как у промокшего кота.

В отличие от многих меня никогда не отталкивает и не лишает естественности унылый эгоцентризм нервных или несчастных. В Логане любопытства поменьше, зато добродушия через край. Несколько дней мы наблюдали, как томится этот человек в одиночной камере своей депрессии, тогда как остальные, наслаждаясь общением друг с другом, обтекают его со всех сторон. Затем, не сговариваясь, пригласили перекурить вместе с нами.

На приглашение он и отреагировал как нервнобольной: похоже, мысленно перебрал несколько несостоятельных доводов «против» и лишь после этого согласился. Однако в столовую пошел с нами охотно, и не успели мы доесть, как он подтвердил мое подозрение: изголодался по обществу, но из молчаливой застенчивости не делал ни шага навстречу окружающим. К тому времени мы, конечно, успели выведать его имя: Дж. Чапмен Рид из корпорации «Уолз Таймен». Он перечислил целую вереницу городов, где когда-либо бывал или работал, и мимоходом упомянул, что сам родом из Джорджии. Вот и все, что он счел нужным о себе сообщить. Он весьма заметно приоткрылся, как только разговор перешел на общие материи, а порой обнаруживал напряженное, себя не щадящее остроумие — как раз такое я больше всего ценю. И он был нам трогательно благодарен за наше случайное приглашение. Поблагодарил нас, когда мы вставали из-за стола, другой раз — когда мы выходили из ресторана, и еще раз — на пороге библиотеки. Тем более естественно было пригласить его как-нибудь на днях спокойно посидеть вечерком всем вместе.

На протяжении последующих нескольких недель мы часто виделись с Дж. Чапменом Ридом и сочли, что он очень приятен в общении. Свойственна мне великая слабина к таким сухим, сдержанным типам, которые за целый вечер разок-другой вынырнут вдруг (неожиданно для всех) с сочной, меткой остротой, показывающей, какое вулканическое ядро сжато высоким давлением и обманчиво-кроткой внешностью. Мы трое могли бы даже стать настоящими друзьями, если бы сам Рид не предотвратил этот шаг — не столько сдержанностью, которую я почитал его второй натурой, сколько чрезмерной благодарностью. Он не произносил многословных речей (не тот характер), но потерявшейся собаке не нужно слов, чтобы показать, как нужны ей новые хозяева и как она ценит их доброту. Ясно было, что для Дж. Чапмена Рида наша компания была всем на свете.

В один прекрасный день в библиотеку заглянул приятель Логана — некий Натан Тимбл. Это был репортер, ему надо было скоротать где-нибудь часок в ожидании пересадки с поезда на поезд. Он уселся на столе Логана — лицом к окну, спиной ко всему помещению. Подошел я и включился в их беседу с Логаном. Пора уже было Тимблу в дорогу, как вдруг вошел Рид и уселся за свой столик. Тимбл непроизвольно огляделся по сторонам, и тут его взгляд скрестился со взглядом Рида.

Я решил понаблюдать за Ридом. После первого ошарашенного переглядывания он даже мельком не посмотрел на заезжего гостя. С минуту, если не дольше, посидел недвижно, лишь голова его все более клонилась долу рывками, словно кто-то на нее с силой нажимал. Затем поднялся и вышел из библиотеки.

— О Боже! — воскликнул Тимбл. — Да вы знаете, кто это был? Знаете, кого вы тут пригрели?

— Нет, — сказали мы. — Кого?

— Джесона Ч. Рида.

— Джесон Ч.? — придрался я. — Нет, этот Дж. Чапмен. Ах да, понятно. И что же?

— Да вы что, газет не читаете? Не помните питтс-бургского убийства, совершенного топором?

— Не помню, — сказал я.

— Минуточку, — сказал Логан. — Примерно год назад совершилось, да? Что-то я такое читал.

— А ну вас всех! — возмутился Тимбл. — Это была сенсация на всю первую полосу. Этого вашего типа судили. Говорят, своего друга искромсал чуть ли не на кусочки. Я видел труп. Никогда в жизни не сталкивался с чем-нибудь более страшным. Фантастика! Ужас!

— Однако, — заметил я, — навряд ли это дело рук нашего знакомого. Судя по всему, ему не был вынесен обвинительный приговор.

— На него пытались навесить дело, — объяснил Тимбл, — но не удалось. Должен признать, все выглядело для него как нельзя хуже. Вдвоем с жертвой. Никого из посторонних. Но отсутствовал мотив преступления. Не знаю. Хоть убейте, не знаю. Я освещал тот процесс. Ходил в зал суда каждый божий день, но так и не выработал в себе отношения к этому вашему… Не оставляйте в библиотеке топоров без присмотра, вот и весь сказ.

После этого он с нами распрощался. Я посмотрел на Логана. Логан посмотрел на меня.

— Не верю, — заявил Логан. — Не верю, что это Рид.

— Неудивительно, что у него все нервы расшатаны, — сказал я.

— Да, — сказал Логан. — Такой груз на душе невыносим. А теперь он к тому же перенесся сюда, и Риду это известно.

— Мы ему как-нибудь дадим понять, — предложил я, — что не придаем всему этому значения, хотя бы настолько, чтобы поднять газетную подшивку.

— Хорошая мысль, — одобрил Логан. Чуть погодя в библиотеку вернулся Рид; все его движения свидетельствовали о напряженном самоконтроле. Он подошел к нам-туда, где мы с Логаном сидели.

— Может, вы предпочитаете отменить свое приглашение на сегодняшний вечер? — спросил он. — По-моему, лучше будет его отменить. Я попрошу свое начальство, чтоб меня опять куда-нибудь перевели. Я…

— Постойте, — прервал Логан. — Кто сказал? Мы ничего подобного не говорили.

— Разве ваш знакомый ничего вам не говорил? — удивился Рид. — Непременно что-нибудь да упомянул.

— Он сказал, что вас судили, — подхватил я. — И что вы были оправданы. С нас этого достаточно.

— Вы по-прежнему оправданы, — сказал Логан, — наша встреча не отменяется, и хватит на эту тему.

— Ох! — сказал Рид. — Ох!

— Забудьте об этом, — посоветовал Логан и уткнулся в свои бумаги.

Я обнял Рида за плечи и легонько, по-приятельски подтолкнул его к одинокому столику. Остаток дня мы старались на Рида не смотреть.

В тот вечер, когда мы встретились за обедом, нам с Логаном было, естественно, немного не по себе. Рид, наверное, это почувствовал.

— Послушайте, — сказал он, когда мы покончили с едой, — никто не возражает, если мы нынче обойдемся без кино?

— Я-то не против, — сказал Логан. — Пошли в варьете «Шансы»?

— Нет, — сказал Рид. — Я хочу пойти с вами куда-нибудь, где можно потолковать. Пошли ко мне.

— Как угодно, — отозвался я. — В этом нет необходимости.

— Нет, есть, — возразил Рид. — Лучше уж раз и навсегда покончить с этим делом.

Он впал в болезненно-нервозное состояние, поэтому мы согласились и поехали к нему, домой, где ни разу не были. Это оказалась однокомнатная квартира с раскладным диваном-кроватью и входом в ванную и кухню прямо из жилой комнаты. Хоть Рид и провел в нашем городе свыше двух месяцев, ничто в том жилище не выдавало его присутствия. Складывалось впечатление, будто комната была снята специально для нашего разговора, на тот вечер.

Мы уселись, но Рид немедленно вскочил и встал между нами, у декоративного камина.

— Я бы предпочел ничего не говорить о сегодняшнем происшествии, — начал он. — Предпочел бы проигнорировать его и забыть. Но от него не отмахнешься.

— Бесполезно уверять меня, что вы не станете об этом думать, — продолжал он. — Конечно, станете. Там у нас все только об этом и думали. Направила меня фирма в Кливленд — и там прознали. Все как один думали об этом, перешептывались, ломали головы.

Видите ли, куда увлекательнее было бы, если б обвиняемый оказался, в конце концов, виновным, не так ли?

По-своему, я даже рад, что дело всплыло. Я имею в виду-между нами тремя. Большинство — не хочу, чтоб оно имело обо мне хоть крупицу знания. Вы двое — вы ко мне хорошо относились, — я хочу, чтоб вы знали обо мне все до конца. Все.

В Питтсбург я приехал из штата Джорджия, прослужил в фирме «Уоллз Таймен» с десяток лет. В бытность свою в Питтсбурге я познакомился… познакомился с Эрлом Уилсоном. Он тоже приехал из Джорджии, и мы с ним стали закадычными друзьями. Я никогда не был светским человеком, не любил ходить по гостям. Эрл стал для меня не только лучшим другом, но и чуть ли не единственным другом.

Ладно. Эрл зарабатывал больше, чем я. Он мог себе позволить особнячок на окраине города. Я, бывало, наезжал туда раза два-три в неделю. Вечера мы проводили чрезвычайно мирно. Я хочу, чтоб вы поняли: там я чувствовал себя как дома. Отношений хозяин-гость не было. Если меня клонило ко сну, я без всяких церемоний шел наверх, разваливался на кровати и задремывал на полчасика. В этом ведь нет ничего из ряда вон выходящего?

— Да, ничего из ряда вон выходящего, — произнес Логан.

— А некоторые там полагали, что есть, — пояснил Рид. — Так вот, в один прекрасный вечер я туда отправился после работы. Мы перекусили, посидели, сыграли партию в шашки. Он сделал нам обоим по коктейлю, потом я сделал нам обоим. Все нормально, не правда ли?

— Как нельзя более, — заверил его Логан.

— Потом я устал, — продолжал Рид, — ощутил неприятную тяжесть в голове. Сказал, что пойду наверх вздремну с полчасика. Этого мне всегда хватает. Ну и пошел.

Обычно я сплю крепко, очень крепко, свои полчаса, и после этого встаю освеженный. Но в тот раз мне виделись какие-то сны, а точнее-кошмары. Мне чудилось, будто я попал под бомбежку, затем послышался голос Эрла (будто бы он меня окликнул), но я не просыпался, во всяком случае, не просыпался, покуда не истекли мои тридцать минут.

Я спустился вниз. В гостиной было темно. Я окликнул Эрла и направился через всю гостиную — от лестницы к выключателю. На полпути я обо что-то споткнулся… это оказался опрокинутый торшер. Ну и грохнулся я со всего размаху — и налетел прямехонько на Эрла. Я почувствовал, что он мертв. Я встал, нашарил выключатель. Эрл лежал там, где я и полагал. Похоже было, что на него напал какой-то сумасшедший. Изрубил чуть ли не на кусочки. Господи!

Я тотчас же схватился за телефон и позвонил в полицию. Натурально, пока они туда ехали, я огляделся по сторонам. Но прежде всего я просто слонялся по особняку, совершенно ошеломленный. По всей видимости, я опять поднялся в спальню. У меня-то это не отложилось в памяти, но там на подушке обнаружили пятно крови. Еще бы! Я весь был покрыт кровью. Чуть ли не пропитан: я ведь на него упал. Вы можете представить ошеломленного человека? Вы можете представить, что он забрел на второй этаж и даже не сохранил об этом воспоминания? Можете?

— Конечно, могу, — сказал Логан.

— Вполне естественное состояние, — поддакнул я.

— Они-то подумали, что тем самым прижали меня к стенке, — продолжал Рид. — Так и заявили мне прямо в лицо. Идиоты! Словом, я помню, что озирался по сторонам и вдруг увидел орудие убийства. У Эрла в кухне красовалась разнообразнейшая кухонная утварь. Это была продукция одного из наших филиалов. В частности, был у него топорик для рубки мяса — такой можно увидеть в первой попавшейся мясной лавке. Он валялся в комнате на ковре.

Словом, понаехала полиция. Я рассказал все, что мог. Эрл был спокойным человеком. Не имел врагов. Да и у кого есть такие враги? Я решил, что там побывал какой-то маньяк. Ничего не было похищено. Значит, не разбой, разве что туда нагрянул какой-нибудь полоумный бродяга, и его что-то так напугало, что он побоялся что-либо прихватить.

Кто бы там ни был, смылся он крайне аккуратно. Чересчур аккуратно для полиции. И чересчур аккуратно для меня. Искали они отпечатки пальцев, но ничегошеньки не нашли.

В делах такого рода у них разработана нескончаемая тягомотина. Не стану утомлять вас каждой подробностью. По-видимому, данная процедура оказалась несостоятельной: тот парень им не по зубам. Но, конечно, полиции хотелось произвести арест. Вот они и предъявили обвинение мне.

Дело у них было построено на частице «не». Бог их знает, на что они надеялись. Может быть, они-то рассуждали иначе. Но поймите: одно дело, если бы у них замкнулась цепь убедительных косвенных улик и мне бы все сошло с рук только благодаря тому, что разделились голоса присяжных, и совсем другое — признать, что от истинного преступника не осталось ни пуха ни пера.

Какие улики свидетельствовали не в мою пользу? То, что в доме не оказалось и следа кого-то третьего! Да это свидетельствует только о их треклятой беспомощности, больше ни о чем. Убивает человек своего лучшего друга ни с того ни с сего? Отыскали они хоть какую-то причину, хоть какой-то мотив? Первым делом они принялись искать женщину. Умственные способности у них-как у подписчиков бульварных газетенок. Прочесали наши денежные дела - и его, и мои. Попытались даже раскрыть какую-то связь с каким-то подпольем. Господи, знали бы вы, что это такое — терпеть перед собой лица, сошедшие со страниц комиксов, и сталкиваться с умами под стать лицам! Если вас когда-нибудь обвинят в убийстве, лучше уж повесьтесь в камере в первую же ночь.

Под конец они вцепились в шашечную партию. Бедные, безвредные шашки! Во все время игры мы с ним разговаривали, понимаете ли, и порой забывали даже, чей ход. Надо полагать, есть люди, способные взбелениться в споре о детской игре, но для меня это нечто совершенно непостижимое. Вы-то сами можете себе представить, как человек убивает друга во время игры? Я не могу. Если на то пошло, эту игру мы, помнится, начинали сызнова, и не один раз, а два; первый раз - когда коктейли готовил Эрл, а второй раз-когда смешивал я. Оба раза мы забывали, кому ходить. А полиция к этому придралась. Надо было им найти хоть тень какого-то мотива, а ничего получше они не могли придумать.

Разумеется, мой адвокат не оставил от их построений камня на камне. Благодарение Господу, у нас в ту пору царило повальное увлечение — в обеденный перерыв все как один играли в шашки. Очень скоро адвокат отыскал с полдюжины сотрудников, готовых поклясться на Библии, что ни Эрл, ни я никогда не принимали эту игру всерьез, да еще до такой степени, чтобы из-за нее передраться.

С другими мотивами полиция и вовсе не могла выступить. Полное отсутствие. Оба мы — и он, и я — вели образ жизни простой, заурядный, обыденный, открытый как книга. А полиция с чем выступила? Не могла отыскать того, за отыскание чего ей платят деньги. За это она решила послать человека в камеру смертников. Дальше ехать некуда.

— Звучит странновато, — заметил я.

— Да, — поддержал он с пылом. — Вот именно странновато. Они получили то, чего добивались: девять присяжных проголосовали за оправдание, трое — против, и тем самым полицейские уберегли честь мундира. Там еще оставался простор для намека, что они с самого начала вышли на верный путь поисков. Но можете себе представить, на что с тех пор похожа моя жизнь! Если вас, друзья, когда-нибудь постигнет нечто подобное, — удавитесь в камере в первый же вечер.

— Не надо так говорить, — возразил Логан. — Послушайте, вам пришлось нелегко. Хуже не бывает. Но черт возьми! Эта полоса кончилась. Теперь вы здесь.

— И мы здесь, — прибавил я. — Если это служит хоть слабым утешением.

— Служит ли утешением? — сказал Рид. — О Господи, да знали бы вы, каким еще утешением! Я никогда не смогу вам рассказать. Не горазд я на такие речи. Поймите, я затаскиваю вас в эту трущобу, а вы единственные из всего человечества относитесь ко мне по-человечески, и я на вас выплескиваю всю эту муть и даже не предлагаю ничего спиртного. Ну ладно, сейчас я вас угощу; уж этот-то напиток вам понравится.

— Я бы с удовольствием хватанул виски со льдом, — сказал Логан.

— У меня найдется кое-что получше, — заверил Рид, направляясь в кухоньку. — У нас там в Джорджии, в нашем медвежьем уголке, есть свой фирменный коктейль. Но только его надо приготовить по всем правилам. Минуточку погодите.

Он скрылся за кухонной дверью, и мы услышали, как хлопают пробки, гремят бокалы, что-то наливается и переливается. Покуда это происходило, Рид по-прежнему переговаривался с нами через порог.

— Хорошо, что я вас сюда затащил, — говорил он. — Я рад, что все выложил вам начистоту. Вы не представляете, что это значит — когда тебе верят, когда тебя понимают. О Господи! Я словно воскрес.

Он появился с тремя доверху налитыми высокими бокалами на подносе.

— Вот попробуйте, — сказал он не без гордости.

— За дни грядущие! — провозгласил Логан. Мы отхлебнули и приподняли брови в знак одобрения. Содержимое бокалов походило на некий вариант горячего напитка из хереса и сильно отдавало мускатным орехом.

— Нравится? — обеспокоенно вскричал Рид. — Немногим известен этот рецепт, и уж совсем мало кто умеет хорошо смешать. Существуют два или три ублюдочных варианта, которые готовит какое-то жалкое дурачье… позор для Джорджии, да и только. Да я готов… я готов вылить их помои им же на голову. Подождите минутку. Вы люди взыскательные. Да, клянусь Господом, взыскательные! Дам вам возможность самим судить.

С этими словами он опять метнулся в кухоньку и принялся еще ожесточеннее греметь бутылками, все еще несвязно переговариваясь с нами, восхваляя ортодоксальный вариант напитка и предавая анафеме все подделки.

— Вот, пожалуйста, — сказал Рид, появляясь с тремя бокалами, на поверхностный взгляд очень похожими на предшествующие, но с другими специями. — В этих ублюдочных порциях нет мускатного ореха, а есть сушеная от него шелуха да еще имбирь. Берите. Пейте. Сплевывайте на ковер, если угодно. Я смешаю настоящий, чтобы заглушить у вас во рту привкус вот этого. Вы только попробуйте. Вы только скажите, что вы думаете о варваре, который утверждает, будто это и есть фирменный напиток Джорджии. Давайте же. Высказывайтесь.

Мы прихлебнули. Никакой такой особой разницы. Тем не менее ответили мы так, как от нас и ожидалось.

— Ты как считаешь, Логан? — сказал я. — Вот в первом, бесспорно, что-то такое было.

— Бесспорно, — подхватил Логан. — Первый — это вещь.

— Вот, — сказал Рид, и лицо его побагровело, а глаза засверкали словно раскаленные уголья. — А этот — свиное пойло. Человеку, который именует это фирменным напитком Джорджии, нельзя доверить даже изготовление гуталина. Здесь отсутствует мускатный орех. А ведь весь секрет в мускатном орехе. Человек, который обходится без мускатного ореха!.. Да я б его!..

Он потянул к подносу обе руки, чтоб унести на кухню, и тут обе собственные ладони попали ему в поле зрения. Он уселся как ни в чем не бывало и принялся их разглядывать внимательным образом.

КИНО ГОРИТ

Я дремал на песке Малибу и грезил о деньгах, как вдруг услышал одинокий крик. Это была всего-навсего чайка, стремительная снежинка в жарком бесцветном небе, но из-за крыльев, белизны и глубокого пессимизма в ее крике я подумал, что, может быть, это мой ангел-хранитель.

Тут черный телефон подал свой лживый голос из мрачных глубин прибрежного домика, и я повиновался. Звонил, разумеется, мой агент.

— Чарлз, я организовал тебе деловую встречу. Ты сегодня приглашен на обед. Слыхал о человеке по имени Махмуд?

— Он турок?

— Не исключено.

— Не слыхал.

— Не стану скрывать, Чарлз, я тоже не слыхал. Но ты уж мне поверь, он человек надежный. У него есть деньги, новые идеи, потрясающие организаторские способности — все что надо.

— Чего ему от меня надо?

— Всего.

— Не слишком ли много?

— Вот что, Чарлз, этот малый хочет делать кинокартины. Кинокартины надо ставить, Чарлз, и писать для них сценарии. А этот малый…

— Знает он мою ставку?

— Я все пытаюсь тебе сказать, Чарлз: ты получишь больше, чем твердый оклад. Намного больше.

— Где и в котором часу?

С первым ударом часов, бьющих восемь, я входил в вестибюль отеля «Биверли-Ритц». Точнехонько при последнем ударе лифтер с торжествующим видом открыл дверцу, негромко лязгнув ею, и моему взору открылась, как бриллиант «Кохинор» в ларце, персона такого важного вида, что мне на мгновенье показалось, будто это манекен, придающий отелю хороший тон. Я ошибся. Манекен всосал в себя дым сигары невообразимого размера; он обвел мрачным и проницательным взглядом убогую публику, снующую по вестибюлю, взгляд остановился на моих волосах, причесанных без особых претензий. Он узнал меня. Я узнал его.

— Мистер Ритим, с вашей стороны это очень, очень любезно. Вы проделали путь из Малибу.

— Да. Никогда ничего не делаю наполовину.

— Превосходный принцип, мистер Ритим. Я все время пытаюсь внушить его своему шеф-повару — он путешествует вместе со мной. Если мы сейчас поднимемся ко мне в номер, вы получите возможность судить, насколько мне это удалось.

Когда мы вошли в номер, Махмуд замолчал, ожидая криков удивления и восторга. Эти крики я не без труда подавил в себе. Восхитительно было услышать вопрос, заданный с едва заметной досадой в голосе: — Надеюсь, вас не раздражает такая отделка?

— Ни в коей мере. Люблю барокко; обожаю Тициана.

— Признаться, я люблю комфорт. Люблю путешествовать со своей обстановкой. Я велел произвести здесь кое-какие архитектурные переделки.

— Отличный вкус, да будет мне позволено сказать, и отличное суждение!

Он знал, что произвел на меня впечатление, но и я знал, что он хотел произвести на меня впечатление. Таким образом, мы были квиты, но, конечно, деньги по-прежнему были только у него.

— Проверим искренность вашего комплимента, — сказал он. — Доверяете ли вы моему вкусу настолько, чтобы согласиться отведать совершенно новый коктейль?

— С нетерпением жду этой возможности.

Какой приятный разговор! Кто из нас его начал? Того и гляди, мы начнем отвешивать друг другу поклоны.

Новый коктейль подавался внушительными порциями, мутновато отливая опалом, как абсент, и отличался неуловимым, но одуряющим букетом — в нем были смешаны воспоминания, сожаления, презрение… Я проглотил первую порцию; вторая поглотила меня; я вынырнул в разгаре пиршества и беседы, более жаждущий и веселый, чем когда-либо в жизни.

— Выпейте еще вина, мистер Ритим. Так вот, мы остановились на том, что я бы стал во главе возрожденной и облагороженной кинопромышленности.

— Для этого нужны только деньги и, разумеется, талант.

— Значит, вы присоединяетесь?

— Если мой агент не будет возражать. Подлый тип, предупреждаю!

— Он присоединится к нам попозже, вечером. Думаю, мне удастся потолковать с ним на его языке. Я плесну вам капельку коньяку, мистер Ритим. Выпьем за длительное и счастливое сотрудничество.

На другой день с утра пораньше я пришел в контору Джо. Наши брови дрожали, как усики муравьев при встрече.

— Ну, Джо? Я вчера что-нибудь подписывал?

— Подумай о цифре, — сказал он.

— Полно, я о ней всю ночь думал.

— Умножь ее на пять, — продолжал он с улыбкой.

— Не могу! Я не Эйнштейн.

— Вот контракт, Чарлз. Убедись своими глазами.

— Сколько же тут страниц! Эй! Что-то у него слишком много прав на бесконечные продления!

— Ты ведь сам вчера говорил: «За такую сумму — на целую вечность!»

— Джо, я хотел бы перечитать этот контракт с тобой вместе, слово за словом.

— Извини, меня ждет другой клиент, — ответил Джо. — Ты ее заметил?

— Я видел в приемной что-то вроде лоскутка зари.

— Это мисс Белинда Уиндховер из Англии. Будешь выходить — взгляни еще раз, повнимательнее.

— Прежде чем я это исполню, Джо, расскажи побольше о Махмуде.

— Да что ж, — стал увиливать мой агент. — А сам-то ты что о нем думаешь?

— Похоже, он везде бывает.

— Безусловно.

— Всех знает.

— Это уж точно.

— У него поразительные глаза, Джо.

— Да, Чарлз, совершенно необыкновенные.

— Во всяком случае, — прибавил я, — у него денег куры не клюют.

— Богат как… Богат как Крез, — воскликнул Джо, вновь обретя свою обычную лучезарность.

— Наверное, он старше, чем кажется, Джо. Он описывал мне эпизод из англо-бурской войны.

— Серьезно? Ха! Ха! Я думал, ты скажешь — из крестовых походов.

— Что такое? Уж не рассказывал ли он и о них?

— Мне-то рассказывал. Конечно, чего только люди не наговорят агенту.

— Джо, а этот Махмуд тебе никого не напоминает? Тебе не приходилось слышать его имя?

— Я никогда не умел связать имя с лицом, Чарлз. Но клянусь тебе, до сих пор я его нигде не видел.

— Нет, не увертывайся, Джо, — сказал я тревожно. — Как по-твоему, кто он такой?

— Старик, это не мое дело — думать о том, кто такие люди. Так не пойдет. Моя работа — продавать клиентов.

— Меня-то ты продал, Джо. Будь я проклят, если не продал! Будь я проклят в любом случае! Дьявол!

— Послушай, старина. Не заводись, не стоит. В конце концов, это же кино. Подумай о людях, которым я продавал тебя раньше.

— Да, Джо. Но вот эти чертовы пункты в контракте. Ты серьезно предоставил ему право продлевать контракт до бесконечности?

— Да это ведь только оборот речи.

— Оборот речи! Ну и ну!

— В конце концов, он выдающийся организатор. Пари держу, он добьется потрясающих результатов. Работай как следует, Ритим, и перед тобой ослепительное будущее.

— Джо, этот контракт надо расторгнуть. Я неиграю.

— Очень жаль, старина, но к этому контракту невозможно придраться. Кстати, подумай о деньгах. Подумай обо мне. Агенту нужны комиссионные, Чарлз. К тому же не исключено, что Махмуд вовсе не тот, за кого ты его принимаешь. Ты автор, мечтатель; надо помнить, что ты живешь в двадцатом веке. Может, это просто старик, которому вставили обезьяньи железы еще во времена крестовых походов или около того.

— С такими-то ушами?

— Может, он тогда давал деньги в рост. Может, ему за это слегка подрезали уши.

— А когти?

— Вот что, Ритим, нечего иронизировать. Я и сам знаю этих продюсеров. У меня вкус, так же как и у тебя. Тем не менее такова кинопромышленность, сам понимаешь. С этими людьми я делаю дела. Я не могу разбирать их по косточкам только смеху ради.

— Джо, пойду-ка я прогуляюсь по улицам.

— Вот это другой разговор! Я же знал, что ты окажешься на высоте. Господи! Все на свете бы отдал, чтобы этого не было, Чарлз. На меня просто затмение нашло.

Я еще раз прошел мимо мисс Белинды Уиндховер. Она была прекрасна, как ангел. Мне-то что за дело? В тот же вечер я опять посетил отель «Биверли-Ритц», и на сей раз меня провели в номер мистера Махмуда. Хозяин был в умопомрачительном смокинге.

— Мистер Махмуд, вы случайно не участвовали в крестовых походах?

— Мистер Ритим, это было весьма увлекательное приключение.

— Выходит, вы довольно глубокий старик, не так ли?

— Да ведь человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. А я сегодня чувствую себя дьявольски молодо, дорогой Ритим. Я остановился в отеле «Биверли-Ритц»; подписал контракт с талантливым человеком, со дня на день возрожу Американскую Кинопромышленность!

— Изыди!

— Дорогой мой! Мы живем в двадцатом веке!

— Ладно, тогда пшел вон!

— Возьмите сигару.

— Послушайте. Меня голыми руками не возьмешь.

— Меня тоже. Кстати, мне пришло в голову заново экранизировать Джекила и Хайда. Я мог бы сыграть заглавную роль. Смотрите!

— Бррр!

— Слабак! В таком виде меня никто не переваривает. Помню, навестил я одну святую. Она сказала, что лучше проведет свою жизнь на раскаленных угольях, чем посмотрит на меня хотя бы еще одну секунду. По-моему, это лестно. Но вы не беспокойтесь, Ритим, мы-то с вами сработаемся, как черти в аду.

— Да! Да, конечно! Оставайтесь только, как вы есть сейчас, вот и все. Очевидно, выбора у меня нет. Я сделаю все что хотите.

— Вот это мне и нравится в писателях. Итак, с чего мы начнем делать фильмы?

— Выслушайте дружеский совет. Вам вовсе ни к чему делать фильмы. Ничего это вам не даст, кроме забот. И потом, вам придется иметь дело с уймой актеров.

— Я всегда находил, что комедианты близки мне по духу.

— По-моему, вы отстали от жизни. Не видели наших звезд.

— Дорогой Ритим, простите, но мне по чину положено уметь обращаться с людьми. Что до забот — пфф! Я заправлял одной из крупнейших организаций мироздания. Ничего, кроме воркотни и жалоб. А теперь я вышел в отставку и намерен наслаждаться жизнью.

— Так почему бы вам не держаться в тени? — спросил я. — Держались бы в тени и ничего не принимали близко к сердцу.

— Видели бы вы мой трон! Нет, дорогуша, я твердо решил заняться. Вы обдумайте сценарий. А я останусь здесь и проведу пресс-конференцию. И кстати, кое-кто должен сюда скоро прийти. Ваш превосходный агент отыскал ее для меня. Чистая английская девушка. Свежая! Неизбалованная!

— Знаю я таких.

— Полагаю, что нет, Ритим. Она еще дитя! Я сделаю из нее звезду. Вообще-то она должна уже быть здесь. — Он нажал кнопку настольного звонка. — Пришла мисс Уиндховер?

— Да, сэр. Ожидает в приемной.

— Впустите.

Секундой позже вошла мисс Уиндховер, подобная все тому же лоскутку зари, затмевающая стодолларовое электрическое сияние.

— Ой, мистер Махмуд! Я… я… я…

Он ободряюще похлопал ее по руке: — Ну, ну, милочка! Право же, не стоит волноваться! Всегда помните, что вы талантливы, а это — достояние, которого не купишь ни за какие деньги. Помните. Это придаст вам уверенность в себе. Мисс Марлен Дитрих уверена в себе. Я хочу, чтобы и вы были уверены.

— Если бы вы знали, сколько я перенесла, мистер Махмуд. Борьба за крошечные роли. Дешевые меблированные комнаты. И папочка так сердится. А мамочка плачет. Почему родители всегда такие снобы? Они чудесные люди, конечно, чудесные старомодные люди. Почему родители всегда так старомодны?

— Полно, полно, милочка! Теперь все позади. Подумайте о большом экране. Богатство! Слава! Званые вечера на Биверли-Хиллс!

— И искусство!

— Да, да. Искусство.

— Оно прежде всего. И конечно, собачки.

— Да, в самом деле. Дорогой Ритим, мисс Уинд-ховер любит собак. Не могли бы вы?..

Не слишком польщенный, я снял телефонную трубку и вызвал Бюро Обслуживания.

— Собак. Для мисс Белинды Уиндховер.

— Очень жаль, сэр, но зоомагазины уже закрыты.

— Это называется «обслуживание»? Разве в отеле нет собак?

— Только собаки Миры де Фаль.

— Она вышла в тираж. Пришлите их в номер. Вскоре явился паж с двумя борзыми, четырьмя гордонами и мопсом. Белинда Уиндховер была в восторге: — Ой, собачки!

— Смотрите, как она их целует, дорогой Ритим. Станет она звездой, как вы полагаете?

— Слушайте, Махмуд, я вижу, вы избалуете эту девушку.

— Чепуха. Льщу себя надеждой, что я умею обходиться с людьми. Я хочу, чтобы вы куда-нибудь сводили ее, изучили ее психологию и написали бы для нее эффектную роль.

— Пусть она изучает роль. Психологию к чертям!

— Да будет вам, дорогой Ритим.

— Не стану, — заявил я. — Это мое последнее слово.

— Жаль! Жаль! Послушайте, взгляните-ка на паркет. Один квадратик вроде бы расшатался.

Пока я смотрел, он приподнял паркетину носком. Эффект был необычайный. Я как будто заглянул в бездонную глубину и увидел массу быстро-быстро двигающихся фигурок на сцене с декорациями огненного цвета. Мистер Махмуд водворил квадратик на место, и видение исчезло.

— Бррр!

— Как вы сказали, дорогой Ритим?

— Я сказал «да».

— Вы проведете вечер с мисс Уиндховер?

— Да.

— И изучите ее психологию?

— Да.

— Ага, вот и репортеры! Входите, джентльмены! Входите. Я хочу, чтобы вы все познакомились с мисс Белиндой Уиндховер. Она ушла из аристократического дома ради искусства. Запишите.

— Да ладно. Мы это знаем. Старомодные родители.

— Ну сфотографируйте ее. Вот она, готовится стать звездой кинофирмы «Махмуд пикчерс инкорпорейтед». Вот ее любимые собаки.

— Да ладно. Мы их знаем. Привет, Мирза! Привет, Бобблс! Ребята, помните время, когда они принадлежали Нэнси Норт?

— Она вышла в тираж.

— А Люсиль Лэси? Ее всегда снимали с мопсом.

— Она тоже вышла в тираж.

— Их, наверное, никто не дрессировал. Ладно. Наводи аппарат. А это что за тип?

— Я писатель.

— Чудненько! Придержи-ка штатив. О'кей. Снимаю. Мисс Белинда Уиндховер. А вы мистер Махмуд?

— Я изложу вам свои планы относительно возрождения Американской Кинопромышленности.

— Само собой. Давайте снимем Белинду с большими белыми псами. В них есть шик. Где ваши соболя, мисс Уиндховер?

— Соболей для мисс Уиндховер, дорогой Ритим.

— Есть. — Раздраженный, я снова взялся за трубку: — Соболей.

— Очень жаль, сэр, но в такое время суток невозможно купить соболей.

— Что за паршивая забегаловка! Разве в отеле нет соболей?

— Есть, сэр, и много. Например, у мисс Полины Пауэлл.

— Она вышла в тираж. Пришлите их в номер. Вскоре все снимки были сделаны. Репортеры удалились.

— Итак, молодые люди, я отсылаю вас, чтобы вы подружились.

— Ой, мистер Махмуд, а вы с нами не пойдете? — вскричала Белинда, хитренько надув губки и вильнув бедрами.

— Зовите меня просто Николя, милочка. Сегодня, увы, я не могу. У меня еще куча всяких дел.

— А это ничего, что меня увидят вместе с писателем?

— Мистер Ритим — очень известный писатель, милочка. И что еще более важно, он — моя правая рука.

— Да, я буду изучать вашу психологию. Будущая звезда немного приободрилась.

— Я хочу узнать все-все про свою психологию, — щебетала она, пока мы шли к лифту. — Я ведь буду незаурядной актрисой, мистер Ритим? Я буду интеллектуальной актрисой. А в то же время больше всего на свете я люблю стряпать простенькие блюда в простеньком платьице. Как только прославлюсь, я приглашу Кларка Гейбла, и Кэтрин Хэпберн, и Гарри Купера и угощу домашними печеньицами.

— Чудненько! Не расставайтесь с этой идеей. Она мне нравится.

— А вы мне расскажете все-все про мою психологию?

— Непременно, — сказал я. — Мы нырнем в нее вместе. Идемте же.

На другой день я провел много времени с мистером Махмудом. Его номер был полон орхидей и телеграмм.

— Люди начинают нервничать, — сказал он, потирая руки.

— Да.

— Нас ждут великие дела.

— Да.

— А как там наша Белинда? Придумаете роль под стать ее психологии?

— О да. Ручаюсь.

— Она… она вчера обо мне что-нибудь говорила?

— Говорила. Она считает, что вы потрясающий парень.

— Потрясающий парень, вот как? Ритим, нас ждут великие дела. Великие! Ну, бегите.

Я побежал в ресторан, где должен был встретиться с Белиндой. За ночь она, как видно, набралась уверенности в себе.

— Здравствуйте, мистер Ритим!

— Послушай, киностудия — самое демократическое заведение в мире. Можешь называть меня Чарли.

— Ладно. Я ведь простая душа. Люблю стряпать. А как мистер Махмуд?

— Белинда, он от тебя без ума.

— Скажи-ка, он вправду крупный продюсер?

— Крупнейший. Ни у кого нет таких денег, как у него.

— Да, Чарли, так-то так. Но есть на свете кое-что, чего не купишь ни за какие деньги, по крайней мере в Англии. Или это я сама придумала?

— Ты имеешь в виду талант. Я ведь читаю твои, мысли, Белинда.

— Не смей. Понимаешь, у меня старомодные родители. Мне бы хотелось сыграть Джульетту.

— Это уже было.

— Не так, как сыграю я. Ты напишешь новый сценарий, специально для меня.

— Ладно. Мы его модернизируем. Квартира Капулетти находится в одном из небоскребов Нью-Йорка. Ромео — молодой оперативник из ФБР, он окончил Гарвард, но притворяется, будто учился в Йейле, чтобы сбить с толку гангстеров. Все Капулетти тоже учатся в Гарварде. Это создает почву для примирения и счастливого конца. Ромео увлекается альпинизмом; это создает почву для сцены на балконе. На балконе небоскреба. Только героя зовут не Ромео, а Дон.

— Разве он тогда не получится какой-то другой?

— Ты ведь знаешь, что Шекспир сказал: «Зачем Ромео ты?»

— Это Джульетта сказала.

— Вот видишь, значит, были сомнения.

— Ты прав. А я вот что придумала: записывай мои мысли о Шекспире в книгу, а я потом поставлю свою подпись. Не хочу быть заурядной актрисой.

— Не будешь. Но нам пора к Махмуду. Он от тебя без ума.

— И он действительно самый крупный продюсер?

— Действительно. Но дай я шепну тебе на ушко. — Господи! Ушко как раковина! Прелестная розовая раковина! — Я хотел сказать: помни, что ты талантлива. Вчера вечером тебя только-только открыли. Сегодня ты то, что есть сегодня. Ты быстро проявляешь себя. Мысли в крупном масштабе. Никому не давай сковывать твой стиль. Даже Махмуду.

— Ни за что не дам. Ради искусства. Оно священно.

— Молодец!

Когда они вошли в номер, мистер Махмуд сжал обе ее руки в своих.

— Очень, очень мило со стороны очень, очень прелестной дамы навестить бедного старого кинопромышленника в его трущобе в «Биверли-Ритц»!

— Ники, Чарли придумал мне роль, Джульетту, но гораздо лучше.

— Отлично. А кого вы метите на роль Ромео, дорогой Ритим?

— Да кого угодно.

— Он должен карабкаться по фасаду небоскреба, Ники. Чтобы я могла сыграть сцену на балконе с розой в руках.

— А вашим голливудским героям-любовникам это под силу, Ритим? Они ведь все не так молоды, как хотелось бы.

— Конечно. Вскарабкаются куда угодно. И вот еще что, при создании роли надо выработать кое-какие черты Жанны д'Арк. Она спасет Нью-Йорк.

— От чего?

— От гангстеров. А знали бы вы, из-за чего зритель валом повалит.

— Ну?

— В фильме будут стрелять настоящими пулями.

— Эх, Ритим! Полно, полно! В конце концов, знаете ли, в каждой игре есть свои правила. Даже я…

— Выслушайте меня! — вскричал я. — Этого требует роль. Ты согласна, Белинда? Как может она вжиться в образ, выложить всю себя, если вы жалеете для нее пули?

— Мне кажется, пули должны быть настоящие, Ники.

— Конечно, — настаивал я. — Вы думаете, стала бы Теда Бара играть Клеопатру без настоящих жемчужин?

— Играла же без настоящего аспида, — ухватился за соломинку Махмуд.

Этот довод я разбил:

— Аспид был настоящий, только старый. С вырванными зубами. Можете употребить старые пули. Можете даже пригласить старых гангстеров, а потом пустить слух, что они умерли от разрыва сердца.

— Вы что-то решительно настроились, дорогой Ритим.

— Решительно? Дайте мне добраться до павильона!

— Может, там будет паркетный пол?

— Все может быть, — ответил я подавленно. — Может быть, мы будем стрелять холостыми патронами. Может быть, я пойду за настоящими жемчужинами. Потому что я хочу придать роли некоторые черты Клеопатры, когда ее приносят закутанную в ковер.

— Пожалуйста, дорогуша. Автор у нас талантливый, Белинда.

— Чарли в порядке, вот только быстро уступает. Ну пожалуйста, Ники, мне хочется настоящих пуль.

— Вот что, — объявил я. — Я пойду куплю жемчуг. А вы тут пока все обговорите.

На обратном пути меня одолевали дурные предчувствия. Не слишком ли далеко я зашел? Жемчужины казались слишком вульгарными. Я решил отправиться сначала к себе в номер и посмотреть, что получится, если вынуть две-три самые крупные. Когда я шел по коридору, лифт с гуденьем опустился вниз. Оттуда вышел мистер Махмуд. Одними губами он произнес: «Она изумительна!» И его не стало.

Чуть позже я поднялся к нему в номер. Там в одиночестве сидела Белинда, обрывала лепестки орхидей.

— Похожи на конфетти, — сказала она. — По-моему, он о-очень ми-илый, ваш мистер Махмуд.

Про себя я отметил ее среднеевропейский акцент. Получила свои пули?

— Чарли, ты сделаешь так, чтобы я спасала город от Красного Флота. Настоящие снаряды.

— Правильно, Белинда, милая. Ник мировой парень. Он белый человек, Белинда. За ним стоит многое. Был бы я девушкой, я бы по Нику с ума сходил. Но не забывай: талант-то у тебя. Никому не давай сковывать твой стиль. Перед тобой блистательное будущее. Ты, может, думаешь, что купаешься в деньгах? Детка, это крохи по сравнению с теми деньгами, что у тебя еще будут, если только ты не дашь испортить себе стиль.

— Ты прав, Чарли. Это ведь искусство. Оно священно.

Вечером я застал Махмуда одного.

— Она изумительна, Чарлз! Но… послушайте…

— Да?

— Говорила ли она с вами о снарядах?

— Она сказала, что это вы с ней говорили о снарядах.

— Возможно, так оно и было. В приливе чувств. Тяжело, Чарли. Настоящие снаряды! Неприятностей не оберешься. Я не хочу, чтобы меня затаскали по судам.

— А вам-то что за дело?

— Мне дело до моих стремлений в области кино. Более того, Чарлз, мне не нравится ваш сценарий. Не сердитесь, старина. Сценарий великолепный, но мне он не нравится. Откровенно говоря, он слишком накладен.

Он не смотрел мне в глаза. Я видел: ему стыдно, что его миллионы не так уж неисчерпаемы. Я рассудил, что если одной из сторон, заключивших контракт, не чуждо подобное тщеславие, то у другой стороны еще есть надежда. Тут я стал его подначивать: — А я-то думал, что вы владеете всеми сокровищами мира. Я думал, вы надежная фигура. Есть ведь поговорка «Богат как дьявол».

Ему не хотелось откровенно признаться, что он не самый главный Дьявол. Он пробормотал что-то вроде «бюджет есть бюджет».

— Могу сделать вам вестерн, — саркастически предложил я. — Разоритесь на живую лошадь?

— Я уже разорился на живой капкан, дорогой Ритим.

— Может, вы и правы. Ладно, пойду набросаю что-нибудь начерно.

На другой день спозаранку я навестил Белинду.

— Ну вот, красотка, наш сценарий погорел. Пишу тебе историческую вещичку из жизни провинциального городка. Ты носишь такую здоровенную шляпу, знаешь, из тех, что закрывают все лицо.

— Чарли, не может быть! Я хочу, чтобы меня принесли в ковре, с тремя большими жемчужинами.

— Жемчужины исключаются, цыпочка. Мы перешли на режим экономии. Представляешь, даже снарядов не стало. Остались только ты да лошадь.

— Не пиши ни слова, Чарли. Подожди, пока я увижусь с Ники.

После ленча раздался телефонный звонок: меня вызвали к мистеру Махмуду. У него сидела Белинда, разрумянившаяся и счастливая.

— Настоящие снаряды, Чарли! — И наряды. Мы с Белиндой женимся. Правда, малютка?

— Да, я получу настоящие снаряды.

— И настоящие броненосцы, — вставил я. — Как вам нравится эта идея? Давайте я введу их в сценарий. Они пойдут вверх по Гудзону, изрыгая адский огонь! Мой подарок невесте.

— Слышишь, что он предлагает, Ник? Ой, Чарли, ты умеешь писать сценарии! Настоящие броненосцы!

— Боюсь, что Чарлз шутит, дорогая. Он любит шутить с адским огнем. А мы с тобой… поговорим лучше о нашей свадьбе.

— Ладно, Ники. Полетим в Нью-Йорк. Зайдем в первую попавшуюся церквушку…

— Я не ослышался? К первому попавшемуся судье?

— Нет, голубок, в церквушку.

— Это не для нас, голубка. Мы устроим тихую свадьбу, пусть нас обвенчает судья.

— Что? За кого ты меня принимаешь? Кто я — твоя собственность? Рабыня? Кинозвезда я или нет?

— Но ты ведь и хорошая женушка, голубка. Помни, ты простая девушка. Собачки… печеньица… Ее поклонники хотят, чтобы она стала идеальной женушкой, не так ли, Чарлз?

— Да, Ники. Но я ведь еще не законтрактовалась на роль жены. Я не играю роль, пока на нее не подписан контракт. Моя мать говорит, что девушка не должна изображать жену, пока она еще не жена. Моя мама старомодна. Почему родители так старомодны?

— Я тоже старомоден, моя радость, — сказал Ник. — Я не могу войти в первую попавшуюся церквушку. Я провалюсь сквозь землю. Давай, родная, пойдем к простому судье, а я уж как-нибудь увеличу смету. Может быть, достану тебе броненосец — другой.

— Только не забудь, что ты обещал.

— Гора с плеч! Какое счастье! — воскликнул он. — Настоящее счастье! Так не будем же медлить.

— Линда, — шепнул я, пока он заказывал по телефону самолет. — Не забывай о своем престиже.

Устрой себе хороший, долгий медовый месяц. По меньшей мере два месяца, голубка, иначе весь мир подумает, что твоим чарам чего-то недостает.

— Ты прав, Чарли. Устрою.

И вот они отправились в Юму. Несколько недель спустя получаю телеграмму: «Вернемся пятницу зпт приветом тчк Ник Линда». Вскоре другая: «Секрету зпт нельзя ли наметить другой сценарий вопросительный знак Вестерн зпт острова Южных морей зпт любые простые съемки на природе тчк Повторяю тире секрету тчк Ник».

Поразмыслив, я набросал веселую пьеску из сельской жизни; примерно такие играла в старину Мейбл Норман. Я подумал, что Белинда навряд ли придет в восторг, но меня связывал контракт. Приказ есть приказ.

Я поехал в аэропорт встречать молодоженов. Первой появилась Линда, ее тотчас же обступили репортеры. До меня долетали отдельные слова: «Муж… собачки… печеньица…»

— Чарлз, — шепнул Махмуд. — На два слова. Вы наметили вчерне? Другой сценарий?

— Да, он готов. А в чем дело? Скупитесь на настоящие броненосцы?

— Чарлз, она требует, чтоб был настоящий Нью-Йорк.

— Ну и ну! Ну и ну! Ничего, есть сценарий из сельской жизни. Белинда может получить настоящие чулки в резинку.

— Она мыслит масштабно, Чарлз. Ей может показаться, что после настоящего Нью-Йорка это просто издевательство.

— Не беспокойтесь. Езжайте в отель. Вам там все приготовлено. Я загляну после ужина.

Поздно вечером я пришел к ним в гости. Судя по всему, в романтическом супружестве не было полной гармонии. Махмуд хмурился над кипой счетов.

— Вы накупили уйму первосортных орхидей, Чарлз, — сказал он тревожно.

— Нет ничего слишком хорошего для вас с Линдой, — ответил я улыбаясь. — Вы мои лучшие друзья в мире кино.

— Да, но все ведь идет за счет текущих расходов.

— Ну вот, опять ты за свое, милый! — вскричала Линда. — Он стал таким скрягой, Чарли. Говорит, чтоему не по средствам купить мне Нью-Йорк. Для сцены бомбежки. Когда я спасаю город, не могу я играть на фоне картонных коробок, Чарли. Объясни ему.

— Отчасти она права. Ник, — поддержал я. — Но все же послушай меня, Линда. Я написал тебе новый сценарий. Прелестная роль. Ферма. Птички щебечут. Настоящие птички. И курочки есть. Ты сыплешь им зерно. На тебе комические чулки. Настоящие чулки. Настоящий комизм.

— Ник, эту шутку дурного тона вы специально приберегли к моему приезду?

— Постой, голубка, — сказал Ник. — Дай автору случай отличиться. Он написал этот сценарий кровью своего сердца. Продолжайте, Чарли.

— Правда, Линда. В сценарии есть и смех, и слезы.

— Смех?

— Там тебе попадают эклером в физиономию. Настоящим…

— Скажи-ка, а что еще ты для меня припас? До бурлеска не дошло? Хватит. С меня довольно.

— Жанна д'Арк начинала с фермы, голубка.

— В Жанну д'Арк никто не швырялся пирожными с кремом.

— С нею обращались еще хуже, радость моя, она доила коров, — убеждал Ник. — Я ведь там был. Я сам все подстроил.

— Что это значит «Я там был»? — взвизгнула Белинда. — Ты уже начинаешь мне врать? Лечу в Рино. А впрочем, нет. Не забудь, что ты вставил в мой контракт, когда мы были в Юме. Я одобряю или отвергаю сценарий.

— Ну что ж, радость моя, Чарлз напишет такой сценарий, что ты будешь довольна. Может быть, сыграешь молоденькую девушку, которая мечтает попасть на сцену. Тогда можно будет прочитать монолог Джульетты на какой-нибудь вечеринке. Если там присутствует крупный продюсер.

— Нет, не напишет.

— Нет, напишет.

— Нет, не напишет. Это мое последнее слово.

— Нет, напишет, — упорствовал Махмуд. — Прелестный сценарий. Роль, от которой весь мир с ума сойдет. Настоящий мир. Напишете, Чарлз?

— Да если начистоту, то не напишу, — ответил я.

— Что?

— Посмотрите на часы. Разве вы не слышали, как пробило полночь?

— Ну и что с того?

— А вот что. Ник, — сказал я. — Прошло два месяца. Сегодня — теперь уже вчера — был последний день, когда вы имели право требовать продления контракта. Боюсь, что вы прозевали. Я свободен!

— Силы ада! Впору провалиться на этом самом месте!

— Ники, ты должен нанять сценариста, пусть напишет мне такую роль, чтобы действие происходило в Нью-Йорке. И роли для моих собачек.

— Твои собачки издохли, — объявил я. — Наелись печеньиц.

— Чарли! Собачки!

— Провалиться мне на этом самом месте! — бормотал Ник. — Прозевать срок продления контракта!

— Вот так вот, — сказал я. — Прозевали. Теперь проваливайтесь!

— Так я и сделаю! — воскликнул он и топнул ногой.

Тут он схватил — Белинду в охапку, и-раз! — оба провалились сквозь землю.

Я выбрал себе в петлицу орхидею поменьше и пошел в ночной клуб. На другой день я вернулся на песок Малибу.

ДОЖДЛИВАЯ СУББОТА

Был июль. Посвист, бульканье и еще сотня звуков, что всегда сопровождают дождь, сделали семейство Принси пленниками их большого и унылого дома. Все члены семейства сидели в гостиной, каждый в кресле-озерке из потускневшего и сыроватого ситца, а четыре высоких окна лили обильные слезы.

Этот дом, неухоженный и не радующий глаз, был нужен мистеру Принси, ибо он испытывал отвращение к своей жене, дочери и растяпе-сыну. Прогуливаться по деревне, без тени улыбки подносить руку к шляпе — в этом состояла для него радость жизни. Он испытывал холодное наслаждение, вспоминая эпизоды из бесконечно далекого детства, — вот он находит в оранжерее пропавшую деревянную лошадку, вот видит в толстой стене отверстие, через которое сочится свет. Но теперь все это под угрозой — его аскетическая гордость занимаемым в деревне положением, его пылкая привязанность к дому, — а из-за чего? Из-за того, что Миллисент, его флегматичная и туповатая дочь Миллисент, наконец проявила свой идиотизм в полной мере. Мистер Принси, борясь с отвращением, отвернулся от… нее и заговорил с женой.

— Ее упекут в сумасшедший дом, — сказал он. — Сумасшедший дом для преступников. А нам придется куда-нибудь уехать. Иначе сживут со свету.

Его дочь снова затрясло.

— Я покончу с собой, — сообщила она.

— Тихо, — осадил ее мистер Принси. — Времени у нас в обрез. Выслушивать твою чушь некогда.

Я займусь этим сам. Джордж, — обратился он к сыну, безучастно смотревшему в окно. — Иди сюда. Скажи-ка, далеко ли ты продвинулся в медицине, прежде чем тебя выгнали как безнадежного?

— Ты это знаешь не хуже моего, — откликнулся Джордж.

— Ты в состоянии… В твою башку вбили достаточно, чтобы ты мог определить: что о такой ране скажет знающий доктор?

— Как что? Скажет, что от удара.

— А если с крыши упала черепица? Или откололся кусок перекрытия?

— Ну, отец, вообще-то…

— Возможно такое?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она ударила его несколько раз.

— Я этого не вынесу, — вставила миссис Принси.

— Куда же ты денешься, дорогая, — сказал ее муж. — И попрошу без истерики в голосе. Вдруг кто-то случайно услышит. Мы сидим и говорим о погоде. А если, к примеру, он упал в колодец и ударился головой несколько раз?

— Не знаю, отец, честно.

— То есть он ударился о боковины несколько раз, пока летел вниз тридцать или сорок футов… да еще чтобы и угол был подходящий. Нет, боюсь, это не пойдет. Придется еще раз, с самого начала. Миллисент!

— Нет! Нет!

— Миллисент, мы должны как следует во всем разобраться, с самого начала. Вдруг ты что-нибудь упустила? Одна — единственная мелочь может нас спасти или уничтожить. Особенно тебя, Миллисент. Ты же не хочешь попасть в сумасшедший дом? Или на виселицу? А могут отправить на виселицу, Миллисент, могут. Хватит трястись. И говори потише, ради всего святого. Мы беседуем о погоде. Давай.

— Не могу. Я… Я…

— Успокойся, девочка. Успокойся. — Свое удлиненное, бесстрастное лицо он приблизил к лицу дочери. Какое отвратное, какое жуткое существо эта его дочь! Не лицо, а тарелка, челюсть тяжеленная, фигура корявая, как у молотобойца. — Отвечай, — продолжал он. — Ты была в конюшне?

— Да.

— Минутку. Кто знал, что ты была влюблена в этого недоделка-викария?

— Никто. Я никому и словом…

— Можешь не сомневаться, — прервал ее Джордж, — об этом знает вся деревня, пропади она пропадом. В «Плуге» про них целых три года точат лясы.

— Похоже на правду, — сказал мистер Принси. — Весьма похоже. Какая мерзость! — Он сделал жест, словно хотел стереть что-то с тыльной стороны ладоней. — Ладно, идем дальше. Так ты была в конюшне?

— Да.

— Убирала в коробку набор для крокета?

— Да.

— И услышала, как кто-то идет по двору?

— Да.

— Это был Уитерс?

— Да.

— И ты его окликнула?

— Да.

— Громко? Ты громко его окликнула? Мог кто-нибудь услышать?

— Нет, отец. Никто, это точно. Да я его и не окликала. Я была около двери, и он меня увидел. Махнул рукой и подошел.

— Мне надо точно знать, был ли кто поблизости? Мог кто-нибудь его видеть?

— Не мог, папа. Точно говорю.

— Значит, вы вошли в конюшню.

— Да. С неба лило как из ведра.

— Что он сказал?

— Сказал: «Привет, Милли». Мол, извините, что иду мимо заднего двора, но уж так вышло, вообще-то он идет в Басс-Хилл.

— Так.

— А когда, говорит, шел мимо парка, увидел наш дом и вдруг обо мне подумал, дай, думаю, загляну на минутку да и скажу ей словечко-другое. У него, говорит, большая радость, вот и захотелось со мной поделиться. Епископ сказал ему, что даст ему должность приходского священника. Оно само по себе здорово, но еще значит, что он сможет жениться. Тут он стал заикаться. Ну, я решила, он это про меня.

— Меня не интересует, что ты решила. Только его слова, как есть. Ничего другого.

— Ну… О, Господи!

— Не реви! В твоем положении это непозволительная роскошь. Говори.

— Он сказал, что нет. Что я тут ни при чем. Что он женится на Элле Брэнгуин-Дэвис. Что, мол, ему очень жаль и все такое. Потом он собрался уходить.

— Дальше?

— Я совсем ополоумела. Он уже повернулся ко мне спиной. У меня в руке был столбик от крокета…

— Ты закричала, завопила? Когда его ударила?

— Нет. Ничего такого, это точно.

— А он? Ну! Говори.

— Нет, отец.

— А потом?

— Я бросила столбик. И сразу пошла домой. Вот и все. Господи, что же это такое, хоть ложись и умирай!

— Никого из слуг ты не встретила. В конюшню никто не зайдет. Понимаешь, Джордж, скорее всего он кому-нибудь сказал, что отправляется в Басс-Хилл. И наверняка никто не знает, что он забрел сюда. На него могли напасть где-то в лесу. Надо все продумать до мельчайших подробностей… Викария с пробитой головой…

— Отец, не надо! — воскликнула Миллисент.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя повесили? Итак, викария с пробитой головой находят в лесу. Кто хотел бы убить этого Уитерса?

Раздался стук в дверь, и в ту же секунду она открылась. На пороге стоял маленький капитан Смоллетт, славившийся своей бесцеремонностью.

— Кто убил бы Уитерса? — переспросил он. — Я, с превеликим удовольствием. Здравствуйте, миссис Принси. Вот решил к вам зайти.

— Он слышал, отец, — простонала Миллисент…

— Дорогая, нам уже и пошутить нельзя? — задал вопрос ее отец. — Не делай вид, что ты шокирована. У нас тут маленькое теоретическое убийство викария, Смоллетт. Сейчас ведь все помешаны на детективах да ужасах.

— Убиение духовного лица, — сказал капитан Смоллетт. — Но суд меня оправдает. Вы слышали про Эллу Брэнгуин-Дэвис? Она сделала из меня посмешище!

— Почему? — не понял мистер Принси. — Почему она сделала из вас посмешище?

— Потому что я и сам за ней приударял, — признался Смоллетт без особого смущения. — И она была готова сказать мне «да». Не слышали? Она сама всем рассказывала. А теперь выходит, она дала мне от ворот поворот, соблазнилась на белую крысу в собачьем ошейнике.

— Плохо дело! — посочувствовал мистер Принси.

— Военное счастье переменчиво, — подвел итог маленький капитан.

— Садитесь, — пригласил мистер Принси. — Матушка, Миллисент, утешьте капитана Смоллетта, развлеките его приятной беседой. Нам с Джорджем надо кое-чем заняться. Через пару минут мы вернемся, Смоллетт. Идем, Джордж.

Прежде чем мистер Принси и его сын возвратились, прошло минут пять.

— Извини, дорогая, — обратился мистер Принси к жене. — Смоллетт, хотите взглянуть на что-то весьма интересное? Зайдем на минуту в конюшню.

Они вышли на конюшенный двор. Стойла давно стояли пустые, в них, как в сараях, кое-что хранили. Никто сюда не заглядывал. Первым в конюшню вошел капитан Смоллетт, за ним последовал Джордж, последним оказался мистер Принси. Закрыв дверь, он тут же взял стоявшее за ней ружье.

— Смоллетт, — сказал он, — мы пришли сюда, чтобы застрелить крысу, Джордж услышал, что она скребется под корытом. Теперь слушайте меня очень внимательно, не то я по случайности подстрелю вас. Я не шучу.

Смоллетт взглянул на него.

— Хорошо, — сказал он. — Я весь внимание.

— Сегодня днем произошла ужасная трагедия, — объяснил мистер Принси. — И она будет еще ужаснее, если дело не замять.

— Вот как? — удивился Смоллетт.

— Вы слышали, как я спросил, кто мог бы убить Уитерса, — сказал мистер Принси. — Слышали, как у Миллисент вырвалась необдуманная фраза.

— Да, — согласился Смоллетт. — И что?

— Ничего особенного, — сказал мистер Принси. — Пока вам не станет известно, что сегодня днем Уитерс умер насильственной смертью. А вам это станет известно, мой дорогой Смоллетт, непременно станет.

— Вы его убили? — воскликнул Смоллетт.

— Не я — Миллисент, — сказал чистую правду мистер Принси.

— Ах, черт! — вскричал Смоллетт.

— Именно, что черт, — подтвердил мистер Принси. — Вы бы сразу вспомнили о случайно услышанном — и догадались.

— Возможно, — согласился Смоллетт. — Наверное, догадался бы.

— Стало быть, — сделал вывод мистер Принси, — из-за вас у нас теперь проблемой больше.

— Почему она его убила? — спросил Смоллетт.

— Да-а, обычная история, — сказал мистер Принси, поморщившись. — Омерзительная и постыдная. И прискорбная тоже. Она взяла в голову, что он в нее влюблен.

— А-а, ну конечно, — понял Смоллетт.

— А он рассказал ей об этой Брэнгуин-Дэвис.

— Ясно. — Смоллетт кивнул.

— Мне совершенно не хочется, — продолжал мастер Принси, — чтобы ее признали сумасшедшей либо убийцей. Тогда мне в этих краях жизни не будет.

— Пожалуй, вы правы, — признал Смоллетт.

— С другой стороны, — развивал тему мистер Принси, — об этом знаете вы.

— Да, — сказал Смоллетт. — Вопрос в том, буду ли я держать язык за зубами. Но я дам вам обещание…

— Вопрос в том, смогу ли я вам верить, — сказал мистер Принси.

— Но я дам обещание, — повторил Смоллетт.

— Вы его сдержите, если все сойдет гладко, — вел свою линию мистер Принси. — А вдруг кто-то что-то заподозрит, начнут расспрашивать, как тогда? Вы испугаетесь, не захотите попасть в соучастники.

— Ну, не знаю, — буркнул Смоллетт.

— Зато я знаю, — заявил мистер Принси. — И что прикажете с вами делать?

— Я, собственно говоря, не вижу никаких вариантов, — сказал Смоллетт. — Укокошить еще и меня — на такую глупость вы не пойдете. Куда вы денете два трупа?

— А по-моему, — сказал мистер Принси, — тут я рискую меньше. Несчастный случай — вот и все объяснение. Или, допустим, вы с Уитерсом оба исчезаете. Почему нет? Такое возможно.

— Слушайте, — заволновался Смоллетт, — вы же не собираетесь…

— Это вы слушайте, — перебил его мистер Принси. — Выход найти можно. Выход есть, Смоллетт. Вы сами мне его подсказали.

— Я? — изумился Смоллетт. — Какой?

— Вы сказали, что убили бы Уитерса, — объяснил мистер Принси. — У вас есть мотив.

— Я пошутил, — промямлил Смоллетт.

— Вы все время шутите, — заметил мистер Принси. — Люди считают, что в ваших шутках есть доля правды. Так вот, Смоллетт, доверять вам я не могу, придется вам доверять мне. Либо я убью вас сейчас же, прямо тут. Я не шучу. Так что вам предстоит выбирать между жизнью и смертью.

— Продолжайте, — буркнул Смоллетт.

— Вон там — сточная яма. — Мистер Принси заговорил быстро и напористо. — Туда я положу Уитерса. Про то, что он приходил сюда, никому из посторонних не известно. Искать его в этой яме не будет никто, если только не проболтаетесь вы. Так вот — вы дадите мне доказательство того, что Уитерса убили вы.

— С какой стати? — воскликнул Смоллетт.

— Тогда у меня будет гарантия, что вы никому и ничего не вякнете, — пояснил мистер Принси.

— Какое доказательство? — спросил Смоллетт.

— Джордж, — позвал мистер Принси, — врежь-ка ему по морде как следует.

— Господи! — охнул Смоллетт.

— Еще раз, — велел мистер Принси. — Смотри костяшки себе не расшиби.

— Ой!

— Извините, — сказал мистер Принси. — Но нам нужны следы борьбы между вами и Уитерсом. Тогда едва ли у вас возникнет желание идти в полицию.

— Почему вы мне не верите на слово? — взмолился Смоллетт.

— Поверю, когда мы закончим, — обрадовал его мистер Принси. — Джордж, возьми столбик для крокета. Через платок. Да, как я тебе сказал. Смоллетт, а вы беритесь за свободный конец этого столбика. Не возьметесь — застрелю.

— О черт, — простонал Смоллетт. — Ладно.

— Выдерни из его головы несколько волосинок, Джордж, — распорядился мистер Принси. — Ты не забыл, что с ними сделать? Теперь, Смоллетт, берите вон тот стержень и подденьте за кольцо плиту. Уитерс лежит в соседнем стойле. Вам придется приволочь его сюда и скинуть в яму.

— Ни за что к нему не притронусь, — сказал Смоллетт.

— Отойди в сторону, Джордж, — распорядился мистер Принси, поднимая ружье.

— Погодите! — закричал Смоллетт. — Погодите. — Он сделал, как было ведено.

Мистер Принси вытер пот со лба.

— Слушайте меня, — сказал он. — Бояться нечего, можно не сомневаться. Помните, никто не знает, что Уитерс заглянул сюда. Все думают, что он пошел в Басс-Хилл. Целых пять миль-такой участок поди обыщи. Искать в нашей выгребной яме никому и в голову не придет. Ну, видите, что бояться нечего?

— Пожалуй, — неуверенно произнес Смоллетт.

— Теперь идем в дом, — сказал мистер Принси. — Эту крысу нам, видно, никогда не поймать.

Они вошли в дом. Горничная как раз подавала чай в гостиной.

— Представь себе, дорогая, — обратился мистер Принси к жене, — мы пошли в конюшню, чтобы подстрелить крысу, а нашли капитана Смоллетта. Не обижайтесь, дорогой друг, это шутка.

— Вы, наверное, шли по проселку за домом, — предположила миссис Принси.

— Да. Да. Так оно и было, — пробормотал Смоллетт в некотором смятении.

— У вас губа кровоточит, — сказал Джордж, — передавая ему чашку чая.

— Я… я ее чуть ушиб.

— Сказать Бриджет, чтобы принесла йода? — участливо спросила миссис Принси. Горничная в ожидании подняла голову.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Смоллетт. — Пустяки.

— Очень хорошо, Бриджет. — Миссис Принси кивнула служанке. — Можете идти.

— Смоллетт очень добр, — вступил мистер Принси после ухода служанки. — Про наши неприятности ему все известно. Мы можем на него положиться. Он дал слово чести.

— Правда, капитан Смоллетт? — воскликнула миссис Принси. — Вы действительно хороший человек. — Не тревожьтесь, старина, — успокоил гостя мистер Принси. — Они никогда ничего не найдут.

Вскоре Смоллетт стал прощаться. Миссис Принси крепко стиснула его руку. На глазах ее выступили слезы. Втроем они смотрели, как он удаляется по дорожке. Потом мистер Принси несколько минут что-то с жаром доказывал жене, а потом они вдвоем поднялись наверх и с еще большим жаром стали что-то доказывать Миллисент. Когда прошел дождь — а прошел он довольно быстро, — мистер Принси вышел прогуляться по конюшенному двору.

Вернувшись, он снял телефонную трубку.

— Соедините меня с полицейским участком Басс-Хилл, — попросил он. — Побыстрее… Алло, это полиция? Говорит мистер Принси, из Эбботс-Лэкстона. Боюсь, у нас здесь произошло нечто ужасное. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь, и поскорее.

НА ПОЛПУТИ В АД

Поспешно решив покончить счеты с жизнью, Луис Терлоу подумал, что может по крайней мере не спешить с этим. Он заглянул в банковскую книжку: на счету у него оставалось сто с небольшим фунтов.

— Прекрасно, — заметил он. — Съеду-ка я с этой вонючей квартиры и пороскошествую недельку в «Барашке». Еще разок вкушу всех маленьких радостей жизни, прежде чем сказать им «прости».

И он снял номер в «Барашке», где вконец загонял мальчишек-посыльных. То они неслись на Пиккадилли покупать хризантемы — ему хотелось вдохнуть аромат наступающей осени, которую он уже не застанет. То он отправлял их в Сохо за французскими сигаретами, чей вкус оживлял воспоминания об одной прелестной гостинице с видом на Сену. Он распорядился доставить из галереи в Нейи на несколько дней маленькое полотно Мане — «чуть-чуть пожить с творением прекрасного», объяснял он с весьма загадочной улыбкой. Можете не сомневаться, что он ел и пил только самое отменное; кусочек того, глоток другого — ведь ему со стольким предстояло проститься.

В последний вечер он позвонил Селии: ему заблагорассудилось еще раз услышать ее голос. Сам он, понятно, хранил молчание, хотя его так и подбивало сказать: «Чем все время трещать „Алло“, сказала бы лучше „Прощай“». Но она с ним уже попрощалась, а его учили не жертвовать хорошим вкусом ради дурного словца.

Он положил трубку и выдвинул ящик ночного столика, где хранил купленный в несколько приемов запас веронала.

«Что-то многовато придется глотать, — подумал он. — Все познается в сравнении. Я льстил себе, что далек от тех суматошных и бестолковых самоубийц, кто сломя голову кидается выжигать себе потроха, наглотавшись какой-нибудь химии. Теперь же мне кажется, что завершить столь приятную неделю, впихнув в себя два десятка таблеток и запив их двадцатью глотками, едва ли намного утонченнее. Впрочем, такова жизнь. Не будем нервничать и спешить».

Рассудив так, он поудобнее устроился на подушках, поздравил себя с выбором пижамы и поставил на столик некую фотографию, прислонив ее к будильнику.

— Аппетита у меня никакого, — посетовал он. — Заставляю себя есть, только чтоб друзей ублажить. Нет ничего занудней безнадежно влюбленного.

С этими словами он жеманно приступил к своей последней легкой, неприхотливой и скудной трапезе.

Таблетки подействовали довольно быстро. Наш герой смежил веки. Он оформил на лице улыбку, какую пристало иметь человеку со вкусом, когда его поутру застают мертвым. Он отключил тот моторчик, что тянет нас сквозь время, и приготовился отлететь в долину теней.

Полет был долгим. Он не предвидел ему конца и тем более удивился, когда обнаружил, что никакого «ничто» не существует, а вот мертвое тело в самом удобном спальном номере отеля «Барашек», напротив, существует самым очевиднейшим образом.

— Вот и я, — сказал он. — Мертвый! В отеле «Барашек»!

Эта свежая мысль мигом подняла его с постели. Он обратил внимание, что тело, однако, осталось в кровати, и с радостью отметил, что улыбка все еще на месте и имеет наилучший вид.

Он подошел к зеркалу посмотреть, способно ли его теперешнее лицо принять столь же тонкое выражение, но, заглянув в стекло, ровным счетом ничего не увидел. Однако же у него несомненно имелись руки и ноги, и он чувствовал, что может по-прежнему вскидывать бровь характерным движением. По всему этому он заключил, что он почти такой же, только другой.

— Я всего лишь сделался невидимкой, — констатировал он, — в чем, конечно, есть свои преимущества.

Он тут же решил выйти на улицу немножечко поразвлечься. Спустившись по лестнице, он проследовал за уходившим посетителем сквозь вращающиеся двери и через минуту уже шагал по Корк-стрит. Судя по всему, был первый час ночи; ему повстречались полисмен, пара такси и несколько дам, и никто его решительно не заметил.

Не прошел он, однако, и двадцати ярдов — он как раз поравнялся с мастерской своего портного, — как некто худой и черный отделился от теней, что окутывали ограду перед ателье, и произнес, возникнув у него за плечом: — Провались оно в преисподнюю, приятель, и долго же ты собирался!

Луиса слегка обескуражило, что он оказался не таким полным невидимкой, как считал поначалу. Он в свою очередь воззрился на незнакомца и увидел, что глаза у того светятся, как у кошки, а это говорило об особенно остром зрении.

— Уж не я ли, — спросил Луис, — заставил вас ждать?

— Да из-за вас я тут болтаюсь и мерзну целую неделю, — сердито ответил незнакомец.

На дворе был сентябрь, ночи стояли хотя и прохладные, но отнюдь не морозные. Сопоставив одно с другим, Луис спросил: — Неужели вы все это время ждали, чтобы меня, так сказать, арестовать в связи с моим недавним самоубийством?

— Затем и ждал, — подтвердил бес. — Охоткой пойдете или как?

— Любезнейший друг, — сказал Луис, — я знаю, что вы при исполнении, да и вообще я не из тех, кто устраивает на улице сцены. Простите, если заставил вас маяться на холоде, но, честно говоря, я и понятия не имел о вашем существовании, так что не принимайте мое опоздание столь болезненно.

— Вот-вот, болезнь, она из меня так и прет, — сварливо пожаловался бес. — Готов поклясться, что подхватил грипп, бог его побери! — С этими словами он отчаянно чихнул и добавил: — Хуже всего, что и путь нам придется проделать такой человеческий. Я на много недель выйду из строя.

— Ну что же вы так расчихались, прямо сердце надрывается! — воскликнул наш герой. — Вам доводилось пробовать кветч, что подают в клубе «Крысоловка»?

— Какой такой кветч? — поинтересовался бес, не переставая чихать.

— На вкус — жидкий огонь, — ответил Луис. — Если не ошибаюсь, его готовят из сливовых косточек, хотя почему именно из них — этого не знаю. Может быть, лечить простуду вроде вашей.

— Жидкий огонь, вот как? — И глаза незнакомца разгорелись, как огоньки сигарет.

— Пойдемте отведаем, за чем дело стало, — предложил Луис.

— Уж и не знаю, — замялся бес. — Мы ведь припозднились на неделю по вашей милости, так что вполне могли бы задержаться еще на полчасика ради меня. Да только, боюсь, если там про это прознают, шуму не оберешься.

Луис заверил беса, что и дополнительные полчаса тоже следует списать на его, Луиса, счет.

— Вы простудились по моей нерасторопности, — объяснил он. — Поэтому за время, необходимое для вашего лечения, ответственность несу я, и только я.

Тот поверил ему с готовностью, натолкнувшей нашего героя на мысль, что бес, должно быть, из самых простых.

Итак, наша парочка направилась в «Крысоловку». Когда они пересекали Пиккадилли, попутчик, указав Луису на станцию подземки, заметил: — Сюда-то я вас и доставлю после того, как мы пропустим по рюмке как-вы-его-там-называли.

— По этой линии нам в Ад не попасть, — ответил Луис, — разве что в Бэронз Корт [10]. Их, правда, легко спутать, так что ошибка простительна.

— Никакой ошибки, — возразил бес. — Перейдемте-ка на ту сторону, я покажу вам, в чем тут хитрость.

Они вошли в вестибюль и, мило болтая, спустились по эскалатору. Народу в подземке было много, но в толпе заурядных пассажиров наши друзья не привлекли к себе ни малейшего внимания. Этой линией пользуются много джентльменов демонической внешности и столько же других — с обличьем мертвецов. К тому же (чуть не забыл!) они ведь были невидимы.

Когда они достигли самой нижней платформы, к которой подкатывают поезда, бес сказал: «Идем!» — и увлек Луиса в переход, до тех пор ни разу не попадавшийся тому на глаза. Оттуда доносился еще более оглушительный грохот и несло совсем уже раскаленным воздухом. Луис увидел табло с надписью «Держитесь неправой стороны» и через несколько шагов очутился у пасти эскалатора, какой нашему герою не привиделся бы даже во сне: он низвергался от того места, где они остановились, и с ревом и стоном устремлялся в тайные недра земли. Свет в шахте давали обычные лампы. Луис, чье зрение, по-видимому, невероятно обострилось, разглядел, что далеко-далеко внизу этой бесконечной ленты черные тени уступают место голубым, а лампы — звездам. Однако и после этого подвижная лестница, похоже, убегала в черт знает какую даль.

В остальном же она напоминала любой другой эскалатор, не считая мелочей. Например, стены шахты были украшены живописной рекламой искушений, и некоторые из них показались Луису весьма любопытными. Он свободно мог ступить на эскалатор — здесь не было ни турникета, ни контролеров, — но, как мы видели, он не жаловал спешки.

Время от времени его и его спутника толкали другие бесы, следовавшие со своими подконвойными. Боюсь, кое-кто из последних вел себя не самым достойным образом, и их приходилось тащить силой, как принято в полиции. Зрелище было весьма унизительное. Тем не менее Луис с интересом отметил, что стоило адским полицейским и их жертвам ступить на эскалатор, как тот, словно ощутив их вес, мгновенно набирал чудовищную скорость. Потрясающее зрелище являла собой эта узкая бегущая лента, озаренная призрачными огнями, ревущая, низвергающаяся и выгибающаяся дугой на всем протяжении от Земли до Ада, а расстояние между ними куда больше, чем можно вообразить.

— Как же вы обходились до эпохи механизации? — спросил Луис.

— Скакали сернами со звезды на звезду, как же еще, — ответил бес.

— Великолепно! — изрек Луис. — А сейчас пойдем выпьем.

Бес согласился, и они отправились в «Крысоловку», где, уютно примостившись в уголке у стойки, воздали должное полной бутылке знаменитого кветча. С презрением отказавшись от стакана, бес присосался к горлышку, и пораженный Луис узрел, как сверхкрепкое фирменное бренди закипело ключом. Напиток, видимо, пришелся бесу по вкусу. Выдув все до капли, он всосал заодно и бутылку — расплавленное стекло сплющилось по бокам наподобие шкурки крыжовника, когда его высасывает ребенок. Втянув в себя сосуд, бес ухмыльнулся, сделал губы уточкой и выдул стекло — теперь он скорее походил на курильщика, выпускающего свою первую утреннюю затяжку. Более того, выдуваемая стеклянная масса приняла у него не первоначальную форму бутылки, но застыла в очаровательную скульптурную группу, очень забавную и исполненную с бесподобным реализмом.

— Адам и Ева, — лаконично откомментировал бес, ставя статуэтку на стол, чтобы остыла.

— Изумительно, просто изумительно! — воскликнул Луис. — А Марса с Венерой можешь?

— Ага, — сказал бес. Луис незамедлительно реквизировал еще полдюжины кветча.

Он задал бесу пару-другую сюжетов, описание которых вряд ли представит интерес для читателя. Бесу, однако, каждое задание казалось почему-то смешнее предыдущего, а когда он икнул, работая над леди Годивой, и увидел, что стало со статуэткой, то едва не зашелся от хохота. Дело в том, что он таки здорово поднабрался. Луис же подбрасывал ему все новые темы — не столько из любви к искусству, сколько из нежелания прокатиться на том самом эскалаторе.

Но вот наступила минута, когда бес уже не мог выпить и капли. Он встал, побренчал монетами (у бесов водится монета — вот куда они уплывают, наши денежки!) и надул щеки.

— У-уф! — сказал он, икнув. — Простуде моей вроде бы полегчало. А нет — так ну ее в Ад! — и вся недолга! Ха-ха!

Будьте уверены, Луис не забыл сообщить бесу, что тот — парень хоть куда.

— Ну вот, — произнес наш герой, когда они вышли из клуба и остановились на ступеньках, — тебе, помнится, в эту сторону, а мне — в другую.

Он скорчил приятную мину, приподнял шляпу и пошел себе восвояси, боясь перевести дух, пока не повернул за угол. Решив, что опасность уже позади, он сказал: — Слава Богу, удалось избавиться от этого малого! Подведем итоги. Я мертв, невидим, а ночь только начинается. Не сходить ли к Селии поглядеть, что она сейчас поделывает?

Но пуститься в эту скороспелую авантюру он не успел: жесткие пальцы стиснули ему предплечье, он обернулся и увидел своего верного стража.

— А вот и ты, — сказал Луис. — Я все гадал, куда это ты исчез.

— Надрался как бог, — молвил бес, ухмыляясь. — А теперь проводи-ка ты меня до дому.

Ничего другого Луису не оставалось. Они направились на Пиккадилли. Бес придерживал его за запястье, разумеется, крайне тактично, только Луис предпочел бы вообще обойтись без него.

Таким манером они, непринужденно болтая, снова спустились в подземку и вышли на платформу линии «Пиккадилли-Серкус» — ту самую, где адская скважина зияет для тех, кому дано ее видеть. И кто бы, вы думали, попался в эту минуту Луису на глаза — в цилиндре, белом шелковом кашне и при полном параде? Проклятый мерзавец, его удачливый соперник ловил последний поезд, поспешая домой. Луиса осенило.

— Держу пари, — обратился он к бесу, — у тебя не хватит силенок пронести меня на спине отсюда до эскалатора.

Презрительно хмыкнув, бес подставил спину. Отчаянно напрягшись, Луис схватил соперника за талию и взвалил бесу на закорки. Бес зажал его ноги под мышками и припустил с резвостью призового рысака.

— За два пенса снесу аж до самого Ада! — гаркнул он с пьяной бравадой.

— Заметано! — воскликнул Луис; он бежал вприпрыжку за ними, дабы сполна насладиться дивным зрелищем.

Млея от восторга, он проследил, как они скакнули на эскалатор, а тот, как показалось нашему герою, прибавил скорости еще заметнее и резвее, чем раньше.

Луис поднялся на улицу вне себя от счастья. Он немного прошелся и вдруг надумал заглянуть в «Барашек» посмотреть, как там поживает его труп.

Не без досады он обнаружил, что впечатляющая улыбка, над которой он столько бился, вянет буквально у него на глазах и вообще как-то по-идиотски скособочилась. Без всякой задней мысли он инстинктивно скользнул в свое тело, чтобы вернуть улыбку на место. От этого у него засвербило в носу, он не удержался, чихнул, открыл глаза — и выяснил, что живой и здоровый лежит в роскошном спальном номере отеля «Барашек».

— Ну и ну, — произнес он, поглядев на ночной столик. — Неужели я незаметно уснул, проглотив всего пару таблеток? Нет, недаром говорят, что поспешность нужна только при ловле блох. Я, наверное, видел сон — но все было прямо как наяву!

Словом, он порадовался тому, что жив, а через пару дней порадовался еще больше, когда до него дошли новости, свидетельствующие о том, что это все-таки был не сон. Соперника Луиса объявили без вести пропавшим — последними его видели два приятеля у входа на станцию подземки «Пиккадилли-Серкус» во вторник в самом начале первого.

— Кто бы подумал? — заметил Луис. — Как бы то ни было, а не сходить ли проведать Селию?

Наш герой, однако, познал, как хорошо не спешить, и, прежде чем идти, взял да и передумал, так что вообще никуда не пошел, а уехал на осень в Париж, чем и доказал: девушки, легкомысленно отказывающиеся от низкорослых голубоглазых мужчин, рискуют остаться при собственном интересе.

ВСАДНИЦА НА СЕРОМ КОНЕ

Кингвуд был последним отпрыском старинного англо-ирландского рода, который на протяжении трех столетий буйствовал в графстве Клэр. Кончилось тем, что все их особняки были проданы или сожжены многострадальными ирландцами, а из тысяч акров земли не осталось и фута. У Рингвуда, однако, сохранилось несколько сот фунтов годового дохода, и, растеряв свои родовые поместья, он унаследовал по крайней мере исконную семейную черту считать всю Ирландию собственной вотчиной и наслаждаться изобилием лошадей, лисиц, лососей, дичи и девушек.

В погоне за этими удовольствиями Рингвуд в любое время года рыскал повсюду, от Донегола до Уэкс-форда. Не было охоты, во главе которой он не скакал бы на чужой лошади; не было моста, на котором бы он подолгу не стоял с удочкой погожим майским утром; не было сельского трактира, где бы он, уютно устроившись после обеда у камелька, не храпел ненастным зимним днем.

Был у него закадычный друг по имени Бейтс, человек одного с ним происхождения и склада. Такой же долговязый, как Рингвуд, так же стесненный в средствах, с таким же костлявым обветренным лицом, Бейтс был так же груб и самонадеян и отличался такими же, как его друг, барскими замашками по отношению к молоденьким деревенским девушкам.

Эти пройдохи ни разу не написали друг другу ни строчки: обычно один из них отлично знал, где найти другого. Частенько какой-нибудь проводник, почтительно закрывая глаза на то, что Рингвуд едет в купе первого класса по билету третьего, доверительно сообщал ему, что мистер Бейтс проследовал в этом направлении не далее как в прошлый вторник и сошел в Киллорглине пострелять бекасов недельку-другую. А какая-нибудь застенчивая горничная в сырой спальне рыбацкого трактира улучала минуту шепнуть Бейтсу, что Рингвуд отправился в Лоу-Корриб поудить щуку. Такого рода устную «информацию» поставляли друзьям полицейские и священники, старьевщики и лесничие, даже бродяги на дорогах. И если оказывалось, что одному из них улыбнулось счастье, другой не мешкая собирал свой потрепанный рюкзак, складывал удочки и ружья и снимался с места, чтобы разделить с другом добычу.

Как-то зимой, когда Рингвуд под вечер возвращался с пустыми руками с Баллинирского болота, его окликнул проезжавший мимо в двуколке, которую и теперь иной раз встретишь в Ирландии, одноглазый торговец лошадьми, его старинный знакомый. Сей достойный муж сообщил нашему герою, что он только что из Голуэя, где видел мистера Бейтса, который направлялся в деревню под названием Нокдерри и просил его при встрече обязательно рассказать об этом мистеру Рингвуду.

Обмозговав это сообщение, Рингвуд отметил, что в нем присутствует слово «обязательно», но ровным счетом ничего не говорится, охотится его друг, или ловит рыбу, или ему посчастливилось встретить какого-нибудь креза, который готов за бесценок расстаться с парой охотничьих лошадей. «Если так, он наверняка назвал бы его по имени. Бьюсь об заклад, это пара подружек. Не иначе!» При мысли об этом он хмыкнул, по-лисьи повел своим длинным носом и, не теряя времени даром, собрал вещи и отправился в Нокдерри, где никогда прежде не бывал, хотя, охотясь на зверей, птиц и девочек, исколесил уже всю страну.

Нокдерри оказалась тихой, заброшенной деревушкой, находившейся далеко в стороне от разбитой дороги. Кругом привычно громоздились низкие голые холмы, в долине бежала речушка, а над лесом торчала полуразрушенная башня, к которой тянулась заросшая лесная дорога.

Сама деревня ничем не отличалась от остальных: жалкие домишки, покосившаяся мельница, пара пивных да трактир — вполне сносный при условии, что постоялец свыкся с грубой сельской стряпней.

Здесь и остановился взятый Рингвудом напрокат автомобиль, и наш герой осведомился у хозяйки трактира о своем друге, мистере Бейтсе.

— Как же, как же, — сказала хозяйка, — этот джентльмен живет у нас, ваша честь. То есть жить-то он живет, только его нет.

— Как так?

— Здесь его вещи, он занял самую большую комнату, хотя у меня есть еще одна, ничуть не, хуже, и пробыл у нас добрую половину недели, но позавчера вышел пройтись и, поверите ли, сэр, с тех пор как в воду канул.

— Найдется. Дайте мне комнату, я дождусь его.

Итак, он поселился в трактире и прождал друга весь вечер, но Бейтс не возвращался. В Ирландии, впрочем, такое случается часто, и единственно, что вселяло в Рингвуда нетерпение, были подружки, с которыми ему хотелось поскорее познакомиться.

Последующие день-два он занимался исключительно тем, что разгуливал по улочкам и закоулкам деревни в надежде отыскать этих красоток — или любых других. Ему было совершенно безразлично, каких именно, хотя в принципе он предпочел бы простую крестьянку, так как обременять себя длительной осадой не собирался.

Наконец через два дня, находясь примерно в миле от деревни, он увидал в ранних сумерках девушку, которая гнала по проселочной дороге стадо грязных коров. Наш герой взглянул на нее и, хищно ощерившись, замер на месте. В этот момент он как никогда смахивал на лису.

Девушка казалась совсем юной, ее голые ноги были забрызганы грязью и оцарапаны кустарником, но была она так хороша собой, что барская кровь всех поколений Рингвудов закипела в жилах их последнего отпрыска, и он вдруг испытал непреодолимое желание выпить кружку парного молока. Поэтому, постояв с минуту, он неторопливо зашагал следом, намереваюсь свернуть к коровнику и попросить об одолжении выпить невинной влаги, а заодно и перекинуться парой слов.

Но ведь не зря говорят, что раз уж везет, так везет. Стоило Рингвуду пуститься следом за своей обольстительницей, твердя про себя, что другой такой нет во всем графстве, как вдруг он услышал стук копыт и, подняв голову, увидел, что к нему шагом приближается серая лошадь, которая, видно, только что появилась из-за угла, потому что еще мгновение назад никакой лошади и в помине не было.

Впрочем, в серой лошади еще не было бы ничего примечательного-тем более если хочется поскорее выпить парного молока, — не отличайся она от всех остальных лошадей ее статей и масти по крайней мере тем, что была она какая-то странная-не верховая и не охотничья, она как-то необычно ставила ноги, хотя порода и сказывалась в круто выгнутой шее, небольшой голове и широких ноздрях. К тому же - и это занимало Рингвуда куда больше, чем ее порода и родословная, — серая лошадь несла в седле девушку, краше которой — это уже совершенно очевидно — не было на всем свете.

Рингвуд посмотрел на нее, а она, медленно приближаясь в сумерках, подняла глаза и посмотрела наг Рингвуда. И в тот же миг Рингвуд забыл о маленькой пастушке. Да что там пастушка, он забыл обо всем на свете.

Лошадь подошла еще ближе, а девушка и Рингвуд не сводили друг с друга глаз. То было не любопытство, то была любовь - с первого взгляда и до гробовой доски.

В следующий миг лошадь поравнялась с ним и, немного ускорив шаг, прошла мимо. Но Рингвуд не мог заставить себя побежать за ней, крикнуть; он был так потрясен, что стоял словно вкопаяный и только смотрел ей вслед.

Он видел, как лошадь и всадница медленно растворяются в зимних сумерках. Он успел заметить, что немного поодаль девушка свернула с дороги возле сломанных ворот. Въезжая в ворота, она обернулась и свистнула, и тут только Рингвуд обратил внимание на то, что рядом с ним стоит ее собака и обнюхивает его. Сначала ему показалось, что это некрупный волкодав, но потом он рассмотрел, что это всего лишь высокая поджарая косматая борзая. Собака, поджав хвост и прихрамывая, затрусила к своей хозяйке, и он вдруг понял, что бедное животное не так давно жестоко избили: на ребрах под редкой шерстью видны были шрамы.

Собака, впрочем, его занимала мало. Справившись с охватившим его волнением, Рингвуд поспешил к воротам. Когда он поравнялся с ними, всадница уже скрылась из вида, но он узнал заброшенную аллею, ведущую к старой башне на склоне холма.

Решив, что на сегодня с него хватит, Рингвуд пустился в обратный путь. Бейтс еще не вернулся, что, впрочем, было только к лучшему: Рингвуд хотел провести вечер в одиночестве и разработать подробный план действий.

«За такую лошадь никто не даст и двадцати фунтов, — размышлял он. — Выходит, она не богата. Тем лучше! Кроме того, одета девушка неважно. Я толком не разглядел, что на ней было, — кажется, какой-то плащ или накидка. Не модница, прямо скажем. И живет в этой старой башне! А я-то думал, она давно развалилась. Впрочем, должно быть, внизу пара комнат осталась. Разоренное гнездо! Видно, из хорошей семьи, голубая кровь, аристократка без гроша за душой - томится в этой забытой Богом дыре, вдали от людей. Мужчин, наверное, годами не видит. Не зря она так смотрела на меня. Господи! Знать бы только, что она там одна, я бы на разговоры да вздохи времени не терял. Правда, у нее могут быть отец или брат, мало ли кто. Ничего, мы своего добьемся».

Когда хозяйка принесла лампу, он спросил ее: — Скажите, кто эта молодая особа, которая ездит верхом на низкорослой, неприметной такой серой лошадке?

— Молодая особа, сэр? На серой лошади?

— Да, она повстречалась мне за деревней. Повернула к башне, в старую аллею.

— Пресвятая Богородица! — воскликнула добрая женщина. — Да ведь это красавица Мурраг.

— Мурраг? Ее так зовут? М-да! Старинное ирландское имя, ничего не скажешь.

— Да, имя старое, ваша честь. Еще до прихода англичан они были королями и королевами в Коннахте. И у нее самой, говорят, лицо как у королевы.

— Правильно говорят. Вот что, миссис Дойл, принесите-ка мне разбавленного виски. Очень обяжете.

Его подмывало спросить хозяйку, живет ли в башне вместе с красавицей Мурраг кто-нибудь вроде отца или брата, но он придерживался принципа «словами делу не поможешь», особенно в подобных пикантных случаях. Поэтому, сев к огню, он принялся услаждать себя воспоминаниями о том, какой взгляд подарила ему прекрасная незнакомка, и в конце концов пришел к выводу, что даже самого незначительного повода будет достаточно, чтобы явиться к ней с визитом.

Выдумать на месте любой предлог всегда было для Рингвуда парой пустяков, а потому на следующий же день после обеда, переодевшись, он отправился к заброшенной аллее. Войдя в ворота, он оказался под сенью влажных от дождя, раскидистых деревьев, которые так разрослись, что под ними уже сгущалась вечерняя мгла. Он посмотрел вперед, рассчитывая увидеть в конце аллеи башню, но аллея поворачивала, и башня скрывалась за сомкнутыми стволами.

Дойдя до конца аллеи, он увидел вдали чью-то фигуру и, присмотревшись, узнал в ней прекрасную незнакомку, которая стояла у входа, будто поджидая именно его.

— Добрый день, мисс Мурраг, — сказал он еще издали. — Простите за вторжение. Дело в том, что всего месяц назад я имел удовольствие встретить в Корке вашего дальнего родственника.

Когда он подошел поближе и вновь увидел ее глаза, слова разом застыли у него во рту, ибо взгляд ее был куда сильнее пустых слов.

— Я знала, что вы придете, — сказала она.

— Боже! — воскликнул он. — Как я мог не прийти! Скажите, вы здесь одна?

— Совершенно одна, — ответила она и протянула ему руку, словно собираясь вести за собой.

Благословляя судьбу, Рингвуд хотел было взять ее за руку, как вдруг на него бросилась ее поджарая собака и чуть не сшибла его с ног.

— Лежать! — крикнула она. — Назад! — Собака съежилась, заскулила и отползла в сторону, прижимаясь брюхом к земле. — С ним иначе нельзя.

— Хороший пес, — сказал Рингвуд. — Видать, малый не промах. Люблю борзых. Умные собаки. Что? Ты хочешь поговорить со мной, старина?

Ухаживая за женщинами, Рингвуд имел обыкновение делать комплименты их собакам, но на сей раз зверь и правда скулил и урчал необычайно выразительно.

— Молчи! — сказала девушка, опять замахнувшись. И собака затихла. — Паршивый пес. Вы пришли сюда для того, — сказала она Рингвуду, — чтобы расхваливать эту подлую тварь, жалкую дворнягу? — Тут она снова бросила на него взгляд, и он разом забыл про несчастную собаку. Она протянула ему руку, он взял ее, и они пошли к башне.

Рингвуд был на седьмом небе. «Вот повезло, — думал он. — Уламывал бы сейчас эту деревенскую девчонку где-нибудь в сыром, вонючем хлеву. Наверняка бы еще распустила нюни и побежала матери жаловаться. А тут — совсем другое дело».

В этот момент девушка распахнула тяжелую дверь и, приказав собаке лечь, повела нашего героя по огромному пустому, выложенному камнем коридору в небольшую комнату со сводчатым потолком, которая если и напоминала хлев, так только тем, что в ней, как бывает в старых каменных помещениях, было сыро и отдавало плесенью. Однако в огне уютно потрескивали поленья, а перед камином стоял широкий низкий диван. В целом комната была обставлена необыкновенно скромно, в старинном вкусе. «Прямо Кэтлин-ни-Холиэн[11], — подумал Рингвуд. — Так, так! Мечты о любви в „Кельтских сумерках“[12]. Похоже, она и не пытается скрыть это».

Девушка опустилась на диван и сделала ему знак сесть рядом. Оба молчали. В доме не было слышно ни звука, только ветер гудел снаружи да собака тихо скулила и скреблась в дверь.

Наконец девушка заговорила.

— Ведь вы из англичан, — мрачно сказала она.

— Не упрекайте меня в этом, — ответил Рингвуд. — Мои предки пришли сюда в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. Конечно, я понимаю, для Гэльской лиги[13] это не срок, но все же, думаю, мы вправе сказать, что Ирландия стала для нас вторым домом.

— Терпимости, — сказала она.

— Будем говорить о политике? — спросил он. — Неужели нам с вами, сидя здесь вдвоем, у огня, нечего больше сказать друг другу?

— Вы бы хотели говорить о любви, — сказала она с улыбкой. — А между тем вы из тех людей, кто порочит доброе имя несчастных ирландских девушек.

— Вы совсем не за того меня принимаете. Я из тех людей, кто живет замкнутой и однообразной жизнью в ожидании единственной любви, хотя порой мне кажется, что это несбыточная мечта.

— Да, но ведь еще вчера вы глазели на ирландскую крестьянку, которая гнала по дороге стадо коров.

— Глазел? Что ж, допустим. Но стоило мне увидеть вас, и я напрочь забыл о ней.

— Такова была моя воля, — сказала она, протягивая ему обе руки. — Хотите остаться со мной?

— И вы еще спрашиваете?! — с восторгом воскликнул он.

— Навсегда?

— Навсегда! — крикнул Рингвуд. — Навеки! — Он вообще предпочитал не скупиться на громкие посулы, только бы не уронить себя в глазах своей дамы. Но тут она посмотрела на него с такой доверчивостью, что он сам поверил в искренность своих слов. — Ax! — вскричал он. — Колдунья! — И заключил ее в свои объятия.

Он коснулся губами ее губ и в тот же миг потерял над собой власть. Обычно он гордился своим хладнокровием, но на этот раз был не в силах совладать со страстью; рассудок, казалось, без остатка растворился в ее жарком пламени. Утратив всякую способность соображать, он только слышал, как она твердит: «Навеки! Навеки!» — а потом все пропало, и он уснул.

Спал он, как видно, довольно долго. Ему показалось, что разбудил его стук открывающейся и закрывающейся двери. В первый момент он растерялся, не вполне понимая, где находится.

В комнате теперь было совсем темно, огонь в камине еле теплился. Чтобы окончательно прийти в себя, он заморгал, прислушался. Вдруг он услышал, как рядом с ним что-то невнятное бормочет ему Бейтс, как будто он тоже спросонья или, вернее, с похмелья.

— Я так и знал, что ты сюда явишься, — говорил Бейтс. — Чего я только не делал, чтобы остановить тебя.

— Привет! — сказал Рингвуд, полагая, что он задремал у камина в деревенском трактире. — Бейтс? Боже, я, должно быть, крепко заснул. Чудно как-то себя чувствую. Проклятье! Значит, это был сон! Зажги свет, старина. Наверное, уже поздно. Пора ужинать. Сейчас крикну хозяйку.

— Ради Бога, не надо, — хрипло сказал Бейтс. — Если подашь голос, она прибьет нас.

— Что-что? Прибьет нас? Что ты мелешь? В этот момент в камине перевернулось полено, слабое пламя занялось вновь, и Рингвуд увидел чьи-то длинные, косматые лапы. И все понял.

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

Мистер Бисли, которому вчера исполнилось пятьдесят лет, утром во время бритья обнаружил, что он поразительно похож на мышь. Пи-пи! — пропищал он своему отражению, обреченно пожав плечами. — Ну что, дождался? Разве могло быть иначе при такой жене, как Мария? Недаром она частенько напоминала мне котеночка. Котеночек давно вырос и отрастил когти.

Затянув узкий галстук, мистер Бисли поспешил вниз, оторванный от своих дум страхом опоздать к столу. Сразу же после завтрака он открывал магазинчик, который (участь любого провинциального лавочника) донимал его бессмысленной суетой до десяти вечера. Несколько раз на дню к нему заходила супруга и, не стесняясь покупателей, отчитывала за обнаруженные ею промахи и ошибки.

Единственным его утешением была утренняя свежая газета, развернув которую, он всегда искал очередную статью мистера Бисли. По пятницам недолгое удовольствие можно было продлить: приносили его любимый еженедельник «Нейчер Сайенс Марвелз». Этот естественнонаучный журнал, можно сказать, пробивал брешь в несносных буднях, сквозь которую он попадал в мир совершенно невероятный.

В это утро невероятное снизошло и до самого мистера Бисли. Оно явилось в виде запечатанного в длинный конверт роскошного бланка солидной юридической фирмы.

— Дорогая, хочешь верь, хочешь нет, но я получил в наследство четыреста тысяч долларов, — сообщил мистер Бисли супруге.

— Откуда! Дай-ка взглянуть! — воскликнула миссис Бисли. — Ну что ты вцепился в эту бумажку.

— На, читай. Тебе ведь везде нужно сунуть свой нос. Как же я могу лишить тебя такого удовольствия.

— Вон как ты сразу заговорил, — ехидно заметила она.

— Да, — произнес, ковыряя в зубах, мистер Бисли, — значит, теперь у меня есть четыреста тысяч;

— И мы сможем купить квартиру в Нью-Йорке или даже домик в Майами, — добавила его супруга.

— Забирай половину суммы и делай с этими деньгами все, что тебе угодно, лично я собираюсь путешествовать.

Услышав это, миссис Бисли замерла от ужаса, который охватывал ее всякий раз, когда посягали на ее собственность, пусть даже неновую и бесполезную.

— Ради того, чтобы гоняться за какими-то туземками, ты готов бросить собственную жену, — помолчав, сказала миссис Бисли. — Я думала, ты уже угомонился.

— Меня интересуют лишь такие, которых я видел на фотографиях Рипли, со вставленными в губы тарелками. А в «Нейчер Сайенс Марвелз» мне попадались с длинными как у жирафа шеями. Хочу посмотреть на этих туземок, на пигмеев, на райских птиц и на юкатанские храмы древних майя. Да, я согласен поделить деньги пополам, потому что ты предпочитаешь городской комфорт, тебе подавай приличное общество. А мне хочется попутешествовать. Можем поехать вместе, если ты не против.

— Ладно, едем. Но учти, я жертвую собой, чтобы уберечь тебя от опасных соблазнов. И когда тебе наконец надоест глазеть на всякую чепуху, мы купим квартиру в Нью-Йорке и дом в Майами.

Итак, затаив в душе обиду и злость, миссис Бисли отправилась с мужем, готовая на любые адские муки, лишь бы помешать ему, хоть немного, насладиться райскими, на его взгляд, удовольствиями. Они забрались в самое сердце девственных лесов, и каждое оконце их нехитрого, срубленного из неотесанных бревен жилища обрамляло поистине сезанновский пейзаж: отвесные лучи голубыми пирамидами пересекали перпендикуляры елей или искристо дробились на свежей трепещущей зелени. А окно их дома в Андах очерчивало ослепительно лазурный квадрат, в нижнем углу которого иногда появлялось белейшее, похожее на ватный тампон облачко. На одном из тропических островов морской прибой каждое утро, как настоящий, причем явно не лишенный вкуса hotelier [14], оставлял у двери их хижины подарок: морскую звезду, ракушку или высохшую лиловую водоросль. Миссис Бисли, с ее вульгарными склонностями, предпочла бы, конечно, бутылку хорошего пива или свежий номер «Экземинера». Везде и всюду она тосковала о квартире в Нью-Йорке и о домике в Майами и старательно изводила беднягу мужа за то, что он лишил ее этого счастья.

Стоило какой-нибудь райской птице облюбовать ветку над его головой, заботливая супруга зычным воплем торопилась спугнуть редкостное пернатое, чтобы мистер Бисли ни в коем случае не успел его рассмотреть. То она якобы случайно перепутала час отправления экскурсии к юкатанским храмам, то оттащила его от броненосца, притворившись, что ей в глаз попала соринка. А при виде знаменитых балийских грудей, которыми их обладательницы, будто полновесными гроздьями, так и манили скорей причалить к берегу, она на середине трапа развернулась и решительно двинулась назад, энергично подталкивая перед собой упирающегося супруга.

Ко всему прочему, она твердила, что в Буэнос-Айресе следует остановиться надолго, ей необходимо прилично одеться, привести в порядок лицо, волосы и, естественно, побывать на скачках. Мистер Бисли, желая быть справедливым, не противился и заказал номер в дорогой гостинице. Однажды, когда жена была на скачках, наш путешественник случайно познакомился с расположившимся в шезлонге невысоким господином, как оказалось, врачом из Португалии, и вскоре они увлеченно обсуждали гоацинов, анаконд и аксолотлей.

— Кстати говоря, я недавно вернулся с верховьев Амазонки, — сообщил маленький португалец, — там потрясающие болота и озера. Индейцы мне рассказывали, что в одном из этих озер обитает еще не известное ученым животное: нечто среднее между крупным аллигатором и черепахой, с длинной шеей и саблевидными зубами.

— Интереснейший, надо полагать, экземпляр! — восхищенно воскликнул мистер Бисли.

— Да, экземпляр интересный, — согласился португалец.

— Вот бы туда попасть! Поговорить с теми индейцами! Как бы я хотел взглянуть на этого зверя! Вы очень заняты? Не хотите присоединиться к небольшой экспедиции?

Португалец согласился, и они сразу обговорили все нюансы предстоящего путешествия. Возвратившаяся со скачек миссис Бисли была просто ошарашена известием о том, что они чуть не сию секунду отправляются к каким-то вымирающим индейцам у какого-то затерянного в лесах Амазонки озера. Она накинулась на португальца, но тот лишь молча кивал головой, поскольку его целиком устраивали условия, предложенные мистером Бисли.

Все время, пока они поднимались вверх по Амазонке, миссис Бисли с остервенением втолковывала мужу, что никакого чудища не существует и что он доверился наглому мошеннику. К ее постоянному нытью супруг уже притерпелся, но при всяком намеке на доктора мистер Бисли страдальчески морщился, сгорая от стыда. К тому же у нее был громкий пронзительный голос, и, проплыв по знаменитой реке многие тысячи миль, мистер Бисли видел только зады и хвосты обратившихся в бегство тапиров, паукообразных обезьян и муравьедов, которые торопились укрыться в джунглях. Наконец они добрались до нужного озера. — А откуда тебе известно, что это то самое озеро? — не сдавалась миссис Бисли. — Мало ли тут озер. Что этому твоему португальцу говорят индейцы? Ты ведь ни слова не понимаешь. Тебе что скажут, то и ладно. Как же, дождешься ты своего зверя.

Мистер Бисли молчал. А португалец успел разузнать, что у индейцев где-то есть заброшенная хижина, которую им после упорных поисков удалось обнаружить. В ней они и поселились. Потянулись монотонные дни. Мистер Бисли, жестоко искусанный москитами, с утра залегал в тростниках с биноклем. Однако смотреть было не на что.

Миссис Бисли решила, что пора отомстить за все ее муки. — Я больше здесь не останусь, — объявила она с привычно оскорбленным видом. — Мало того что я позволила тебе затащить меня сюда. Изо всех сил о тебе заботилась. Проплыла сотни миль в одном каноэ с дикарями. Теперь я должна еще смотреть, как ты переводишь деньги на какого-то проходимца. Завтра же утром едем в Парагвай.

— Как хочешь, это твое дело, — сказал мистер Бисли. — Я выпишу тебе чек на твои двести тысяч. Попробуй нанять какое-нибудь встречное каноэ, спустишься на нем вниз. А я останусь здесь.

— Что ж, поглядим, — сказала миссис Бисли. Ей совсем ни к чему было ехать одной, ведь не дай Бог ему тут будет без нее хорошо. Даже получив обещанный чек, она продолжала пугать мужа отъездом, вдруг он передумает, тогда последнее слово останется все-таки за ней, а не передумает… это она ему тоже потом припомнит.

Как-то она проснулась раньше обычного и вышла набрать к завтраку опостылевших ей изысканных фруктов, в изобилии произраставших неподалеку от хижины. Пройдя несколько шагов, она случайно бросила взгляд на песчаный берег и увидела там отпечаток когтистой косолапой ступни, примерно в ярд шириной, метрах в трех от первого отпечатка виднелся точно такой же второй.

Замечательные следы не вызвали у нее ни страха, ни любопытства — одну лишь досаду, оттого что прав оказался муж, а маленький португалец вовсе никакой не мошенник. Она даже не вскрикнула от удивления, не побежала будить мужчин, только зашипела, будто гусыня. Не долго думая эта ужасная женщина сорвала с ближайшей пальмы огромный лист и вмиг изничтожила уникальные, не известные цивилизованному миру следы. Она стала искать новые и с кривой усмешкой тоже их стерла. Она продвигалась все дальше и дальше, пока цепочка следов не привела ее к самому краю теплой отмели.

Разделавшись с последним когтистым отпечатком, миссис Бисли выпрямилась и оглянулась на хижину.

— Ты еще об этом узнаешь, — пообещала она мирно спавшему супругу, — через несколько лет, в Майами, когда ты станешь слишком стар для второго такого путешествия.

В этот момент вода за ее спиной всколыхнулась, и миссис Бисли ухватили чьи-то частые, очень похожие на сабли зубы. У нее не было времени убедиться в наличии всех прочих перечисленных португальцем свойств, но чудище несомненно обладало и ими. Она успела коротко вскрикнуть, но, поскольку в последнее время миссис Бисли то и дело повышала голос, крик получился таким хриплым, что если бы его и услышали, то наверняка спутали бы с очень похожим криком мегатерия, который, впрочем, считается вымершим. Однако чуть погодя из чащи действительно вылез последний, доживающий свои дни мегатерий, огляделся в поисках собрата и, безнадежно понурившись, отправился восвояси.

Вскоре проснулся мистер Бисли и, не обнаружив поблизости супруги, стал будить доктора. — Вы видели мою жену?

— О да! — ответил маленький португалец и снова закрыл глаза.

Мистер Бисли отправился на поиски, но через какое-то время вернулся один.

— Видимо, моя жена все-таки сбежала. Ее следы ведут к озеру, наверное, уговорила кого-нибудь из туземцев отвезти ее на каноэ. Она давно грозилась это сделать, ей не терпится купить домик в Майами.

— Что ж, город неплохой, — сказал португалец, — Хотя в некоторых отношениях Буэнос-Айрес все же лучше. Да, наше с вами чудовище вконец меня разочаровало. Не вернуться ли нам в Буэнос-Айрес, там тоже имеются презанятные вещицы — такие вашему Рипли и не снились.

— Нет, вы замечательный человек! — воскликнул мистер Бисли. — Вы почти убедили меня, что и в городской жизни есть свои прелести.

— Раз так и если вам тут действительно надоело, можем уехать хоть завтра. Какие на некоторых тропических островах водятся девушки! Вот это, я понимаю, чудо природы, хотя они и не украшают себе губ обеденными тарелками, а в их танцах, ручаюсь, вы обнаружите все тайны искусства.

ПЕРЕСТРАХОВКА

Алиса и Эрвин были безмятежно счастливы, ни дать ни взять юная чета в семейной киноидиллии. Они были даже счастливее любых киносупругов, потому что миловались не на глазах у публики и без оглядки на цензуру. Пером не описать, с каким упоением Алиса бросалась на шею Эрвину, когда тот возвращался со службы, и с каким восторгом Эрвин расточал ей ответные ласки.

По крайней мере часа два они даже и не думали обедать. Да и через два часа дело шло еле-еле, вперемежку с нежностями и шалостями, укусами в шейку и шепотками на ушко, и прежде чем подать блюдо на стол, надо было вдоволь нацеловаться, поприжиматься и подурачиться.

Когда же наконец они садились за еду, то ели, уверяю вас, с отменным аппетитом. Но и тут он не упускал случая перебросить что попригляднее ей на тарелку, а она то и дело отбирала самые лакомые кусочки и всовывала их ему в раскрытые и слегка выпяченные губы.

После обеда они устраивались вдвоем в одном кресле, совершенно как попугайчики в клеточке, и он вдавался в подробное перечисление ее прелестей, а она воздавала должное его вкусу и наблюдательности. Впрочем, эти утехи длились недолго, потому что оба торопились лечь пораньше, чтобы наутро встать бодрыми и свежими.

Редкая ночь у них пропадала впустую: он обязательно просыпался раз-другой и зажигал свет — убедиться, что она ему не просто приснилась. Она сонно мигала в розовом сиянии ночника и ничуть не сердилась, что ее будят; происходил восхитительный разговорчик, и вскоре оба блаженно засыпали.

Мужу, которому по вечерам так хорошо дома, незачем застревать после работы в кабаках и забегаловках. Редко-редко Эрвин, так уж и быть, соглашался поддержать компанию, но и то вдруг вспоминал свою милочку — такую полненькую, мягонькую, сладенькую, кругленькую — и подскакивал на месте или подпрыгивал на полметра.

— Чего ты скачешь? — спрашивали друзья. — На гвоздь, что ли, сел?

— Нет-нет, — уклончиво отвечал он. — Это у меня просто душа играет. Это жизнь во мне кипит.

Затем он, как дурак, улыбался во весь рот, поспешно прощался с друзьями и сломя голову бежал домой, чтобы срочно увериться в подлинности своего чудесного достояния — нежных, милых и несравненных округлостей, составлявших его очаровательную женушку.

И вот однажды, мчась домой со всех ног, он опрометью ринулся через улицу, а из-за угла выскочило такси. По счастью, водитель успел резко затормозить, а то бы Эрвина сшибло, как кеглю, и не видать бы ему больше своей лапушки. Эта мысль привела его в ужас, и он никак не мог от нее отделаться.

В тот вечер они по обыкновению сидели вдвоем в кресле, и она нежно оглаживала его бледноватые щеки, а он вытягивал губы, как голодная горилла при виде бутылки с молоком, пытаясь перехватить и чмокнуть ее руку. В такой позиции у них было заведено выслушивать его отчет обо всех событиях долгого дня, в особенности о том, как он погибал от тоски по ней.

— Да вот, кстати, — сказал он, — я ведь чуть было и вправду не погиб при переходе через улицу, и если бы водитель такси не успел затормозить, то меня бысшибло, как кеглю. И может, не видать бы мне больше моей лапушки.

При этих словах ее губы задрожали, а глаза переполнились слезами.

— Если бы ты меня больше не увидел, — сказала она, — то и я бы тоже тебя больше не увидела.

— Я как раз так и подумал, — сказал Эрвин.

— У нас с тобой всегда одинаковые мысли, — сказала она.

Но это не утешало: в тот вечер их мысли были беспросветно печальны.

— А завтра целый день, — сказала, всхлипывая, Алиса, — целый день ты мне будешь видеться раздавленным на мостовой. Нет, это мне не по силам! Я просто лягу и умру.

— Ну зачем ты так говоришь, — простонал Эрвин. — Теперь я буду думать, как ты, скорчившись, лежишь на коврике. Я сойду с ума или умру. Час от часу не легче, — пожаловался он, — Если ты умрешь оттого, что подумаешь, что я умер оттого, что… Нет, это слишком! Я этого не вынесу!

— И я не вынесу, — сказала она.

Они крепко-крепко обнялись, и поцелуи их стали очень солеными от слез. Есть мнение, что это придает им особую прелесть, как подсоленному арахису, который оттого делается еще слаще. Но Эрвин с Алисой слишком горевали, чтобы оценить такие тонкости: каждый из них думал только о том, каково ему будет, если другой внезапно умрет. Поэтому они всю ночь глаз не сомкнули, и Эрвин лишен был удовольствия грезить о своей Алисе, зажигать свет и видеть ее наяву. А ей не выпало радости сонно мигать в розовом сиянье ночника и смотреть, как он склоняется над нею, восторженно выпучив глаза. Они возместили свою утрату страстными и пылкими объятиями. Потому-то, когда холодный, серый и трезвый рассвет заглянул в их окошко, огорченные супруги и сами были такие спокойные, бледные и трезвые, какими ни разу не бывали со дня первой встречи.

— Алиса, — сказал Эрвин, — мы должны проявить мужество. Надо подготовиться к любым ударам судьбы и сделать все возможное, чтобы найти утешение в невзгодах.

— У меня останется одно утешение — слезы, — сказала она.

— Да и у меня тоже, — подтвердил он. — Но где тебе лучше будет плакать — в нетопленой мансарде, прерываясь, чтобы подмести пол и приготовить еду, или в роскошном особняке, с норковой шубкой на плечах и с кучей прислуги, которая подаст и приберет?

— Лучше пусть уж мне подают, — сказала она. — Я тогда смогу спокойно плакать взахлеб. А в норковой шубке я не простужусь и не буду чихать во время рыданий.

— А я лучше буду плакать на яхте, — сказал он, — где мои слезы покажутся солеными морскими брызгами и никто не подумает, что у меня глаза на мокром месте. Давай застрахуем свою жизнь, дорогая, чтобы на худой конец плакать без помех. Давай пожертвуем на это девять десятых наших денег.

— На жизнь у нас останется совсем немножко, — сказала она. — Но тем лучше, любимый мой, зато можно будет утешиться по-настоящему.

— То же самое и я подумал, — сказал он. — У нас с тобой всегда одинаковые мысли. Я сегодня же принесу наши страховые полисы.

— И еще давай, — воскликнула она, — давай застрахуем нашу дорогую птичку! — и указала на пернатую пленницу, которую они никогда не укрывали наночь, чтобы ее страстные трели сливались с их нежными восторгами.

— Ты права, — сказал он. — Положим на нее десять долларов. Щебет ее будет утешать меня жемчужным переливом, если я овдовею.

В этот день Эрвин пошел и застраховался на девять десятых своего заработка.

— Мы бедны, — сказал он, возвратившись домой, — но навеки неразлучны. Если судьба отнимет у нас блаженство, то нам, по крайней мере, достанется много тысяч долларов.

— Да ну их совсем, — сказала она. — Гадкие доллары!

— Вот именно, — сказал он. — Давай-ка обедать. Я сегодня сэкономил на ленче и голоден как никогда.

— Сейчас накормлю, — сказала она. — Я сэкономила на рынке и купила новый концентрат, дешевый-дешевый, и в нем витамины на все буквы, хватит, чтобы неделю поддерживать на высшем уровне жизненные силы целой семьи. Так на пакете написано.

— Превосходно! — сказал он. — Уж наши организмы не подведут: твой обменчик милых, сладких и нежных веществ и мой обменище грубых, жестких и низменных веществ на пару составят из этих витаминных букв все на свете ласкательные-целовательные-прикасательные словечки.

Перспектива была заманчивая, но дни шли за днями, и выяснилось, что если бы их обоюдный обмен веществ и правда стал составлять любовный словарь, то очень бы тощая получилась книжонка. Должно быть, изготовителя концентрата ввел в заблуждение какой-нибудь ученый-иностранец и на пакете не все было правильно написано. Эрвин так ослабел, что уже не мог подпрыгивать на полметра при мысли о своей дорогой, нежной, упоительно кругленькой женушке. Правда, Алиса так отощала, что не с чего стало и подпрыгивать.

Сморщенные чулки обвисали на ее костлявых ногах.

«Что-то она, — думал Эрвин, — теперь не кидается мне на шею с таким восторгом, как бывало. Да оно, может, и слава Богу. Зато я — с каким бы восторгом я кинулся на бифштекс из вырезки!» И эта новая неотвязная мысль, и кашица из опилок, и бесчисленные денежные заботы, все пуще осаждавшие любящих супругов с уменьшением их доходов на девять десятых, — словом, все это вместе часто не давало Эрвину спать ночами, но теперь ему уже не хотелось включать свет и любоваться своей ненаглядной. В последний раз, когда он склонился над нею, она приняла его физиономию за омлет.

— Ах, это ты! — проворчала она и сердито отвернулась.

Они испробовали концентрат на канарейке, которая не долго думая шлепнулась на спинку, задрала ножки и околела.

— Хорошо хоть мы за нее получим пятьдесят долларов, — заметил Эрвин. — А ведь это всего лишь птица!

— Надеюсь, у нас с тобой не было одинаковой мысли? — спросила Алиса.

— Конечно нет, — сказал он. — Как ты могла такое вообразить?

— Я ничего такого не воображаю, — сказала она. — А на что мы истратим эти деньги? Купим другую канарейку?

— Нет, — сказал он. — Что нам канарейка! Давай лучше купим большую, жирную курицу и зажарим ее.

— Так и сделаем, — сказала она. — А к ней — картошки, грибов, фасоли, шоколадный торт, сливки и кофе.

— Да, — сказал он. — Кофе обязательно. Свари душистый, крепкий, горький кофе, чтоб в голову ударял, ну, сама знаешь какой.

— Знаю, — сказала она, — и сварю самый душистый, самый крепкий, самый горький.

В тот вечер тарелки очень быстро оказывались на столе и еще быстрее пустели.

— Да уж, душистый и крепкий кофе, — сказал Эр-вин. — И горький.

— Правда, какой горький? — сказала она. — А ты случайно не переставил чашки, пока я ходила на кухню?

— Нет, милая, — сказал Эрвин. — Я было подумал, что ты их переставила. Действительно, и в голову ударяет.

— Ой, Эрвин! — воскликнула Алиса. — Неужели у нас с тобой все-таки была одинаковая мысль?

— Похоже на то! — воскликнул Эрвин, кидаясь к дверям быстрее, чем во дни былые, когда он во всю прыть мчался домой из кабаков и забегаловок. — Мне надо к врачу!

— И мне тоже, — сказала она, пытаясь первой открыть дверь.

Но яд мгновенно одолел их ослабшие организмы. Отпихивая друг друга от дверей, они одновременно рухнули на коврик, и через почтовую щель их засыпало неоплаченными счетами.

СТАРАЯ ДРУЖБА

В квартире, на пятом этаже дома, находившегося в huitieme arrondissement [15], сильно пахло мебельным лаком. Вообще говоря, все парижские квартиры, владельцы которых имеют сорок тысяч годового дохода, в зависимости от стиля жизни делятся на две категории: в одних стоит солидный запах мебельного лака, в других — легкомысленный аромат духов.

По своему складу и темпераменту мосье и мадам Дюпре вполне заслужили вдыхать пряный аромат духов; супругов, однако же, на протяжении целых двадцати лет преследовал унылый запах мебельного лака. Причиной такой несправедливости была безумная — и не на чем не основанная — ревность мужа к жене и жены к мужу, которая и вызвала у обоих преждевременное умерщвление плоти.

Мосье мучился ревностью, ибо подозревал, что мадам вышла за него замуж не без некоторого сожаления. Что же касается мадам, то она ревновала мужа по той же причине, по какой скряга не доверяет слуге, которому изрядно не доплачивает. Впрочем, у нее для ревности некоторые основания были: в те редкие случаи, когда супруги Дюпре отправлялись в кафе, муж искал глазами свежий номер «La Vie Parisienne» [16], и если его внимание привлекала какая-нибудь пикантная фотография, он подолгу не сводил с нее глаз. Отсюда — чинная обстановка их парижской квартиры; отсюда же — еженедельный обряд натирания мебели терпким лаком — оплотом респектабельности и пуританского смирения.

Но сегодня к запаху лака примешивался и запах лекарств: мадам Дюпре умирала от самого заурядного воспаления легких. Ее супруг сидел у постели умирающей, то и дело прижимал к совершенно сухим глазам носовой платок и мечтал выкурить сигарету.

— Дорогой, — едва слышно проговорила мадам Дюпре, — о чем ты думаешь? Я же сказала: «Перчатки надо покупать у Паскаля. Там не такие дикие цены…»

— Дорогая, — ответил мосье Дюпре, — извини, я ударился в воспоминания. Помнишь, как мы всюду ходили вместе, — ты, я и Робер? Это было еще до его отъезда на Мартинику, до нашей свадьбы. Боже, как мы дружили! Мы поделились бы друг с другом последней сигаретой!

— Робер! Робер! — прохрипела мадам Дюпре. — Как бы я хотела, чтобы ты пришел на мои похороны…

И тут мосье Дюпре вдруг осенило.

— Господи! — вскричал он, хлопнув себя по колену. — Так значит, это был Робер?!

Мадам Дюпре не ответила, только слабо улыбнулась и отошла в мир иной. Ее муж, придя в некоторое замешательство, чмокнул пару раз покойную в лоб, после чего повалился было у кровати на колени, но тут же встал, потирая ушибленную ногу. «Двадцать лет! — пробормотал он, украдкой бросив взгляд на зеркало. — Надо дать знать доктору, нотариусу, гробовщику, тетушке Габриэле, кузенам, Бланшарам. Придется идти в мэрию. А ведь там не покуришь. Можно, конечно, покурить и здесь, но придут люди, почувствуют запах табака и скажут, что я непочтительно отношусь к покойникам. Может, буквально на пять минут спуститься на улицу? В конце концов, что такое пять минут после двадцати лет совместной жизни!» Мосье Дюпре спустился по лестнице, вышел из подъезда и, полной грудью вдохнув нежный вечерний воздух, закурил долгожданную сигарету. После первой же затяжки его полное лицо расплылось в блаженной улыбке.

— Ах, бедный мосье Дюпре! — воскликнула, вынырнув из своей каморки, консьержка. — Как себя чувствует мадам? Бедняжка очень страдает?

Мосье Дюпре сообразил, что блаженная улыбка и дымящаяся сигарета никак не вяжутся с болью утраты и объяснить консьержке, что его супруга скончалась всего несколько минут назад, будет нелегко.

— Благодарю вас, — сказал он. — Сейчас она не страдает. Она… спит.

Консьержка с оптимизмом смотрела в будущее.

— Может, еще и поправится, — обнадежила она мосье Дюпре. — Ведь мадам родом из Анжера. Вы же знаете пословицу о женщинах из Анжера…

Консьержка еще долго что-то говорила, но мосье Дюпре ее не слушал. «Пойду наверх, — подумал он, — и сделаю печальное открытие. А потом вернусь и с более подобающим видом сообщу о случившемся этой старой корове. Господи! А ведь мне еще идти к доктору, нотариусу, заниматься похоронами, сообщать печальную весть родственникам… Сигарета уже кончилась, а я даже не заметил, как ее выкурил. Во всякой цивилизованной стране скорбящего вдовца не обременяют хлопотами».

Консьержка удалилась, но наверняка ненадолго, скоро она вновь пойдет на него в атаку. Мосье Дюпре захотелось выкурить еще одну сигарету, но на покое, чтобы окончательно прийти в себя. Он так нервничал, что ему было совершенно необходимо зайти в какое-нибудь маленькое кафе, пропустить стаканчик перно, подышать целебным воздухом парижских кабачков — куда более ароматным, чем мебельный лак.

«Сигарету, стакан перно, — размечтался мосье Дюпре, — а потом сытный ужин. Ну, а после ужина грех не выпить рюмку коньяка: его даже врачи рекомендуют, ведь он полезен для пищеварения. Но что такое одна рюмка коньяка?» «Могу ответить, — сказал мосье Дюпре, обращаясь к пробегавшей мимо собаке. — Первая рюмка носит чисто утилитарный характер. Ее можно сравнить с красавицей, целиком посвятившей себя служению людям, уходу за больными, например. Все это, конечно, прекрасно, но хочется познакомиться с сестрой этой красавицы. Она-то и есть вторая рюмка коньяка: сестре она ничем не уступает, зато, в отличие от нее, всегда готова предаться невинным забавам… Двадцать лет!» И мосье Дюпре поднялся наверх за шляпой.

Он решил пойти в кафе «Виктуар», что на бульваре Монпарнас; в это кафе, еще в бытность свою студентами, не раз захаживали он, она и Робер — если было на что, разумеется. «Посидеть в „Виктуар“, — подумалось ему, — будет куда уместнее в этот скорбный час, чем бегать по врачам и родственникам. А кухня там в свое время была отменной».

Вскоре он уже сидел за столиком и потягивал перно из высокого бокала. Каждый глоток был подобен поцелую любимой женщины, а потому требовал повторения. Мосье Дюпре заказал второй бокал и не отказал себе в удовольствии заглянуть в «La Vie Parisienne».

«Что там ни говори, — заговорил он сам с собой, — а жизнь отличная штука. — И вдовец осмотрелся по сторонам в надежде найти подтверждение своей мысли. — Вон те две малютки, — подумал он, — по-моему, очень даже не прочь. Интересно знать, у них под платьем такие же очаровательные кружева, как на этой фотографии?» Его воображение разыгралось, он представил себе одну довольно рискованную ситуацию и плотоядно захихикал, испытав сильное желание хлопнуть кого-нибудь по заду. «Что же я делал все эти долгие двадцать лет?» — спросил мосье Дюпре самого себя и вынужден был ответить: «Ничего!» Мосье Дюпре вновь поднял глаза в надежде поймать взгляд двух весьма привлекательных молодых особ, но, к его глубочайшему разочарованию, они исчезли. Тогда он осмотрелся по сторонам, решив, что прелестные малютки просто пересели за другой стол, и тут его глазам предстало совершенно невероятное зрелище: буквально в нескольких шагах от него сидела… мадам Дюпре, собственной персоной, живая и здоровая. Она была в своей некогда модной серой шляпке и потягивала перно из такого же, как и у мужа, высокого бокала.

Мадам тут же перехватила его взгляд, поджала губки, хмыкнула и с ядовитой улыбочкой посмотрела на супруга. Подхватив свой бокал, мосье Дюпре поспешил пересесть за ее столик.

— Дорогая, — повинился он, — я пришел в кафе, чтобы немного отвлечься…

Вместо ответа мадам одним глотком осушила свой бокал и в задумчивости опустила голову.

— Еще одно перно! — крикнул мосье Дюпре, подзывая официанта. — А впрочем, принесите два.

Угрызения совести — вещь по-своему страшная, а потому захваченному на месте преступления мосье Дюпре казалось, что его супруге известны самые тайные его намерения, даже те, что касались двух прехорошеньких малюток. Наш герой ожидал, что на него обрушится целый поток упреков, и можете представить себе его облегчение, когда он увидел, что жена совершенно спокойно и даже благожелательно смотрит на него сквозь бокал, содержимое которого, словно по волшебству, исчезало за ее кокетливо надутыми губками.

— Мари, — проговорил мосье Дюпре с улыбкой, — не кажется ли тебе, что мы с тобой вели слишком добродетельную жизнь? В конце концов, сейчас двадцатый век. А ведь у тебя великолепная фигура.

На губах мадам Дюпре заиграла снисходительная улыбка. В этот момент дверь в кафе распахнулась, и вошел мужчина, который с порога стал озираться по сторонам. Мосье Дюпре встретился с ним глазами.

— Нет, не может быть! — воскликнул он. — Так вот, Мари, у меня возникла блестящая идея. Уверен, ты будешь поражена.

Однако мадам Дюпре тоже заметила вошедшего. Она ослепительно улыбнулась и помахала ему рукой. Мужчина улыбнулся ей в ответ, причем без всякого удивления, и быстрым шагом направился к ее столику.

— Робер! — вскричала мадам Дюпре.

— Боже мой! — вскричал мосье Дюпре. — Это и в самом деле Робер.

Невозможно передать счастье, охватившее трех старых друзей, которых связывали воспоминания, нисколько не потускневшие за двадцать лет. К тому же все трое были уже навеселе, ибо и Робер, это сразу бросалось в глаза, уже где-то пропустил стаканчик-другой.

— Неужели это ты?! — воскликнул он, глядя на мосье Дюпре. — Глазам своим не верю. Как тесен мир!

Мосье Дюпре, от удивления и вовсе лишившийся дара речи, сидел молча, время от времени похлопывая Робера по спине. Выпив по последней, они перешли из кафе в соседний ресторан.

— Что вы делали все эти годы? — спросил Робер, когда все трое уселись за столик.

— Ничего особенного, — ответила мадам Дюпре.

— Никогда не поверю! — вскричал Робер, широко улыбаясь. — Неужели? Зато сегодня мы проведем незабываемый вечер. Мы будем пить вино, которое в студенческие годы было нам не по карману. Ты знаешь, Мари, какое вино я имею в виду?

— «Эрмитаж», — ответил за жену мосье Дюпре, успевший уже познакомиться с меню. — Восемьдесят франков бутылка! Ну и что?! Плевать на восемьдесят франков! От такого вина голова идет кругом. Но сначала шампанское! Чтобы у нас все было как на свадьбе. И даже лучше!

— Браво! — вскричал Робер. — Отлично сказано.

— Что будем есть? — спросил мосье Дюпре. — Изучайте меню, друзья мои, а не пяльтесь друг на друга, словно вы оба только что восстали из мертвых. Надо заказать что-нибудь остренькое. Мари, если ты будешь есть чеснок, то и я буду есть чеснок. Ха! Ха! Ха!

— Никакого чеснока, — заявил Робер.

— Никакого чеснока, — поддакнула мадам Дюпре.

— Что? — удивился ее муж. — Ты же всегда обожала чеснок.

— Вкусы меняются, — возразила мадам Дюпре.

— Верно, — согласился супруг. — Об этом я тебе и толковал, когда появился Робер. Хорошо бы магазины были еще открыты. Я хочу преподнести тебе подарок, Мари. Одну маленькую штучку, которую я. высмотрел в журнале. Господи, как порочен мир! Грехом буквально пропитан воздух! Как жаль, Мари, наших с тобой напрасно прожитых лет. А вот и шампанское. У меня есть тост: долой воздержание! Да здравствует веселье!

— Да здравствует веселье! — с энтузиазмом подхватили его друзья, чокаясь шампанским.

— К чему стыдиться! — громко расхохотавшись, вскричал мосье Дюпре. — Мы ведь женаты двадцать лет. Мари. А Робер все это время прожил на Мартинике. Скажи, они что же там, все как один черные?

— Все как один черные? — подхватила мадам Дюпре и, захихикав, щелкнула Робера по носу.

— Обнимитесь! — неожиданно для самого себя громовым голосом вскричал мосье Дюпре и, привстав, положил жене и Роберу руки на плечи. — Ну, смелей, поцелуй ее! В свое время она ведь питала к тебе слабость. Ты этого не мог знать, друг мой. А я знаю. Я все знаю. До сих пор помню, как в нашу первую брачную ночь я подумал: «Она явно кем-то увлечена». Двадцать лет! Мари, ты никогда не была так хороша, как сегодня! Сколько же получится, если триста шестьдесят пять помножить на двадцать? — И мосье Дюпре, потрясенный, вероятно, громадной цифрой, получившейся в результате умножения, горько расплакался.

Мосье Дюпре рыдал, а его жена и Робер, такие же пьяные, перегнувшись через стол и стукаясь лбами, хохотали до упаду.

Когда официант принес коньяк, мосье Дюпре немного успокоился и заявил: — Сегодня мы за все должны отыграться. Вы со мной согласны?

— Полностью, — ответил Робер, расцеловав друга в обе щеки.

— Взгляни на нее, — сказал мосье Дюпре. — Ведь ей всего сорок лет. Ах, если бы только магазины были еще открыты! Робер, дружище, позволь, я скажу кое-что тебе на ухо.

Робер подставил ухо, но мосье Дюпре говорить был не в силах и только громко расхохотался, вынудив Робера за неимением полотенца воспользоваться салфеткой.

— К черту твои магазины! — вскричал Робер. — Зачем нам магазины, когда есть кафе, бары, bistros, boites [17], ночные клубы, кабаре и прочие заведения. На бульвары, друзья!

И, провозгласив этот клич, он вскочил из-за стола и бросился к двери. Чета Дюпре нетвердой походкой последовала за ним. На улице прохожие с улыбкой оглядывались на развеселую троицу. Дорогая серая шляпка мадам сползла ей на нос, она поправила ее пальцем, да так небрежно, что шляпка съехала на затылок. Друзья взялись за руки и запели песню про разбитую кастрюлю.

Они посетили несколько баров, и с каждым разом им становилось все веселее и веселее. Мосье Дюпре и Робер, изображая, как в студенческие годы, карликов, семенили на согнутых ногах, так что их плащи подметали тротуар, а мадам разобрал такой смех, что она была вынуждена на какое-то время свернуть в укромную аллею, разделявшую Рю-Гийом и Авеню-де-Гаскон.

— Мне кажется, — икая, проговорил мосье Дюпре, когда его супруга к ним присоединилась, — мне кажется, нам пора домой.

Роберу эта мысль явно не понравилась - так, во всяком случае, надо было понимать изданный им неприличный звук.

— Mes amis, — сказал он, обнимая друзей за плечи и скорчив смешную и трогательную мину, — mes amis, mes amis, pourquoi pas le bordel? [18] — Тут он зашелся глупым смехом, который тут же подхватили супруги Дюпре.

— На дворе ведь как-никак двадцатый век, — захихикал мосье Дюпре. — И потом, должны же мы уважить нашего друга Робера!

— Это было бы в порядке вещей, — согласилась мадам Дюпре. — Будет что вспомнить.

И они, шатаясь, отправились в заведение под вывеской «Trois Jolies Japonaises» [19], персонал которого наверняка носил бы кимоно, если бы внутри не было так душно. Духота и погубила мосье Дюпре. Не успели они сесть за столик на первом этаже, как он, испытав непреодолимое желание остудить разгоряченное лицо, лег головой на стеклянную крышку стола и мгновенно уснул.

Спустя некоторое время чьи-то заботливые руки подняли мосье Дюпре со стула, довели до двери и, возможно, даже слегка подтолкнули, отчего он нетвердой походкой двинулся по улице, перебирая ногами на манер заводной игрушки. Одним словом, домой он кое-как все же добрался.

На следующее утро наш герой пробудился от сна на узком диванчике в столовой, и в ноздри ему сразу же ударил целительный запах мебельного лака. Болел живот, мутило, кружилась голова. Вчерашняя пирушка почти полностью выветрилась из памяти.

«Слава Богу, ей не суждено узнать, в каком я вчера виде вернулся, — подумал мосье Дюпре, бросив виноватый взгляд на закрытую дверь спальни. — Представляю, как бы она расстроилась! Что-что?! Не может быть! Вчера вечером она была со мной?! Какой, однако ж, отравой поят в наши дни. И все же… Нет, это исключается!» «Надо вызвать доктора, — вспомнил он. — И гробовщика. А также нотариуса, тетушек, кузенов, друзей-будь они все прокляты! Ах, моя бедная голова!» С этими словами он кое-как поднялся с дивана, поплелся в коридор и открыл дверь спальни. От того, что мосье Дюпре там увидел (а вернее, не увидел), голова у него и вовсе пошла кругом. Кровать была пуста. Мадам Дюпре исчезла.

Стиснув виски, мосье Дюпре бросился вон из квартиры и с пятого этажа, перескакивая через ступеньки, опрометью понесся вниз к консьержке.

— Мадам! — вскричал он, обращаясь к этому неусыпному стражу. — Моя жена исчезла!

— Вчера вечером я сама видела, как мадам Дюпре в своей серой шляпке вышла из подъезда, — ответила консьержка. — Вскоре после вас.

— Но ведь она умерла!!! — взвыл мосье Дюпре.

— Сомневаюсь, — возразила консьержка. — Не хочу вас расстраивать, мосье, но не забывайте: мадам Дюпре из Анжера. Вы же знаете пословицу.

И, пожав плечами, она удалилась в свою комнатку под лестницей.

— Стало быть, это заговор! — ахнул мосье Дюпре. — Она и этот гнусный тип сговорились между собой. Надо немедленно заявить в полицию.

Он сел на трамвай и поехал в Шатле, но когда трамвай, уже набрав скорость, громыхая, несся по улице, мосье Дюпре, к вящему своему удивлению, увидел вдруг на Рю-де-Клиши - так, по крайней мере, ему показалось — знакомую парочку: обнявшись, мадам Дюпре и Робер, вдрызг пьяные, заворачивали за угол. Мосье Дюпре выскочил на ближайшей остановке, побежал назад, но возлюбленных и след простыл.

Герой наш настолько разволновался, что решил пока что в полицию не обращаться, взял такси и поехал домой перевести дух. К несчастью, машина, на которой он ехал, попала в затор, и тут, в скользнувшем мимо такси, мосье Дюпре совершенно отчетливо увидел свою супругу в объятиях Робера: оба были совершенно неприлично пьяны и решительно ничего вокруг не замечали.

«А меня, значит, как не было!» — в сердцах воскликнул мосье Дюпре, велев шоферу ехать следом.

Следом так следом. Они доехали до Порт-де-Нейи, но тут впереди идущее такси наконец остановилось, и из него вместо мадам Дюпре и Робера вышел пожилой господин с лицом и манерами крупного дипломата.

Мосье Дюпре расплатился с таксистом — сумма оказалась немалой — и отправился домой на метро. Выходя из поезда, он обратил внимание, как в последний вагон с трудом втискивается какая-то обнявшаяся парочка. Наш герой бросился было к ним, но тут двери захлопнулись, и поезд скрылся в туннеле.

Обессилев, мосье Дюпре прислонился к стене и вдруг услышал знакомый мужской голос: — Ты ли это, Дюпре? Да, теперь я вижу, это ты. Что с тобой? Тебе нехорошо?

— Хорошего мало, — слабым голосом ответил наш герой, подняв глаза на приближающегося к нему мужчину. — Меня, мой дорогой Лабиш, бросила жена. Она, поверишь ли, спуталась с Робером Креспиньи, и сейчас они, пьяные, разгуливают в непотребном виде по городу.

— Нет, голубчик, — возразил Лабиш, — ты что-то путаешь. Пожалуйста, успокойся. Мы, мужья, бываем порой излишне ревнивы. Креспиньи при всем желании не мог увести у тебя жену. Последний раз я видел его три месяца назад. Он вернулся с Мартиники и лежал в больнице. Неделю спустя он умер. На Мартинике ведь все спиваются.

ГАДКИЙ УТЕНОК

Два молодых человека, один богатый, другой бедный, однажды разговорились по душам.

— Послушай, Поль, — сказал богатый бедному, — почему бы в самом деле тебе не жениться на моей сестре?

— Странная мысль, — удивился Поль. — Ты же знаешь, я весь в долгах.

— Я не расчетлив, — возразил другу Генри Веномри, — и предпочитаю, чтобы моя сестра вышла замуж за приличного, порядочного и достойного человека вроде тебя, а не за какого-нибудь богатого, растленного негодяя, циника и пресыщенного подонка.

— Да, пресыщенным меня никак не назовешь, — улыбнулся Поль. — Но ведь, будучи в Бостоне, я не имел счастья познакомиться с твоей семьей.

— Я очень люблю сестренку, — вздохнул Генри.

— Еще бы! Когда ты был маленьким, она наверняка по-матерински ухаживала за тобой. Могу себе представить, маленькая мама!

— Нет, нет, сестра на десять лет моложе меня. Ей всего-то двадцать восемь.

— Ага! Стало быть, в наследство она вступила во времена кризиса.

— По счастью, ее капитал вложен в надежное дело и дает сорок тысяч годового дохода.

— Все это прекрасно, Генри, но ведь мы с тобой светские люди и превыше всего ценим свободу. Я, конечно, люблю детей, но…

— Помилуй, иметь детей вовсе не обязательно; это уж ты сам решай.

— У тебя, Генри, должно быть, обворожительная сестра. Расскажи мне про нее подробнее. Она, наверно, очень маленькая, да? Совсем крошка? — И Поль вытянул руку на высоте тридцати дюймов от пола.

— Крошка?! Я бы этого не сказал.

— То есть?

— Только не подумай, мой милый, что рост у нее шесть футов четыре дюйма, — успокоил друга Генри.

— А сколько? Шесть футов три дюйма?

— С половиной. Кроме того, скажу тебе по секрету, сестра довольно полная женщина. Я бы даже сказал, толстая. И очень.

— Подумать только! Но характер у нее, надеюсь, хороший?

— Ангельский. Видел бы ты, как она нянчит своих кукол.

— Прости за нескромный вопрос. Генри, она случайно не умственно отсталая?

— Как тебе сказать… Читает и пишет она превосходно.

— Замечательно! Стало быть, когда я буду в отъезде, мы сможем переписываться.

— Разумеется. Знаменитым боксерам, во всяком случае, сестра пишет необычайно живые письма, хотя, откровенно говоря, орфография у нее хромает.

— Любовь к знаменитостям, насколько я понимаю, предполагает натуру страстную?

— Да, сестра привязчива. Судя по тем письмам, что попадаются нам в руки, из нее получится преданная жена. Однако у моих родителей, к сожалению, устаревшие представления о жизни, а боксеры — трусливые твари. Я же хочу, чтобы у сестры был хороший муж.

— А пока, если я тебя правильно понял, она чиста, как первый снег. Восхитительно!

— В детстве она была замкнутой, тихой девочкой, однако есть в ней какая-то необузданность, которая и вызывает у меня опасения. А вдруг один из боксеров все-таки ответит на ее пылкие чувства?! Такой ведь и обидеть может.

— А я бы, — воскликнул Поль, — писал ей любовные письма и по старинному обычаю кланялся при встрече! М-да… Откровенно говоря, я боюсь только одного: как бы не обидеть ее, не причинить ей боль своей черствостью, равнодушием.

— Ну, Поль, это уж твоя забота, а не моя. Главное, не робей. Помни: смелость города берет!

— Ты прав, Генри. Что ж, позволь мне, по крайней мере, отправиться с тобой в Бостон и познакомиться с твоей сестрой.

— К сожалению, тебе придется поехать без меня. Разве ты забыл, через неделю я уезжаю в Европу. Впрочем — я дам тебе с собой рекомендательное письмо.

Когда все было решено, Поль простился с другом и, в задумчивости походив по улицам, решил навестить Ольгу.

— Милая Ольга, — сказал ей Поль, — я пришел сообщить тебе совершенно сногсшибательную новость. Отныне я богат.

— Признавайся, она красива?

— Вроде бы не очень. Я ее еще не видел, но рост у нее — шесть футов три дюйма. К тому же она очень толстая.

— Бедный Поль! В таком случае у нее почти наверняка растут на лице волосы. Что с тобой будет?

— Я слышал также, что она немного туповата.

— Туповата?! Что же тогда будет со мной?

— Зато у нее, милая Ольга, годовой доход — сорок тысяч.

— Имей в виду, Поль, если женщина ревнует, она способна на все. А я, кажется, начинаю ревновать.

— Но, согласись, Ольга, сорок тысяч нам с тобой не помешают.

— Да, и все-таки…

— А что все-таки, милая Ольга? Где же еще взять сорок тысяч?

— Ты меня уговорил, Поль. Скажи, я правильно поняла, у твоей гигантской невесты умственное развитие девятилетней девочки? Или двенадцатилетней?

— По словам Генри, даже семилетней. Она до неприличия невинна. Пишет письма боксерам и играет в куклы.

— Правда? Странно. Играть в куклы, по-моему, очень скучно. Послушай, Поль, а к чему вообще такая спешка? Я ведь еще не продала браслет, который ты нашел в Палм-Бич. На него мы смогли бы прожить несколько недель. Напоследок.

— А я, признаться, собирался преподнести этот браслет невесте — обожаю, знаешь ли, делать дорогие подарки. Впрочем, не важно. Может, что-нибудь еще подвернется. Я ведь люблю тебя, Ольга.

— А раз любишь, обещай, что раньше, чем через месяц, в Бостон не поедешь. Знаешь, я решила коротко постричься. Я сейчас очень занята, поэтому встречаться мы будем только по воскресеньям, зато у тебя будет время проститься с холостой жизнью.

— Хорошо, Ольга, так и поступим.

Сказано-сделано. Ровно через месяц Ольга проводила своего возлюбленного в Бостон, и Поль был потрясен тем, как превосходно она держалась.

По прибытии в Бостон Поль с рекомендательным письмом явился в дом своего друга и был обласкан старой миссис Веномри.

— Вы все еще холостяк? — с участием спросила его хозяйка дома.

— Дело в том, — ответил Поль, — что я просто не могу заставить себя взять в жены современную девицу. Эти лохмы, плоская грудь, цинизм, многоопытность! Куда, скажите на милость, девались пышные формы, невинность, задушевность — все то, что отличало невест в прошлом?! Впрочем, заговорил я об этом лишь потому…

— В таком случае вам бы наверняка понравилась наша Этель. Это девушка в вашем вкусе: высокая, полная, пышет здоровьем. А какая нежная, какая трогательная! Вам просто необходимо с ней познакомиться. С ней и с ее женихом. Может, вы придете на свадьбу?

— Для меня это была бы большая честь, но, к сожалению, я вынужден в самое ближайшее время возвратиться в Нью-Йорк.

Вернувшись, Поль немедленно отправился к Ольге, но квартира ее была заперта. Девушка уехала, не оставив адреса, — Поль, как вы догадываетесь, искал ее по всему городу, но, увы, безуспешно.

Вскоре он прочел в газете объявление о свадьбе мисс Веномри и некоего мистера Колфакса. Молодожены, говорилось в газете, в настоящий момент находятся на пути в Нью-Йорк и остановятся в «Ритц-Карлтоне».

«Зайду в отель и взгляну на невесту, — решил Поль. — Быть может, ее физические недостатки не стоят все же сорока тысяч в год».

Поль приехал в «Ритц-Карлтон», сел в холле и вскоре увидел, как из лифта вышла счастливая невеста-громадное, бесформенное существо.

«Вот что значит жить естественной жизнью! Есть, по крайней мере, возможность сохранить свое лицо», — подумал Поль и стал искать глазами жениха. Тут его взгляду предстало живое личико, выглядывающее из-за бедра слоноподобной Этель.

«Вероятно, это и есть жених, — решил Поль. — Какая у него благородная, располагающая к себе внешность! Где-то, впрочем, я его уже видел…» Дабы в этом удостовериться, Поль подошел поближе и, к вящему своему изумлению, обнаружил, что жених — это не кто иной, как Ольга, его обожаемая Ольга, только переодетая в мужскую одежду.

— Моя дорогая Ольга, — не медля ни минуты, обратился к своей возлюбленной Поль, — здорово же ты меня провела. Скажи, а что думает обо всем этом твоя soit-disant [20] невеста?

— Мой дорогой Поль, — отвечала ему Ольга, — ты же прекрасно понимаешь, зачем я на это пошла.

— Боюсь, как бы не было скандала. Ты себе даже не представляешь, на что способны злые языки.

— Ты недооцениваешь невинность моей жены, которая, как выяснилось, и в самом деле играет в куклы. Кроме того, согласись, Поль, в роли жениха я даю меньше оснований для ревности, чем давал бы ты. Знаешь что? Иди ко мне в секретари.

Бедному Полю ничего не оставалось как принять это предложение, и некоторое время он вполне сносно выполнял свои обязанности. По счастью, Генри Веномри из Европы не возвращался.

Однажды после званого обеда в доме Колфаксов, когда исполинская молодая жена отправилась на покой, несколько мужчин, в том числе элегантный мистер Колфакс и его секретарь, сидели в гостиной, курили и беседовали о женщинах, чему самозваный мистер Колфакс, в отличие от своего секретаря, был несказанно рад. Разговор зашел о женском обаянии.

— Моя жена, к чему скрывать, — существо на редкость простодушное, — заявил прелестный обманщик. — Вместе с тем под ее naivete [21] — я это чувствую, более того, я в этом убежден, хотя доказательствами не располагаю, — скрывается незаурядная личность. Что вы на это скажете, господа?

— Все очень просто, мой дорогой Колфакс, — ответил именитый доктор. — Обворожительное простодушие вашей, с позволения сказать, супруги, а также ее несколько… мужеподобный облик вызваны незначительным эндокринным нарушением, которое — если, разумеется, вы этого хотите — легко устранимо. Что собой представляет миссис Колфакс на самом деле, сказать сейчас совершенно невозможно.

— Любопытно, очень любопытно… — задумчиво произнес юный самозванец, заинтересованный словами доктора.

— Поверьте, она может оказаться худенькой живой девушкой, порхающей, словно бабочка, — предположил почтенный эскулап.

— Это ведь все равно что вырезать у кита серую амбру, — заметил также принимавший участие в беседе известный путешественник.

— Или вскрывать захоронения эпохи неолита, — подхватил выдающийся археолог.

— Или раздевать эскимоску на Рождество, — сострил знаменитый сердцеед.

— Результаты могут быть самые неожиданные, — с дрожью в голосе заметил Поль, которого одолевало тягостное предчувствие.

Но на его слова никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания — все были необычайно увлечены предстоящим экспериментом.

— Привозите жену в Париж, — предложил доктор. — Там у меня есть небольшая клиника и все необходимое для операции.

— Мы выезжаем немедленно! — воскликнул юный самозванец. — Вы же, Поль, останетесь здесь и в наше отсутствие займетесь неотложными делами.

Итак, Поль вынужден был остаться в Бостоне, а Этель с супругом, в сопровождении доктора, а также путешественника, археолога и, естественно, сердцееда, отправилась первым же пароходом в Европу.

«Мой дорогой Поль, результаты нашего эксперимента, уверена, удивят, а может, и немного расстроят тебя, хотя ты же всегда верил в высшую справедливость. В результате лечения Этель похудела на целых сто фунтов и превратилась в стройного, энергичного, остроумного и очень красивого молодого человека. „Какой абсурд, что меня столько лет называли Этель!“ — пожаловался он мне, узнав о происшедшей с ним метаморфозе. „А по-твоему, не абсурд, что меня называют твоим мужем?!“— тут же возразила ему я. Короче говоря, тайное в конце концов стало явным, и тут уж ничего не поделаешь.

Мой рассказ он выслушал совершенно спокойно и с улыбкой сказал: „Что ж, сделанного не воротишь“. Я же, со своей стороны, поклялась, что больше никогда не стану его обманывать.

Чтобы избежать сплетен, мы решили остаться в Европе — история ведь, сам понимаешь, получилась совершенно анекдотическая. Впрочем, мой милый Поль, окажись на моем месте ты, ситуация была бы еще более анекдотической. А точнее, трагической.

Твоя Ольга».

ОБНАДЕЖИВАЮЩИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

Бывают люди, для которых лучшая их пора настает, когда им уже далеко за пятьдесят. К этой породе безусловно принадлежат все мужчины по фамилии Мерчисон. Классический мистер Мерчисон обязан обладать розовыми щеками, белоснежными бакенбардами и запасом хорошего портвейна. Женщины с такой фамилией попадаются крайне редко. И остается лишь гадать, каким чудом до сих пор сохранилась эта порода, ибо все Мерчисоны холосты, таково их четвертое обязательное свойство. К счастью, они как правило бывают юристами, причем старой школы, а уж законникам из старой когорты как никому известны всяческие деликатные секреты.

Совершенствуя себя денно и нощно на протяжении пятидесяти с лишком лет, мистер Бенджамин Мерчисон превратился в почти образцового представителя этой человечьей разновидности. Его вполне можно было бы выставлять в музее, правда, в виде чучела ему уже не удалось бы так сиять, так дружески подмигивать.

Он был очень состоятельным человеком и мог бы стать даже богатым, но большинство считающихся у юристов прибыльными дел совсем его не привлекали. В конце концов, он сделался непозволительно разборчивым, самое время отправиться на покой, но многие его старые друзья умерли, и мистеру Мерчисону приходилось заниматься распределением оставшегося имущества между их детьми, для этих бесчисленных выводков он был теперь и опекуном, и доверенным лицом, и советчиком, и другом, и просто дядей Беном.

Что он действительно любил, так это ездить к своим юным друзьям в гости, а они очень любили его принимать.

Однако у нашего почти образцового Мерчисона имелась некая, тщательно скрываемая им от других причуда. Сущий пустяк, прихоть, о которой и упоминать неловко. Так вот, больше всего на свете ему хотелось поджечь какой-нибудь дом и любоваться потом буйным пламенем.

А что тут зазорного? Кто бы отказался изредка потешить себя таким ярким зрелищем? Что и говорить, эффектно, очень эффектно, восхитительно. Обычно мы настолько вымуштрованы, что гоним от себя прочь любое необычное желание. В душе мистера Мерчисона странная мечта прочно укоренилась, а затем расцвела будто огненный цветок.

Стоило мистеру Мерчисону вообразить желанную картину, а она преследовала его все чаще, как лицо его озарялось блаженной улыбкой, и он, к удовольствию окружающих, принимался деловито потирать руки. Потом он протягивал их вперед, как бы наслаждаясь приветливым теплом рождественского костра. Это милое чудачество придавало ему еще больше обаяния. Очарованные его уютной добротой, молоденькие жены всех его подопечных и proteges тотчас определяли его в будущие крестные.

Так повелось, что мистера Мерчисона первым приглашали посмотреть на новый дом.

— О! Я рад, что вы решили выбрать колониальный стиль, — восклицал он, глядя поверх голов Миллисент и Родни на их новый, с иголочки, домик. — И деревянный; дерево всегда хорошо. В таких домах летом прохладно, а зимой, поверьте мне, очень тепло. И конечно, имеется вместительный погреб. Прекрасно! Просто превосходно! Здесь, значит, главный вход; а напротив, надо полагать, запасной? Весьма остроумно. И тяга хорошая - это самое главное. Длинные портьеры как раз в моем вкусе. Знаешь, Миллисент, некоторым почему-то нравятся узенькие и короткие; а я признаю только длинные. У вас восхитительный домик, мои дорогие. Надеюсь, вы все застраховали?

— Все что можно, — сказал Родни. — А что прикажете делать со старинными вещами? Сколько сил потратила на них Милли, сколько аукционов объездила. Буквально каждая вещица досталась ей потом и кровью, этого не застрахуешь. Случись что, бедняжка Милли не переживет. Будем надеяться на лучшее, видите, стучу по дереву. А почему мы вдруг заговорили на эту тему?

Выслушав Родни, сияющий мистер Мерчисон слегка потускнел, ибо мысль о том, как он чуть было не огорчил молодых хозяев, мигом охладила его заветные пылкие мечты. На следующую неделю он отправился на машине в Беркшир, к Баку с Идой, чудная старинная усадьба на холме, до ближайшей пожарной части с единственной лошаденкой четыре мили. На редкость удачно расположена. В ясную ветреную ночь пламя будет видно миль на пятьдесят. Но Бак был архитектором, и все конкурсные проекты делал дома, в свободное время. Его кабинет был забит этими проектами.

Дом Люси и Дика порадовал его тремя высокими фронтонами, которые позволяли рассчитывать на самые неожиданные и яркие эффекты, и мистер Мерчисон уже потирал руки на манер индейца, добывающего огонь из деревянных палочек.

— Ну и ловко у вас получается, дядя Бен, — радостно улыбаясь, заметила Люси. — Того и гляди, искры полетят. Электрические, разумеется.

Она доверительно сообщила, что Дик заканчивает наконец свою книгу о популяциях насекомых, по всему дому разложены его черновики и выписки из справочников, за пять лет их столько накопилось, зато ее Дик скоро станет знаменитым.

В общем, мистеру Мерчисону пришлось отправиться дальше. У Сесилии он обнаружил все до единой книги ее отца. У Джона семейные портреты. У Тома и Лизбет - малыша Тома и малышку Лизбет.

Прогуливаясь утром по какой-нибудь деревне, куда его пригласили на выходные, мистер Мерчисон не раз чувствовал искушение разузнать у встречных крестьян, чья это там заброшенная конюшня и не намеревается ли хозяин по сходной цене ее продать. Но он решительно брал себя в руки, не желая уступать сомнительным порывам.

Как это ни печально, милейшему старому джентльмену довелось еще и еще испытывать танталовы муки, очутившись под кровом очередного, просто созданного для пожара дома, ибо всегда обнаруживались досадные препятствия, не остановившие бы, впрочем, обладателя менее доброго сердца.

И вот он получил письмо от Марка и Вики, с которыми порядочное время не виделся и которые, не скупясь на восклицательные знаки, умоляли посетить их потрясающее новое жилище. «Приезжайте, согрейте ваш дом своим теплом!» — просили они.

Приступить к согреванию он решил в ближайшую же субботу. Марк и Вики ждали его на станции.

— Что все это значит? — строго спросил он у них. — Завели новый дом, а мне ни слова! Я весь дрожу от нетерпения! Ну, рассказывайте, вы сами его построили или…

— Пусть Марк рассказывает, — сердито буркнула Вики. — Я к этому дому не имею никакого отношения. Кроме того, что меня заставили в нем жить.

— Он принадлежал маминому дяде, — пояснил Марк, включив мотор и резко набирая скорость. — А теперь он мой.

— За грехи маминых дядей расплачиваются дети, — нарочито веселым голосом добавила Вики.

— Ну а что с вашим «Уиллоудейлом»? — спросил мистер Мерчисон. — Мне казалось, что вы очень привязаны к этому особнячку.

— Мы действительно к нему привязаны, — подтвердил Марк.

— Лучше меня не расстраивайте, — вздохнула Вики. — Как вспомню наш сад…

— Да, лучше ее не расстраивать, — посоветовал Марк. — «Уиллоудейл» нам пришлось сдать, чтобы выплатить налоги — за дядин дом. Двадцать восемь комнат! Попробуй такой сдать или продать! Остается только жить тут самим. Вот уже и ворота. Сейчас все сами увидите. Прошу.

— Невероятно! Невероятно!

— Вот-вот, все только это и твердят, — проворчала Вики. — Замок с берегов Рейна, обшитый досками.

— И чем-то смахивающий на Тадж-Махал, — добавил Марк.

— Ну да, конечно! — воскликнул мистер Мерчисон. — Знаю, я рискую показаться старомодным, но поверьте, это дом с весьма обнадеживающими перспективами. Какие башенки! А те, если я не ошибаюсь, летящие контраверсы! И этот своеобразный минарет, завершающий композицию! Если еще найти удачный ракурс… — Тут мистер Мерчисон засиял, давно уже не случалось ему сиять так ослепительно.

— Входите же, дядя Бен! — позвала Вики.

— Не обращайте на меня внимания, дорогие мои, — сказал он, потирая руки. — Не обращайте на старого чудака внимания! Наверное, я выгляжу несколько странным… Не скрою, вашему замку недостает поэзии. И все-таки он обнадеживает. К тому же он, видимо, на солидную сумму застрахован.

— Да, эти пройдохи страховые агенты успели неплохо поживиться. Но от меня они ничего не получат. Давайте-ка сюда ваши вещи.

— Только не урони большой ящик. В нем дюжина бутылок. Думаю, тебе это вино понравится. Поставь ящик в погреб, я его ближе к ужину сам распакую.

Мистер Мерчисон всем своим молодым друзьям непременно дарил вино. Он полагал, что это одна из многих приятных обязанностей джентльмена, удостоенного звания дяди. И — что особенно хороши — для подарка бутылки в удобных соломенных футлярах.

Они вошли в дом, и Вики с горестно-шутливым видом провела гостя по унылым анфиладам, насквозь продуваемым ветром, свист которого, очевидно, не давал покоя здешним духам.

— Мы занимаем лишь угол этого дурацкого сооружения, — сказала Вики, — так до самой смерти и будем тут чахнуть, отпустим себе когти, зарастем паутиной…

— Не надо отчаиваться, — перебил ее мистер Мерчисон. — Что-нибудь да изменится. Еще всех ваших соседей соберем в гости. Немного тепла, света, чуточку бодрящей суматохи, и старый замок нельзя будет узнать. Может, даже сегодня ночью, да-да.

И действительно, когда мистер Мерчисон спустился в погреб и принялся распаковывать ящик с вином, обещанные им перемены начали неотвратимо приближаться. Старательно сложив в кучу снятые с бутылок футляры, ликующий мистер Мерчисон стал подниматься наверх и при этом так потешно и деловито потирал руки, что растрогал бы кого угодно. Хорошее настроение очень ему пригодилось, дабы скрасить невеселый ужин: Марк и Вики ссорились.

— Это исключено, — сказал Марк, видимо, в ответ на какой-то упрек. — Я говорил тебе сто раз, переедем, как только появится возможность.

— Слышите, дядя Бен? — воскликнула Вики. — У него нет возможности из двадцати восьми комнат переехать в наш маленький шестикомнатный «Уиллоу-дейл».

— Оставь меня, пожалуйста, в покое, — не выдержал Марк. — Хоть ненадолго.

— Не кричи на меня. Из-за твоего крика дядя Бен даже начал шмыгать носом.

— Что? — растерялся мистер Мерчисон. — Из-за Марка? Боже сохрани!

— О Господи! Значит, вы нюхаете рыбу! — заволновалась Вики. — Так ведь?

— Нет, нет, — поспешил успокоить ее дядя Бен, — рыба превосходная.

— Но вы ни кусочка не съели, нюхаете и нюхаете.

— Право же, Вики, все замечательно, — уверял мистер Мерчисон, не давая ей забрать тарелку с рыбой.

— Дядя Бен, не успокаивайте меня. Если это не рыба, значит, вы простудились. Ужасно!

— Я совершенно здоров. Но действительно нелишне быть осторожным. По вечерам уже очень свежо. У тебя есть какой-нибудь плед, дорогая?

— Мне совсем не холодно, — сказала Вики. — А вы замерзли? Отопление в этом доме тоже неважное.

— Спасибо, милая, тут очень тепло. Просто я подумал… вдруг мы захотим погулять. Пройтись, знаете ли, по травке.

— Пройтись по травке? — переспросил Марк. — А зачем нам гулять в такую поздноту по травке?

— В самом деле, зачем, — смущенно пробормотал мистер Мерчисон. — Резонный вопрос. И что это взбрело мне в голову? Нелепость! Давайте считать, будто я ничего не говорил. Расскажи-ка лучше, кто построил это чудо?

— Мой двоюродный дед Коксон, — ответил Марк.

— Коксон? Тот самый, банкир?

— Тот самый. — А еще удивляются, почему лопаются банки.

— Кстати, отец знаменитой красавицы Эннабел Коксон, — добавила Вики. — Вы, наверное, знали ее, дядя Бен. И тоже были ее поклонником?

— Как тебе сказать… — Мистер Мерчисон улыбнулся, но явно через силу.

— В этом доме она провела свою безмятежную юность, — торжественно сообщил Марк. — Ее белая спаленка располагалась в одной из идиотских башенок.

— Значит, здесь родилась. Конечно, здесь. И выросла… — пробормотал мистер Мерчисон уже без всякой улыбки.

— Девичья спаленка, свидетельница первых невинных грез, — продолжал Марк. — Может, в эту минуту ее прелестный призрак бродит там наверху. В панталончиках, их тогда носили? Вот бы встретиться с ним.

— Что-то дядя Бен совсем загрустил, — заметила Вики. — Вы были в нее влюблены. Признавайтесь.

— Я? Влюблен? Помилуйте! — воскликнул ошарашенный ее предположением дядя Бен. — В любом случае она была прелестнейшим созданием. Да. Как ты сказал? «Ее прелестный призрак»? Ну да, конечно. Лучше и не скажешь!

— Как странно порой все складывается, — сказал Марк. — Она, вероятно, любила этот дом, а на меня и Вики он только тоску нагоняет.

— Да, свой дом она любила, — подтвердил мистер Мерчисон. — Я помню, как она о нем рассказывала. Конечно же любила.

— Она была приятной женщиной? — спросила Вики. — И умела радоваться жизни?

— О да, просто обворожительной. И с очень живым нравом. Такое жизнелюбие — не сочтите мои слова стариковским брюзжанием, — такого жизнелюбия теперь ни у кого не встретишь, естественного, как пение для птицы… Тебя, моя дорогая, сие, разумеется, не касается, — галантно добавил он.

— И добра была? — снова спросила Вики.

— Очень. Это потом стали поговаривать, будто она… слегка изменилась. Но я познакомился с ней, когда она была почти девочкой. Видно, впервые покинула отчий дом. Да, очень добра. «Ее прелестный призрак»! Подумать только! Я рад, мой мальчик, что ты опекаешь это старое гнездо. Как жаль, что оно может превратиться… в руины. О Боже!

— Какие руины? О чем вы, дядя Бен?

— Чем это пахнет? — не отвечая на вопрос, воскликнул дядя Бен. — Где-то горит! Точно!

— Горит? — переспросил Марк.

— Я-то знаю! Не падайте духом и молитесь! Всем оставаться на местах! Я скоро вернусь. — И он выскочил за дверь.

Марк и Вики долго молча смотрели друг на друга, первым опомнился Марк: — Черт возьми! Что это со стариканом? Неужели спятил?

— А ведь в самом деле пахнет гарью, — сказала Вики. — Может, он оставил в погребе зажженную сигарету?

— Может, и оставил. Ничего, если что-нибудь серьезное, он нас крикнет.

Ждать мистера Мерчисона пришлось недолго.

— Померещилось, — успокоил он, опять сияя улыбкой. — Вечная моя мнительность.

— Но у вас же все лицо в саже! — воскликнула Вики. — А взгляните на свои руки! Дядя Бен, вы оставили в погребе сигарету!

— Сигарету… Да-да, припоминаю, оставил. Вики, ты только не сердись на меня.

— «Не сердись», — рассмеялся Марк. — Нет, мы очень на вас сердиты — за то, что вы рано спохватились. Дали бы этому постылому домине спокойненько догореть.

— Не надо так шутить, мой мальчик. Это же квалифицируется как поджог. И потом, дом это тебе не… не стог сена. Старый дом никогда не умирает, Марк. Он живет воспоминаниями.

— Нас с Вики ему будет тошно вспомнить, — заметил Марк.

— Если я верно понял, вы не слишком им дорожите, — сказал мистер Мерчисон. — Так, по-твоему, его трудно будет сдать или продать?

— Не трудно, а невозможно, — уточнил Марк.

— Возможно. Продай его мне, — заявил мистер Мерчисон.

— Вам?! — воскликнула Вики. — Дядя Бен, и вы сможете жить в этих мрачных стенах? В полном одиночестве?

— Ну, я вовсе не нахожу их мрачными и думаю, мне не будет здесь одиноко.

События стремительно развивались. Буквально через несколько недель Марк и Вики вернулись в свой лондонский особняк. К ним то и дело заходили многочисленные друзья мистера Мерчисона, и все в один голос спрашивали: — Ну как ему там? Нравится?

— Вполне, — отвечал Марк. — Все-таки дядя Бен отличный малый. Настоящий Мерчисон. Правда, он позволяет себе теперь маленькие капризы. Вы слышали эту историю с пожарниками?

— Какую? Расскажите! — просили гости.

— Так вот, — начинал Марк, — первым делом он устроил скандал в тамошней пожарной части. Дескать, оборудование у них никудышное. Писал какие-то петиции, устраивал собрания, обошел всех местных фермеров и бог знает кого еще…

— А дальше что?

— А дальше он выписал им чек или что-то в этом роде. Его выбрали главным, теперь он начальник пожарной службы. Мы заезжали туда на прошлой неделе; его подчиненные жалуются, что он из них душу вытряс на всяких учениях. Мы видели, как они полным составом носятся по деревне в новом автомобиле, наш дядя Бен рядом с шофером так и сияет, а в руках у него здоровенный топор.

— Да, пожаров он всегда боялся, — обязательно вспоминал кто-нибудь из гостей.

БЕЗ ПОСРЕДСТВА ГОЛСУОРСИ

После гольфа, едва с поля, я повел носом. «Черт побери! — говорю себе. — Тянет поэзией!» Всегда это чую: есть во мне такая жилка. «Откуда бы это? — говорю себе. — Закатные тона? Раунд за восемьдесят ударов? Или что?» Прошел мимо парочки школьниц: стоят у ворот, пересмеиваются. Могу себе представить их разговоры-одна другой: «Кто это с такими лихими усами?» — а та ей: «Как, да это же наш красавец майор!» Жизнь вдруг заиграла, как шампанское в бокале. Челтнем словно был писан маслом на холсте, и отличнейшие люди населяли этот превосходный пейзаж. Вот «Бунгало в Пуне». Доброе старое бунгало! Вот «Амритсар». Привет, «Амритсар»! А вот моя конурка — «Лавры». Замечаете название? Все та же поэтическая жилка. Может, лучше бы мне родиться заурядным, тупым чурбаном-солдафоном. Впрочем, если бы не эти пролазы-социалисты…

Ну, захожу. Адела выглянула из гостиной. Ах ты, старушка Адела! Надежная, испытанная. Любой переход нипочем, дети-вот они, а какие волосы! И шипит на меня. «Явилась», — говорит.

Я понял, о чем она: мы друг друга — с полуслова. Новая горничная заступила. «Прекрасно! — говорю. — Вели подать мне чаю в логово».

И пошел к себе — что за уютная берлога! Разбавил джин содовой. «Ого! Что такое? От поэзии прямо не продохнешь!» Огляделся кругом: увидел свои усы в зеркале. «Лихие усы, а?» Придумают же словечко!

Подправил их. «Ну, — говорю себе, — черт побери!» И чуть не расхохотался.

Она вошла с чаем. Было семнадцать десять: в эту минуту вся моя жизнь перевернулась. Сколько лет я носился со своей поэтической жилкой, а она вот для кого: для этой женщины. Я сказал — женщины? Да почти что девочки. Крохотулька. И при этом, заметьте, немножко богиня.

Меня опрокинуло и понесло. «Джек, — говорю себе, — пиши пропало». Вот вы говорите «поэзия», а я говорю вам, что наяву увидел эту девушку обнаженной, у моря, вроде как на рассвете. Впечатление ошеломительное. Знаете, что у меня чуть не сорвалось с языка? У меня чуть не сорвалось с языка: «Да ты что, милая? Быстро надевай купальник! Тут полным-полно туристов!» Я, конечно, не сказал ничего подобного. У меня это было написано в глазах. И она, очевидно, прочла. Вам понятно, о чем я. Богиня — это ладно. Усы — это хорошо. Но если женщина не чувствует мужчину, а мужчина не чувствует женщину, то все ведь без толку, верно? А она прочла — очевидно. И если бы не большевистские происки…

Словом, меня послали в нокдаун, и я выгадывал время, отчаянно силился подняться, выпрямиться, навязать ближний бой, вообще заново освоиться на ринге. Спрашиваю: «Как вас зовут?» Отвечает: «Глэдис».

Минуту-другую помолчали. Оба. Потом она мне: — Простите, сэр, вам налить чаю? А я ей: — Да. Непременно.

Вот и все, ясно? Ни слова про морской берег. Ни про что ни слова. «Непременно» — и все. А она: — Отлично, сэр, — только и сказала.

Чувствуете деликатность? «Ого, — думаю, — в девчонке говорит порода!» Я ведь большой демократ, заметьте. По крайней мере, был. «Не иначе, — думаю, как молоденький хват офицерик болтался возле коттеджа, где ты родилась, милашечка!» Ей этого, разумеется, не сказал. Тем более-может, и не офицерик, а дипломатик. «Отлично, сэр» — ишь ты!

И все. И ушла. Наверное, пошла к себе в комнатку на антресоли. Я остался один у камина глядеть на огонь, вылитый герой пьесы.

Слышу, Адела поднимается по лестнице. «Бог ты мой, — думаю, — а как же Адела?» Я про нее забыл. «Еще и дети!» Славные, неиспорченные мальчишки. «Боже, — думаю, — а Каррингтон-Джоунзы?» Жутко стервозная баба. Язык острее непальского клинка. Вспомнил старого генерала из «Притона-в-Лакх-нау» — отменный старик! Вспомнил полк, офицерский клуб: огонь ребята, веди их маршем в пекло и обратно? Что они скажут? Вспомнил, как я прошел раунд за восемьдесят ударов. Вспомнил типа по фамилии Падлоу: выпивал с ним однажды у стойки в Чатна-клубе. С тех пор ни разу его не видел. Его-то я почему вспомнил?

Но Адела никак не шла у меня из головы, а моталась туда-сюда вместе с прочими. И в глазах мираж, да не вверх ногами, а натурально: маленькая богиня, вроде как на берегу. Попробуй тут сосредоточься.

Сказать, какие слова пришли мне тогда на ум? «Твой ход!» Но разбить женское сердце, исковеркать жизнь, и кому — Аделе, старому товарищу? Нет! Я вспомнил, как однажды в Чандрапуре мы нашли в постели кобру. Другое дело, конечно, а все-таки тоже связывает, сами понимаете. Только что такое кобра против богини? Да если бы не эти чертовы агитаторы…

Я крепился изо всех сил. Избегал ее все воскресенье. Наутро вышел в холл — она там, подметает лестницу. С щеткой и совком. Ну и сами понимаете. Адела была в гостиной.

— Адела, — говорю, — мне надо в город, повидаться с Дикки Уизвергом.

Она учуяла неладное. Дикки Уизверг мне особо нужен, когда я попадаю в переделку. Мы с ним бывали в крутых переделках.

— Езжай, — говорит. — Возвращайся в двадцать сорок пять.

— Ладно, — говорю, — буду к сроку. Поехал в город, отправился к Дикки. Рассказал ему все и говорю: — Надо делать выбор. А у меня не хватает духу. Он говорит: — Рекомендую компромисс. Я говорю: — Что?

Он вроде как подмигивает. И говорит: — Слова нет, так и спору нет.

Я говорю: — Что? Он говорит: — Что глаза не колет, то и сердце не печалит. Я говорю: — Дикки, мы с тобой побывали в крутых переделках. Но ты, оказывается, грязный и мерзкий циник. Ты не знаешь, что такое порядочная женщина, и лучше бы я с тобой ни в каких переделках не бывал.

Вышел от него и вспомнил про Свини Гавкинса. Свини в нашем клубе на руках никогда не носили, это уж точно; но я почему-то подумал, что Свини — тот самый, кто мне нужен: такая была интуиция. Я его разыскал. Рассказал ему все.

— Джек, — говорит он, — тут нечего и думать. Дело ясное как день. Карты сданы — твой ход.

Замечаете? Те самые слова, что пришли мне на ум. Я понял, что он прав. И пожал ему руку.

— Свини, — говорю, — мы с тобой почти что ни разу не бывали в крутых переделках, но если я снова попаду в переделку-надеюсь, ты будешь рядом.

Вернулся домой. Пошел поглядел на нее — для пущей надежности. И позвал Аделу в логово.

— Адела, — говорю, — держи марку. Ты — дочь солдата.

Она говорит: — Да, Джек. И жена солдата.

— Это, — говорю, — верно. Пока что так. Она говорит: — Не хочу верить, что у тебя другая женщина.

— И не верь, — говорю. — Это богиня. Она говорит: — Понятно. Значит, теперь я всего лишь мать двух сыновей солдата.

— Славные, неиспорченные ребята, Адела, — говорю я. — Как пара горячих, породистых, резвых терьеров.

Она говорит: — Да, неиспорченные. Они должны остаться со мной, Джек. И остаться неиспорченными.

— Бери их, Адела, — говорю я. Она говорит: — Держи марку, Джек. Их надо послать в подходящую школу.

— Да, Адела, — говорю я.

Она говерит: — И надо, чтобы из школы они возвращались в подходящий дом. К подходящей матери. Знаешь, как они меня называют? — и при этих словах чуть не сорвалась. — Они меня называют «наша пригожая мать». Я ведь не смогу быть их «пригожей матерью», Джек, в штопаном прошлогоднем платье, как ты думаешь?

— Хорошо, — говорю я. — Мне ничего не нужно. Я буду жить на Вайкики или где-нибудь в тех местах. У моря.

Она говорит: — Надо, чтоб тебе хватало на табак, Джек.

При этих словах я чуть не сорвался.

Потом, конечно, пришлось иметь дело с ее семьей, с ее юристами, от всего отказываться, лишаться всяческих прав, да еще эта Каррингтон-Джоунз — жуткая стерва, — в общем, нахлебался. Я держал марку, подписал все бумаги, слова лишнего не сказал, дома глядел строго под ноги — не хотел путать в эти дела маленькую богиню. Ее время настанет — на Вайкики или где он там, этот берег.

Под конец они вынесли всю мебель. В моем логове остались только кубок за поло, клюшки для гольфа и я. Не важно — сейчас мы пулей на Вайкики, в те места. Черт побери, знаем мы, по чьей указке орудуют эти прихвостни. Антианглийская деятельность!

Я позвонил Глэдис. Она явилась. Я взглянул на нее. И вдруг слова так и посыпались. Случалось вам видеть накат огневого вала перед наступающим батальоном лучших созданий божьих? Так это было, точь-в-точь.

— Вот он я, — говорю. — Бери. Играй с моими усами. Хочешь-отстриги их. Они твои. И я к ним в придачу.

Она говорит: — Что? Я говорю: — Все осталось за флагом. Все как есть. Адела. Дети. Старый генерал — отменный старик, но бог с ним. Каррингтон-Джоунзы. Челтнем. Клуб. Полк. Деньги. И один тип, некто Падлоу — выпивал с ним в Чатна-клубе, — но опять же бог с ним. Я твой. Я видел тебя, обнаженную, на берегу моря — рассвет и тому подобное. Надевай шляпу, Глэдис. Мы встретим этот рассвет. Мы отыщем этот берег. Там безлюдье — никаких туристов!

Она посмотрела на меня. Я, конечно, знал, что она удивится. Не хотел ей ничего говорить, пока Адела в доме. Соблюдал, сами понимаете. И так уже было сказано: «непременно». И — «отлично, сэр»…

Я думал, она повторит свои слова. Повторит их не так, как раньше, будто мышка пискнула из норки тайком от шныряющих в комнате кошек — денежных, чинных, достойных, пристойных, таких-сяких-разэта-ких, ну, вы меня поняли, — не просто повторит, а скажет громко, победно, весенним, что ли, голосом.

Сказала-то она громко. Видали когда-нибудь, как шрапнельным разрывом накрывает бедолагу солдата? Вот так и меня накрыло. «Джек, — думаю, — ты в нокауте. Пиши пропало». Гляжу — а она уже ушла.

Я сразу понял, в чем дело. Ее обработали. Подонки! Рука Москвы. Треклятые агитаторы. Чертовы красные. Что им юность, что им чистота? Негодяи, пробрались в воскресные школы — да всюду пробрались. Богиня — что им богиня? Глазки, ушки, формы — а им один черт. Подымай класс на класс — вот их лозунг. Классовая ненависть. Классовая борьба.

ДЬЯВОЛ, ДЖОРДЖ И РОЗИ

Жил на свете один молодой человек, которого неизменно отвергали девушки — и вовсе не потому что от него плохо пахло, а потому, что был он уродлив, как обезьяна: такая уж ему выпала доля. У него было доброе сердце, но он ожесточился и, хотя все еще нехотя признавал, что женский пол вполне приемлем с точки зрения фигуры, размера и качества кожного покрова, во всех прочих отношениях считал женщин самыми глупыми, бестолковыми, порочными и злоехидными тварями, какие когда-либо появлялись под солнцем.

Это свое убеждение он отстаивал с незаурядным упорством и при всяком удобном случае. Однажды вечером он распинался на любимую тему перед дружками, — а происходило это в баре «Подкова», что в конце Тоттнем-Корт-роуд, — когда заметил, что к его словам с откровенным интересом прислушивается некий одетый с иголочки мрачный джентльмен, который сидел за соседним столиком и своей довольно-таки омерзительной внешностью смахивал на вырядившегося в смокинг сыскного агента, который собрался на слежку в кафе-шантан.

Столь пристальное внимание со стороны лица постороннего никоим образом не смутило нашего друга, и он продолжал распространяться о том, что именно представляют собою девушки и чем они занимаются при первой подвернувшейся возможности. Он, у кого по этой части имелось меньше улик, чем у любого другого представителя сильного пола в целом мире, был тем не менее склонен считать, что женщины от природы сладострастны.

— А не то, — ораторствовал он, — впадают в другую крайность и корчат из себя недотрог, отчего им прямая выгода, или садисток Диан, кому в радость распалить адское пламя в сердце мужчины или где там еще, а после с торжеством расписывать его муки своим сопливым подружкам. Я тут помянул про адское пламя — и жаль, что на самом деле нет такого ада, куда б можно было спровадить всех этих гарпий и соблазнительниц: уж я бы не преминул самолично туда отправиться, только бы поглядеть, как их там варят, парят и жарят.

С этими словами он встал и пошел домой. Можете представить, как он удивился, когда, поднявшись по крутой лестнице в свою невзрачную студенческую келью, обнаружил, что зловещего вида незнакомец с цинической миной, который в баре не сводил с него глаз, стоит себе как ни в чем не бывало на коврике перед его камином. Джордж сразу же признал в нем Дьявола собственной персоной — того самого, в которого решительно не верил столько лет.

— Нет слов, чтобы выразить, — произнесла сия именитая особа с улыбкой светского человека, — какую радость мне доставляет знакомство со столь проницательным и мудрым джентльменом, как мистер Джордж Постлуэйт.

Джордж попытался было отклонить комплимент, но Дьявол улыбнулся и раскланялся по-посольски. В конце концов он с грехом пополам уговорил Джорджа и пригласил отужинать в ресторанчике на Джермин-стрит. Следует признать, что вино он заказал превосходное.

— Меня в высшей степени заинтриговали, — сказал он, — взгляды, что вы излагали совсем недавно. Но может быть, они продиктованы всего лишь случайным раздражением, досадой, уязвленным самолюбием или уж и не знаю чем?

— Как бы не так, черт меня побери! — воскликнул Джордж.

— Великолепно! — заметил собеседник. — Мы начинаем понимать друг друга с полуслова. И вот, любезный друг, в чем у меня маленькая загвоздка. Область, каковой я имею удовольствие и честь управлять, еще в проекте была задумана с грандиозным размахом, и тем не менее, однако, ее параметры становятся в силу известных тенденций все теснее, а надзор за нею — все обременительней для того, чья молодость уже позади.

— Прискорбно слышать, — сказал Джордж.

— Я бы еще справился с демографическим взрывом на этой планете, — продолжал Дьявол. — Я мог бы совладать даже с женской эмансипацией. Но сочетание того и другого, увы, образует порочный круг, из которого…

— Прекрасно вас понимаю, — заметил Джордж.

— И дернуло же меня изобрести именно этот грех! — пожаловался Дьявол. — Нет чтобы какой-нибудь другой. К настоящему времени в мире насчитывается тысяча миллионов женщин, и все они, за парой несерьезных исключений, обречены на проклятие.

— Очень хорошо! — вставил Джордж.

— Разумеется, хорошо, — сказал Дьявол, — но лишь с чисто эстетической точки зрения. А вы подумайте о перегрузке полезной площади и бесконечных организационных проблемах.

— Так втисните их! — воскликнул Джордж, воодушевляясь. — Набейте до отказа — и дело в шляпе.

— Тут-то они и решат, что попали на званый прием, — возразил его новообретенный приятель, — а это никуда не годится. Каждый поступающий ко мне экземпляр требуется обработать в индивидуальном порядке. Я намерен открыть новое отделение. Участок мы присмотрели, строительство идет полным ходом, и кто мне единственно нужен, так это управляющий с железным характером.

— Нельзя ли поподробней узнать о климатических условиях, жалованье и перспективах? — осведомился Джордж деловым тоном.

— Климат почти такой же, как на Оксфорд-стрит [22] в летний день, — ответил Дьявол, — жалованье — власть, а перспективы — бесконечность. Если вас это устраивает, любезный друг, то позвольте, я вам все покажу на месте. Для меня в любом случае будет ценно ваше мнение.

Сказано-сделано: они провалились в тартарары и выскочили на поверхность в пригороде Сиднея, штат Новый Южный Уэльс, Австралийский Союз.

— Вот оно, значит, где! — воскликнул Джордж.

— Еще не здесь, — возразил Дьявол, — чуть-чуть подальше.

И они со скоростью ракеты устремились к северовосточному краю вселенной, удивительно напоминающей своей формой, как заметил Джордж, литровую пивную кружку, в которой туманности выглядели поднимающимися кверху пузырьками. Он ужаснулся, увидев две исполинских губы, что тянулись к наружному ободку нашего космоса.

— Не тревожьтесь, — сказал Дьявол. — Это всего-навсего обучающийся на лекаря юный бурш по имени Приор, который три раза кряду засыпался на экзаменах. Однако пригубит он кружку лишь через двадцать миллионов биллионов световых лет, потому что его сверлит взглядом некая молодая женщина, и к тому времени как он сделает первый глоток, пузырьки давно полопаются, пена осядет и пиво совсем выдохнется.

— Вот бедолага! — вскричал наш герой. — Будь они прокляты, эти бабы!

— Не стоит его жалеть, — снисходительно пояснил Дьявол. — Это его пятая кружка, и он уже так налакался, что ему сам Бог не брат; к тому же заведению пора закрываться. И вообще мы почти на месте.

Джордж увидел, что они направляются к той субстанции в этой колоссальной кружке пива, которую иногда называют «Рыбой». Оказавшись поближе, он разглядел, что это — черная звезда-гигант, вокруг которой вращается планета-спутник в тысячу раз больше нашей Земли.

— Этот спутник, — заметил его чичероне, — я намерен оборудовать под новое отделение. Если не возражаете, мы прямиком туда и направимся.

Джордж не возражал, и они приземлились на бесплодной мрачной равнине неподалеку от черного базальтового дворца, занимающего семь квадратных миль.

— Уютная коробочка! — воскликнул наш герой.

— Всего лишь простая времянка, — заметил попутчик. — Моему будущему распорядителю придется тут перемучиться, пока мы быстренько не соорудим что-нибудь получше.

От Джорджа, однако, не ускользнуло, что со стороны хозяйственного двора в подвал закатывают внушительное количество бочонков. Углядел он и то, что бесы, которым полагалось заниматься делом, разбились на компании и сидят на корточках в одном из недостроенных портиков с картами в руках.

— Ага, так вы здесь и в покер играете, — с живейшим удовольствием констатировал он.

— Мы знаем толк во всех развлечениях, — ответил Дьявол с улыбкой. — Когда же играем в карты, то каждому приходит полная рука козырей.

Он продемонстрировал Джорджу несколько великолепных картин, причем некоторые из них слегка непристойного свойства. Ко всему остальному здесь имелись роскошные кухни с полным штатом поваров, псарни, конюшни, соколятни, оружейные, грандиозные залы и уютные кабинеты, комнаты для всевозможных игр и досугов, а также сады, разбитые на манер версальских, только много обширней. Целый подвал был забит всем необходимым для разного рода фейерверков. Были тут устройства и для других увеселений, о которых гость не имел и малейшего понятия. Например, обсерватория, откуда можно было вести скрупулезное наблюдение за любой молодой женщиной на свете.

— Вещица и вправду весьма занятная, — пробормотал наш герой.

— Поторопимся, — сказал Сатана. — Не сидеть же нам здесь целый день. Вам, само собой, хотелось бы осмотреть и остальные свои владения?

— Разумеется, — ответил Джордж. — Тут я, понятно, не могу держать заключенных, разве что время от времени какую-нибудь из них будут приводить ко мне для особого наставления.

И Дьявол облетел с ним всю планету, которая, едва они удалились от дворца и дворцовых, земель, на поверку не столь уж и отличалась от окрестностей Большого Западного шоссе при въезде в Лондон. Куда ни кинь взгляд, повсюду возводились ряды камер, причем — утонченный завершающий штрих адских козней — все они были оборудованы одна к одной по образцу современных односемейных домов. Мужей-болванок, лишенных слуха и речи, размещали в креслах, а ноги их устанавливали на каминных решетках. В шкафах развешивали давно вышедшую из моды одежду. Загримированные под детишек бесенята хором репетировали в верхних комнатах. У стен тут было особое свойство превращать звуки, доносящиесяиз соседних домов, в гомон непрерывных приемов и вечеринок, а окна устроены таким образом, что и самые серые прохожие казались разряженными по последнему крику моды.

В гуще этих до помешательства унылых домов изрыгали дымы громадные заводы по производству костной мозоли; груженные диким волосом грузовики грохотали по мостовой. Джорджу продемонстрировали башни газгольдеров на фабрике галитозиса [23] и кое-что еще, о чем мне не хватает духу даже подумать. Он видел несметное полчище бесов, которых натаскивали на поквартирных коммивояжеров, и орды других, кого готовили на роли мужниной родни, сборщиков квартплаты и судебных исполнителей. Наш герой и сам внес два рационализаторских предложения, которые были незамедлительно внедрены: чулки с самоспускающимися петлями и резинку, что автоматически лопалась, стоило хозяйке появиться на люди.

В знак особого расположения Дьявол побывал с ним на материке Ад — Главный, опоясанном Стиксом, как Сатурн — своими кольцами. Огромный лайнер Харона только-только пришвартовался, и наш герой имел удовольствие лицезреть несметную толпу кинозвезд, куколок-блондинок, неверных жен, строптивых дочерей, легкомысленных машинисток, ленивых горничных, нерасторопных официанток, потаскух, жестоких обольстительниц, бессердечных соблазнительниц, сварливых половин, бестолковых недотеп, вечно опаздывающих возлюбленных, преданных бриджу бабусь, изысканных подруг жизни, злостных сплетниц, мучительниц-искусительниц, дам-романисток, остервенелых дебютанток, властных матерей, нерадивых матерей, современных матерей, незамужних матерей, притворных, фальшивых, несостоявшихся, одним словом, всех потенциальных матерей — и все эти женщины в костюме своей прародительницы Евы гуськом спускались перед ним по сходням, одни рыдая, другие развязно, а третьи с напускным видом истинных скромниц.

— Потрясающее зрелище, — заметил наш герой.

— Итак, дорогой сэр, — сказал Дьявол, — подходит ли вам эта должность?

— Не пожалею сил! — бодро воскликнул Джордж.

Договор скрепили рукопожатием, обговорили все частности, и в тот же день Джордж был утвержден первым вассалом всей дьявольской рати и полновластным наместником на планете, чье население составляли одни женщины да бесы.

Приходится признать, что от работы он получал прямо-таки чертовское удовольствие. Он завел обыкновение ежедневно покидать свой замок и, разгуливая в шапке-невидимке, упиваться заведомо несостоятельными попытками своих подданных справиться с бедами, на которые он их обрек. Иной раз он отключал самозагрязняющиеся тарелки, наводил на бесенят сон и прельщал женщин возможностью вырваться на дневной концерт. Однако при этом он устраивал длинную очередь за дешевыми билетами, насылал дождь и в конце концов объявлял, что концерт переносится.

В его распоряжении имелись тысячи других способов терзать их и мучить. Один из изощреннейших заключался в том, чтобы призвать какую-нибудь девушку из новеньких, что проходила по рапорту как кичливая красавица, и час-другой внушать ей, будто она его покорила, а затем, если удавалось, открыть ей глаза.

После дневных трудов он садился перекинуться в покер с высокопоставленными чинами, и всем была обеспечена хорошая карта, но ему — самая лучшая. Пили они, как и Богу не снилось: Дьявол наладил бесперебойное снабжение отборнейшими адскими деликатесами. Словечко «отменно» не сходило с уст нашего героя, и время летело.

В один прекрасный день к концу второго года службы наш набоб, только что завершивший утренний прием, освежался прогулкой по маленькой личной галерее, где любил отдыхать, когда ему доложили, что начальник порта испрашивает аудиенции. Попасть к нашему герою было проще простого: он не задирал нос перед подчиненными.

— Пусть старина топает прямо сюда, — распорядился он. — Да, и вот еще что! Прихвати-ка по дороге бутылочку и пару стаканов.

Наш Джордж до смерти любил поболтать со старыми служаками из флотских, от которых, случалось, узнавал о забавных мелких происшествиях на Эллис-Айленд [24] Ада или обрывки слухов про дела на далекой Земле — они порой доходили вместе с грузом Харона, как экзотические ящерицы и бабочки попадают на Ковент-Гарден [25] с партиями бананов.

Однако на сей раз вид у начальника порта был крайне озабоченный.

— Боюсь, сэр, — сообщил он, — что вынужден доложить вам о маленькой накладке.

— Не беда, кто из нас не ошибается, — заметив Джордж.

— В чем дело?

— А вот в чем, сэр, — ответствовал старый морской волк. — С последней партией поступила одна девчоночка, и, похоже, они там ошиблись адресом.

— Ну, это дело поправимое, — воскликнул Джордж. — Чего уж проще. От нас ждут, чтобы все спорные вопросы мы теперь решали на месте. Она женщина — этим все сказано. Что за ней, кстати, в сопроводительной накладной?

— Много чего, сэр, но все по мелочи, на крупное и не наскребешь, — ответил честный старик. — У нее, сэр, ну никак вот не сходится. — И поджал губы.

— Не сходится? — поразился Джордж.

— То-то и оно, что никак, — уныло подтвердил подчиненный. — Эта самая девчоночка, она хоть и помершая, да не совсем.

Это сообщение прямо-таки, подкосило нашего героя.

— Вот те на! — произнес он. — Да тут не до шуток, дружище.

— Куда уж, сэр, — ответил старый служака. — И я, хоть убейте, не знаю, как быть.

Дело выходило чреватым многими тонкостями юридического порядка. Джордж направил одному из ведущих казуистов Ада-Главного отчаянную телеграмму о помощи, но, на его несчастье, все крючкотворы оказались в это время по горло заняты в специальном комитете, где обсуждали ряд деликатных моментов, связанных с подготовкой торжественной встречи «отцов отечества» третьего рейха. Джорджу не оставалось ничего другого, как обратиться к прецеденту, прецедент же однозначно указывал, что смертному надлежит грешить так-то и так-то, скончаться при таких-то и таких обстоятельствах, быть где положено выписанным, а где положено — принятым под расписку. Все это было так же запутано, как разбирательство в Прецедентном суде по Статуту короля Эдуарда III, каковой Статут основан на прецедентах из Саксонского и Норманнского кодексов, двояко и по-разному восходящих к древнеримской трактовке греко-египетских уложений, на которые в доисторические времена повлияли обычаи и обряды, бытовавшие в бассейне Евфрата, если не Инда. В чем-то это весьма смахивало на заполнение анкеты по подоходному налогу. Джордж в отчаянии схватился за голову.

Положение усугублялось еще и тем, что Дьявол самолично и очень сурово предупредил его о недопустимости малейшего превышения полномочий.

— Тут у нас, — указал он, — считайте, та же подмандатная территория. Мы камень за камнем и с невероятной изобретательностью возвели систему, которая позволяет нам жить вполне сносно, но добиться этого удалось лишь хитрым маневром в чертовски опасной близости от берегов метафизики. Один-единственный шаг за жесткие рамки законности — и я вновь окажусь на своем раскаленном троне в той бездне, чьей бездонности мне останется только от всей души позавидовать. Ну а вы…

Посему у Джорджа имелись все основания проявлять осмотрительность. Он перерыл горы фолиантов и почесал в затылке; в конце концов он совсем запутался.

— Пришлите сюда эту юную даму, — распорядился он.

Когда ее доставили, выяснилось, что ей не больше семнадцати, и я бы гнусно погрешил против очевидности, если б стал утверждать, что красотой она уступала пери[26].

Джордж не был злым по натуре. Подобно многим из нас, он мог проявлять жестокосердие к безликой массе, но, имея дело с личностью, оказывался вовсе не так страшен, как его малевали. Молодые женщины, которых он призывал для наставления, если на что и могли посетовать, так в основном на его непостоянство.

Итак, девушку представили пред его очи, и даже доставившие ее прислужники от восторга так закатывали глаза, что белки их сияли ярче маяка в Эддистоуне. Все было при ней — и все самого отменного качества; она являла собой картинную галерею, антологию всемирной поэзии и наглядный укор всему, что когда-либо грезилось о любви:

ее глаза сапфиров голубей,

лоб ландыша белей,

щек персики ей солнце позлатило,

а губки-вишни — нету их вкусней,

и перси — словно чаши чистых сливок

с бутонами лилей;

как башня беломраморная — шея,

и тело — дивной прелести чертог,

что ввысь стремится

и за чей порог

враг скромности переступить не смеет[27].

Звали ее Рози Диксон. В довершение ко всему она сильно выигрывала на общем фоне уже в силу того, что была жива. Будто на унылых мертвых путях подземки чудом распустился первоцвет и мерзкий, душный консервированный сирокко, что дует в ее пределах, вдруг повеял его ароматом. Не будет преувеличением сказать, что ее добродетели не уступали ее красоте. Правда, ее милое личико чуть припухло от слез.

— Милочка, — обратился к ней Джордж, беря ее руку в свои, — с чего бы вам так убиваться? Разве вы не знаете старой доброй пословицы «Всякому овощу свое время»?

— Умоляю вас, сэр, — воскликнула она, внимательно поглядев сквозь слезы на его обезьяноподобную физиономию и обнаружив в ней непочатый запас доброты. — Умоляю вас, сэр, — произнесла она, — вы мне одно скажите: куда я попала?

— В Ад, куда же еще! — ответил он, рассмеявшись от всего сердца.

— Ох, вот счастье-то! — воскликнула девушка. — А я было решила, что это Буэнос-Айрес.

— Они почти все так думают, — заметил наш герой, — из-за этого лайнера. Должен, однако, сказать, что вы первая хоть как-то порадовались, узнав об обратном.

Они еще немного побеседовали в том же духе; он довольно основательно порасспросил, как ее угораздило попасть к Харону без билета. Выяснилось, что она работала продавщицей и другие девушки ей житья не давали; почему - этого она не могла понять. Как бы там ни было, ей довелось однажды обслуживать молодого человека, который заглянул купить сестре пару чулок. Молодой человек сказал ей нечто такое, отчего ее душа распушила перышки и была готова воспарить горе. В эту минуту самая стервозная из ее завистливых товарок под каким-то предлогом зашла за прилавок и ущипнула ее — злобно, с вывертом, неожиданно и так сильно, что резкая боль спугнула бедную душу и та, покинув клетку, расправила крылья и улетела, унося с собой ее обмершее тело, как самка вальдшнепа уносит неокрепших птенцов. Придя в чувство, она обнаружила, что находится в одной из тесных кают огромного корабля с экипажем, как ей показалось, из негров, а все судно гудит от истерического смеха и воплей заключенных одного с нею пола.

Джордж со всем тщанием вник в дело, скрупулезно ознакомившись со скудным свидетельством, что она могла предъявить.

— Не приходится сомневаться, — произнес он наконец с глубоким сочувствием, — что вам был нанесен зверский щипок. Когда мучительница попадет ко мне в руки, она заплатит за это сторицей.

— Нет, нет, — возразила девушка, — она не думала причинить столько зла. Вообще-то, я уверена, у нее доброе сердце, просто она не может иначе.

Это замечание преисполнило Джорджа восхищением, однако заставило громадный дворец содрогнуться снизу доверху.

— Клянусь честью, — сказал он, — тут я не могу вас оставить, а то мои палаты рухнут мне на голову. И поместить вас в один из наших карцеров я тоже не смею — попробуй я сделать это насильно, как вся наша система самоуправления сразу пойдет к чертям и мы будем отброшены к грубому варварству примитивной эпохи, что совершенно недопустимо. На главном материке есть один музей, так от него у вас кровь в жилах застынет.

— А не могли бы вы отправить меня обратно на Землю? — спросила она.

— Еще ни одна женщина не отбывала отсюда в одиночестве! — воскликнул он с отчаянием. — Я в настолько щекотливом положении, что не смею позволить себе никаких нововведений.

— Да не переживайте вы так, — сказала она. — Мне и подумать страшно, чтобы такого доброго джентльмена ввергли в горнило страданий. Я остаюсь добровольно, и тогда, может, все утрясется. Надеюсь, это окажется не столь мучительно.

— О, восхитительное создание! — вскричал Джордж. — За это я просто обязан вас поцеловать. Кажется, вы нашли выход.

Она ответила на его поцелуй со всей чистотой и нежностью, какие можно вообразить.

— О черт! — воскликнул он, терзаясь угрызениями совести. — Мне претит даже мысль о том, что вас ожидают все напасти этого проклятого заведения. Моя милая, добрая девушка…

— Я не против, — возразила она. — Я ведь работала в магазине на Оксфорд-стрит.

Он ободряюще похлопал ее раз — другой, а в личной карточке записал: «Возвращена в камеру по собственной просьбе».

— В конце концов, это только на время, — сказал он. — Иначе я бы на это не пошел.

Итак, она с гордо поднятой головой под конвоем проследовала в гнусную коробку, оборудованную так же безжалостно, что и все остальные. Целую неделю Джордж крепился и, чтобы отогнать неприятные мысли, читал любовную лирику. Но потом понял, что дольше тянуть он не может.

— Следует, — сказал он самому себе, — лично проверить, что там и как.

В Аду должностные лица передвигаются с поразительной быстротой. Джордж в считанные минуты — оставил позади парочку континентов и постучался в убогую парадную дверь невзрачного обиталища бедняжки Рози. Шапку-невидимку он решил не надевать, а может, даже и не вспомнил о ней; во всяком случае, открыв ему, причем три или четыре бесенка путались у нее под ногами, она сразу его узнала. Он отметил, что на ней была предписанная администрацией старомодная затрапезная форма и выглядела она в ней, как роза в консервной банке.

У него свалилось с души тяжкое бремя, когда он убедился, что дикий волос, судя по всему, не сумел приняться на ее живой плоти. Порасспросив Рози, он выяснил, что волос она употребила для подушки, которую подсунула под голову мужу-болванке — тот храпел, нагло развалившись перед камином. Она, впрочем, призналась, что маленький кустик появился на синяке, оставшемся после щипка.

— Они обязательно выпадут, — с ученой миной изрек наш герой — когда кожный покров придет в норму. Волос предназначен только для мертвечины, тогда как вы… — И он выразительно причмокнул.

— Надеюсь, что выпадут, — сказала она, — а то ножницы их не берут. Но с тех пор, как я пообещала старшенькому из малышей склеить из них искусственные усы, волосы вообще перестали поступать.

— А не попробовать ли мне их срезать? — предложил наш герой.

— Нет, что вы, — ответила она, покраснев. — Да малыш теперь и не плачет. Когда я тут поселилась, они все были такие капризные, а теперь их как подменили — до того изменились.

Разговаривая, она не переставала хлопотать по хозяйству.

— Вы, похоже, ужасно заняты, — посетовал Джордж.

— Простите, — ответила она с улыбкой, — но мне ужас сколько надо успеть. Правда, в хлопотах хоть время быстро бежит.

— И вам ни разу не захотелось, — сказал Джордж, — сходить на дневной концерт?

— Об этом нечего и думать, — сказала она, кивнув на мужа-болванку, — вдруг он проснется и потребует чаю? А кроме того, мне и так развлечений хватает — у соседей, как видно, каждый день гости, приятно послушать, как они там поют и веселятся. И даже больше: когда я мою окна, а это приходится делать довольно часто, то всегда вижу на улице людей в роскошнейших туалетах. Люблю смотреть, когда красиво одеваются.

— Сами-то вы одеты не больно привлекательно, — заметил Джордж с грустью в голосе.

— Да, я одеваюсь довольно скромно, — согласилась она, рассмеявшись, — но у меня столько забот, что тут не до туалетов. Вот только одного бы хотелось — чтобы материал был чуточку покрепче. Петли на чулках то и дело спускались, и от них пришлось совсем отказаться. А стоит только выйти за покупками… Но к чему утомлять вас всей этой чепухой.

К этому времени совесть заела Джорджа так основательно, что он не рискнул спросить, про что собирался.

— До свидания, — сказал он, пожимая ей руку.

Она так нежно на него поглядела, что он счел прямым своим долгом предложить ей братский поцелуй. И тут двери захлопали, из камина повалил дым, а бесенята раскрыли рты, изготовившись завопить.

— Нет, нет, — возразила она, смягчая суровость отказа ноткой невыразимого сожаления, и показала на мужа-болванку.

— Да не обращайте вы на него внимания! — вскричал наш герой. — Это всего-навсего болванка. — И с этими словами он пинком отправил манекен прямехонько в камин.

— Ну, раз уж он ненастоящий, — сказала Рози, — думаю, греха в этом не будет.

И она наградила Джорджа поцелуем, который тот нашел в общем и целом сладостным, но поскольку, однако, поцелуй поднял ее в его мнении еще выше, постольку усугубил и раскаянье Джорджа по тому поводу, что именно он стал причиной всех ее бед.

Вернувшись к себе, бедняга утратил сон и аппетит. Он вызвал сослуживцев, чтобы скоротать с ними ночь за покером, и, хотя ему четыре раза кряду выпадал флеш-рояль [28], радости от того не было никакой. Утром зазвонил телефон. У Джорджа стоял единственный аппарат на всю планету, который не отключался, стоило поднять трубку и сказать пару слов; на этот раз он с удовольствием уступил бы свою привилегию кому-нибудь другому. На проводе был сам Дьявол — и вне себя от бешенства. Он без обиняков обвинил нашего героя в откровенной высоконравственности.

— Проклинать и браниться вы мастер, — возразила жертва обиженным голосом. — А только в том, что она к нам попала, не я виноват. Я прекрасно вижу, что, если ее оставить, она может вызвать у нас разложение, но раз ее нельзя отправить назад, что мне прикажете делать?

— Соблазнить ее, кретин несчастный! — ответилДьявол. — Вам что, никогда не доводилось соблазнять женщин?

— Насколько мне известно, не приходилось, — честно признался Джордж.

— Ну так теперь у вас есть возможность этим заняться, — произнес Дьявол шелковым голосом, от которого, однако, из трубки посыпались синие искры. — Заполучив ее душу, с телом уж как-нибудь разберемся. Это дело я целиком и полностью передаю в ваши руки. Но если вы меня подведете, у меня тут найдется парочка древних заведений, которые я не премину восстановить персонально для вас.

Мысль о соблазнении этой исключительно добродетельной и прекрасной девушки была Джорджу глубоко отвратительна, однако такой вариант все же представлялся менее отталкивающим, нежели ванна из кипящей серы. Чтобы утопить остатки раскаяния, он принял стаканчик-другой и распорядился привести Рози в шелковый шатер, который по его приказу разбили под сенью рощ и фонтанов, окружающих твердыню. Он прикинул, что, если какая-нибудь подрывная реплика Рози обрушит потолок им на голову, шелк будет во всех отношениях предпочтительней черных базальтовых глыб.

Ее довольно быстро доставили, хотя нашему герою показалось, что прошло много времени. Одному Небу ведомо, как она сохранила свое ослепительное здоровье в нечистом сером воздухе дальних предместий Ада, но у нее был все тот же свежий и бодрый вид, а тело, казалось, просвечивает сквозь унылые тряпки, как апельсин — сквозь папиросную обертку. Джордж от природы не отличался особой напористостью, теперь же у него и вовсе кошки скребли на душе. Он, разумеется, оказал ей самый теплый прием, но когда б все ученые мира поместили их объятия и поцелуи в возгонную колбу, им бы не удалось выделить в осадок ни единой крохи греха — ибо те и другие были настолько естественны и невинны, что лучшего нельзя и желать.

Я допускаю, что для почина естественность и невинность совсем неплохи. Джордж, однако, не продвинулся дальше того, чтобы предложить ей чашечку чая, а это если и посчитают за грех, так только в университете. Они разговорились; он, не в силах удержаться, поведал ей о своих радостях и горестях по соседству c Тоттнем-Корт-роуд, а все потому, что не хотел иметь от нее тайн. Она ответила такой же откровенностью. Невозможно описать чувства Джорджа, когда он узнал, что она осиротела в четырнадцать лет и жила с тех пор у тетки, пожилой дамы, предрасположенной к строгости. Минуты летели, как облетают лепестки неповторимого эдельвейса, отцветающего на самом краю пропасти.

Начинало смеркаться; дрозды постепенно замолкли, и немного погодя в воцарившейся тишине зазвенели дивные соловьиные трели. Наша юная пара, сидевшая у открытого полога, тоже как-то приумолкла, и на нее снизошла дивная истома, каковая, подобно безмолвию бытия, позволила им уловить в своих сердцах еле слышные нарождающиеся звуки иной гармонии. Обилие плакучих ив, что голубели в призрачном сумраке, сообщало этому уединенному девственному уголку огромного сада нечто китайское.

Их пальцы переплелись. Над погруженными в тень деревьями поднялась луна невероятных размеров — ведь она была не что иное, как Ад-Главный.

— Говорят, — мечтательно произнесла Рози, — что пятна на ней - это кратеры.

Что одному сладкий сон, то другому горькая явь — бывает и так. Джордж мигом очнулся.

— Ну ладно, — сказал он, — пора и поужинать. У меня сегодня день рождения, будет много шампанского.

Он-то рассчитывал, что неискушенное существо примет его слова за приглашение к оргии, однако не учел, что дал ей фору тем, что сам уже порядком опьянел от одного звука ее голоса. Как раз в таких обстоятельствах и проявляется истинный характер мужчины: ради прихоти влюбленного Джордж был готов поставить на карту свое будущее. Его разум сдавал под напором сонма добродетельных мыслей. Он начал даже подумывать о том, не предложить ли Дьяволу отправить в кипящую серу мужа-болванку, с тем чтобы он, Джордж, занял место бесполезного манекена, но удержался от этого безумного шага, вспомнив про бесенят.

Мысль о Хозяине на минуту вернула его на адскую почву.

— Дорогая, — спросил он, потрепав ее по руке, — а не хотела бы ты стать кинозвездой?

— Ни за что, — ответила она.

— Как-как? — переспросил он.

— Ни за что, — повторила она.

— М-да, — сказал он. — Так-так-так!

На предмет совращения он имел при себе бриллиантовое колье, но ее ответ привел его в такой восторг, что он не удержался и надел ожерелье ей на шею без всяких предварительных условий. Она была рада не столько подарку, сколько чувствам, одушевлявшим дарителя. Она заявила, что Джордж — самый добрый и самый лучший из мужчин, и даже (не знаю, можно ли отнести это только за счет шампанского) твердо стояла на том, что он очень красив.

Одним словом, ужин прошел словно под звон свадебных колоколов, но общее впечатление подпортило то, что Джордж так и не видел ему достойного продолжения. Кое-кто мог бы сказать, что в данном случае вполне уместно воспоследует сера, но Джордж был с этим решительно не согласен. Да что говорить! Когда он проформы ради разыграл все свои карты, ему вдруг ясно представилась отвратительная картина того, что его ожидает, и он не смог подавить душераздирающий стон.

— Что с тобой, милый? — опросила Рози голосом нежней не бывает.

— Ничего, — ответил он, — так, пустяки. Вот только гореть мне в вечном огне, если не удастся тебя соблазнить.

— То же самое говорил мне молодой человек у галантерейного прилавка, — в смятении сказала она.

— Но я-то говорю в прямом смысле, — возразил он. — Уж ты мне поверь, сера и любовь — совсем не одно и то же, что бы там ни писали поэты.

— Ты прав, — заявила она с радостью, которая в данных обстоятельствах прозвучала не вполне к месту, — любовь и сера — совсем не одно и то же. — И с этими словами стиснула ему руку.

— Там, боюсь, мне не выпадет свободной минутки, чтобы о тебе вспомнить, — сказал он, прямо-таки гипнотизируя ее взглядом.

— А тебе там не бывать, — сказала она.

— Он сказал, что буду! — воскликнул Джордж.

— Нет, — возразила она, — если… если тебя спасет — то, что…

— Что? — вскричал Джордж.

— Что ты меня соблазнишь, — прошептала она. Джордж возражал, но малоубедительно: его окончательно пленило то, как очаровательно она это предложила. Заключив ее в объятия, он постарался вместить в один-единственный поцелуй всю свою благодарность за ее доброту, все свое восхищение ее красотой, все свое уважение к ее личности, а также глубокое сожаление о том, что ей пришлось осиротеть в четырнадцать лет и остаться на попечении тетки, несколько предрасположенной к строгости. Для одного-единственного поцелуя это, конечно, многовато, но наш герой не пожалел сил.

Наутро он был обязан позвонить Дьяволу и доложиться.

— Я буду держать тебя за руку, — сказала Рози.

— Хорошо, милая, — ответил он, — это придаст мне мужества.

Межпланетная соединила молниеносно. Дьявол голосом громовержца спросил, каковы успехи.

— Девушка соблазнена, — довольно сухо ответил Джордж.

— Великолепно! — одобрил Хозяин. — А теперь докладывайте, как это в точности произошло.

— Я, — сказал Джордж, — всегда считал вас за джентльмена.

— Меня, — парировал Дьявол, — интересует чисто рабочий аспект. Хотелось бы знать, какие мотивы побудили ее поддаться вашему почти неуловимому обаянию.

— Как то есть какие?! — воскликнул Джордж. — Уж не думаете ли вы, что эта достойная девушка могла допустить, чтобы я варился и жарился в кипящей сере?

— Как вас прикажете понимать? — взвился Дьявол. — Она что же, поступилась добродетелью только ради того, чтобы избавить вас от кары?!

— А какая другая причина, по вашему мнению, — вопросил наш герой, — могла ее на это подвигнуть?

— Влюбленный осел! — припечатал Дьявол и начал его поносить жутким голосом раз в десять покрепче, чем накануне.

Джордж внимал ему со страхом и яростью. Наконец Дьявол истощил запас проклятий и перешел на более спокойный тон.

— Остается единственный выход, — сказал он, — и считайте, что вам еще очень повезло, потому что именно вы — червь ничтожный! — нужны мне для этого дела. Не то вы бы уже сегодня корчились у меня на сковороде. Но при сложившемся раскладе мне, видимо, придется лично заняться проблемой, и для начала вам предстоит жениться на девушке…

— Хоть сейчас, — поспешил вставить наш герой…

— Пришлю епископа, он вас обвенчает, — продолжал Дьявол, — а через неделю, если отпустит подагра, я прикажу вам познакомить меня с женой и сам предприму совращение.

— На что именно? — встревожился Джордж.

— На тот самый грех, которому особенно подвержены замужние женщины, — ответил Дьявол. — Ей нравятся нафабренные усы?

— О черт! Он спрашивает, — прошептал Джордж Рози, — нравятся ли тебе нафабренные усы!

— Нет, милый, — ответила Рози, — мне нравятся рыжие, щеточкой, как у тебя.

— Она говорит, что ей нравятся рыжие, щеточкой, как у меня, — сообщил Джордж не без нотки самодовольства.

— И прекрасно! У меня будут еще рыжей и щетинистей, — ответствовал Сатана. — Держите ее при себе. Еще не было случая, чтобы я потерпел фиаско. И кстати, Постлуэйт…

— Я слушаю, — сказал Джордж. — Еще что-нибудь?

— Без болтовни, — предупредил Дьявол с угрозой. — Если она пронюхает о моих планах, не пройдет и часа, как вы окажетесь в сере. Джордж повесил трубку.

— Извини, дорогая, — сказал он, — но мне нужно в одиночестве поразмыслить о том, что я только что услышал.

Он удалился под сень ивовых рощ, которые в тот ранний час дышали свежестью утренней росы и полнились пением птиц. В это лучшее утро своей жизни он с особым удовольствием выкурил бы первую дневную сигарету, но после разговора с Дьяволом ему было не до курева. «Либо-либо, — сказал он самому себе. — Или у него выгорит, или нет. В последнем случае он впадет в адскую ярость, в первом — впаду я».

Положение казалось безвыходным; таким бы оно и осталось, когда б любви, чьи дурманы неоднократно воспеты стихами и прозой, не было свойственно еще одно качество, которое пребывает в незаслуженном небрежении, а именно способность разума к спокойным и ясным суждениям. Когда улеглась буря переживаний, наш герой обнаружил, что ум его так же невозмутим и прозрачен, как небо над взморьем в раннее утро. Он немедленно закурил.

— В конце концов, у нас в запасе еще несколько дней, — пробормотал он, — а время — понятие относительное. Взять хотя бы этого малого Приора, который прямо сейчас готов осушить вселенную, но все еще будет тянуться к кружке, когда обо всех наших мизерных жизнях и память исчезнет. Обратно же, кто-кто, а я-то знаю, что сладостные минуты могут растянуться на целую вечность. И вообще, никогда не поздно удрать.

Сия мысль явилась ему так же легко и естественно, как, несомненно, Мильтрна осенило написать «Потерянный рай»: «Гм, а напишу-ка я „Потерянный рай“». — «И вообще, никогда не поздно удрать». Всего несколько слов — но каков результат! В обоих случаях оставалось только обдумать детали.

Наш герой отличался изобретательностью. Больше того, ему помог и некий резкий звук, напоминающий крик возвращающихся с зимовья лебедей, — Харонова сирена. В этот час прославленный шкипер отвалил от причала Ада-Главного, где сдал партию мужского груза, и взял курс на планету Джорджа. Корабль появился в виду, рассекая утреннюю синь, сияя белизной в лучах местного светила и оставляя за кормой след наподобие самолетного, только много красивей. Впечатляющая была картина. Скоро Джордж уже мог различить суетившихся на палубе женщин и слышать их крики: «Это Буэнос-Айрес?» Не теряя времени, он вернулся во дворец, воссел в самом величественном из залов и отправил курьера в гавань, приказав ему: — Попроси капитана зайти, мне нужно с ним переговорить.

Харон не заставил себя ждать и вошел вразвалку следом за курьером. Он, возможно, еще поворчал бы самую малость, но при виде бутылки на столе у Джорджа глазки у него заблестели — и неудивительно: в бутылке было не что иное, как тот самый жидкий огонь под названием Патентованный Адский Ром Древней Выдержки, напиток столь же редкий, сколь вожделенный.

— Капитан, — сказал Джордж, — до сих пор мы с вами, смею надеяться, прекрасно ладили. Мне придется задать вам один вопрос, который может прозвучать намеком на ваше служебное соответствие. Однако, уверяю вас, задам я его не по собственной воле; а чтобы вы убедились, насколько я лично ценю вас как друга, как настоящего мужчину и в первую очередь как морского волка старой закваски, позвольте просить вас оказать мне сначала любезность, выпив со мной по маленькой.

Харон был немногословен.

— Есть! — произнес он.

Джордж разлил ром. Когда Харон опрокинул стакан, Джордж сказал: — Шеф втайне гневается на вас по поводу миссис Сомс из Бейсуотера[29].

— Отдать концы, — хмыкнул Харон, нахмурившись.

— Неужто вы забыли, что я уже два раза напоминал вам о ней? — продолжал наш герой. — Ей стукнуло сто четыре, и она злее цепной собаки. Шеф не может понять, почему вы до сих пор ее не доставили. — И с этими словами он наполнил пустой Харонов стакан.

— Отдать концы! — повторил прославленный шкипер.

— Вероятно, — гнул свое Джордж, — при всех своих многочисленных обременительных обязанностях вы не придали особого значения внеочередному распоряжению касательно одной какой-то старухи. Я бы на вашем месте, положа руку на сердце, напрочь забыл про это дело. Тем не менее вы шефа знаете. Он начал поговаривать о перестановках в Адмиралтействе; впрочем, не принимайте этих разговоров всерьез. Мне нужно лично побывать на Земле по важному делу, а я установил, что молодая женщина, которую вы доставили сюда по досадному недоразумению, обучалась на медсестру. Можете не сомневаться, мы с ней на пару в мгновенье ока охомутаем старую грымзу и доставим ее на судно. Когда шеф оправится от приступа подагры, она уже будет здесь, и фарватер между вами снова будет чист как стеклышко.

Сказав так, он плеснул остатки рома в стакан старого морского волка.

— Есть! Есть! — согласился прославленный шкипер.

Джордж тут же вызвонил ординарца, и тот ввел Рози, одетую в умопомрачительную служебную форму.

— Сию же минуту на корабль! — приказал он.

— Есть! Есть! — воскликнул Харон.

— Мне удастся тебя вызволить, — шепнул Джордж возлюбленной, — если ты ни разу не обернешься назад. Обернешься — нам крышка.

— Не волнуйся, — сказала она. — Пока мы вместе, ничто никогда не заставит меня оглянуться.

Итак, они очутились на борту. Для Харона все сухопутные крысы были тронутыми, больше того, он давно подозревал, что в верхах под него копают, а потому был весьма благодарен Джорджу за полученную информацию. Джордж распорядился отнести целый ящик превосходного рома (последний в мироздании) к капитану в каюту, дабы Харон, чего доброго, не вспомнил, что и слыхом не слыхивал о старухе Сомс.

Могучий лайнер отвалил от причала под аккомпанемент свистков и команд на непонятном морском языке. Джордж заперся в радиорубке под тем предлогом, что ему нужно держать с шефом постоянную связь. Будьте уверены, Сатана рвал и метал, узнав про побег, но это привело лишь к тому, что засевшая в его членах подагра разыгралась в тысячу раз сильнее и уже окончательно взбесилась, когда ему так и не удалось наладить связь с кораблем.

Дьявол не придумал ничего лучшего, как сотворить в непроторенных пустынях космоса призрачные видения, которые могли бы соблазнить Рози оглянуться. Скажем, справа по курсу вдруг выскакивала на манер буйка парижская шляпка и сразу же — так быстро летел корабль — оставалась далеко за кормой. В других случаях возникали образы наизнаменитейших киноактеров — любимцы публики восседали на серебристых планетах отдаленных созвездий, поправляя прическу. Рози осаждали сотнями подобных соблазнов, и, что было куда мучительней, бесенята не давали покоя, своими преследованиями: дергали сзади за волосы, теребили одежду, изображали попавшего за шиворот паука, короче, чинили всевозможные мелкие пакости, настолько хорошо всем нам знакомые, что их легче представить, чем описать. Но преданная подруга стояла на носовой палубе, крепко вцепившись в перила, и ни разу даже не моргнула.

Такая преданность, помноженная на бдительность Джорджа у приемника и беспробудные возлияния Харона, который не вылезал из каюты, привела к тому, что вскоре лайнер благополучно достиг земных широт и лег в дрейф. Джорджа и Рози с головокружительной скоростью спустили вниз по невидимому канату, и они совершили мягкую посадку в постель к почтенной долгожительнице миссис Сомс.

Обнаружив у себя под боком юную парочку, старуха рассвирепела. — Выметайтесь сию же минуту! — завопила она.

— Тише, — сказали они. — Выметаемся.

И надо же такому случиться, что на другой день я повстречал их на Оксфорд-стрит, где они изучали витрины мебельных магазинов; тогда-то Джордж и поведал мне всю эту историю.

— Значит, ты утверждаешь, — заметил я, — что на самом деле наша вселенная — это бездонная кружка пива?

— Утверждаю, — ответил он. — Так оно и есть. А в доказательство я покажу тебе то самое место, где Рози получила щипок от этой ревнивой мерзавки.

— То самое место? — воскликнул я.

— Ну да, — сказал он. — Это случилось вон в том магазине через дорогу, как войдешь — сразу направо, за прилавком, что в самом конце отдела чулок и перед началом полотняных изделий.

AX, УНИВЕРСИТЕТ!

Жил в предместье Лондона один старый отец, нежно любивший своего единственного сына. И поэтому, когда юноше шел восемнадцатый год, старик позвал его и, благожелательно щурясь сквозь очки в роговой оправе, сказал: — Ну, Джек, школу ты закончил. Теперь ты, конечно, мечтаешь об университете.

— Да, папа, — сказал сын.

— Это разумно, — сказал отец. — Годы, проведенные в университете, бесспорно, самые лучшие в жизни. Даже не говоря о широких познаниях, отличных профессорских лекциях, о внушающих почтенный трепет серых корпусах, обо всей атмосфере культуры и утонченности, человеку в эту счастливую пору обеспечена материальная поддержка.

— Да, папа, — сказал сын.

— Собственные апартаменты, — продолжал отец, — обеды с друзьями, неограниченный кредит у лавочников, трубки, сигары, кларет, бургундское, наряды.

— Да, папа, — сказал сын.

— Там существуют превосходные клубы, — сказал старик, — все виды спорта, гребные гонки, спектакли, балы, вечера, скандалы, кутежи, проказы, розыгрыши, одним словом — все развлечения, какие только можно вообразить.

— Да, папа! Да! — воскликнул сын.

— Безусловно, на свете нет ничего более прекрасного, чем ученье в университете, — сказал отец. — Весна жизни! Сплошные удовольствия! Кажется, будто мир кишит устрицами и внутри каждой из них жемчужина. Ах, университет! Впрочем, я не намерен посылать тебя туда.

— Так какого же черта ты затеял весь этот разговор? — спросил бедняга Джек.

— Чтобы ты не подумал, что я о тебе не забочусь и недооцениваю удовольствий, которых вынужден тебя лишить, — сказал отец. — Видишь ли, Джек, я не могу похвастать здоровьем; ничего, кроме шампанского, мой организм не принимает, и, если мне случается выкурить второсортную сигару, у меня становится противно во рту. Мои расходы ужасно возросли, и я смогу оставить тебе очень мало, но все же самое заветное мое желание — устроить твою жизнь.

— Если это действительно твое желание, ты можешь осуществить его, послав меня в университет, — сказал Джек.

— Мы должны думать о будущем, — сказал отец. — Тебе придется зарабатывать себе на жизнь, а жить ты будешь в мире, где культура — самый неходкий товар. Если ты не намерен стать учителем или священником, от университетской премудрости тебе будет мало проку.

— Так кем же мне быть? — спросил юноша.

— Недавно, — сказал отец, — я прочел фразу, которая подобно внезапной вспышке молнии прорезала мои мрачные раздумья о твоем будущем: «Большинство игроков слабы». Я вычитал эти слова в брошюрке, описывающей восхитительную и повсеместно распространенную игру в покер. Ведется она на специальные марки, их называют еще иначе фишками, и каждая такая фишка означает определенную сумму денег.

— И ты хочешь, чтобы я стал шулером? — вскричал сын.

— Вовсе нет, — поспешно возразил старик. — Я прошу тебя быть сильным, Джек. Я прошу тебя проявить инициативу, характер. Зачем учить то же, что учат все? Ты, мой дорогой мальчик, первый примешься за изучение покера так же систематически, как берутся другие за языки, физику, математику и все такое. Ты первый подойдешь к игре всерьез, по-научному. Для твоих занятий я оборудовал уютную комнатку: стул, стол, нераспечатанные колоды карт. На книжной полке собраны лучшие фундаментальные труды, посвященные покеру, а над камином висит портрет Макиавелли.

Все протесты юноши были напрасны, так что он против воли засел за учебу. Он добросовестно потрудился, проштудировал книги, истрепал сотню карточных колод и к концу второго года отправился в дорогу, снабженный отцовским благословением и наличной суммой, достаточной, чтобы продержаться несколько партий, ставя по одному пенни.

После отъезда Джека старик утешился шампанским, первосортными сигарами и другими приятными мелочами, скрашивающими старость и одиночество. Жизнь его текла очень неплохо, и он был вполне доволен положением дел, когда однажды раздался телефонный звонок. Вызов был с континента, от Джека, о существовании которого старик почти уже забыл.

— Привет, папа! — В голосе сына слышалось сильнейшее возбуждение. — Я в Париже, играю сейчас в покер с американцами.

— Желаю тебе удачи! — сказал старик, намереваясь положить трубку.

— Слушай, папа! — вскричал сын. — Тут такое дело. Ну, в общем, я разок решил сыграть без лимита.

— Да смилостивится над тобой Господь! — сказал старик.

— Двое из них тоже держатся, — сказал сын. — Они уже подняли ставку до пятидесяти тысяч долларов, а у меня нет больше ни цента.

— Уж лучше бы мне видеть моего сына в университете, чем в таком положении, — простонал старик.

— Но у меня четыре короля! — воскликнул сын.

— Ты не можешь быть уверен, что у других нет четырех тузов или даже флеша, — сказал старик. — Сдавайся, мой бедный мальчик. Бросай игру, а впредь играй на сигаретные бычки с соседями по меблированным комнатам.

— Но послушай, папа! — взмолился юноша. — Сейчас не та игра. Я видел в сбросе туза и еще другие карты. Флеши здесь ни у кого быть не может.

— Правда? — крикнул старик. — Никто не посмеет сказать, что я не пришел на помощь моему мальчику. Задержи их. Я мчусь к тебе на подмогу.

Молодой человек вернулся к карточному столу и попросил своих противников приостановить игру до приезда его отца, на что те, с улыбкой разглядывая собственные карты, охотно согласились.

Пару часов спустя старик прилетел в Ле Бурже и вскоре стоял уже у игорного стола, потирая руки, довольный, приветливый, весело поблескивавший стеклами очков. Он пожал руки американцам, отметив про себя, что вид у них преуспевающий.

— Так, — сказал он, занимая место сына и вытаскивая деньги. — Ну и что же мы имеем?

— Ставка, — сказал один из игроков, — пятьдесят тысяч долларов. Я ответил. Слово за вами. Ваше дело принять или повысить.

— Или отступить, — сказал другой.

— Я доверяю суждению моего сына, — сказал старик. — Я повышу еще на пятьдесят тысяч, даже не заглянув в свои карты. — И он выложил на стол сто тысяч долларов.

— Я перекрою еще на столько же, — сказал первый игрок.

— Я отвечу, — сказал другой.

Старик бросил взгляд на свои карты. Лицо его пошло пятнами: с губ сорвался глухой, протяжный стон. Он долго колебался, явно переживая тяжкую внутреннюю борьбу. Наконец, собрав все свое мужество, он рискнул последней сотней тысяч (иначе говоря, всеми сигарами, шампанским и остальными мелкими радостями бытия), несколько раз облизал губы и сказал: — Я отвечаю.

— Четыре короля, — сказал первый игрок, открывая карты.

— Дьявол! — сказал второй. — Четыре дамы.

— А у меня, — почти проревел старик, — четыре валета. — С этими словами он повернулся к сыну, вцепился в отвороты его пиджака и немилосердно потряс. — Будь проклят тот день, когда я стал отцом такого безмозглого дурака!

— Клянусь, я думал, что это короли! — вскричал юноша.

— Разве ты не знаешь, что «V»-это валет? — спросил отец.

— Боже мой! — сказал сын. — Я думал, «V» имеет какое-то отношение к французским королям. Знаешь, Карл, Людовик, V один, V два, V три. Как жаль, что я никогда не был в университете!

— Ступай туда, — сказал старик. — Туда, или к черту, или куда хочешь. Только чтобы я больше не видел тебя и не слышал о тебе. — И он с шумом удалился, прежде чем сын или кто-нибудь другой вымолвил слово, хотя бы объяснил ему, что игра шла «хай-лоу» и что четыре валета забирают половину котла.

Молодой человек положил в карман свою долю, пробормотал, что невежество любого рода печально, распрощался с партнерами, без дальнейших проволочек покинул Париж и очень скоро поступил в университет.

ДО ВСТРЕЧИ НА РОЖДЕСТВО

— Доктор! — воскликнул майор Синклер. — Без вас мы просто не сможем справлять Рождество.

Друзья, пришедшие проститься с доктором Карпентером и его женой, пили чай у них в гостиной.

— Он обязательно вернется, — успокоила гостей миссис Карпентер. — Я вам обещаю.

— Едва ли это получится, — возразил доктор. — Хотя отпраздновать дома Рождество, конечно, очень хочется.

— Но вы же едете с лекциями всего на три месяца, — удивился мистер Хьюитт.

— Где три, там и четыре, — отозвался доктор Карпентер.

— Как бы то ни было, к Рождеству он вернется в Англию. — Миссис Карпентер ослепительно улыбнулась. — Можете мне поверить.

И гости поверили. Готов был поверить жене и сам доктор, ведь уже целых десять лет она давала за него обещания, что он будет присутствовать на званых обедах, банкетах, приемах и прочих светских мероприятиях, — и обещания эти неизменно сбывались.

Пришло время прощаться. В адрес хозяйки дома звучали многочисленные комплименты: Гермиона, как всегда, все предусмотрела. Сегодня вечером она с мужем выезжает на машине в Саутгемптон; пароход отплывает завтра утром - никаких поездов, никакой суеты, спешки, волнений. Да, повезло доктору, с такой женой — хоть на край света. В Америке его ждет колоссальный успех. Гермиона, можно не сомневаться, обеспечит ему все условия для работы — она это умеет, да и сама тоже скучать не будет. Одни небоскребы чего стоят, в Литтл-Годверинге такого не увидишь. «Только непременно возвращайтесь». «Да, я его привезу, вот увидите. О том, чтобы остаться в Америке, не может быть и речи. Нет, на продление контракта он ни за что не пойдет. Неужели вы думаете, что муж соблазнится местом в какой-нибудь суперсовременной американской клинике? Да никогда в жизни! Он нужен нашей городской больнице. И потом, к Рождеству мы должны быть дома».

— Да, — заверила миссис Карпентер последнего засидевшегося гостя. — Я за этим прослежу. На Рождество мы непременно приедем домой. До скорой встречи.

Вещи были сложены, дом убран, окна закрыты. Помыв за гостями чайную посуду, служанки зашли попрощаться и поспешили на автобус.

Все было готово, оставалось лишь запереть двери да прибрать в гостиной.

— Ступай наверх, — распорядилась Гермиона, — и переоденься. Наденешь коричневый костюм, а этот положишь в чемодан. Не забудь только все из карманов вынуть. Остальное сама сделаю. Твое дело-не мешаться под ногами.

Доктор поднялся наверх, разделся, однако вместо коричневого костюма надел почему-то старый грязный купальный халат, который был припрятан у него в шкафу. Затем, покончив с еще какими-то мелкими делами, он вышел на площадку и, перегнувшись через перила, крикнул жене: — Гермиона, можно тебя на минутку?

— Конечно, дорогой. У меня уже все готово.

— Подымись, пожалуйста, наверх, я тебе кое-что покажу.

Гермиона поднялась и, увидев мужа в старом халате, воскликнула: — Что это значит, мой милый? С какой это стати ты напялил на себя эту рванину? Я же тебе давным-давно велела этот халат сжечь.

— Лучше скажи, кому пришло в голову бросать в ванну золотую цепочку? — спросил доктор.

— Ты с ума сошел? У нас в доме никто золотых цепочек не носит!

— Взгляни сама, если мне не веришь, — сказал доктор. — Возьми фонарь, вон она блестит, видишь?

— Наверняка служанка уронила свой позолоченный браслет, — сказала Гермиона, но фонарь взяла и, нагнувшись, заглянула в водосток. В ту же секунду доктор поднял короткую чугунную трубу и, размахнувшись, изо всех сил несколько раз ударил жену по голове, после чего, подхватив труп за ноги, сбросил его в ванну.

Затем доктор скинул купальный халат и, совершенно голый, достал с полки завернутые в полотенце инструменты и переложил их в умывальник. Покончив с этим, он разложил на полу несколько газет и повернулся к своей жертве.

Гермиона, разумеется, была мертва, она лежала в углу ванны, согнув ноги в коленях, словно готовящийся к прыжку спортсмен.

Доктор очень долго простоял, не спуская глаз с тела жены и решительно ни о чем не думая, а затем, спохватившись, вдруг увидел, что ванна полна крови, и вновь начал действовать.

Сначала он расправил руки и ноги покойной, затем стал снимать с нее одежду, что в узкой ванной оказалось делом весьма непростым, а когда Гермиона была наконец раздета, доктор открыл кран. Из крана хлынула было сильная струя воды, но с каждой секундой струя почему-то становилась все слабее и вскоре, — заурчав, иссякла совсем.

— Черт! — догадался доктор. — Она отключила водопровод!

Ему ничего не оставалось, как наспех вытереть руки, распахнуть дверь ванной, предварительно завернув пальцы в чистый кончик полотенца, припереть дверь табуреткой и сбежать вниз, на первый этаж, едва касаясь пола голыми ступнями.

Дверь в подвал находилась в углу прихожей, под лестницей. Где отключается водопровод, доктор знал, так как уже несколько дней возился в подвале, сказав Гермионе, что хочет выкопать винный погреб. Он распахнул ногой дверь, по крутой лестнице сбежал вниз и успел, прежде чем дверь закрылась и помещение погрузилось в кромешный мрак, нащупать и повернуть водопроводный вентиль, после чего, хватаясь за закопченную стену, на ощупь двинулся обратно к лестнице. Только он поставил ногу на нижнюю ступеньку, как в дверь позвонили.

Звонок странным образом не отозвался в ушах доктора, зато почему-то иглой вонзился в живот, прошил мозг. И тут что-то в докторе надломилось: он повалился на покрытый угольной пылью каменный пол и внятно сказал: «Мне конец. Конец».

«Они не имели никакого права возвращаться, — проговорил он и услышал свое собственное тяжелое дыхание. — Нет, я им не дамся, — пообещал он себе. — Не дамся, и все».

Доктор понемногу пришел в себя, встал на ноги и, когда звонок зазвонил снова, даже не вздрогнул. «Позвонят и уйдут, — успокоил он сам себя и тут вдруг услышал, как открывается входная дверь. — Наплевать. — Он поднял плечо, как боксер, который закрывается от удара. — Сдаюсь».

Он услышал голоса. «Герберт! Гермиона!» Уоллинг-форды. Проклятье! Что им надо?! Знают же, что мы сегодня уезжаем. И оба голые! И следы крови на полу! Я погиб! Пропал! Выхода нет!

— Где их черт носит?!

— Машина здесь.

— Может, они зашли в кафе миссис Лиделл?

— Надо обязательно с ними повидаться перед отъездом.

— Или по магазинам отправились. Что-то, вероятно, в последний момент понадобилось.

— Нет, у Гермионы наверняка все заранее готово. Знаешь, мне кажется, я слышу шум воды. Кто-то, по-моему, в ванне моется. Может, крикнуть? Или в дверь посильнее постучать?

— Ты что? Не вздумай. Где тебя воспитывали?

— Подумаешь, уж и крикнуть нельзя.

— Знаешь что? Давай-ка зайдем еще раз на обратном пути. Гермиона сказала, что раньше семи они не уедут. Обедать они собирались по дороге, в Солсбери.

— Думаешь? Ладно. Но если я не выпью на дорожку со стариком Гербертом, он обидится.

— Пошли скорее. В половине седьмого вернемся. Доктор услышал удаляющиеся шаги, стук закрываемой двери. «В половине седьмого, — пронеслось у него в голове. — Успею».

Он вышел из подвала, пересек прихожую, закрыл входную дверь на засов, поднялся наверх и, достав из умывальника инструменты, сделал все необходимое. Затем, уже в халате, опять спустился вниз, неся несколько свертков, упакованных в полотенце или в газеты и аккуратно пришпиленных булавками. Свертки эти он бережно вложил в узкую глубокую яму, выкопанную в углу подвала, завалил яму землей, присыпал сверху угольной пылью и, довольный собой, с чувством выполненного долга опять поднялся на второй этаж. Там он тщательно вымыл ванну, не менее тщательно вымылся сам, еще раз помыл ванну, оделся и отнес вещи жены, а также свой халат в мусоросжигатель.

Теперь, кажется, все в порядке. Уже четверть седьмого, но Уоллингфорды всегда опаздывают, а ему осталось только выйти из дому и сесть в машину. Жаль, конечно, что не удалось дождаться темноты, но он поедет в объезд, минуя главную улицу; впрочем, в этом нет необходимости, ведь в том, что он один в машине, не было ничего удивительного: Гермиона по какой-то причине могла поехать вперед.

И все-таки, когда доктор, никем не замеченный, выехал из города и покатил в сгущающихся сумерках по шоссе, он испытал огромное облегчение. Правда, ехать приходилось очень осторожно: в глазах рябило, да и реакция стала почему-то замедленной, но все это были мелочи. Когда совсем стемнело, доктор, въехав на холм, остановил машину и задумался.

Небо было усыпано звездами. Далеко внизу мерцали городские огни. Доктор ликовал. Все самое сложное уже позади. В Чикаго его ждет Мэрион. Она уже знает, что он овдовел. Никаких лекций он, понятное дело, читать не станет, а устроится на работу в каком-нибудь тихом, благополучном американском городке, где ему ничто не угрожает. Чемоданы, правда, забиты платьями Гермионы, но их можно будет выбросить в иллюминатор. Как удачно, что она печатает письма на машинке — пиши она от руки, и могли бы возникнуть немалые трудности! «Вот как бывает, — со злорадством размышлял он. — Все продумала, все предусмотрела — даже собственную смерть, черт возьми!»«Нет никаких оснований для беспокойства, — рассуждал доктор. — Я напишу от ее имени несколько писем, а потом буду писать все реже и реже. Разок напишу и сам: очень, дескать, хочется поскорей вернуться в Англию, но никак не получается. Дом на пару лет оставлю за собой — пусть думают, что приеду. Может, кстати, года через два-три действительно вернусь и уж тогда замету следы как следует. Что может быть проще! Но на Рождество - никогда!» Продумав план действий, доктор завел мотор и уехал.

Только в Нью-Йорке он наконец почувствовал себя в полной безопасности. Сидя после обеда в холле нью-йоркского отеля и жадно затягиваясь сигаретой, доктор не без удовольствия вспоминал события того, последнего дня в Англии. Подумать только, когда раздался звонок, скрипнула входная дверь и до него донеслись голоса Уоллингфордов — он же находился на волосок от гибели! А теперь в самом скором времени ему предстоит встреча с Мэрион.

К доктору с улыбкой подошел портье и вручил ему пачку писем. Первая корреспонденция из Англии. Интересно, интересно… Он живо представил себе, как сядет за машинку и настучит, подражая деловому стилю Гермионы, несколько писем ее подругам, как поставит в конце характерную женину закорючку, как во всех подробностях распишет, каким успехом пользовалась его первая лекция, какое огромное впечатление произвела на него Америка, что, впрочем, вовсе не помешает вернуться на Рождество домой… Все это ни у кого не вызовет подозрений — на первых порах, по крайней мере.

Доктор просмотрел письма, большинство адресовано Гермионе: от Синклеров, Уоллингфордов, от приходского священника. Одно письмо деловое — из ремонтной конторы «Холт и сыновья».

Он стоял посреди холла, большим пальцем вскрывал конверты и с улыбкой читал письма. Никто из друзей не сомневался, что к Рождеству Карпентеры вернутся в Англию. Ведь на Гермиону можно положиться. «А вот и не угадали, голубчики!» — с американской развязностью воскликнул доктор. Последним он вскрыл письмо из ремонтной конторы и прочел следующее:

«Уважаемая миссис Карпентер, настоящим с благодарностью извещаем Вас, что получили Ваше письмо, а также ключи от дома. Рады, что наша смета (см. ниже) Вас устраивает.

Все работы по дому, в соответствии с договоренностью, будут закончены до Рождества, в связи с чем на этой неделе отправляем бригаду по Вашему адресу.

Готовые к услугам. По Холт и сыновья

В смету включены: земельные работы, строительные работы, облицовка винного погреба в подвале — с использованием лучших качественных материалов на общую сумму 1800 фунтов стерлингов».

ДРУГАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Молодой человек пришел к знаменитому зубному врачу и уселся в кресло. Он брезгливо отмахнулся от зонда, зеркальца и профессиональной улыбки.

— Драть все до одного, — сказал он.

— Позвольте, — возразил врач, — но у вас же очень хорошие зубы.

— А я вам предлагаю, — отозвался молодой человек, — очень хорошие деньги. Врач все же медлил.

— Врачебная этика не позволяет, — сказал он, — удалять здоровые зубы без самых веских на то оснований.

Молодой человек, начав улыбаться при слове «этика», в конце концов осклабился так широко, что явил взору ядреные зубы мудрости. Одновременно он вытянул из жилетного кармашка скатанные трубочкой кредитки и напоказ поигрывал ими.

Врач не обратил на кредитки ни малейшего внимания.

— Если вы хотите избавиться от своих превосходных зубов, — рассуждал он, — то вы наверняка душевнобольной. А я, со своей стороны, убежден, что душевная болезнь — зубное заболевание. Она служит симптомом порчи корней зубов, в особенности верхних. С этой точки зрения…

— Меньше трепа, больше дела, — прервал его молодой человек, утомленный зубоврачебными тонкостями.

Врач пожал плечами и принялся за дело. Как бы опасаясь, что операция некстати вернет молодому человеку здравый смысл, он тридцать третьим рывком щипцов шутливо выдернул из руки пациента денежный сверточек.

Молодой человек не обмолвился ни словом; по его знаку было подано зеркало, и он с явственным удовлетворением оглядел свои онемелые и ввалившиеся челюсти. Он спросил, когда будет готов протез, записался на прием и удалился восвояси.

«Вот тебе и на! — подумал врач. — Похоже, что дело тут не в зубах. Он как пришел, так и ушел с мозгами набекрень».

Врач сильно ошибался. Мозги у молодого человека были на месте, и он прекрасно знал, что делает. За несколько лет омерзительного разгула он дочиста поиздержался, но у него оставался в запасе очень хитрый и ловкий способ разжиться деньгами. А к наличию зубов он относился совершенно так же, как обычно относятся к страхованию жизни, только наоборот. Он полагал, что лучше их не иметь, но в них нуждаться, нежели иметь и не находить им применения.

Вот он и явился к врачу в назначенный день за своими вставными зубешниками, поцыкал ими, поскрежетал самым натуральным образом, отдал за них предпоследний доллар, вышел на улицу, сел в свой фасонистый автомобильчик и припустил так, будто за ним по пятам гнались все члены ссудной кассы, — они бы и погнались, если б его успели заметить.

Он ехал, пока не стемнело, а наутро продолжил путь. Под вечер он прикатил в тот медвежий угол, где в обветшалых усадебках доживают свой век старые и скупые дядюшки. Нашему молодому человеку более или менее — как посмотреть — повезло: его дядюшка был из самых старых и самых богатых, а усадьба его, сущая развалюха, стояла поодаль от прочих.

Подъехав к этому уединенному жилищу, герой наш остановился у крыльца, на починку которого, за много лет не было истрачено ни доллара. «Тем больше их скопилось в чулке», — рассудил племянник и постучался.

Он был слегка озадачен, услышав за дверью цоканье каблучков вместо шарканья туфель угрюмого и тугоухого слуги, и распахнул рот, когда ему отворила пышная приземистая блондинка, этакая шестидесятикилограммовая деточка тридцати с лишним годиков. У нее был алый ротик до ушей, вроде арбузного ломтя, черные, как тушь, ресницы и брови — и крашеная копна золотистых волос, по-девически небрежно ниспадавших на плечи. Наш друг немного приободрился, заметив, что она одета наподобие сиделки, но чрезвычайно короткая юбка и ярко-красные подвязки с огромными бантами вынудили его задуматься, обеспечен ли дорогому дяде подлинно профессиональный уход.

Однако же всякую сиделку нужно суметь как-то обойти, тем более если она плотно загораживает дверь. Герой наш сдернул шляпу и улыбнулся так умильно, что его вставная челюсть чуть не выскочила.

— Я проделал долгий путь из дальнего города, — сказал он, — чтобы повидать моего бедного, дорогого, хворого дядю — Боже его благослови! И никак не ожидал увидеть такую очаровательную сиделку.

Сиделка не шелохнулась и разглядывала его мрачно и подозрительно.

— Боюсь, что он угасает, — продолжал племянник. — Ах, у меня даже было предчувствие - такой телепатический сигнал бедствия позвал меня скорее в дорогу, пока еще не поздно. Допустите же меня к его одру!

Сиделка пребывала в сомнении, но в этот миг из тусклой глубины жилища донесся странный звук, похожий на кваканье громадной жабы. Его издавал сам добрый старый дядюшка: беззубо шамкая, он во всеуслышание требовал немедля провести к нему племянника, чьи нежные и заботливые возгласы разносились по всему дому. Старикан отлично знал, что юному родственнику невтерпеж стать его наследником, и хотел поскорее натянуть ему нос.

Сиделка нехотя посторонилась. Герой наш восторженно и артистично заржал и ринулся в спальню.

Нет ничего трогательней свидания близких родственников после долгой разлуки, особенно если они так любят друг друга, как любили эти двое.

— Дорогой мой дядя! — восклицал племянник. — Как я рад, что мы снова свиделись! Но отчего у тебя такой глухой голос? Отчего такие запавшие глаза? Отчего ты так худ и бледен?

— Ну, если на то пошло, — отозвался дядя, — то и сам ты не больно толст и румян. Нет, мой мальчик, ты осунулся, ты изможден. Волосы у тебя поредели и поседели; мешки под глазами, лицо дряблое, морщинистое. Чудесные белые зубы тебя выручают, а то вполне бы ты сошел за моего ровесника.

— Что поделаешь, — сказал племянник, — тружусь денно и нощно. Нелегко дается успех в наши дни, милый дядя, особенно без гроша за душой.

— А тебе дается успех? — поинтересовался старец. — Неужели больше не пьешь?

— Нет, дядя, в рот не беру, — ответствовал племянник.

— Ну и дела, — сказал дядя, доставая из-под подушки здоровенную бутыль. — Значит, нечего тебя и угощать. — С этими словами он хорошенько отхлебнул, утер губы и продолжал: — А у меня, слава Богу, правильный доктор. Такой, знаешь, грубый, простой, чистосердечный, прямодушный деревенский лекарь старого закала. Мы его называем «коновал на двуколке». Он мне присоветовал лечиться выпивкой.

— То-то у тебя и руки трясутся, — предположил племянник.

— А у тебя нет, что ли? — возразил дядя. — Нельзя, нельзя столько работать. А скажи-ка, племянничек, в картишки-то иной раз грешишь?

— Какие там картишки! — воскликнул племянник. — Давно излечился от этого порока.

— Жалко, жалко, — заметил дядя. — А то бы перекинулись разок-другой. Наш-то старик, коновал на двуколке, он говорит, что мне волноваться живительно. Мы с ним частенько играем за полночь.

— То-то и глаза у тебя так глубоко запали, — вздохнул племянник.

— А у тебя и вообще провалились, — посочувствовал старец. — Ты бы все-таки хоть иногда отдыхал. Ну а с девушками, дорогой мой племянник, с девушками случается пошалить?

— С девушками! — воскликнул племянник, воздевая руки. — Да мне и думать о них противно! Сколько лет я уж даже не гляжу на девушек!

— Ну это ты зря, — сказал дядя. — Наш старик, коновал-то на двуколке, он в курсе медицины. Он мне мою цыпочку и спроворил.

И, повернувшись к сиделке, поправлявшей ему подушки, он ущипнул ее за такое место, которое в фармакологии ни разу не упоминается.

— Понятно! — воскликнул племянник, когда сиделка, негодующе вильнув задом, с ухмылкой удалилась из спальни. — Теперь понятно, бедный мой дядя, отчего ты просто до ужаса худ и бледен!

— В точности как ты, — отозвался дядя, — а ведь ты вполовину меня моложе.

— Что ж, — сказал племянник, пробуя иной подход, — может быть, твой доктор и прав. Может, мне бы не мешало полечиться по вашей методе.

— От всей души тебе это советую, — поддержал его старик.

— Тут одна загвоздка, — заметил племянник, — работать станет некогда. Ты ведь вряд ли ссудишь мне малую толику, чтобы я испробовал твое благотворное лечение?

— Ну нет, — сказал дядя. — Это нет. Ни гроша.

— Так я и думал, — кивнул племянник. — Боюсь, придется мне и дальше трудиться без продыху. Вот ведь огорчится твой добрый старичок, коновал на двуколке! Ты мне все-таки одно скажи, пустяк один, спрашиваю из чистого любопытства. Есть ли надежда, что твои деньги достанутся мне? Ты их мне отказал по завещанию?

— Да ну тебя! — запротестовал дядя. — Нашел о чем беспокоиться!

— Нет, ты скажи, — настаивал племянник. — Ты даже не представляешь, как это мне интересно.

— Ладно уж, раз ты такой дотошный, — сказал дядя. — Я все завещал нашему старику, простому, прямодушному и безотказному, сварливому, твердолобому и мягкосердечному деревенскому ворчуну лекарю старого закала, знал бы ты, как он мне помог своим лечением.

— В самом деле? — сказал племянник. — Признаться, я и ожидал чего-нибудь подобного. Как раз на этот случай у меня все предусмотрено. Позволь-ка, любезный дядюшка.

С такими словами он выдернул подушку из-под головы у старца и прижал ее к его лицу. Престарелый дядя чуть-чуть побрыкался, но жил он не по возрасту, расходовал силы почем зря, осталось их мало, а какие остались, тех ненадолго хватило.

Племянничек, покосившись на дверь, скоренько совлек с себя все одежды и запихнул их под кровать. Затем, может статься слегка продрогнув, он без спросу одолжил дядину ночную рубашку. Потом, затолкав хилый труп дяди под ту же кровать, сам он залез под простыни, сплюнул вставную челюсть в чистый носовой платок, для этой цели припасенный, и откинулся на подушки-живой портрет опочившего старика. Вскоре он заблеял: — Цыпочка! А, цыпочка!

Сиделка поспешно явилась на его зов.

— Сладушка моя, — удивилась она, — а куда же девался твой паршивец племянник?

— Пошел прогуляться тут поблизости, — проквакал наш герой. — И кстати, миленькая, не такой уж он паршивец. Нет, я этого юношу недооценил, и пошли-ка ты за стряпчим. Хочу воздать ему должное в завещании.

— Что с тобой, папуленька? — воскликнула сиделка. — С чего это ты так к нему переменился?

— Я переменился? — обеспокоился племянник. — Нет, деточка, ничуть я не переменился, только вот чувствую, что конец мой близок. А в остальном я тот же самый.

В подтверждение он ее дружески приласкал на дядин манер. Она радостно взвизгнула и, хихикая, отправилась исполнять поручение.

А племянник полеживал себе, ожидаючи стряпчего.

«Продиктую новое завещание, — думал он, — подпишу его каракулями на глазах у стряпчего своей дрожащей стариковской рукой. Потом попрошу всех удалиться-дремота, мол, одолевает, — уложу на постель моего бедного дядю, переоденусь в свое, вставлю зубы, выпрыгну из окна и подойду к двери, будто бы нагулялся. Какие реки слез я пролью, когда мы обнаружим, что несчастный старец отошел в лучший мир!» Довольно скоро на крыльце послышались тяжелые шаги, и дюжий мужичина с объемистым черным портфелем ввалился в спальню.

— А, вот и вы, очень рад, — сказал наш герой. — Я хочу немедля составить новое завещание. Все наследует мой племянник.

— Друг ты мой дорогой, — отозвался новоприбывший, — да тебе, видать, болезнь в голову бросилась. Скажи кому, что мой старый приятель принял меня за стряпчего, а? Нет, давай-ка я тебя осмотрю.

Он откинул простыню и стал тыкать племянника жестким, мозолистым пальцем. Племянник слишком поздно понял, что это не стряпчий, а коновал на двуколке собственной персоной, и испустил тяжкий стон.

— Ну вот то-то и есть, — сказал доктор. — Чего-то такое где-то у нас не так. Надо тебя тут же оперировать, чтобы вернуть рассудок.

При этом он перевернул племянника и вытащил из черного портфеля чудовищный шприц.

— По счастью, — сказал он, — у меня всегда все наготове.

Герой наш хотел было протестовать, но не находил нужных слов опасаясь вдобавок, что под кроватью обнаружится дядя и это будет свидетельствовать не в его пользу. Доктор мигом вкатил ему ниже пояса добрую пинту ледяной жидкости, и середина его туловища оцепенела, а прочие способности утратились: он мог только вращать глазами, что и проделывал изо всех сил.

— Я всего лишь старый, грубый, неотесанный коновал на двуколке, — заметил доктор, — но и я не отстаю от жизни. Душевная болезнь — она заболевание нутряное. Ну-ка, сиделка, вынимай мои инструменты, давай разберемся, в чем там дело.

И беднягу племянника на его собственных глазах, которыми он беспрерывно вращал, вмиг распластали. Доктор потрошил его, точно кожаный саквояж, бегло комментируя свои действия.

— Вот возьми, — говорил он сиделке, — положи это в раковину умывальника. А это на стул. Смотри не перепутай, а то потом черта с два поймешь, куда что девать. Жаль, племянник не возвращается: этичней было бы заручиться перед операцией согласием родственника. Совсем неплохая поджелудочная, учитывая возраст пациента. Положи ее на комод. А эти повесь на спинку кровати. Ну-ка поднеси свечку поближе, — продолжал он. — Что-то я никак не могу понять, отчего он свихнулся. Да ты не капай, не капай туда стеарином, гигиену нарушаешь. А он, конечно, свихнулся, чего бы ему иначе вздумалось завещать деньги этому прохвосту племяннику. Правильно ты сделала, душечка, что оповестила меня и не стала зря тревожить стряпчего. Когда все это кончится, надо нам с тобой будет куда-нибудь съездить поразвлечься.

Тут он ущипнул сиделку примерно за то же место, что и дядюшка с племянником. Такой фамильярный жест не только шокировал, но и крайне расстроил нашего героя, подточив сопротивляемость его организма. «Фу, как непрофессионально, — подумал он, — и хуже того, отдает постыдным сговором».

При этой мысли он напоследок повращал глазами и разом приказал долго жить.

— Батюшки, — сказал доктор, — похоже, что мой пациент тю-тю. Иногда я прямо-таки завидую городским докторам-какие у них операционные залы! Ну, да зато их автобиографии обычно расходятся еле-еле, а для своего старинного друга я как-никак сделал все, что мог, недаром он меня упомянул в завещании. Останься он жив, он бы, чего доброго, его переиначил. Вот какая поразительная игра судьбы! Ты подавай мне, душечка, все эти внутренние органы, а я их наскоро рассую по местам — ведь, — того и гляди, вернется племянник и будет очень сердиться, что они разбросаны по комнате.

ТВОРЧЕСКОЕ СОДРУЖЕСТВО

Жил на свете мужчина по имени Амброз, который гордился своим превосходным профилем и превосходным вкусом. Предполагалось, что его жена должна ежечасно воздавать тому и другому. Медовая блондинка с широким ртом и колдовским взглядом, прекрасней, чем чаша клубники со сливками, она была, однако, слишком простодушна, чтобы выступать в ином амплуа, кроме обожательницы; на этой роли он ее и держал. Тем не менее ему удалось научить ее заказывать шерри и высокомерно отвергать коктейли; порой он, правда, подозревал, что она втайне вздыхает по бокалу «Манхэттена». [30]

У них был домик на Лонг-Айленде и еще один на юге Франции. Как-то раз он разбирал почту.

— Все прекрасно, — заявил он. — Через месяц отправляемся в Прованс. Поглядим на наш миленький домик, на нашу террасу и сад — все в превосходном вкусе, потому что создано по моему проекту. Я сниму тебя нашей кинокамерой, а ты, — сказал он, — ты снимешь меня.

— Хорошо, дорогой, — согласилась она.

— Ах, если бы, — продолжал он, — у нас была парочка идеальных детишек, точное подобие их отца. Мы бы сняли, как они бегут мне навстречу. Мы могли бы снимать их здесь, на Лонг-Айленде, и показывать нашим знакомым в Провансе; или в Провансе и показывать нашим здешним друзьям. Не понимаю, почему ты не завела пары идеальных детишек. Ты же знаешь, как я их хочу.

— Я ведь отказалась от коктейлей, потому что ты так хотел, — сказала она, — и теперь пью шерри. В изнеможении он тронул лоб изящной рукой.

— Я говорю про идеальных детишек, — простонал он, — а ты в ответ несешь чушь про какие-то идиотские коктейли. Оставь меня. Ты действуешь мне на нервы. Я один разберу почту.

Она послушно ушла, но вскоре поспешила обратно, услыхав его горестный вопль.

— Дорогой мой, что тебя так огорчило? — заволновалась она. — Расскажи, расскажи, что случилось?

— Прочти, — ответил он, протягивая ей письмо. — Не трости мне про коктейли. Прочти.

— Что такое?! — воскликнула она. — Ты разорен!

— Я хотел удвоить капитал, — объяснил он. — Подумал, как будет славно. А все потому, что я мечтатель и художественная натура. Избавь меня от упреков.

— У тебя осталась я, а у меня ты, — заявила она, позволив одной-единственной большой слезе скатиться по щеке, как то нередко бывает с женщинами, когда они прибегают для утешения к этому последнему доводу.

— Вот именно, — произнес он, — и мы сможем снимать друг друга в очереди за бесплатной похлебкой, а потом показывать это знакомым. Ты-то, если хочешь, можешь сниматься, но у меня своя гордость.

— А у меня свои бриллианты, — сказала она. — Мы сумеем на них прожить, пока ты будешь писать свою книгу, о которой вечно мне говоришь.

— Вечно говорю? — возразил он. — Я что-то плохо тебя понимаю. А впрочем, великое множество кретинов пишут книги, и те расходятся в сотнях тысяч экземпляров. Сколько, интересно, можно выручить за полмиллиона? Отнеси ко мне в кабинет пачку самой лучшей бумаги и предупреди всех, что меня нельзя беспокоить. Ах, будь у нас парочка идеальных детишек, ты бы могла проследить, чтобы они не мешали мне работать. Объяснила бы им, чем занят их папочка.

Вскоре он водворился у себя в кабинете, что произвело на всех знакомых должное впечатление. Время от времени он выходил к гостям и бродил среди них с отрешенным и утонченным видом. Единственная незадача заключалась в том, что отрешенность не оставляла его и тогда, когда он возвращался за письменный стол, так что ни единой строчки не появилось даже на самом верхнем листе из пачки самой лучшей бумаги: его перо выводило одни лишь профили. «У меня, очевидно, слишком художественная натура, — подумал он. — Я не питаю склонности к грубому сырью жизни, из которого творятся сюжеты. Я — воплощенный стиль. Книги не будет, мы станем нищими, и Дафна перестанет меня обожать. Нужно выйти в широкий мир и увидеть настоящую жизнь. Может, и сюжет подвернется».

Он вышел в широкий мир — стал посещать артистические кабачки Гринич-Виллидж [31], где увидел сплошь писателей, но очень мало настоящей жизни, не говоря уже о сюжетах — среди этой банды он не нашел ни единого.

В конце концов его занесло в самый дешевый я обшарпанный погребок — как раз такой, чьим завсегдатаем пристало быть человеку, у которого не пишется роман и нет денег, которого жена перестала обожать и который в силу всего этого почти расстался с надеждой обзавестись парой идеальных детишек.

Погребок был забит: не исключено, что в описанное малоприятное положение попадает много писателей. Амброзу пришлось сесть за столик к молодому человеку с внешностью бывалого кота, чьи уши изрядно пострадали в сотне безжалостных схваток. У парня была круглая голова, широкий нос, великолепные зубы и голодный взгляд. Рубашка на нем была рваная, а грудь украшала обильная поросль самых что ни на есть настоящих волос.

На руках у него кое-чего не хватало.

— Большой на правой, — объяснил он Амброзу, — мне одна дамочка отстрелила. Я свечку держал. В цирке. Номер на лошади. Всегда била без промаха, а тут взревновала. Этот палец достался кайману. А вот этот оттяпали свайкой. Третий помощник. Бунт на борту. Большой на левой отморожен. Пересекал Лабрадор на попутных санях. «Голосовал» в буран. Доголосовался. Шрамы — все от зубов. Одни от лошадиных, другие — от волчьих. Есть и от дамских.

— Вы, — изрек Амброз, — несомненно, повидали настоящую жизнь.

— И жизнь, и смерть, и рожденье, и страсть — все как оно есть, — согласился тот. — А сейчас мне бы только увидеть бифштекс.

— Чего проще, там как раз один на плите поспевает, — заметил Амброз. — Вы случаем не писатель?

— Второй Джек Лондон, — сказал молодой человек. — Только аферисты издатели против меня сговорились. Я им — и кровь, и пот, и любовь, и убийства, и все что хочешь. А они знай талдычат про стиль.

Последнее слово он произнес не без презрения в голосе.

— Стиль, — с укором возразил Амброз, — это девяносто девять процентов всего предприятия. Я сам стилист. Официант, несите-ка бифштекс сюда. Именно это вам и хотелось увидеть, не так ли?

— Спасибо, — сказал молодой человек.

— Не стоит, — ответил Амброз. — Можете как следует его рассмотреть. Я наделен способностью — если угодно, можете назвать это талантом — радовать моих знакомых, ибо я — прекрасный стилист. Я рассчитываю, что моя будущая книга разойдется полмиллионом экземпляров. Ешьте бифштекс — меня он не интересует.

— O'кей, — сказал молодой человек и налег на еду.

— Вам, кажется, нравятся бифштексы, — продолжал Амброз. — Мне нужен в секретари человек с хорошим знанием жизни; скажем, что-то вроде подмастерья, какие были у старых мастеров, чтобы вчерне разрабатывать для меня сюжеты. У вас, похоже, неисчерпаемый запас жизненного сырца. У меня — неисчерпаемый запас бифштексов.

— Продаться?! — вскричал молодой человек. — За бифштекс? Мне? Ни за что!

— Гарантирую натуральную вырезку… — начал Амброз.

— Но… — прервал молодой человек.

— … под соусом из шампиньонов. Жареных цыплят. Пирог на сладкое. Новую одежду. Удобное помещение. Может быть, доллар в неделю на карманные расходы.

— Подбросьте второй, — попросил молодой человек. — На один доллар дамочку в кино не сводишь.

— Разумеется, нет, — сказал Амброз. — Никаких дамочек. Все должно идти на сюжеты.

— Уж больно сурово, — заметил кандидат в соавторы.

— Вам решать, — поставил точку Амброз. Молодой, человек поколебался — и уступил. Не теряя времени, Амброз оплел его долгосрочным контрактом и доставил в свой домик на Лонг-Айленде. Перед женой он выдал его за секретаря, чтобы скрыть истинный характер сделки — из опасения, как бы правда не умалила ее обожания.

Молодой человек, которому очень шел его новый костюм, ел и пил с завидным аппетитом, отдавая должное всему, чем его угощали, за исключением шерри. От шерри он решительно отказался, потребовав коктейль.

— Смешай ему «Старика» [32], — приказал Амброз жене: у него было предчувствие, что коктейль поможет вызреть сюжету, полному жизни как она есть.

Красавица жена широко распахнула глаза и воззрилась сперва на мужа, затем на секретаря, а потом на коктейль, который украдкой пригубила, не в силах противиться искушению. «Какой дивный вкус! — подумала она. — И как прекрасна жизнь несмотря ни на что! Вот входит юноша, и у меня тут же появляется то, о чем я вздыхала. Не думаю, чтобы ему приходилось о чем-то вздыхать, — у него вид хозяина жизни. Он просто-напросто потребует свое. Или возьмет сам. О Боже!» И подала молодому человеку коктейль, который тот принял скромно и с благодарностью, однако как нечто принадлежащее ему по праву. Он выпил его с истинно мужской простотой и в то же время с глубоким, примитивным, бесхитростным удовольствием, причем стакан он держал вот так, голову запрокинул вот так — нет, я бессилен описать, как красиво этот молодой человек прикончил коктейль.

Все в доме пошло гладко. Амброз перестал волноваться. Его жена перестала вздыхать. Вскоре и сюжет подоспел — то, что нужно.

— Вы остаетесь тут, — заявил Амброз секретарю, — а мы отправляемся в Прованс, в наш домик, где я вылеплю из вашей сырой глины нечто подобное греческой вазе. Вы между тем придумаете мне новый сюжет.

Они отбыли. Амброз радостно потирал руки. При посадке на корабль жена было вновь закапризничала, выказав забытую склонность ко вздохам, но он не обратил на это внимания. Скоро, однако, у него самого появились причины вздыхать: попробовав работать в своей отдельной каюте, он выяснил, что стиль у него не столь совершенен, как ему представлялось. И верно — к концу плавания самая лучшая бумага оставалась не менее девственной, чем вначале.

Амброз снова погрузился в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он ускользнул из гостиницы и забрел в самое убогое кафе, какое мог отыскать, — приют вконец обнищавших писателей, у которых нет за душой ни сюжетов, ни денег, ни преданных жен, ни идеальных детишек — ровным счетом ничего.

Такие кафешки в Париже можно найти на любой глухой улочке, и нравы у посетителей там весьма пестрые и международные. Амброз оказался в обществе юного англичанина с лицом довольно нежным и почти прозрачным по причине крайнего истощения. На глазах у молодого человека Амброз заметил слезы.

— Почему, — спросил он, — у вас на глазах слезы?

— Я писатель, — ответил юноша, — и поскольку варварам издателям нет дела до стиля, а требуются одни лишь сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах, вы поймете, что я вынужден жить предельно скромно. Здесь я экономно вкушал запах дивных tripes a la mode [33], которые поглощает вон тот полный джентльмен, когда вошел этот отвратительный репортер, сел за соседний столик и принялся изрыгать такие потоки газетного жаргона, что мне пришлось пересесть. А я так голоден!

— Ужасно! — посочувствовал Амброз. — Но послушайте, что я вам скажу. Я возьму себе порцию, а вы нюхайте себе на здоровье, сколько душе угодно.

— Я бесконечно благодарен, — сказал англичанин. — Не представляю, зачем вам оказывать такое благодеяние совершенно незнакомому человеку.

— Пустяки, — ответил Амброз. — А вам не доводилось пробовать хлебный мякиш, размоченный в мясном соусе?

— Воистину доводилось! — встрепенулся молодой человек. — На прошлое Рождество. Первые шесть месяцев этого года мой стиль был отмечен особой яркостью.

— Как бы вы восхитительно писали, — заметил Амброз, — если вас накормить boefen daube! [34]

— На этом рационе я бы сотворил «Илиаду», — воскликнул юноша.

— А на bouillabaisse? [35]

— «Одиссею».

— Мне нужен человек, — начал Амброз, — способный несколькими тонкими штрихами придать завершение кое-каким моим замыслам, более современным, но столь же внушительным. У меня в Провансе имеется домик с отличной кухней…

Короче, он мигом прибрал к рукам юного неудачника, окрутив его параграфами контракта и долговыми расписками не хуже, чем какого-нибудь белого раба в Буэнос-Айресе.

Поначалу молодой человек экстатически вкушал одни запахи, но потом вполне освоился с хлебным мякишем в мясном соусе и в конце концов принялся есть все, что давали, к вящей пользе для своего тела и стиля. Однако к амброзовскому шерри он так и не прикоснулся.

— Позвольте мне выпить коктейль, — сказал он. — Это сообщит моей прозе налет современности и реализма, что особенно уместно в эпизодах, действие которых происходит в Америке.

«И не только в них, — подумал Амброз. — Пусть это станет связующим звеном, rapport [36] между ним и тем, другим». И он позвал жену, чье появление исторгло у молодого человека глубокий вздох.

— Смешай ему «Старика», — распорядился Амброз. Жена, как то уже было однажды, широко распахнула свои колдовские глаза, воззрившись на мужа, секретаря и коктейль, который, как то уже было, украдкой при этом пригубила. Ее охватило знакомое восхитительное чувство. «Возможно, я была не права, что возобновила вздохи, — подумала она. — Возможно, стоящие причины для вздохов выпадают крайне редко. У молодого человека такой вид, словно он успел порядком навздыхаться, что грустно наблюдать в столь грациозном и хрупком создании. Интересно, известно ли ему лекарство от вздохов».

Жизнь, однако, не всегда бывает театром. Книга продвигалась быстрыми темпами и скоро оформилась в бесспорный и бессмертный классический шедевр, чья крепкая фабула была способна увлечь самых тупых и неискушенных читателей, а совершенство стиля вызывало признание у самых придирчивых знатоков.

Книгу раскупали, как горячие пирожки, и Амброзу повсюду возносили хвалу. Его подвалы были набиты шерри самых отменных марок. Его жена больше не вздыхала — даже тогда, когда они отправлялись с Лонг-Айленда в Прованс или из Прованса на Лонг-Айленд.

— Всегда приятно сменить обстановку, — говорила она репортерам.

Прошло немного времени, и она увенчала его радость, подарив ему крепыша сына.

— Скоро, — заметил Амброз, — он сможет побежать мне навстречу, и ты снимешь нас кинокамерой. Вообще-то ему полагалось больше походить на меня — он, верно, пошел в твою не столь благородную родню. Но может, он еще исправится, а может быть, ты сама в другой раз получше постараешься.

Другой раз не заставил себя ждать, и Амброз возрадовался двум идеальным детишкам.

— Но и этот, — сказал он тем не менее, — чуть-чуть, а все ж не дотягивает до идеала. Он наследовал твою хрупкую внешность. Но если их сложить вместе и разделить на два, то средний ребенок как раз выйдет в отца, а на большее и надеяться нечего.

Время шло, и не было на свете человека довольнее Амброза.

— Какой же я счастливчик, — говаривал он про себя, — со славой, моим богатством, моей красавицей женой, которая меня обожает, с моими крепкими сюжетами и изысканным стилем, моими домами, моими двумя секретарями и парой идеальных детишек. Он только что распорядился принести камеру, чтобы снять, как они бегут ему навстречу, когда доложили о посетителе — каком-то литературном паломнике, который прибыл засвидетельствовать свое преклонение.

Такие гости всегда были по сердцу великому человеку.

— Да, — сказал он, — это я. Это мой кабинет. Это мои книги. Там, в гамаке, — моя жена. А вон там, в саду, — двое моих идеальных детишек. Пойдемте, я их вам покажу. Вы увидите, как они побегут навстречу своему папочке.

— Скажите, — спросил гость, — а в них проявляется гений их родителя?

— Вероятно, — ответил Амброз. — Разумеется, со скидкой на возраст.

— В таком случае, — попросил посетитель, — давайте подойдем к ним незаметно. Давайте подслушаем их детский лепет. Вдруг они рассказывают друг другу истории! Мне бы хотелось, сэр, поведать миру о том, что они унаследовали гений своего отца.

Амброз снизошел к его просьбе, и они на цыпочках прокрались к песочнице, где два карапуза тараторили как заведенные, присев на корточки. И конечно же, они рассказывали сказку.

— И вот старина дракон, — произнес старший, — наскочил на него как бешеный, заплевал огнем…

— И чудовище, — подхватил младший, — набросилось на него, изрыгая пламя…

— А он отпрыгнул вбок и ткнул его в брюхо мечом…

— А он проворно скользнул в сторону и погрузил сверкающий клинок в его черное сердце…

— И тварь опрокинулась…

— И ящер пал…

— И окочурилась.

— Сраженный насмерть.

НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ ЧЕРНЫ

Мистер Спирс пришел домой поздно ночью. Он тихохонько прикрыл за собой дверь, включил свет и долго стоял на коврике в передней.

У мистера Спирса, преуспевающего доверенного, было длинное, худое и неизменно бледное лицо, холодный взгляд и плотно сжатые губы. Под челюстью у него все время что-то подрагивало, как у рыбы жабры.

Он снял котелок, осмотрел его снаружи, заглянул внутрь и повесил на обычное место. Затем стащил шарф из темного материала в горошек подобающего размера, тщательно его оглядел и повесил на другой крючок. Пальто, изученное с еще большей дотошностью, повисло на соседнем крючке, а сам мистер Спирс быстро поднялся наверх.

В ванной он долго-долго разглядывал себя в зеркале, вертелся так и эдак, откидывал голову назад и склонял набок, чтобы рассмотреть шею и нижнюю челюсть. Он отметил, что с воротничком все в порядке, убедился, что булавка в галстуке на месте, осмотрел запонки, пуговицы и наконец принялся раздеваться. Каждый предмет туалета он опять-таки инспектировал самым пристальным образом — и благо, что миссис Спирс при сем не присутствовала, а то бы она решила, что он проверяет, не осталось ли на костюме женского волоса или следов пудры. Но миссис Спирс спала вот уже добрых два часа. Исследовав одежду до последнего стежка, ее муж прокрался за платяной щеткой, которую он после всего употребил и как сапожную. Наконец он осмотрел руки и ногти и тщательно вымыл их с помощью губки.

Затем мистер Спирс уселся на край ванны, оперся локтями о колени, подпер подбородок ладонями и погрузился в глубокое раздумье. Время от времени, покончив с очередной мыслью, он отводил палец и снова прижимал его к щеке, а иногда и к тому месту, где у него что-то подрагивало, как у рыбы жабры.

В конце концов мистер Спирс, судя по всему, пришел к удовлетворительному выводу. Он выключил свет и направился в супружескую спальню, выдержанную в кремовых и розоватых тонах с отделкой под старое золото.

Утром мистер Спирс встал, как обычно, и со свойственной ему миной спустился к завтраку.

Жена, полная во всех отношениях его противоположность (каковой, по убеждению многих, и надлежит быть жене), уже хлопотала за кофейником. Она была пухленькой, белокурой, добродушной и беззаботной, короче, обладала всем тем, чем должна обладать хозяйка за семейным столом, и, быть может, даже в избытке. Двое малышей уже завтракали, двое старших еще не спускались к столу.

— Ага, вот и ты, — приветствовала мужа миссис Спирс. — Ты вчера поздно вернулся.

— Около часу, — заметил мистер Спирс, раскрывая газету.

— Да нет, пожалуй, попозже, — сказала она. — Я слышала, когда часы пробили час.

— Ну, значит, в полвторого, — сказал он.

— Тебя подвез мистер Бенскин?

— Нет.

— Не сердись, дорогой, я ведь просто так спросила.

— Где кофе?!

— Я не против, если ты отужинал с друзьями, — сказала она. — Мужчине иной раз нужно провести вечерок в своей компании. Но тебе и отдыхать надо, Гарри. Я, кстати, этой ночью совсем не отдохнула. Ох какой страшный сон мне приснился! Мне снилось…

— Если я, — обрезал ее муж, — ненавижу что-нибудь еще больше, чем помои у себя на блюдце, — полюбуйся на эту пакость…

— Прости, дорогой, — сказала миссис Спирс, — но ты так резко потребовал кофе, что…

— А папочка пролил кофе, — пискнул малыш Патрик. — У него рука дернулась — вот так.

Мистер Спирс посмотрел на своего младшего сына, и младший сын прикусил язык.

— Я повторяю, — продолжал мистер Спирс, — что если я ненавижу что-нибудь еще больше, чем эту пакость у себя на блюдце, так это дурочек, которые за завтраком трещат про свои сны.

— Дался тебе этот сон! — ответила миссис Спирс с величайшим добродушием. — Не хочешь слушать, дорогой, и не надо. Я потому только хотела его рассказать, что он был про тебя.

С этими словами она вернулась к прерванной трапезе.

— Или рассказывай свой сон, или не рассказывай, что-нибудь одно, — сказал мистер Спирс.

— Ты же сам заявил, что не желаешь о нем слышать, — небезосновательно заметила миссис Спирс.

— Самая гнусная и отвратительная порода кретинов — это те, кто сперва напускает тайны, а потом…

— При чем тут тайна, — сказала миссис Спирс. — Ты заявил, что не хочешь…

— Послушай, будь добра, прекрати все эти штучки и в двух словах изложи, что за чепуха тебе приснилась. На том и покончим, ладно? Представь, что ты даешь мне телеграмму.

— «Мистеру Теодору Спирсу-вилла „Нормандка“ — Рэдклифф-авеню — предместье Рекстон-Гарденз, — выпалила миссис Спирс. — Мне приснилось ты умер на виселице тчк».

— На виселице, мамочка, — сказала крошка Дафна.

— Здравствуй, мать! — сказала ее старшая сестра, появляясь в столовой. — Здравствуй, папка! Простите, что опоздала. Доброе утро, дети. В чем дело, папа? У тебя такой вид, будто ты только что спровадил налогового инспектора.

— За убийство, — продолжала миссис Спирс, — что ты совершил темной ночью. Я так ясно все это видела во сне! У меня камень с души свалился, когда ты сказал, что пришел вчера в полвторого.

— В полвторого, держи карман шире, — перебила ее старшая дочь.

— Милдред, — заметила мать, — не говори, как в кино.

— Папуля у нас старый повеса, — сказала Милдред, разбивая яйцо. — Вчера мы с Фредди вернулисьс танцев в полтретьего, так на вешалке не было ни его шляпы, ни пальта.

— Ни пальто, — сказала крошка Дафна.

— Если этот ребенок еще раз поправит тебя или свою старшую сестру в моем присутствии… — начал мистер Спирс.

— Помолчи, Дафна! — сказала миссис Спирс. — Вот и все, дорогой. Мне приснилось, что ты совершил убийство и тебя повесили.

— Папулю повесили?! — воскликнула Милдред с оживлением. — Ой, мамочка, а кого он убил? Расскажи нам со всеми леденящими душу подробностями.

— По правде сказать, они таки и были леденящими, — ответила мать. — Я утром встала совсем разбитая. Это был несчастный мистер Бенскин.

— Что?! — переспросил мистер Спирс.

— Ну да, ты убил беднягу Бенскина. Хотя не могу взять в толк, зачем тебе убивать своего компаньона.

— Затем, что тот настаивал на проверке отчетности, — объяснила Милдред. — Так всегда бывает. Я знала, что папуля кончит одним из двух: или его убьют, или он сам попадет на весилецу.

— На виселицу, — сказала крошка Дафна. — А кого он убил?

— Помолчи, — сказал отец. — Эти детки меня в гроб вгонят.

— Значит, так, дорогой, — продолжала миссис Спирс, — мне снилось, что поздно ночью ты был с мистером Бенскином. Он подвозил тебя в своей машине, и вы говорили о делах - знаешь, как бывает: приснится умный-умный разговор о вещах, о которых и представления не имеешь, но во сне вроде все понятно, хотя на самом деле, конечно, чистая белиберда. Совсем как с анекдотами. Приснится, что придумала самый лучший анекдот на свете, а проснешься…

— Не отвлекайся, — строго заметил мистер Спирс.

— Значит, дорогой, вы болтали, а потом въехали в его гараж, а гараж был такой узкий, что дверцы у машины можно было открыть только с одной стороны, вот ты и вылез первым и сказал ему: «Одну минуточку», потом опустил спинку переднего сиденья его маленького «шевроле» и пробрался к заднему сиденью, где лежали ваши пальто и шляпы. Да, говорила я или нет, что вы ехали без пальто, потому что ночь была теплая, какие сейчас стоят?

— Дальше, — сказал мистер Спирс.

— Значит, там лежали ваши пальто и шляпы, на заднем сиденье, а мистер Бенскин все еще сидел за рулем. Его пальто было темное, он всегда его носит, а твое из светлого шевиота, которое ты вчера надевал, и там лежали еще ваши шелковые шарфы, и шляпы, и все остальное, и ты взял один шарф — они оба были в белый горошек, помнится, на мистере Бенскине был шарф, похожий на твой, когда он обедал у нас в прошлое воскресенье, только у него шарф был темно-синий. Значит, ты взял шарф, сделал на нем петлю, а сам все это время про что-то рассказывал мистеру Бенскину и вдруг набросил петлю ему на шею и задушил его.

— Потому что тот настаивал на проверке отчетности, — вставила Милдред.

— Однако это… это уж слишком, — произнес мистер Спирс.

— С меня-то уж этого вот как достаточно, — сказала его супруга. — Я так напереживалась во сне. Ты достал веревку, к одному концу привязал шарф, а другой обмотал вокруг балки, что в крыше гаража, чтобы выглядело, будто он сам с собой покончил.

— Боже всемогущий! — сказал мистер Спирс.

— Я видела это так ясно, что просто слов нет. А потом все перемешалось, как бывает во сне, и ты все время появлялся в том самом шарфе, и он все время обматывался у тебя вокруг шеи, а потом был суд, и на суде опять был шарф. Только при дневном свете увидали, что это шарф мистера Бенскина, потому что он темно-синий. А при электрическом он казался черным.

Мистер Спирс крошил пальцами хлебный мякиш.

— В высшей степени удивительно, — произнес он.

— Конечно, все это глупо, — сказала жена, — но ведь ты сам заставил меня рассказать.

— Не так уж это и глупо, если разобраться, — ответил мистер Спирс. — Вообще-то мистер Бенскин действительно подвез меня вчера в своей машине. У нас был очень серьезный разговор. Не вдаваясь в детали, скажу, что я обнаружил весьма странные дела у нас в конторе. Пришлось с ним объясниться. Разговор был долгий. Возможно, я пришел домой позже, чем мне показалось. И знаешь, когда мы с ним расставались, у меня возникло чудовищное предчувствие. Я подумал: «Этот парень собирается покончить с собой». Именно так я и подумал. Едва не вернулся назад. Я почувствовал… я почувствовал ответственность. Дело было серьезное, и я поговорил с ним начистоту.

— Неужто мистер Бенскин — мошенник? — воскликнула миссис Спирс. — Мы разорены, Гарри?

— Нет, до этого не дошло, — ответил мистер Спирс. — Но порядком залезли в долги.

— А ты уверен, что это он? — спросила миссис Спирс. — Он… он такой честный на вид.

— Либо он, либо я, — ответил мистер Спирс. — А я тут ни при чем.

— Но ты ведь не веришь, что он… что он повесился?

— Сохрани господь! Но, учитывая мое предчувствие, — оно, должно быть, и навеяло тебе этот сон.

— Роза Уотерхаус, правда, тоже видела во сне воду, когда у нее брат ушел в плавание, — сказала миссис Спирс, — но он так и не утонул.

— Таких случаев можно насчитать тысячи, — отозвался муж. — Но, как правило, подробности в этих снах всегда перевраны.

— Дай-то Бог, чтобы так оно и оказалось! — воскликнула миссис Спирс.

— Например, — продолжал мистер Спирс, — этой ночью мы как раз не снимали ни пальто, ни шарфов: обстановка едва ли располагала к интимности.

— Еще бы, — сказала миссис Спирс. — Подумать только, что мистер Бенскин на такое способен!

— Уж кто бы никогда не подумал, так это его жена, бедняжка, — мрачно заметил мистер Спирс. — Я твердо решил пощадить ее чувства. Поэтому - Милдред и дети, слышите! — что бы там ни случилось, никому об этом ни слова, ни даже полсловечка. Понятно? Никому! Вы ничего не знаете. Одно-единственное слово может навлечь позор на несчастную семью.

— Ты совершенно прав, дорогой, — сказала жена. — Я присмотрю, чтобы дети не болтали.

— Привет, мать! — крикнул Фред, врываясь в комнату. — Привет, шеф! Есть не буду - нету времени. Если ли повезет, только-только успею на поезд. Кстати, чей это шарф? У тебя ведь такого не было, правда, пап? Темно-синего? Можно, я его надену? Господи, да что это с вами? Что с вами, я спрашиваю?!

— Иди сюда, Фред, — сказала миссис Спирс. — Иди сюда и закрой дверь. На поезд можешь не торопиться.

ГЕЙ O'ЛИРИ

Этому, отважному, энергичному и на редкость упитанному клопу на белоснежной груди Рози О'Лири жилось, как в раю. Восемнадцатилетняя Рози была служанкой в уютном особняке доктора из Вермонта, и ни одному клопу с сотворения мира никогда не было так привольно, как нашему герою. Себя он ощущал богатым землевладельцем, а пышную грудь Рози — сочным холмистым лугом, по которому текли молочные и медовые реки.

Рози слыла самым веселым, пылким, живым, подвижным, невинным и резвым существом на свете, из чего следует, что и у нашего клопа характер и здоровье были отменными. Ведь всем известно, что клопы за одну трапезу поглощают почти столько же, сколько весят сами, и, следовательно, заимствуют у того, кем питаются, не только физические кондиции, но и темперамент, эмоции, привычки и даже нравственные устои.

Поэтому нет ровным счетом ничего удивительного, что вышеозначенный клоп передвигался гораздо быстрей остальных и беспрестанно превозносил свою счастливую судьбу. Питался он молодой, горячей, высококачественной кровью служанки, а потому не было в мире более веселого, глупого, упитанного, быстрого и хорошо сложенного клопа, чем Гей O'Лири. «Геем» его прозвали за жизнерадостность, а фамилию — словно аристократ свой титул — он позаимствовал у Рози, своей «недвижимости».

Однажды Гей, присосавшись к груди служанки, почему-то вдруг опьянел и впал в глубокую задумчивость. В четверг вечером, однако, задумчивость сменилась крайним возбуждением — еще бы, Рози пригласили в кино!

В то время наш клоп относился к киноискусству без особого интереса и первую половину сеанса просидел за вырезом платья служанки, не глядя на экран. В десять часов вечера, однако, Гей проголодался, а поскольку Рози, судя по всему, домой не собиралась, он решил перекусить, что называется, в походных условиях и, как обычно, вонзил свой хоботок в грудь служанки, поближе к сердцу. Возбуждение, в которое он по какой-то неизвестной причине впал к вечеру, должно было бы предупредить его о значительных изменениях, происшедших в природе и качестве того нектара, каким он питался, — но Гей O'Лири, увы, был столь же простодушен и беззаботен, как и Рози, а потому лишь несказанно удивился, обнаружив, что некогда легкий, искрящийся напиток превратился теперь в теплый, нагоняющий дремоту сироп, приторность и жгучесть которого начисто лишили его подвижности. По его телу пробежала дрожь, глаза стали слипаться, и когда, насытившись и потихоньку пустившись в обратный путь, он наткнулся вдруг на чью-то незнакомую руку, то нисколько не опешил, не заметался, а неохотно уполз восвояси, глядя с вялой улыбкой через плечо, как это делают самые заурядные тараканы.

Забившись в щель плюшевого сиденья. Гей погрузился в хмельной сон, а проснувшись несколько часов спустя, испытал привычное всякому пьянице легкое чувство стыда. Было раннее утро, Рози и ее спутник исчезли, зал опустел, и поживиться, судя по всему, было нечем. Гей стал с нетерпением ждать открытия кинотеатра, ибо аппетит у него был превосходный. Наконец двери открылись, в зал потянулись зрители, и на сиденье, где скрывался Гей, плюхнулся какой-то бледный юнец, который сначала нетерпеливо ерзал, а потом, когда фильм начался, тяжело вздохнул. Почесав передней ножкой хоботок подобно тому, как пьяница облизывает губы, прежде чем пропустить стаканчик вина. Гей забрался юнцу под жилет и, не потрудившись даже прочесть перед едой молитву, приник к коже своего нового кормильца между четвертым и пятым ребром, в том месте, где напиток чист и свеж, как нигде.

Если воспользоваться метафорой Данте, сравнившего горячую кровь возлюбленного со старым выдержанным вином, то тогда напиток, который сосал сейчас Гей, был по меньшей мере водкой или абсентом. Наглотавшись досыта этой жгучей влаги, Гей тут же начал задыхаться, мычать и закатывать как сумасшедший глаза; он так отяжелел, что запутался в рубашке молодого человека и не смог вовремя выбраться наружу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на экран, где в это время крупным планом показывали кинозвезду Блинду Блайт — самую знаменитую и самую прекрасную женщину на свете, предмет всеобщего обожания и преклонения.

Посмотрев на экран, Гей уподобился тому сказочному герою, что залпом осушил чашу с любовным напитком. Кровь бледного юнца, которую он только что отведал, закипела в его жилах; он почувствовал, что сходит с ума от любви; при виде этой нежной, шелковой кожи его разгоряченный хоботок стал мучительно чесаться и зудеть; Гей рыдал, смеялся и снова рыдал, а затем начал вдруг как безумный сочинять стихи, ибо бледный юнец был поэтом — в противном случае разве мог бы он стать столь пылким возлюбленным?! Иными словами, у нашего героя это была любовь с первого взгляда; еще ни один клоп никогда никого так не любил, ни перед кем так не преклонялся, ни к кому не питал такой страсти, как Гей O'Лири к мисс Блинде Блайт. (За исключением, пожалуй, лишь того насекомого, мадам, которое воспользовалось моим гостеприимством в прошлый четверг, когда вы проезжали мимо на своем лимузине.) Скоро — увы, слишком скоро — фильм кончился, и бледный юнец доставил Гея к себе домой. Ночь наш герой провел в меблированной комнате юного поэта, сидя на его пиджаке и заглядывая ему через плечо в иллюстрированный журнал, который тот с жадностью изучал. Время от времени Гей утолял аппетит тем самым жгучим напитком, который и возбудил в нем испепеляющую страсть к кинозвезде. Другие клопы, а также прочие насекомые питались из того же источника, что и наш герой. Пиршество продолжалось всю ночь, однако хозяин был так увлечен фотографиями в журналах, что на укусы не реагировал и даже забывал чесаться, чем и воспользовались насекомые, которые, пренебрегая опасностью, устроили форменную вакханалию. К утру комната бедного поэта являла собой форменный притон курильщиков опиума: одни клопы валялись по углам, обливаясь пьяными слезами и проклиная судьбу; другие, грязные, неопрятные, лежали, предаваясь самым безудержным грезам; третьи попадали с окон или утонули в чашке с водой. А многие, обезумев от страсти, упрямо тыкались своими хоботками в глянцевые фотографии Блинды Блайт, висевшие над камином и на перегородке.

Гей, как и его товарищи, всю ночь пил без просыпу и насосался пьянящей влаги сверх всякой меры; однако его, в отличие от остальных насекомых, не развезло: не зря же он провел всю свою юность на пышной, девственной груди прелестного отпрыска древнего и непокорного ирландского рода! Когда забрезжил рассвет, дерзкий план Гея O'Лири созрел окончательно. Пробудившись от тяжелого сна, поэт поднялся, сочинил, присев к столу, несколько строк и отправился в закусочную завтракать, а Гей пристроился на тулье его шляпы и стал ориентироваться по солнцу.

Сначала поэт передвигался по городу в западном направлении, и Гею было с ним по пути, но как только молодой человек в поисках чашки кофе и булочки свернул, миновав несколько кварталов, на север, наш герой скатился с его шляпы на тротуар и пустился, с бешеной прытью перебирая ножками, в далекое путешествие. Чтобы добраться до Западного побережья, ему предстояло преодолеть три тысячи миль, однако Гей не отчаивался: когда мог, пользовался попутным транспортом, хотя за городом эта возможность представлялась ему все реже и реже. Пыль забивалась Гею в глаза, слабые ножки, привыкшие ступать по нежной коже Рози O'Лири, были сбиты грубым асфальтом в кровь — и тем не менее в лучах огненно-красного солнца, опускавшегося за далекими горами, видно было, если, конечно, хорошенько присмотреться, как по шоссе, хромая, семенит крошечная фигурка нашего смельчака.

На долю Гея O'Лири, шедшего через прерии, пустыни и горы, выпало немало тяжких испытаний и самых невероятных приключений, прежде чем он, возмужавший, несколько постаревший и порядком исхудавший, вступил наконец в Голливуд. К чести нашего героя следует сказать, что исхудал он не столько из-за чудовищных лишений, сколько по причине поистине рыцарского аскетизма, которому он сам себя подверг. Боясь, как бы не в меру затянувшаяся трапеза пагубно не сказалась на его настроении и далеко идущих планах, Гей приучил себя по дороге довольствоваться всего одним-двумя глотками за исключением тех случаев, когда он был на сто процентов уверен, что его «кормилец» является столь же ревностным поклонником Блинды Блайт, как и он сам.

Добравшись до Лос-Анджелеса, Гей первым делом отправился на Голливуд-бульвар в поисках всемирно знаменитого Китайского театра. У входа он опустился на одно колено и благоговейно ткнулся хоботком в исторический асфальт, на котором запечатлелся крошечный след самой прелестной на свете ножки. Проезжавший мимо продюсер своим наметанным взглядом подметил этот рыцарский жест, и ему в голову тут же пришла идея сделать совершенно новую инсценировку «Сирано де Бержерака». Что же касается Гея, то он, засвидетельствовав таким образом почтение своей возлюбленной, взобрался на пухлое плечико какой-то совсем еще юной, начинающей голливудской звезды, подкрепился и стал думать, как бы ему увидеться с обожаемой Блиндой.

Сначала ему пришла в голову мысль свести знакомство с несколькими праздношатающимися, ленивыми и несостоявшимися голливудскими клопами и выведать у них, какой прачечной оказывает честь своим тончайшим бельем кинозвезда, дабы затем, на манер Клеопатры, явиться ей, завернувшись в какой-нибудь интимнейший предмет ее туалета. Однако, пораскинув мозгами, O'Лири счел этот план несостоятельным: входить к любимой женщине с черного хода было не в его правилах. В следующую минуту он чуть не поддался сильнейшему искушению спрятаться за обшлаг какому-нибудь безумному любителю автографов и, как Фэрбенкс, прыгнуть на Блинду, когда та будет ставить свою подпись в блокноте. «Броситься на нее! — распалившись, бормотал клоп себе под нос. — Настоять на своем, невзирая на ее истошные крики и сопротивление! Впиться своим алчущим хоботком в ее нежную эпидерму!» Однако по природе своей Гей O'Лири вовсе не был жестоким и вероломным насильником; существо мужественное и честное, он хотел, чтобы Блинда относилась к нему как к равному. Вместе с тем наш герой не мог, естественно, не сознавать, какая огромная пропасть простирается между бедным, никому не известным клопом и богатой и знаменитой кинозвездой. Как это ни было для него мучительно, Гей полностью отдавал себе отчет и в том, что их разделяет к тому же расовый барьер. Но Гей O'Лири был не из тех, кто пасует перед препятствиями. «Барьеры для того и созданы, чтобы их преодолевать! — воскликнул он. — Я должен заставить Блинду относиться ко мне с уважением. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы меня уважали?!» И тут внезапно его осенило: «Кто я такой? Такой же артист, как и она, черт возьми! Выступают же блохи в цирке, бывают тараканьи бега, а чем клопы хуже?! Между прочим, нет ни одной труппы бродячих актеров, которую бы не сопровождали целые толпы моих крохотных живучих соплеменников!» Итак, решение было принято, и теперь следовало лишь, как говорится, «заявить о себе». Действовать через доверенное лицо Гей не хотел, рекламные агенты внушали ему подозрение, а потому оставался единственный путь: присоединиться к многочисленным статистам, которые обивали пороги киностудии Блинды Блайт в надежде получить какую-нибудь бросовую роль. Что ж, фортуна, как известно, улыбается смелым, и не прошло и месяца, как из студии вдруг выскочил помощник режиссера и взволнованным голосом прокричал статистам: — Эй вы, у кого-нибудь из вас есть клопы, признавайтесь! Клоп нужен до зарезу!

По толпе статистов пробежал шепоток, и они стали торопливо себя ощупывать. Вскоре профессиональные клопоморы, со свойственной им безжалостностью, погнали по бульвару к киностудии целую армию упитанных клопов, которых они приберегли, что называется, на черный день. Пока продолжалась вся эта brouhaha [37], пока по всему городу, от Гоуэр-стрит до Калвер-сити, только и слышалось: «Давай! Пошевеливайся!», Гей решительным шагом вошел на киностудию и занял плацдарм на письменном столе продюсера. «Во всяком случае, — подумал наш герой, — буду первым в очереди».

Вскоре появились клопоморы, неся в склянках из-под лекарств и во флаконах многочисленных компатриотов Гея. Окинув своих соперников быстрым взглядом и убедившись, что все они в подметки ему не годятся, Гей с трудом сдержал презрительную усмешку.

— Нам нужен большой, откормленный клоп, — объявил продюсер, когда все собрались. — Роль небольшая, но выигрышная — ведь, согласитесь, не каждому клопу выпадает возможность сняться с самой Блиндой Блайт. Сцена в постели, крупный план. В сцене в гостинице он должен укусить ее в плечо. Эй, друг, твои клопики откуда?

— Из Мексики, шеф, — ответил импресарио, к которому обратился продюсер. — Лучше не найдете: бегают как зайцы — не поймаешь!

— Не годится, — холодно ответил продюсер. — Эта сцена играется на востоке страны, а я люблю натуральные съемки, в наше время ведь зрителя не проведешь. Поэтому, ребята, мне нужен клоп из Новой Англии, ясно?

И продюсер раскрыл лежавший на столе контракт. Клопоморы стали наперебой уверять его, что их клопы родом из Плимут-Рока и что в них течет кровь Лоуэллов, Кэботов и Лоджей. Пока продолжался спор, Гей окунул свой хоботок в чернила и бисерным почерком подписал контракт.

Все были потрясены.

— А ты, я смотрю, малый не промах! — воскликнул продюсер. — Такой нам и нужен. Пока вы тут глотки драли, — пристыдил он клопоморов, — этот чертенок быстренько разобрался что к чему и подмахнул контракт. Молодец! В кино иначе нельзя. Я сам так начинал, — добавил он, обернувшись к своему ассистенту, который расплылся в улыбке и подобострастно закивал головой.

Гея незамедлительно перенесли на съемочную площадку, где его появление было встречено громом аплодисментов.

— Мисс Блайт, может, вы хотите, чтобы в этой сцене вместо вас снимался дублер? — елейным голоском осведомился предупредительный ассистент. Гей похолодел.

— Нет, — отрезала мисс Блайт. — Вы же знаете, если снимается сцена с шампанским, я привыкла пить настоящее шампанское. Если же по сценарию меня должен укусить клоп, пусть кусает — я не боюсь.

— Запиши эти слова и передай их в отдел рекламы, — приказал продюсер другому ассистенту. — Давай, Джек! — крикнул он режиссеру. — Снимай, а я посмотрю, как получится.

— Надо бы сначала малость порепетировать перед съемкой, — возразил режиссер. — Принесите мисс Блайт рюмку коньяку.

— Не беспокойся, Бенни, — сказала Блинда. — Ради искусства я готова терпеть.

— Итак, Блинда, слушай меня внимательно, — сказал режиссер, раскрывая сценарий. — Ты только что рассталась с любимым человеком. Ты ушла от него, потому что слишком сильно его любишь. Будет ли Кэрью искать тебя — вот в чем вопрос. Тебя гложет тоска. Ты лежишь на кровати в захудалой гостинице и горько плачешь. И вдруг ты чувствуешь укус. Укус в то самое место, куда тебя целовал Кэрью. Над этой сценой мы будем работать, когда отдел реквизита, будь он трижды проклят, обеспечит нас наконец всем необходимым для съемки вечеринки в сельском клубе. Ты меня поняла, Блинда? Тs чувствуешь укус, и в первый момент тебе кажется, что это Кэрью.

— Да, Джек, по-моему, я тебя поняла.

— Ты поворачиваешь голову — а вдруг, чем черт не шутит, это все-таки он?..

— … а это всего-навсего клоп, — закончила за него кинозвезда, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Все ясно. Думаю, у меня получится.

— Ну конечно, получится! Какие могут быть сомнения! Ложись на кровать. Грим! Где грим для мисс Блайт?! Слезы мисс Блайт готовы?

Но от хрустального флакона с искусственными слезами Блинда наотрез отказалась.

— Когда я думаю о Кэрью, Джек, — сказала она режиссеру с горькой усмешкой, — фальшивые слезы мне ни к чему.

Члены съемочной группы понимающе переглянулись и зашушукались. Безответная любовь решительной девушки к герою — любовнику, наглому, самоуверенному красавцу, ни для кого не была секретом, о чем позаботился отдел информации, ежечасно выпускавший срочные бюллетени о событиях, развивающихся на любовном фронте. Вся без исключения съемочная группа, будь то актер или осветитель, искренне сочувствовала кинозвезде, вызывавшей чувство глубокого уважения и неизъяснимого восхищения.

Ходили разговоры, что «сухарь Кэрью», как его прозвали молодые голливудские остряки, отлично разбиравшиеся в тонкостях мужской психологии, был человеком, который к любой форме любви относился с величайшим презрением, делая исключение лишь для своего горделивого профиля, — на него актер мог смотреть в зеркало часами. И этого человека-подумать только! — безнадежно и страстно любила Блинда, та самая Блинда, которую предстояло укусить нашему герою.

Но вот режиссер что-то шепнул ассистенту, а ассистент, приложив к губам мегафон, громогласно объявил: — Тишина на площадке! Мисс Блайт и мистер O'Лири репетируют!

Гей затрепетал. Еще бы: не каждому клопу удается в один присест стать знаменитым киноактером и счастливым обладателем обворожительной женщины. Блинда ткнулась головой в подушку и горько заплакала. Ее мраморные плечи судорожно вздрагивали от рыданий, и Гей приготовился к прыжку. «Сейчас мне бы очень не помешал батистовый платочек, — подумал он. — Я бы вытер им свой хоботок и сорвал аплодисмент. Зритель был бы необычайно тронут».

Но тут прозвучала команда: «Мистер O'Лири!» — и наш клоп, взвившись в воздух, опустился на кинозвезду и с остервенением впился ей в плечо.

— Вот это да! — ахнул режиссер. — Ты видел, как он прыгнул?! — спросил он у продюсера. — Смотри, как кусает. Себя не щадит.

— Надо будет заключить с ним долгосрочный контракт, — сказал продюсер своему секретарю. — Запиши, чтоб я не забыл.

«Какого черта я сижу на плече у этой шлюхи? — недовольным голосом пробурчал себе под нос Гей. — Когда же наконец явится этот Кэрью? Сколько можно ждать?» Читатель, надеюсь, простит моего героя. Он просто в очередной раз выпил лишнего.

В этот момент по съемочной площадке разнесся низкий, хорошо поставленный голос: — Что здесь происходит? Юное дарование? Тянет на себя одеяло?!

Все с нескрываемым уважением — а Блинда и Гей с трепетом — повернулись к герою-любовнику, после чего мисс Блайт кокетливо нырнула под подушку, а Гей, совершив прыжок, побивший, вероятно, все мировые рекорды, приник к груди своего нового кумира, рыдая от стыда и восторга.

— Похоже, я пришелся ему по душе, — снисходительно хмыкнул великий актер. — Ну что, будем дружить, сынок? Неплохой материал для отдела рекламы, верно, Джек? — С этих слов и началась несколько необычная, однако весьма трогательная дружба двух киноактеров. Вскоре Кэрью и Гей стали неразлучны.

О следующем этапе в голливудской карьере Гея O'Лири, с разрешения читателя, мы, пожалуй, умолчим. Говорят, правда, что все знать — значит все простить, но ведь, с другой стороны, чем меньше знаешь, тем меньше потом придется прощать. Скажем лишь, что Блинда по-прежнему беззаветно любила Кэрью, а Кэрью столь же беззаветно, со страстью и постоянством, редкими для Голливуда, боготворил свой горделивый профиль. Что же касается нашего героя, то его любовь к Кэрью поистине не знала границ.

Но довольно скоро про новоявленную кинозвезду поползли какие-то темные слухи. Чего о нашем герое только не говорили: носит-де сногсшибательные туалеты, заказывает костюмы фиолетового (!) цвета, щеголяет в женском (!) белье, нежится в ванне, наполненной французскими духами, устраивает безумные оргии в своем крошечном особняке в Бель-Эр. Одна голливудская газетенка намекнула на то, что неблагонадежные граждане, проникнув в кинематограф — самую процветающую отрасль американской промышленности, — становятся чрезвычайно опасными. Еще немного — и вокруг имени Гея O'Лири должен был разразиться шумный скандал, хранители нашей морали уже запаслись его фотографиями для демонстраций и пикетов.

Но время делает свое дело, и лицо Кэрью, по счастью, поблекло еще раньше, чем репутация Гея. Вскоре бывшего кумира Голливуда перестали приглашать на роль героя-любовника, и он вынужден был либо довольствоваться характерными ролями, либо стать продюсером, а поскольку характерные роли никогда не были его сильной стороной, наш герой счел за лучшее пойти в продюсеры, не подозревая, что продюсер сродни самому Господу Богу в том смысле, что он должен создавать новые звезды, если не хочет остаться без работы.

Впрочем, Кэрью от услуг своего друга-клопа отказываться не собирался. Специально для Гея писались великолепные роли, полные тонкого юмора и язвительной сатиры, но найти актрису, достойную играть с ним в паре, никак не удавалось. Наконец, после долгих поисков и многочисленных неудач, был составлен небольшой список претенденток. Кэрью пробежал этот список глазами, покачал головой и в сердцах швырнул его на свой туалетный стол.

— Все они никуда не годятся, — пробормотал он, — а это значит, что гениального продюсера из меня не получится.

В тот день Кэрью впервые за много лет отправился слать крайне собой недовольный. Поэтому, наверно, его кровь и показалась Гею в тот вечер какой-то бодряще горьковатой, в результате чего нервы у клопа успокоились, мозг прочистился, и по трезвому размышлению он понял, какое его друг Кэрью ничтожество. В такие моменты в памяти поневоле всплывает прошлое, давно забытые дни, юность, невинные забавы, живые лица родных и друзей.

Гей O'Лири с отвращением отпрянул от груди своего бывшего друга и сорвал с себя по-декадентски изящные вечерние одежды, которые совсем еще недавно он так любил. В два прыжка, не столь манерных и неестественных, как в недалеком прошлом, клоп опустился на туалетный столик, рядом со списком претенденток. Чернильница была открыта, и он решил, что, только окунувшись в этом чернильном Иордане семь раз, ему удастся окончательно избавиться от социальной проказы. Выкупавшись в чернилах, Гей выбрался наружу и застыл на краю письменного прибора, дрожа и задыхаясь. Переведя дух, он с минуту постоял на месте, а затем, собравшись с силами, прыгнул на лежавший рядом с чернильницей список претенденток, после чего с изяществом фигуриста и медлительностью побывавшей в патоке мухи наш клоп изобразил на листе бумаги имя «Рози», причем таким же размашистым почерком, каким были написаны остальные имена претенденток.

Еще один прыжок, и он вновь, рыдая и задыхаясь, погрузился в горькие, клейкие, сгустившиеся от жары чернила. На этот раз наш герой к имени «Рози» присовокупил фамилию «O'Лири». Еще пять прыжков - и он целиком вывел ее адрес, после чего, полуживой, выбившийся из сил, черный, как вакса, но с сознанием выполненного долга, рухнул на промокательную бумагу.

Затея клопа удалась. Рози вызвали в Голливуд на пробные съемки, и, как вы догадываетесь, со всеми испытаниями девушка справилась превосходно. Гей, облегченно вздохнув, вновь нашел приют на ее пышной груди и, как встарь, стал питаться ее живительной влагой, в результате чего окончательно избавился от наваждения; рассеялось оно так же незаметно, как утренний туман. Прошлое ушло безвозвратно. Гей стал теперь совсем другим клопом, он завоевал право любить и быть любимым; избранница его была не только самая обворожительная ирландская девушка, не только величайшая из киноактрис, но и самая незаурядная личность на свете. А поскольку сама мисс О'Лири была теперь о себе такого же высокого мнения, как и ее возлюбленный, прожили они в мире и согласии долгую и счастливую жизнь.

ПРИДУМАННЫЙ МИСТЕР ВЕЛЬЗИ

— Звoнят к чаю, — сказала миссис Картер. — Надеюсь, Саймон слышит.

Они выглянули из окна гостиной. В дальнем конце узкого неухоженного сада среди буйной красоты доживала свой век маленькая беседка — прибежище Саймона. Яблоня и груша перед ней росли слишком близко друг к другу — для пригородных садов это обычное явление, — ветви их переплетались и почти полностью скрывали беседку. Время от времени фигурка Саймона мелькала на фоне зелени: он с важным видом расхаживал взад — вперед, жестикулировал, строил гримасы и исполнял какие-то таинственные обряды — так часто ведут себя мальчишки, которые проводят долгие послеобеденные часы в дальних углах заброшенного сада.

— Вон он, проказник! — показала Бетти.

— Играет в свою игру, — пояснила миссис Картер. — К другим детям совсем подходить перестал. В беседку к нему зайти нельзя — прямо сцену устраивает. А приходит оттуда — только что с ног не валится от усталости.

— Он что же, не спит после обеда? — удивилась Бетти.

— Ты же знаешь Большого Саймона, — сказала миссис Картер. — Говорит, пусть ребенок выбирает сам. Конечно, ребенок выбирает беседку, а потом приходит домой бледный как полотно.

— Смотри-ка! Он услышал звонок! — воскликнула Бетти. И действительно, хотя звонок отзвенел целую минуту назад, казалось, что тоненький колокольчик задребезжал возле уха Маленького Саймона только сейчас. Они увидели, как он вдруг прервал свой спектакль, начертил на земле палочкой несколько волшебных линий и по горячей жухлой траве поплелся к дому.

Миссис Картер и Бетти вышли на крытую веранду. Это была комната для игр, в жаркие дни в ней пили чай. Когда-то здесь размещалась огромная кухня — этот высокий дом строился в конце XVIII века. А теперь стены были выкрашены кремовой краской, на стенах висела грубая голубоватая сетка, на каменном полу стояли обтянутые холстом кресла, над камином красовалась репродукция «Подсолнухов» Ван Гога.

С выражением отрешенности на лице в комнату вошел Маленький Саймон и удостоил Бетти небрежным кивком. Лицо его, заостренное к подбородку, напоминало правильный треугольник и было очень бледно.

— Ты вылитый сказочный паж! — воскликнула Бетти.

Саймон взглянул на нее.

— Нет, — ответил он.

В эту минуту открылась дверь, и на пороге, потирая руки, появился мистер Картер. Он был зубной врач и имел привычку то и дело мыть руки.

— Ты? — удивилась жена. — Так рано?

— Надеюсь, ты не очень огорчена, — сказал мистер Картер и легонько поклонился Бетти. — Два пациента перенесли свои визиты на другой день, и я решил прийти пораньше. Надеюсь все же, ты не очень огорчена.

— Ну не глупи, — укорила его жена. — Нет, разумеется.

— А вот Маленький Саймон, кажется, не знает, огорчаться ему или радоваться, — продолжал мистер Картер. — Ну-ка, Маленький Саймон, говори: ты огорчен, что мы почаевничаем вместе?

— Нет, папа.

— Как-как?

— Нет, Большой Саймон.

— Вот, теперь правильно. Большой Саймон и Маленький Саймон. Мы ведь с тобой друзья, верно? А раньше маленькие мальчики должны были называть своего папу «сэр». И если кто забывал — получал на орехи. По попке, Маленький Саймон! По попке! — заключил мистер Картер и снова принялся мыть руки воображаемыми водой и мылом.

Мальчик вспыхнул — то ли от стыда, то ли от гнева.

— Зато теперь, — пришла на помощь Бетти, — ты можешь называть своего папу, как тебе нравится.

— А чем Маленький Саймон занимался после обеда? — поинтересовался мистер Картер. — Пока Большой Саймон был на работе?

— Ничем, — буркнул сын.

— Значит, ты провел день очень скучно, — сделал вывод мистер Картер. — Это я по себе знаю, Маленький Саймон. Займись завтра чем-нибудь интересным и увидишь — скучно тебе не будет. Я хочу, чтобы он познавал жизнь на собственном опыте, Бетти. Я воспитываю его по своей системе, по новой системе.

— Я уже познал, — промямлил мальчик, и казалось, это говорит усталый, умудренный годами старец,  мальчишки часто играют эту роль.

— Едва ли можно что-то познать, — возразил мистер Картер, — когда целый день сидишь на мягком месте и ничего не делаешь. Если бы мой отец застал меня сидящим без дела, у меня надолго пропала бы охота сидеть.

— Но ведь он играл, — вступилась за сына миссис Картер.

— Немножко, — подал голос мальчик, беспокойно ерзая на стуле.

— Больше чем достаточно, — поправила его миссис Картер. — Каждый раз он приходит из своей беседки какой-то нервный, взвинченный. Все-таки днем он должен отдыхать.

— Ему шесть лет, — возразил мистер Картер, — и он вполне сознательный человек. Пусть выбирает сам, играть ему или отдыхать. Но во что же ты играешь, Маленький Саймон, если потом становишься нервным и взвинченным? Очень редко бывает, чтобы игра так захватывала человека.

— Ни во что, — отозвался мальчик.

— Так уж и ни во что, — не поверил отец. — Мы же с тобой друзья, так ведь? Ты можешь мне все рассказать. Я и сам когда-то был Маленьким Саймоном, играл в те же игры, что и ты. Правда, в годы моего детства еще не было самолетов. Ну с кем же ты играешь в эту интересную игру? Смелее, если мы не будем отвечать друг другу на такие безобидные вопросы, земной шар перестанет крутиться. С кем же ты играешь?

— С мистером Вельзи, — сдался мальчик.

— С мистером Вельзи? — переспросил мистер Картер и, вопросительно подняв брови, взглянул на жену.

— Это он выдумал такую игру, — объяснила та.

— Ничего я не выдумал! — выкрикнул мальчик. — Глупости!

— Знаем, какой ты сочинитель, — сказала миссис Картер. — А теперь еще и грубишь. Ладно, давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Как же он не будет грубить, — задал вопрос мистер Картер, — если ты говоришь, что он лжет, а потом сама предлагаешь переменить тему? Он делится с тобой своими фантазиями, а ты отмахиваешься от них. Вполне естественно, у него возникает защитная реакция. И вот тут-то он начинает лгать по-настоящему.

— Помните, по телевизору показывали «Эти трое»? — вставила Бетти. — Там было то же самое. Не совсем, конечно, но все-таки. Там девочка была бессовестной лгунишкой.

— Я бы ее живо усовестил, — заверил мистер Картер. — Прошелся бы хорошенько по одному месту и усовестил. Но Маленький Саймон не врет — он фантазирует. Правильно, Маленький Саймон? Эти твои игры — ты ведь их просто придумываешь?

— Совсем нет, — ответил мальчик.

— Придумываешь, — повторил мистер Картер. — А раз так, значит, тебе еще можно все разъяснить. Это даже хорошо, если у тебя богатая фантазия, если ты большой выдумщик. Только, друг мой, ты должен хорошо отличать выдуманное от настоящего, иначе твой мозг так и останется маленьким, а нужно, чтобы он вырос, стал таким, как у Большого Саймона. Поэтому не упрямься и расскажи нам о твоем мистере Вельзи. Как он выглядит? На кого похож?

— Он ни на кого не похож, — ответил мальчик.

— Ни на кого на свете? — удивился отец. — Тогда он, наверное, очень страшный.

— Ни капельки, — улыбнулся мальчик. — Я его совсем не боюсь.

— И то хорошо, — сказал мистер Картер. — Иначе получилось бы, что ты пугаешь сам себя. Я часто говорю даже взрослым, что они просто пугают сами себя. Ну так какой же он? Смешной? А может быть, он великан?

— Когда как, — уклончиво ответил малыш.

— Когда как, — повторил мистер Картер. — Весьма неопределенно. Ну а все-таки скажи нам, как же он выглядит?

— Я люблю его, — сказал мальчик. — А он любит меня.

— Это очень сильное слово, — заметил мистер Картер. — Его лучше поберечь для чего-нибудь настоящего, к примеру, для Большого Саймона и Маленького Саймона.

— Он настоящий, — с жаром воскликнул мальчик. — И очень умный. Он настоящий.

— Послушай, — обратился к нему отец. — Когда ты идешь в сад, там ведь никого нет? Есть или нет?

— Нет.

— А потом ты начинаешь думать о своем мистере Вельзи, звать его про себя, и он приходит.

— Нет, — не согласился Маленький Саймон. — Я должен нарисовать линии. На земле. Палочкой.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Маленький Саймон, ты упрямишься, — сказал мистер Картер. — Я пытаюсь тебе что-то объяснить. Я живу на свете дольше, чем ты, значит, я старше и умнее тебя. Ты должен понять, что мистер Вельзи — это просто твоя фантазия, не более. — Слышишь? Ты понял меня?

— Понял, папа.

— Ты его придумал. Он только так, понарошку. Мальчик смотрел на свою тарелку, чему-то улыбаясь про себя.

— Надеюсь, мои слова до тебя доходят, — произнес мистер Картер. — Я хочу только, чтобы ты сказал: «Я играю понарошку с неким человеком, которого я сам придумал и назвал мистером Вельзи». Тогда никто не скажет, что ты лжешь, а тебе будет ясна разница между вымыслом и реальностью. Мистер Вельзи — это вымысел.

Мальчик не поднимал глаз от тарелки. — Иногда он есть, иногда его нет, — не отступал мистер Картер. — Иногда он такой, иногда эдакий. Видеть его ты не можешь. А вот меня — можешь. Я — настоящий. Дотронуться до него ты тоже не можешь. Но ты можешь дотронуться до меня. А я — до тебя, — Мистер Картер вытянул большую белую руку зубного врача и взял своего маленького сына за загривок. На мгновение замолчав, он сжал пальцы. Мальчик еще сильнее втянул голову в плечи.

— Вот теперь ты знаешь разницу между выдуманным и настоящим, — сказал мистер Картер. — Мы с тобой — это одно. Мистер Вельзи — совсем другое. Так кто же выдуманный? Ну давай, отвечай! Кто же выдуманный?

— Большой Саймон и Маленький Саймон, — последовал ответ.

— Не надо! — вскрикнула Бетти и тут же прижала руку ко рту, потому что какое же право имеет гость говорить «Не надо!», когда отец воспитывает сына по современной и научной системе? К тому же отца такое вмешательство раздражает.

— Что ж, мой милый, — сказал мистер Картер, — я уже сказал, что ты должен учиться на собственном опыте. Иди наверх в свою комнату. Ты узнаешь, что лучше — слушать старших или упрямиться как осел. Иди наверх и жди меня там.

— Неужели ты будешь бить ребенка? — воскликнула миссис Картер.

— Не будет, — ответил за него мальчишка. — Мистер Вельзи не позволит ему.

— Шагом марш наверх! — вскипел мистер Картер. Маленький Саймон остановился в дверях.

— Мистер Вельзи сказал, что никому не позволит обижать меня, — прорыдал он. — Он сказал, что превратится во льва, замашет крыльями и всех съест.

— Сейчас ты узнаешь, кто из нас настоящий, — прокричал отец ему вслед. — Не хочешь понимать по-хорошему, что ж-поймешь по-плохому. Придется тебе спустить штанишки! Но сначала я допью чай, — закончил он, обращаясь уже к дамам.

Те промолчали. Мистер Картер допил чай и неторопливо вышел из комнаты, не забыв вымыть руки невидимыми водой и мылом.

Миссис Картер не произнесла ни слова. Бетти тоже не знала, что сказать. Лучше бы они были заняты разговором — она боялась, что сейчас до их слуха донесется нечто ужасное.

Она оказалась права. Раздался душераздирающий вопль.

— Господи! — воскликнула Бетти. — Что это! Неужели он ударил его так сильно? — Она вскочила с кресла, ее наивные глаза заметались за стеклами очков — Я иду туда! — крикнула она, вся дрожа.

— Идем, идем вместе, — вскинулась миссис Картер — Идем наверх. Это кричал не Маленький Саймон.

На площадке второго этажа они увидели мужской ботинок со ступней внутри — он лежал, словно мышиная лапка, которую выронил кот.

КАНАТА ХВАТАЕТ

Генри Фрейзера, глубоко убежденного, что почти все чудеса на свете делаются не без зеркал, послали служить в Индию. Не успел он ступить ногой на берег, как разразился громким хохотом. Те, кто его встречал, не без тревоги осведомились о причине столь буйного веселья. Генри ответил, что смеется при одной лишь мысли об Индийском фокусе с канатом.

На официальном завтраке, данном в честь его приезда, Генри испустил аналогичные пугающие звуки и дал то же самое объяснение, равно как и на военном параде, на званых обедах, в повозках рикш, на базаре, в клубе и на спортивной площадке за игрой в поло. Вскоре он прославился от Бомбея до Калькутты как человек, который смеется над Индийским фокусом с канатом, и стал наслаждаться заслуженной популярностью.

Но вот наступил день, когда Генри сидел у себя в бунгало и изнывал от скуки. Вошел бой и с подобающими поклонами доложил, что за дверью стоит факир, жаждущий чести развлечь сахиба Индийским фокусом с Канатом. От души смеясь, Генри дал согласие и вместе со стулом проследовал на веранду.

Внизу на пыльной земле огороженного участка стоял заметно истощенный старик туземец, а при нем были юркий подросток, объемистая плетеная корзина и громадная кривая сабля. Из корзины туземец вытащил метров десять толстого каната, сделал два или три пасса и подбросил канат в воздух. Там он и остался. Генри хмыкнул.

Мальчик подпрыгнул, обхватил канат всем телом и полез вверх, перебирая руками, как обезьянка. Добравшись до самого верха, мальчик бесследно исчез. Генри чуть не лопнул со смеху.

Вскоре туземец начал проявлять явные признаки нетерпения: задрав голову, он стал звать мальчика, постепенно переходя на завывание и крик. Он разрешал ему спуститься, он повелевал ему спуститься, он умолял его спуститься, он начал ругаться и сыпать страшными проклятиями. Мальчик, казалось, не обращал на все это внимания. Генри сотрясал воздух раскатами громового хохота.

Тогда старик, зажав в зубах огромную кривую саблю, вцепился в канат и сам полез вверх с поистине матросской сноровкой. Он тоже исчез, достигнув конца каната… Генри еще больше развеселился.

Тут неизвестно откуда раздались крики, пронзительный визг, а затем душераздирающий вопль. В воздухе показалась нога и тяжело шлепнулась на землю, за нею рука, другая нога и прочие части тела, а под занавес (не при дамах будет сказано) — голый зад, который грохнулся оземь, как бомба. На Генри напали корчи.

Наконец, держась за канат одной рукой и бормоча под нос какую-то скороговорку, на землю соскользнул и сам старик. С глубоким поклоном он вручил Генри лезвие, чтобы тот мог засвидетельствовать, что оно еще дымится от свежей крови. Генри схватился за живот.

Туземец, испытывая, по-видимому, угрызения совести, собрал тем временем расчлененные останки своего юного помощника, осыпая каждую часть тела сотнями горестных стенаний и ласковых слов, и сложил их все вместе в гигантскую корзину.

В этот миг Генри решил, что теперь самое время раскрыть карты; готовый поставить тысячу против одного за то, что (перед тем как его позвали на террасу) весь его участок наводнили зеркалами, он выхватил револьвер и расстрелял в разных направлениях все шесть патронов, надеясь угодить хотя бы в одно из коварных зеркал.

Ничего такого, разумеется, не случилось, но туземец подскочил от испуга, быстро огляделся и выудил из пыли у собственных ног омерзительную змейку, не толще карандашного грифеля, — ее убила случайная пуля Генри. Старик испустил вздох облегчения, вежливо коснулся тюрбана, снова обратился к корзине и проделал над нею два или три пасса. Тотчас же из нее выскочил непоседа мальчишка — целехонький, живой, улыбающийся, брызжущий здоровьем и озорством, пританцовывающий от радости.

Факир торопливо смотал канат и с поклоном подошел к Генри, чтобы поблагодарить его за спасение своей жизни от ядовитой змейки, которая оказалась не более и не менее как бенгальским крейтом: один укус, и человека одиннадцать секунд сводит колесом, а потом он валится на землю мертвый, как доска.

— Если бы не небеснорожденный, — сказал туземец, — я бы кончился на месте, а мой непослушный мальчик, моя гордость и отрада, лежал бы четвертованный в корзине, покуда слуги сахиба не снизошли бы выкинуть его останки на съедение крокодилам. Наши ничтожные жизни, наше убогое имущество — все в распоряжении сахиба.

— Чего уж там! — отмахнулся Генри. — Мне много не нужно: объясни, как делается этот фокус, иначе выйдет, что я смеялся над самим собой.

— Может быть, сахиб предпочтет секрет превосходной жидкости для ращения волос? — неуверенно спросил туземец.

— Нет, нет, — ответил Генри, — только фокус.

— Я владею тайной особого возбуждающего средства. Оно может пригодиться сахибу — не сейчас, конечно, а в более преклонном возрасте…

— Фокус, — потребовал Генри. — И не тяни резину.

— Хорошо, — сказал туземец. — Нет ничего более простого. Сахиб делает пасс, вот так…

— Погоди, — прервал его Генри. — Вот так?

— Совершенно верно, — подтвердил туземец. — Затем подбрасывает канат… Так. Видите? Он натягивается и застывает в воздухе.

— Действительно, — согласился Генри.

— Теперь мальчик может свободно влезть по нему, — продолжал туземец. — Полезай, мальчик! Покажи сахибу.

Мальчик с улыбкой взобрался наверх и исчез.

— А теперь, — сказал туземец, — сахибу придется извинить меня, но я тотчас же вернусь. — С этими словами он сам залез наверх, по частям сбросил на землю мальчика и проворно вернулся к Генри. — Все это, — продолжал он, размахивая руками и ногами мальчика под носом у Генри, — все это доступно каждому. Правда, есть тут маленькая закавыка: пасс, что я делаю, когда воссоединяю тело. Если сахиб соблаговолит присмотреться повнимательнее… вот так.

— Вот так? — переспросил Генри.

— Сахиб усвоил его в совершенстве, — отозвался туземец.

— Очень интересно, — одобрил Генри. — Скажи, а что там наверху?

— Ах, сахиб, — улыбнулся туземец, — там нечто поистине упоительное.

Туземец проделал церемонию прощания и удалился вместе с огромной корзиной, исполинской кривой саблей и непослушным мальчиком. Оставшись в одиночестве, Генри несколько приуныл: от Декана до ущелья Кхибер он был известен как человек, смеющийся над Индийским фокусом с канатом, а теперь ему стало не до смеха. Генри решил хранить молчание, но, к несчастью, этого оказалось мало. На официальных завтраках, званых обедах, в клубе, на военном параде, на базаре и за игрой в поло от него ждали взрывов хохота, а в Индии каждому лучше делать то, чего от него ждут. Генри страшно невзлюбили, против него начали плести интриги, и вскоре его выгнали со службы.

Это было тем более досадно, что он успел жениться на даме с решительным лицом — весьма достойной, всегда подтянутой, ясноглазой, чуть слишком властной и ревнивой, как демон, но во всех отношениях — мэмсахиб высшего полета, которая отлично знала, в чем заключаются обязанности мужа. Она сказала Генри, что ему следует поехать в Америку и там нажить состояние. Генри согласился, супруги уложили вещи и отправились в Америку.

— Надеюсь, — сказал Генри, когда на горизонте показался Нью-Йорк, — надеюсь, что наживу это самое состояние.

— Конечно, — откликнулась жена. — Ты должен проявить настойчивость.

— Хорошо, милочка, — сказал Генри.

Однако, высадившись на берег, он обнаружил, что все состояния уже нажиты (это открытие неизменно делает всякий, кто приезжает в Америку с подобной целью). Проскитавшись без места несколько недель, Генри приготовился снизить требования: он соглашался всего лишь на работу, потом — на плохо оплачиваемую работу и, наконец, на работу за харчи и ночлег.

До этой крайности супруги дошли в маленьком городке Среднего Запада.

— Ничего не остается, милочка, — сказал Генри. — Придется показать Индийский фокус с канатом.

Жена горько всплакнула при мысли о том, что мэмсахиб будет вынуждена демонстрировать столь экзотическое искусство в среднезападном городке перед среднезападной публикой. Она осыпала мужа упреками за потерянное место, за сомнительные мужские достоинства, за то, что он не уследил за ее собачкой и бедняжку на его глазах задавила машина, за взгляд, какой он бросил на парсскую девушку в Бомбее. Тем не менее доводы рассудка и голода возобладали; супруги отнесли ростовщику последнюю безделушку и вложили образовавшийся капитал в канат, вместительный саквояж и уродливый ржавый ятаган, который они высмотрели в лавке старьевщика.

Увидев сей последний предмет, жена Генри наотрез отказалась участвовать в затее, если ей не будет предоставлена главная роль, а Генри не удовольствуется ролью подручного.

— Но ведь, — начал Генри, с опаской проводя большим пальцем по источенному и зазубренному лезвию наводящего ужас ржавого орудия, — ты же не умеешь делать пассы…

— А ты меня научишь, — возразила жена, — и если что-нибудь случится, пеняй на себя.

И Генри научил жену. Можете не сомневаться, его инструкции были предельно точны. В конце концов жена все переняла, и осталось лишь вымазаться кофейной гущей. Генри наспех смастерил себе тюрбан и набедренную повязку; жена же украсилась сари и двумя пепельницами, позаимствованными в гостинице. Супруги облюбовали подходящий пустырь, собрали большую толпу, и представление началось.

Взлетел канат. Как и следовало ожидать, он остался натянутым в воздухе. Толпа с многоголосым хихиканьем зашептала, что все это делается при помощи зеркал. Перебирая руками, Генри не без пыхтения полез вверх. Добравшись до конца, он позабыл и о толпе, и о представлении, и о жене, и даже о себе самом, так изумило и восхитило его открывшееся перед ним зрелище.

Генри словно выполз из глубокого колодца на нечто вроде твердой почвы. Пейзаж вокруг него нисколько не походил на тот, что остался внизу, а напоминал индийский рай, изобилующий лесистыми долинами, беседками, ибисами и всякой всячиной. Однако изумление и восторг Генри были вызваны не столько прелестями ландшафта, сколько присутствием некой юной особы в одной из беседок, а беседка по странной случайности была наводнена венками, балдахинами и пологами, заросла зеленью и пестрела цветами, испускавшими дурманящий аромат. Девушка, являвшаяся, бесспорно, не кем иным, как гурией, обворожительным существом в крайне легком одеянии, явно ожидала Генри и приветствовала его с экстатическим пылом.

Генри, достаточно любвеобильный по природе, обвил руками шею девушки и пристально посмотрел ей в глаза. Они были поразительно красноречивы. Они, казалось, вопрошали: «Отчего бы и не побаловаться, пока светит солнышко?» Идея пришлась Генри весьма по вкусу, и он запечатлел на губах девушки длительный поцелуй, со смутным и беззаботным неудовольствием подсознательно отметив доносившиеся снизу завывания и вопли жены.

«Если у человека есть хоть капля такта или деликатности, — подумал он, — разве он позволит себе завывать и вопить в такую минуту?» И тут же перестал думать о жене.

Нетрудно вообразить его разочарование, когда сладостные объятия, в которых он покоился, вдруг разомкнулись. Он обернулся: перед ним предстала жена, доведенная до исступления, багровая от ярости, с демоническим гневом в очах, с зажатым в зубах страшным ятаганом.

Генри попытался встать, но жена опередила его и, не успел он спустить на пол левую ногу, угодила ему огромным зазубренным острием в филейную часть, в результате чего Генри не осталось ничего другого, как пасть ниц к ее ногам.

— Побойся бога! — вскричал он. — Это же фокус. Часть представления. Не принимай это всерьез. Помни о публике. Представление должно продолжаться.

— Оно и будет продолжаться, — заверила доблестная половина, полоснув его по рукам и ногам.

— Ох уж эти зазубрины! — вскричал Генри. — Сделай одолжение, милочка, прошу тебя. Поточи лезвие о какой-нибудь камень.

— Для тебя, аспида, и такое слишком хорошо, — ответила жена, не переставая разить и кромсать. Очень скоро Генри остался без конечностей.

— Ради всего святого, — взмолился он, — не забудь пассы. Дай я тебе все объясню еще раз!

— К черту пассы! — сказала жена и последним взмахом снесла ему голову; голова покатилась как футбольный мяч.

Жена, не мешкая, собрала разрозненные останки бедняги Генри и побросала их вниз под аплодисменты и смех толпы, более чем когда-либо убежденной, что все это делается при помощи зеркал.

Затем супруга схватила ятаган и хотела было последовать вниз за мужем, не из мягкосердечного намерения вновь собрать несчастного, а с целью полоснуть еще разочек-другой по наиболее крупным кускам. Но тут она почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидела божественного юношу с внешностью магараджи высшей Касты, совершеннейшего Родольфо Валентине [38], в глазах которого явственно можно было прочесть слова: «Лучше возлечь на ложе страсти, чем воссесть на электрический стул».

Эта идея предстала перед женщиной во всей своей неоспоримой убедительности. Она помедлила лишь для того, чтобы просунуть голову в отверстие и крикнуть: «Вот что ожидает свинью мужа, который изменяет жене со скотиной туземкой», а потом смотала канат к себе наверх и вступила в беседу с соблазнителем.

Вскоре на место происшествия прибыла полиция. Вверху не было ничего, кроме воркующих звуков, словно там в свадебном полете кружили горлицы. Внизу в пыли валялись куски тела Генри, их уже облепили мясные мухи.

Толпа объяснила полиции, что это всего-навсего фокус, он делается при помощи зеркал.

— Вот как, при помощи зеркал? — сказал сержант. — Похоже, что об этого бедолагу разбилось самое большое из них.

НА ДОБРУЮ ПАМЯТЬ

Молодой человек быстрым шагом поднялся по тропинке из долины в гору, где, утопая в зелени, ютилась деревушка. Его взгляду открылись пруд, утки, выкрашенный белой краской придорожный трактир с качающейся вывеской-словом, все привычные атрибуты уютной, чистенькой, тихой горной деревушки, каких так много в Сомерсете.

Дорога, а по ней и молодой человек прошли по самому краю обрыва мимо белой калитки, за которой в глубине большого фруктового сада из зарослей кустарника поднимался ладный домик с видом на раскинувшуюся внизу долину. Необычайно доброжелательный на вид старичок копался в саду. Когда прохожий — Эрик Гаскелл — подошел к калитке, старичок поднял голову.

— Доброе утро, — сказал он. — Чудесное сентябрьское утро!

— Доброе утро, — ответил Эрик Гаскелл.

— Сегодня достал свой телескоп. Я теперь редко спускаюсь в долину. Назад взбираться тяжело стало. Вид из окна да телескоп выручают. С их помощью вроде бы знаю, что происходит вокруг.

— Что ж, это хорошо.

— Еще бы. Вы мистер Гаскелл?

— Да. Кажется, мы встречались у священника.

— Так точно. А я вас частенько вижу. Вы все время здесь гуляете. А сегодня думаю: дай поговорю с юным мистером Гаскеллом! Заходите.

— Спасибо. Зайду на минутку.

— Как вам с супругой наш Сомерсет? — спросил старичок, открывая калитку.

— Замечательно.

— Моя экономка говорит, что вы с восточного побережья. Воздух там отличный, ничего не скажешь. Ее племянница у вас убирает. Вам здесь не скучно? А то у нас ведь не разгуляешься. По старинке живем.

— Нам здесь очень нравится, — сказал Эрик, садясь вместе с хозяином на белую скамейку под яблоней.

— Нынче, — сказал старичок, — молодежь старину любит. В наше время иначе было. Это теперь мы все в старых чудаков превратились. В первую очередь, конечно, капитан Фелтон, но и священник, адмирал, мистер Коперс — все чудаки. Вас это не смущает?

— Даже нравится, — заверил его Эрик.

— У каждого из нас свое хобби. У Коперса, например, антиквариат, у адмирала — розы…

— А у вас телескоп.

— Телескоп? Ну да, и телескоп тоже. Однако мое главное увлечение, моя гордость — музей.

— У вас есть музей?

— Представьте себе, да. Я был бы вам очень признателен, если бы вы заглянули в него и сказали свое мнение.

— С удовольствием.

— Тогда пойдемте, — сказал старичок, ведя его к дому. — Да, прямо скажем, не часто удается показать свою коллекцию новому человеку. Обязательно как-нибудь приходите с супругой. Кстати, ей есть чем занять себя в наших тихих местах?

— Она не жалуется. Ей не до природы: целыми днями за рулем.

— Как же, как же, разъезжает одна в открытой красной машине, — подхватил старичок. — Скажите, ей дом нравится?

— Не знаю. Когда покупали его прошлой весной — нравился. Даже очень.

— Дом у вас отличный, ничего не скажешь.

— Что-то он последнее время гнетет ее. Говорит, что в нем задыхается.

— Это от перемены мест. На восточном берегу совсем иначе дышится.

— Может быть, в этом дело, — согласился Эрик. Между тем они подошли к парадной двери. Старичок пропустил Эрика внутрь, и они оказались в очень опрятной маленькой комнатке с отполированной мебелью, в которой царили безупречные чистота и порядок.

— Это моя гостиная, — сказал старичок. — И столовая теперь тоже. Вторая комната и маленький кабинет целиком отданы под музей. Вот мы и пришли.

Он распахнул дверь. Эрик переступил через порог, огляделся по сторонам и замер в изумлении. Он ожидал увидеть обычные музейные экспонаты: стеклянные ящики с римскими монетами или орудиями из камня, заспиртованную змею, возможно, чучело птицы или какие-нибудь яйца. Вместо этого вся комната и примыкающий к ней кабинет были завалены самым поломанным, обветшалым, грязным и бессмысленным хламом, какой только попадался ему на глаза. И что удивительнее всего, ни один предмет в этой свалке не мог претендовать даже на самое отдаленное подобие старины. Казалось, будто несколько тачек утиля вывезли с деревенской помойки и вывалили на столы, буфеты, стулья и полы этих двух комнат.

Старичок наблюдал за реакцией Эрика с исключительным добродушием.

— Вы думаете, что моя коллекция не из тех, какие бывают в музее. Вы правы. Но позвольте заметить, мистер Гаскелл, у каждой хранящейся здесь вещи своя история. Они словно галька, смытая и выброшенная на берег потоком времени, несущимся по деревням нашего тихого края. Взятые вместе они олицетворяют собой память, память о прожитом. Вот, скажем, сувенир военного времени: телеграмма семье Бристоу из Верхнего Медлема о смерти их сына. Прошло немало лет, прежде чем мне удалось выпросить эту телеграмму у бедной миссис Бристоу. Я заплатил ей за нее целый фунт.

— Любопытно.

— Из-за этой тачки, — продолжал старичок, показывая на груду обломков, — погибло сразу двое. Она скатилась по склону холма на дорогу, как раз когда по ней проезжала машина. Об этом случае все газеты писали. «Трагедия в провинции».

— Невероятно.

— Чего только не бывает в жизни. Вот, например, пояс, который обронил в драке с цыганами один ирландец. Эта шляпа принадлежала фермеру, он жил неподалеку от вас. Он выиграл на скачках и на радостях упился до смерти, бедняга! Эти кирпичи — все, что осталось от флигеля, где жил мой садовник. Дом сгорел дотла, и никто не знает, как он загорелся. Вот эта змея в прошлом году каким-то образом заползла в церковь во время службы. Ее убил капитан Фелтон. Правда, он красивый человек?

— Да, пожалуй. Я его плохо помню.

— Странно. А я-то думал, вы с супругой дружите с капитаном.

— С чего вы взяли?

— Сам не знаю. Наверное, мне показалось. А вот довольно грустный экспонат. Эти рога отпилили быку, которого фермер Лосон выпустил на мой луг. Кто-то оставил калитку открытой, бык выбежал и забодал прохожего.

— Мы едва знакомы с капитаном Фелтоном. Мы встретились, когда только приехали сюда, но…

— Да, да. А вот анонимное письмо. И у нас иногда бывает такое. Мне отдал его мистер Коперс.

— Скажите, вашим анонимкам можно верить?

— Думаю, да. Есть люди, которые хорошо знают, что у нас делается. А вот гигантский гриб-дождевик с кладбища. Боюсь, правда, он долго не протянет. Такие большие, как этот, только там и растут. Пощупайте, какой легкий.

Он протянул его Эрику. Чтобы взять гриб, Эрик отложил трубку и кисет, которые все это время теребил в руках.

— Ничего не весит, — сказал он. — Удивительно.

— Идите сюда, — нетерпеливо позвал его старичок. — Я совсем забыл про сапоги. — Эрик с гигантским грибом в руках последовал за ним. — Эти сапоги, — пояснил старичок, — сняли с бродяги, которого нашли в пруду. Небольшой такой пруд, рядом с домом капитана Фелтона.

— А чем занимается этот ваш Фелтон?

— Живет на доходы. В свое удовольствие.

— Какие же у него удовольствия? — небрежно спросил Эрик.

— Между нами говоря, — сказал старичок, подмигнув, — капитан Фелтон неравнодушен к слабому полу.

— Вот как?

— Капитан — человек очень сдержанный, но сами знаете, как бывает. Вот тот большой кристалл был найден в каменоломне в полумиле отсюда. Каменоломня эта заброшена уже много лет. К ней можно подъехать на машине. Говорят, это укромное местечко и облюбовал капитан для свиданий. Конечно, нехорошо сплетничать, но за ним сверху не раз подсматривали мальчишки. Увидят — и ну трезвонить по всей деревне. А народ ведь, знаете, охоч до таких историй. Боюсь, в один прекрасный день какой-нибудь добропорядочный семьянин, которому капитан, скажем так, дорожку перебежал, заглянет сверху в каменоломню, а там… огромные валуны лежат. А вот чучело кошки — сам набивал. С этой кошкой связана одна удивительная история…

— Скажите, Фелтон сейчас здесь или в отъезде?

— Здесь, где же еще. Всего час назад я видел, как он проехал в своей машине. Красного цвета. Красную машину не часто увидишь, хотя — вот ведь совпадение — следом за ней проехала еще одна, такая же.

— Простите, мне… мне пора.

— Так скоро? — огорчился старичок. — А я уж было собирался рассказать вам про эту несчастную кошку.

— В следующий раз.

— Что ж, в следующий, так в следующий, — согласился старичок. — За мной дело не станет. Позвольте, провожу вас до калитки.

Эрик бросился за калитку.

— Почему же вы не идете — той дорогой, что пришли? — крикнул ему вслед старичок. — Так быстрее.

— Нет, нет. Мне надо пройти этой стороной, — отозвался Эрик.

— Так вы придете к каменоломне капитана. Ну, всего хорошего. Заходите, не забывайте старика.

Он внимательно смотрел, как Эрик спешит вниз, и даже забрался на склон холма, чтобы видеть его подольше. Когда старичок заметил, как Эрик, сойдя с дороги, оступился и полетел головой вниз, прямо на каменный выступ карьера, он как ни в чем не бывало вернулся к себе в музей.

Там он взял со стола трубку и кисет Эрика и принялся с бесконечной нежностью поглаживать их. Прошло немало времени, прежде чем он аккуратно положил их на полку и нехотя вернулся в сад.

ЗЕЛЕНЫЕ МЫСЛИ

Преображая все явленья

В зеленых мыслей затемненье.

Марвелл

Эту орхидею ему прислали вместе с остальным имуществом друга, погибшего в экспедиции одинокой и загадочной смертью. Или он высмотрел ее на аукционе среди прочего хлама, когда под конец распродавали «разное». Не помню уж, как это в точности было, но либо это было так, либо иначе. Кстати сказать, даже иссохший, бурый, дремлющий корень-саженец орхидеи имел довольно зловещий вид. Со своими растопыренными пучками-отростками он был похож не то на оцепенелую хваткую руку, мерзко шишковатую, не то на злобную физиономию в безобразных бакенбардах. Неужели же вы не догадались бы, что это за орхидея?

А мистер Мэннеринг не догадался. Он и читал-то одни каталоги и книги об удобрениях. Он развернул свою покупку с таким благоговением, с каким в наш двадцатый век вообще нелепо относиться к орхидеям или, скажем, примулам, а в случае с эдаким, эдак раздобытым экземпляром подобное благоговение было идиотским, безрассудным и гибельным. И по своей пресловутой бестолковости он поместил орхидею в смотровую, в теплицу, пристроенную к южной стене его приземистого краснокирпичного обиталища. Здесь он всегда содержал самые интересные приращения к своей коллекции, особенно слабые и болезненные растения, потому что из его кабинета в теплицу вела стеклянная дверь и эти растения, слабые и болезненные, в случае чего немедля обеспечивались постоянным присмотром и заботливым уходом.

Но этот саженец оказался не из слабеньких. Прянули толстые, упругие стебли, разбрасывая веером темную зелень глянцевитых листьев, и вскоре орхидея разрослась во все стороны, заполонив столько места, что сначала одного, потом другого, потом всех ее соседей пришлось переселить в дальнюю, садовую теплицу. Сущий хмель — как выразилась кузина Джейн. Еще прежде листьев с концов стеблей пучками свесились длинные усики непонятного назначения. Мистер Мэннеринг полагал, что это скорее всего рудиментарные органы, пережиток того времени, когда растение было вьющимся. Но где же это видано, чтобы рудиментарные усики бывшего вьющегося растения были бы настолько, на полстолько или на четверть столько толстыми и прочными?

Прошло немало времени, пока среди пышной листвы появились россыпи крохотных бутончиков. Вскоре распустились цветочки, меленькие и гаденькие, точь-в-точь мушиные головки. От всякой вальяжной орхидеи естественно ожидать крупных зловеще ярких цветов, как морские анемоны, китайские фонарики или зев гиппопотама; а уж если эта орхидея вдобавок неизвестна науке, то, по-моему, с полным правом можно требовать за те же деньги ядовитого, дразнящего благоухания.

Но мистер Мэннеринг был на все согласен. Собственно говоря, помимо восторженной радости открывателя и крестителя новой разновидности орхидеи он испытывал лишь слабый естественнонаучный интерес по поводу столь разительного сходства этих жалких цветочков с мушиными головками. Может быть, они таковы затем, чтобы приманивать мух в качестве пищи или опылителей? Но тогда почему они подобны именно головкам?

Через несколько дней исчезла кошка кузины Джейн. Для кузины Джейн это был страшный удар, но мистер Мэннеринг в глубине души не очень огорчился. Он не любил кошку, потому что стоило только сделать маленькую вентиляционную щель в стеклянной крыше, как эта тварь ухитрялась протиснуться внутрь — тепло ее, видите ли, привлекало, — и поломала она там уйму нежных побегов. Но не успела кузина Джейн и двух дней прогоревать, как произошло событие, столь захватившее мистера Мэннеринга, что он совершенно перестал выражать соболезнование горю кузины или с кротким лицемерием осведомляться за завтраком, не нашлась ли кошка. На орхидее завязался новый и странный бутон. Стало вполне очевидно, что цвести она будет двояко — такое встречается в фантастических уголках растительного мира — и что новый цветок будет весьма отличен по размеру и по характеру от прежних. Бутон все набухал и набухал и сделался с кулак.

И тогда-то, в самое неподходящее время, мистеру Мэннерингу пришлось отправиться в город по делу крайне неприятному и крайне огорчительному. Его негодяй племянник снова попал в историю — на этот раз так попал и в такую историю, что понадобилось все великодушие, а заодно и все влияние мистера Мэннеринга, чтобы вытащить из беды этого пропащего молодого человека. Более того, как только мистер Мэннеринг оценил ситуацию, так он тут же сообщил блудному родственнику, что впредь пусть на него не рассчитывает, что его пороки и его неблагодарность искоренили всякую приязнь между ними и что хотя рука помощи протянута ему в последний раз, но сделано это лишь в память его матери, а отнюдь не потому, что его дядя сколько-нибудь верит в его раскаяние или исправление. И сверх того, он, чтобы облегчить душу, написал кузине Джейн, очертив ей положение вещей и добавив, что не видит иной возможности, нежели отсечь молодого человека от семейного древа.

Когда он вернулся в Торки, кузины Джейн нигде не оказалось. Это было чрезвычайно досадно. Из прислуги они держали одну кухарку, очень старую, очень глупую и очень тугую на ухо, а к тому же слегка помешанную, так как мистер Мэннеринг многие годы во всяком разговоре с нею обязательно и настоятельно напоминал, что она должна всегда, при любых обстоятельствах поддерживать жар в большой кухонной печи на определенном уровне. Ибо от этой печи зависел не только водообогрев дома; она разогревала трубы отопления смотровой, куда приходящий садовник, обслуживавший прочие теплицы, доступа не имел.

В конце концов, кухарка привыкла считать себя истопником и находить в этом свой главный raison d'etre [39], так что если какой-нибудь вопрос и пробивался сквозь стену ее глухоты, то ее глупость вкупе с помешательством тут же как-нибудь относили его к топке печи — и уж тем более когда с нею заговаривал мистер Мэннеринг.

Ему удалось разузнать только то, что кухарка сразу же сообщила, а именно — что его кузины три дня как нет, что она уехала и слова не сказала. Мистер Мэннеринг недоумевал и негодовал, но будучи человеком собранным, он счел за благо отложить дальнейшие расспросы, а прежде восстановить свои силы после долгого и утомительного путешествия. Чтобы вытянуть хоть что-нибудь из старой кухарки, нужно было запастись энергией; и все-таки могла еще обнаружиться записка. Естественно, по пути в свою комнату мистеру Мэннерингу надо было заглянуть в теплицу, просто удостовериться, что с его драгоценной орхидеей ничего не случилось за время безрассудной отлучки кузины Джейн. Едва отворив дверь, он сразу же увидел бутон: тот вырос до размеров человеческой головы. Скажем не преувеличивая, что мистер Мэннеринг так-таки прирос к месту на целых пять минут, не сводя взгляда с удивительного бутона.

Однако, спросите вы, почему же он не заметил на полу ее одежды? Дело в том, что (как бы это поделикатнее) одежды ее на полу не было. Кузина Джейн — о, дама, конечно, весьма почтенная во всех отношениях, да и возраста довольно почтенного (давно за сорок), — старательно исполняла новейшие предписания насчет обоюдной культуры тела и души — шведские, немецкие, неоэллинские и тому подобные. А в орхидейной было как нельзя более тепло. Словом, я продолжаю.

Мистер Мэннеринг наконец оторвал глаза от исполинского бутона и решил пока что вникнуть в тусклые будничные мелочи. Тело его покорно взошло по лестнице, но сердце, ум и душа пребывали возле орхидеи в немом обожании. И хотя к первому ее жалкому цветению он отнесся философически безразлично, теперь его, как и нас бы с вами на его месте, восхитил новый, неимоверный бутон. Куда как естественно, что, принимаючи ванну, мистер Мэннеринг восторженно воображал расцвет своей ненаглядной зеленой крестницы. Это будет, конечно же, самый пышный на свете цветок, причудливый, как сон, или же, напротив, поразительно простой. Лепестки его раскроются плавно, как руки балерины-или это будет похоже на солнечный восход. Ах, она, может быть, распускается сию минуту! У мистера Мэннеринга не стало никакого терпения; он поднялся из воды в облаке пара, набросил свой купальный халат и поспешил в теплицу, даже не вытершись как следует, хотя и был подвержен простуде.

Бутон еще не распустился; он по-прежнему вздымал свою плотную головку среди лоснистой, упитанной листвы — и мистер Мэннеринг заметил теперь то, на что прежде не обратил внимания, — как буйно разрослась орхидея. Он вдруг с изумлением понял, что огромный бутон — вовсе не тот, который завязался до его отъезда. Тот был гораздо ниже. Так где же он? Ага, его скрыла молодая лиственная поросль. Он раздвинул ее и обнаружил расцветший бутон. При виде этого цветка изумленный мистер Мэннеринг оцепенел и даже, можно сказать, остолбенел, ибо факт тот, что он прирос к месту, не сводя глаз с цветка, на целых пятнадцать минут. Цветок являл собой копию головы пропавшей кошки кузины Джейн. Сходство было такое точное и живое, что через пятнадцать минут мистер Мэннеринг вознамерился поднять сброшенный халат и запахнуться в него, потому что он был человек благопристойный, а кошка, слывшая поначалу котом, оказалась совершенно женского пола. Я это к тому, что вот сколько выразительности, экспрессии, presence [40] — называйте, как хотите, — имела в себе эта цветочная кошачья морда. Однако хотя он и попытался поднять свой халат, но было уже поздно. Он и шевельнуться не мог. Свежая пышная листва незаметно сомкнулась вокруг него; повсюду впились вовсе не рудиментарные усики; он слабо вскрикнул раз-другой и обмяк: с этого места мистер Мэннеринг как таковой выбывает из нашей истории.

Мистер Мэннеринг погрузился в обморок, в такое глубокое беспамятство, что лишь за провалом вечности забрезжили в его мозгу первые слабые проблески сознания, завязи нового бутона. Прошло никак не меньше двух или трех дней, покуда комок органического вещества, сначала почти бесформенный и вовсе бесструктурный, вызрел до того, что мог именоваться мистером Мэннерингом. Эти дни, которые во внешнем мире миновали довольно быстро, слегка волнительно и не без приятности, для смутно зреющего в бутоне сознания оказались краткой историей возникновения человека, сводкой множества эпох.

Происходил процесс, подобный развитию зародыша. Наконец существо, гонимое из глубины до нелепости сжатой перспективы веков, замедлило бег свой и почти остановилось в настоящем. Оно стало опознаваемо. Семь возрастов мистера Мэннеринга сменились, как серия крупных планов в научно-популярном фильме. Его сознание определилось и прояснилось. Набухший бутон был готов распуститься. Полагаю, что в этот момент мистер Мэннеринг в точности походил на пациента, который, очнувшись после наркоза и рассеивая смутные видения, жалобно спрашивает: «Где я?» Затем бутон распустился, и он понял, где он.

Он был в теплице, но теплица предстала в незнакомом ракурсе. Вон, за стеклянной дверью, виднелся его кабинет. Вот, внизу, торчала кошачья голова, а вот, рядом с ним, была кузина Джейн. Он не мог вымолвить ни слова, но и она тоже не могла. Это было, пожалуй что, и неплохо. Хотя бы потому, что иначе ему пришлось бы признать ее правоту в давнишнем споре: она всегда утверждала, что его увлечение «этими ненормальными цветами» добром не кончится.

Следует признать, что поначалу мистера Мэннеринга не очень расстроил такой чрезвычайный жизненный переворот. По-моему, дело в том, что его занимали не частные и не личные вопросы, а более широкие, более общие, можно так сказать, биологические аспекты своего преображения. А в остальном — раз уж он стал растением, то и реакция его была растительная. Неспособность к передвижению, например, ничуть его не тревожила, равно как отсутствие туловища и конечностей или, скажем, непоступление в организм бекона с чаем, сухариков с молоком, обеденных котлет и тому подобного, хотя все это рот его поглощал свыше полувека. Теперь, однако, поток этот заменился притоком снизу, мягким, постоянным, едва заметным питанием. Таким образом, все мощное воздействие физической стороны на духовную склонялоего к невозмутимости. Но физическая сторона не единственная. Не будучи более человеком, он все же остался мистером Мэннерингом. И, по мере убывания его научного интереса к происшествию, этот парадокс породил нашествие скорбей, в сущности говоря, субъективных.

Его, например, задевала мысль, что теперь не будет никакой возможности дать имя орхидее или написать о ней статью; хуже того, в уме его угнездилось пакостное убеждение, что как только судьба его обнаружится, так его самого обозначат и классифицируют, о нем напишут статью, даже, может быть, не очень научную, а критическую и полемическую. Как и все собиратели орхидей, он был непомерно робок и чувствителен, тем более в нынешнем своем состоянии: он едва удержался, чтоб не завянуть. Больше всего приходилось опасаться, что его пересадят невесть куда, на сквозняк, чего доброго, даже на проход. Выкопают! Ух-х! И крупная дрожь пробежала по густолиственному ответвлению мистера Мэннеринга. Внизу стебля возникли какие-то неясные ощущения; сообщились они и купам нижней листвы — это было похоже на чувство спины, сердца и конечностей. Он стал подобием дриады.

Однако же солнце пригревало на славу. Теплица полнилась сытным запахом разогретой, вкусной земли. Трубы имели такое специальное приспособление, подпускающее теплый пар. Мистер Мэннеринг начал понемногу разнеживаться, поддаваться laisser-aller [41]. Тут-то до него и донеслось из угла под стеклянной крышей, от вентилятора, назойливое жужжание. Вскоре призвук раздражения смолк, и жужжание стало самодовольным: пчела исхитрилась пролезть в узкую металлическую щелку. Гостья снижалась плавными кругами в недвижном зеленом воздухе, словно в каком-то подводном мире, и уселась отдохнуть на одном из тех лепестков, которые создавали брови мистера Мэннеринга. Затем она переползала с одной черты лица на другую и наконец добралась до нижней губы, которая опустилась под ее уверенной тяжестью, открыв ей путь в рот мистера Мэннеринга. Это, конечно, было довольно странно, однако в общем данное ощущение не явилось ни столь тревожным, ни столь, неприятным, как это могло бы ожидаться. «А что, — подумал растительный джентльмен, — пожалуй, оно даже и соответственно».

Но у мистера Мэннеринга скоро пропала всякая охота к сонному анализу своих ощущений: он увидел, что отлетевшая пчела, слегка покружившись, присела прямиком на девственную губу кузины Джейн. Молниеносно озарились в сознании ее родственника начала ботаники. Кузина Джейн сообразила то же самое, хотя, будучи воспитана в прежних понятиях, она могла бы пробавляться блаженным неведением, если бы кузен ее — о тщеславный, болтливый, общительный болван! — не пытался бы год за годом заинтересовать ее жизнью растений. О, как он, несчастный, теперь себя корил! Он видел, как две пышные ветви под самым цветком вздрогнули, затрепетали и стыдливо вскинулись в точном подобии недоуменно-протестующих рук. Он видел, как нежные строгие лепестки, образующие лицо кузины, взъерошились и зарделись от гнева и смущения, а потом-от ужаса и подавленности — стали болезненно бледными, под стать гардении. Но что ему было делать? Вся его укорененная благовоспитанность, все рыцарство, присущее собирателю орхидей, — все в нем клокотало под паралитически-недвижной оболочкой. Он прямо-таки изнемог от усилий оживить лицо, явить на нем выражение скорби, мужественного раскаяния, беспомощности перед лицом судьбы, готовности честно загладить проступок — и вообще представить события в неясно оптимистическом, утешительном свете; но тщетны были его усилия. Напрягшись так, что, казалось, вот-вот перервутся нервы, он только и сумел слегка подмигнуть левым веком — лучше бы уж ничего не сумел.

Это происшествие совершенно пробудило мистера Мэннеринга от растительной спячки. Ему были нестерпимы сковавшие его зеленые узы — слишком много оставалось в нем от человека: надежды, стремленья, упованья, а главное, человеческая способность страдать.

Наступили сумерки, и очертания раскидистой, зловеще пышной орхидеи расплылись: она стала мрачней и властительней, чем в своей яркой дневной роскоши. В теплице пахнуло духотой тропического леса, точно мечтой изгнанника или тоскою саксофона; кошачьи усы поникли, и даже глаза кузины Джейн медленно сомкнулись, а наш страдалец все бодрствовал, вперившись в густеющую мглу. Вдруг в кабинете вспыхнул свет, и туда вошли двое. Один был поверенный, другой — племянник.

— Как вам известно и без меня, это его кабинет, — сказал негодяй племянник. — Я еще в среду, по приезде, заходил сюда — и ничего не обнаружил.

— Много вечеров я просидел в этой комнате, — отозвался поверенный раздраженным голосом. — Я сидел по эту сторону камина, он — по ту. «Мэннеринг, — думал я про себя, — любопытно мне знать, чем же вы кончите? Наркоманией? Половыми извращениями? Или убийством?» Что ж, вероятно, мы скоро узнаем ответ на эти вопросы. А пока что, по-моему, вам, как ближайшему родственнику, и карты в руки.

С такими словами поверенный направился к выходу, а мистер Мэннеринг заметил, что молодой человек пакостно усмехается. При виде племянника ему сразу стало не по себе; усмешка же повергла его в страх и трепет.

Проводив поверенного, племянник вернулся в кабинет и огляделся с живым и злорадным удовлетворением. Потом он выкинул антраша на коврике у камина. Мистер Мэннеринг подумал, что он в жизни не видел ничего столь сатанинского, как это неудержимое и одинокое гнусное ликованье прежнего изгоя, ставшего полновластным хозяином в чужом доме. Как пошло выглядело в глазах невольного наблюдателя это мелочное торжество; как отвратительна была мелочная злоба; как ужасали мстительность и жестокосердие! Он вдруг припомнил, что еще гадким ребенком племянник проявлял жестокость к мухам, отрывая у них крылышки, и варварски обращался с кошками. Точно росинками покрылся лоб добряка. Ему казалось, что стоит лишь племяннику взглянуть в его сторону, и все откроется — нет бы вспомнить, что из освещенной комнаты во тьме теплицы ничего не разглядишь.

На камине стояла большая необрамленная фотография мистера Мэннеринга. Племянник вскоре заметил это изображение и подскочил к нему с глумливым и наглым смешком.

— Что, старый ханжа! — издевался он. — Решил тишком проехаться с нею в Брайтон, а? Боже ты мой! Да чтоб тебе там и сгинуть! Чтоб тебе свалиться со скалы, чтоб тебя отливом унесло, вообще-пропади ты пропадом! Ну ничего — я тут тебе покамест так наворочу, что не разгребешь. Ах ты, старый скряга!

Он вытянул руку и презрительно щелканул портрет по носу. Затем нахальный мерзавец удалился: по-видимому, столовая с баром была для него привлекательнее, чем строгий кабинет ученого.

Всю ночь напролет слепящий электрический свет из кабинета изливался на мистера Мэннеринга и кузину Джейн, словно муторное сияние искусственного солнца. Если вам случалось видеть в полуночном парке, как несколько бессонных астр изумленно торчат под прожектором, обесцвеченные его въедливым, безжалостным лучом, торчат ни живы ни мертвы, застыв в напряжении неврастенического транса, то вы можете себе представить, как провела ночь эта злополучная пара.

А ближе к утру произошло событие, само по себе, конечно, пустяковое, но в сочетании с прочим едва не доконавшее кузину Джейн и преисполнившее родственника ее смущеньем и угрызениями совести. По краю объемистого ящика с землей, в котором помещалась орхидея, пробежала маленькая черная мышь со злыми красными глазками, острозубым оскалом и чудовищными, как у нетопыря, ушами. Мерзкая тварь шмыгнула прямиком по нижним листьям ответвления кузины Джейн. Это было просто ужасно. Мощный стебель скорчился, точно волос на угольях, листья свело мучительной судорогой, и они свернулись, как листья мимозы; содрогаясь от омерзения, перепуганная дама чуть не выкорчевала сама себя. Я думаю, что и выкорчевала бы, если б мышь задержалась.

Но, пробежав какой-нибудь фут, она глянула вверх, увидела, что над нею склоняется встопорщенный до полного жизнеподобия цветок, который некогда звался Тиб, и у нее перехватило дыхание. Мышь явно замерла в ужасе, кошка могла только смотреть и вожделеть. Внезапно человеческие глаза наблюдателей заметили, что коварный отросток с пучком листьев мягко изогнулся и подбирается сзади к оцепенелому животному. Кузина Джейн, которая только что с восторгом думала: «Ах, вот сейчас она убежит и никогда, никогда, никогда не вернется», вдруг ощутила нависшую страшную угрозу. Собрав все свои силы, она судорожно затрепетала, и вспугнутая мышь, повернувшись как заводная, пустилась бежать. Но хищная ветка орхидеи уже преградила ей путь. Мышь кинулась напролом; пять усиков из-под пучка листьев мигом цепко впились в беглянку, и вскоре тельце ее истаяло. Сердце кузины Джейн терзал жуткий страх; она медленно, с трудом обратила измученное лицо в одну сторону, потом в другую, лихорадочно силясь угадать, где появится новый бутон. Зеленый сочный боковой побег с плоской спаржеобразной головкой, обвитый вкруг главного стебля кузины Джейн, вдруг стал очень подозрительно набухать. Она скосилась на него, зачарованная ужасом. Может быть, ей показалось? Нет, ей не показалось.

Вечером дверь опять отворилась, и в кабинет опять вошел племянник. На этот раз он был один, и заметно было, что явился он прямо от стола. По раскрасневшейся физиономии блуждала кабацкая ухмылка. В руке он нес графин виски, накрытый перевернутым стаканом, а под мышкой держал сифон. Он поставил принесенное на стол, повернулся к сигарному ларчику мистера Мэннеринга, достал связку ключей и, чертыхаясь, примерял их один за другим, пока ларчик не отперся; тут он запустил в него лапу и отобрал что получше. Огорчительно было наблюдать это беззастенчивое распоряжение твоей собственностью, унизительно видеть, как брезгливо закуривают лучшие твои сигары; но печальнее всего нашему доброму джентльмену была мысль о том, что гнусный племянник с ключами в руках получил доступ ко всем самым укромным уголкам чужого дома.

Пока что, однако, этот мошенник вроде бы не собирался рыться по углам; он налил себе полный стакан виски и раскинулся в чрезвычайно удобной позе. Но очень скоро молодому человеку наскучило уединение. Он еще не успел созвать в дядин дом своих собутыльников, а постоянное общение с бутылкой виски лишь разжигало в нем желание как-нибудь поразвлечься. Он уронил взгляд на дверь оранжереи. Раньше или позже это, конечно, должно было случиться. Утешает подобная мысль приговоренного к смерти, когда роковой стук сотрясает дверь его камеры? Нет, не утешает. Вот и трепетные сердца заключенной в теплице пары эта мысль ничуть не утешила.

Пока племянник крутил ручку стеклянной двери, кузина Джейн медленно приподняла две густолиственные ветви по обе стороны лица и заслонила ими свою усталую голову. Мистер Мэннеринг, заново проникшись надеждой, заметил, что таким образом она совсем неплохо укрылась от постороннего взгляда, и поспешил последовать ее примеру. К несчастью, ему пока не дано было столь же успешно управлять своими-своими конечностями? — и все его старания не подняли их выше подбородка. Дверь отворилась, племянник нащупывал выключатель. Настал тот миг, когда может спасти лишь отчаянное усилие, и мистер Мэннеринг сумел его совершить.

С неимоверной натугой ему удалось приподнять правую ветку — не прямо перед собой, это верно: поддергивая ветку все выше и превозмогая боль, он завел ее за голову, точно закинутую руку, и приспустил над теменем. Как раз когда зажегся свет, лиственный пучок на конце ветки распростерся веером, наподобие очень мясистого листа конского каштана, и заслонил взволнованное лицо мистера Мэннеринга. Какое облегчение! Но вот племянник вошел в смотровую, и оба его сокрытых родственника разом вспомнили о гибельном соседстве кошки. И разом сок застыл у них в жилах. Племянник прошелся подле орхидеи. Животное понятливое, кошка по-звериному безошибочно чуяла, что перед нею лодырь, паразит и блудодей, грубый до скотства, неуважительный к летам, гонитель слабых, мучитель кошек. Поэтому она притаилась как могла, уповая на то, что расположена довольно низко и вперед не выдается, а также на защитную мимикрию и тому подобное; и вообще полупьяный племянник мог ее просто не заметить. Но он заметил.

— Что? — сказал племянник. — Это что, кошка? И он замахнулся на безобидное существо. Однако достойный, невозмутимый вид жертвы, должно быть, поразил его даже во хмелю, и вместо того, чтобы ударить ее, этот буян, в душе трусливый, как все буяны, замотал головой, избегая твердого, презрительного взгляда храброй кошки. Увы! При этом в глаза ему бросилась какая-то белизна в темной листве. Он откинул ветви — поглядеть, что такое там белеется. Это была кузина Джейн.

— О-о! А-а! — сказал молодой человек, сильно смутившись. — Так ты, значит, вернулась. А зачем ты там прячешься?

Он глядел оробело и тупо, недоуменно разинув рот; наконец до него дошло истинное положение вещей. Очень многие из нас на его месте попытались быустановить какой-нибудь контакт, как-нибудь помочь или хоть преклонили колени — возблагодарить Творца за то, что, по милости его, нас минула чаша сия, или уж стремглав кинулись бы вон из теплицы во избежание досадных случайностей. Но разогретый алкоголем и закоренелый во зле молодой человек не испытывал ни страха, ни преклонения, ни благодарности. Когда он понял, в чем дело, по лицу его расползлась дьявольская ухмылка.

— Ха-ха-ха! — сказал он. — А где же старикан? Он оглядел растение, жадно высматривая дядю. Дядя вмиг отыскался: под ненадежным лиственным забралом обнаружилось лицо нашего героя в смятении сотни горьких чувств.

— Привет, Нарцисс! — сказал племянник. Воспоследовало долгое молчанье. Злобный негодяй был так доволен, что ему слова на язык не шли. Он потирал руки, облизывал губы и не мог наглядеться, словно ребенок на новую игрушку.

— Вот так вляпался, нечего сказать, — заметил он наконец. — Да, теперь на нашей улице праздник. А как было наоборот, помнишь?

Легкий трепет мыслящего цветка выдал страдальца с головой.

— Ага, ты меня слышишь, — продолжал мучитель. — Чувствовать, наверное, тоже можешь. А ну-ка, попробуем?

С этими словами он протянул руку, ухватил мягкий завиток серебристой тычиночной нити из тех, что вроде бакенбард окаймляли цветочный лик, и резко дернул за него. Пренебрегая интересами науки, мерзавец не стал наблюдать нюансировку дядиной реакции: он был доволен уже тем, что дядю перекосило. Удовлетворенно хмыкнув и затянувшись вонючим окурком краденой сигары, он выпустил струю смрадного дыма в самый нос жертве. Вот скотина!

— Что, приятно, Иоанн Креститель? — нагло осведомился он. — Это тебе вместо дезинсекции. Знаешь, как помогает!

Что-то прошуршало по рукаву его пиджака. Он опустил глаза и увидел, как длинный стебель, в избытке снабженный губительными усиками, пробирается по сухой, шершавой поверхности. Вот он нащупал его запястье и впился; но усики были сразу отодраны, как пиявки, — не успели даже толком присосаться.

— Ух-х! — сказал он. — Таким, значит, манером это у вас делается? Я, пожалуй, не буду пока сюда соваться; присмотрюсь сначала. А то ищи потом свою голову на чужих плечах. Хотя в одежде-то тебя вряд ли так уж слопают.

Пораженный внезапной мыслью, он перевел взгляд с дяди на кузину Джейн, а с кузины Джейн обратно на дядю. Потом взглянул на пол — там, в тени орхидеи, валялся всего один смятый купальный халат.

— Ну да! — сказал он. — ОГО! Хо-хо-хо!

И, гнусно подмигнув на прощанье, он удалился из теплицы.

Мистеру Мэннерингу казалось, что он исчерпал страдания до дна. И все же он страшился утра. Его воспаленное воображение заполняло мрак бессонной ночи кошмарными, совершенно бредовыми видениями надругательства и пытки. Пытки! Нелепо, разумеется, было опасаться хладнокровной жестокости со стороны племянника. Пугало, однако, что ради возмутительного каприза, в угоду мальчишескому чувству юмора тот способен на любую безобразную выходку, особенно в пьяном виде. Он подумал о слизняках и улитках, о шпалерных решетках и секаторах. Если бы только злодей довольствовался оскорбительными шуточками, растрачивал бы его состояние, разбазаривал у него на глазах его драгоценное имущество; пусть бы даже иногда дергал его за бакенбарды, пусть! Тогда, быть может, и удалось бы со временем заглушить в себе все человеческое, унять страсти, покончить со всяким хотеньем и как бы привиться, погружаясь в нирвану растительной дремы. Но поутру он обнаружил, что это не так-то просто.

Племянник вошел в кабинет и, наспех скорчив глумливую гримасу родственникам за стеклом, сел к столу и отпер верхний ящик. Он явно искал деньги, иначе бы так не суетился. Наверняка он истратил все, что выгреб из дядиных карманов, и еще не придумал, как добраться до его счета в банке. Однако и в ящике кое-что нашлось: негодяй обрадованно потер руки, призвал кухарку и проорал ей в ухо беспардонные указания насчет закупки вина и крепких напитков.

— Да пошевеливайся! — рявкнул он, втолковав ей наконец, о чем идет речь. — Уж я подыщу себе прислугу порасторопнее, это ты так и знай! А что, — прибавил он себе под нос, когда бедная старуха, уязвленная его грубым обхождением, заковыляла прочь. — А что, и подыщу — этакую горняшечку.

Он быстро нашел в телефонной книге номер местного бюро найма и весь день принимал в дядином кабинете соискательниц места служанки. С дурнушками или гордячками он разговаривал кратко и сухо, бесцеремонно их спроваживая. Только если девушка была привлекательной (то есть на его испорченный вкус) и держалась кокетливо или развязно, дело шло дальше формальностей. Такие разговоры племянник заканчивал самым недвусмысленным образом, давая собеседнице вполне уразуметь его намерения. Одной из них, например, он, склонившись, приподнял личико и сказал ей с мерзостной усмешкой: «Во всем доме мы будем одни с тобой, и я тебе не хозяин, а член семьи, понятно, милашка?» Другую он спрашивал, приобняв за талию: «Ты думаешь, мы с тобой хорошо сживемся бок о бок?» Двух или трех девиц такое обращение смутило, но затем явилась молодая особа весьма откровенного вида: о ней красноречиво говорили побрякушки, размалеванное лицо, крашеные волосы и тем более — вульгарные жесты и будто наклеенная улыбка. Племянник сразу нашел с нею общий язык. Было совершенно ясно, что это за фрукт, и порочный молодой человек расспрашивал ее просто так, для смеху, чтобы подсластить предвкушения и посмаковать контраст между обычными фразами и раздевающими взглядами. Ей было назначено прийти завтра.

Мистер Мэннеринг опасался не столько за себя, сколько за свою кузину. «Что за зрелища предстанут ее взорам! — думал он. — Какой краской зальются ее желтые щеки!» Ах, если бы он мог выговорить хоть несколько слов!

Но вечером, когда племянник пришел отдыхать в кабинет, было заметно, что он выпил куда больше, нежели прежде. На его пятнистом с перепоя лице застыл угрюмый оскал; зловещий огонь рдел в мутных глазах; он что-то злобно бормотал себе под нос. Несомненно, этот бес в человеческом обличье был, что называется, «в буйном хмелю»; несомненно, его разъярили какие-то пустяки.

Даже и тут любопытно отметить внезапную перемену в отношении мистера Мэннеринга к жизни. Он словно бы замкнулся в себе и реагировал лишь на воздействие непосредственных внешних раздражителей.

Племянник в пьяном озлоблении пнул ногой и прорвал каминный экран, швырнул на ковер тлеющий окурок, чиркал спичками о полированный стол. Дядя наблюдал все это спокойно: его чувство собственности и личного достоинства притупилось и заглохло, и он не испытывал ни гнева, ни обиды. Быть может, он внезапным скачком, характерным для подобной эволюции, значительно приблизился к своей цели, к растительному существованию? Забота об оскорбленной стыдливости кузины Джейн, одолевавшая его лишь несколько часов назад, была, по-видимому, последним проблеском угасающего альтруизма: теперь он утратил это чисто человеческое свойство. Однако на данном этапе метаморфоза была не вполне благодетельна. Вместе с отдаленными, общечеловеческими попечениями вне сферы его самосознания остались не только гордость и альтруизм, причины большинства его скорбей, но также стойкость и выдержка, которые, в оправе греческих цитат, служили ему защитой от невзгод и напастей. Более того, в этом суженном кругу бытия душа его не умалилась, а уплотнилась; и противовесом невозмутимого, орхидейного безразличия при виде надругательства над мебелью был цепенящий, орхидейный и безысходный ужас при мысли о подобном же надругательстве над ним.

А в кабинете племянник все курил и сквернословил. На камине стоял конверт, надписанный рукой мистера Мэннеринга. В нем было письмо кузине Джейн, которое он отправил из города, письмо, обличавшее постыдное поведение племянника. Конверт попался на глаза молодому человеку, и тот, движимый праздным любопытством, ничтоже сумняшеся вскрыл его и вынул письмо. По мере чтения лицо его чернело и чернело.

— Что? — прорычал он. — … хам и побирушка… никчемный подонок… пронырливый гаденыш… ну-ка, ну-ка… отсечь его напрочь… Что-о? — рявкнул он, безобразно выругавшись. — Да неужели так-таки напрочь? Не ты один умеешь отсекать, старый хрен!

Он схватил со стола большие ножницы и ворвался в смотровую.

Говорят, что рыба-солнечник вскрикивает, попавшись в руки человеку; из насекомых одна лишь гусеница бабочки «мертвая голова» способна слабо взвизгнуть от ужаса; в растительном же мире только мандрагора издает предсмертный вопль — до сих пор было так.

ХИЩНАЯ ПТИЦА

В дом, некогда прозванный Инженерским, теперь пустует. Срочно переброшенный из «Батон-Ружа» инженер отказался от дома, не выдержав там и месяца, и на свои кровные деньги сколотил себе двухкомнатную хибару на самой что ни на есть дальней границе земель концерна.

Крыша Инженерского провалилась, в окнах по большей части выбиты стекла. Как ни странно, ни одна птица не вьет гнезда под свесом крыши и не пользуется укромными комнатами. Нормальный пустующий дом становится отличным прибежищем для крыс, а также для мышей — простых и летучих, но здесь тишину не нарушали ни писк, ни взвизг, ни шорох. Лишь твари, совершенно чужеродные человеку, твари, наиболее отдаленные даже от таких, которые приходятся человеку седьмой водой на киселе, — лишь термиты, тарантулы да скорпионы равнодушно устраивали здесь себе жилище!

За какие-то считанные годы сад Эдны Сполдинг исчез с лица земли, словно его и не бывало. Веранда, где они с Джеком сиживали по вечерам, оба такие счастливые, — форменным образом гниет под бременем наметенных туда песка и веток. Молоденькое деревце, разрастаясь, высадило уже доски, обрамлявшие окно гостиной, и теперь они торчат как негнущиеся пальцы перепуганного человека. В углу все еще красуется прочно сработанная жердочка для попугая: уж к ее-то дереву не прикасались ни термиты, ни черви-древоточцы.

Попугая привезли с собой Сполдинги, как только сами приехали. Он был чем-то вроде сверхпланового свадебного подарка, и вручала его мать Эдны буквально в последнюю минуту. Пускай, мол, Эдна возьмет с собой, в этакую глушь, память об отчем доме.

Попугай был уже немолод, звали его Том; как все попугаи, он посиживал себе на жердочке, посвистывал, похохатывал да выдавал порой кое-что из небогатого набора реплик, которые, впрочем, нет-нет да оказывались вполне кстати. Оба — и Эдна и Джек — очень его любили, и еще они беззаветно любили друг друга. Им нравился дом, нравилась округа, нравились товарищи Джека по работе, и все в жизни казалось восхитительным.

Однажды ночью, только супруги заснули, как их разбудил мощный клекот и трепыхание крыльев на веранде.

— Ах, Джек! — вскричала Эдна. — Вставай! Скорей! Беги! Какая-то кошка из рабочего поселка терзает бедного Тома!

Джек выпрыгнул из кровати, но запутался ногой в простыне и грохнулся локтем об пол. Прошла не одна драгоценная секунда, прежде чем, высвободившись и потирая локоть, Джек был снова на ногах. Он метнулся через всю гостиную на веранду.

Все это время, показавшееся ему чуть ли не вечностью, громовой клекот и трепыханье крыльев нарастали, но стоило только Джеку распахнуть дверь на веранду, — и все шумы прекратились так же внезапно, как начались. Веранда так и купалась в ярчайшем лунном свете, на дальнем ее конце отчетливо виделась жердочка, а на полу под жердочкой, полузасыпанный ворохом собственных перьев, задыхался бедный старый Том: — О! О! О!

Хорошо хоть, жив. Джек огляделся по сторонам в поисках обидчика и тотчас же заметил, что длинные, тяжелые плети декоративного винограда возмущенно раскачиваются, хотя в ту ночь не было даже дуновения ветерка. Джек подошел к перилам и выглянул в темноту, но не увидел никаких признаков кошки. Он, конечно, и не рассчитывал увидеть. Гораздо больше его заинтересовало, что раскачивание веток распространялось на несколько футов, а для бродячего кота — это слишком серьезное нарушение порядка. В конце концов Джек посмотрел вверх, и ему показалось, что он разглядел улетающую прочь птицу — большую птицу, огромную птицу. Джеку удалось увидеть ее лишь мельком, когда громадину на миг высветило лунное сияние.

Он обернулся к старикану Тому, подобрал его с полу. У бедняги попугая оборвалась цепочка, сердце колотилось с бешеной скоростью, и при всем при том, как существо сверх всякой меры потрясенное и израненное, он вскрикивал: — О! О! О!

Все это было более чем странно, ибо старикан крайне редко выступал с новыми сочетаниями звуков, и Джек посмеялся бы от души, если б не жалостные интонации бедолаги. И вот он тщательно осмотрел пострадавшую птицу, но, не найдя никаких повреждений, кроме того, что из шеи была выдергана пригоршня перьев, водворил обратно на жердочку и повернулся к Эдне, которая к тому времени показалась в дверях.

— Мертвый?! — вскричала она.

— Нет, — ответил Джек. — Но он в шоковом состоянии. Что-то его перепугало.

— Принесу-ка я ему сахарку, — сказала Эдна. — Это он любит. Ему сразу полегчает.

Вскоре она вернулась с сахаром, который Том ухватил в лапку, но хотя обычно он грыз сахарок с величайшей прожорливостью, на сей раз только поглядел на лакомство потухшими глазами, рассмеялся коротким, горьким смешком отчаяния и, разжав когти, выронил сахар на пол.

— Пускай отдохнет, — сказал Джек. — Он побывал в лихой переделке.

— Это кошка, — сказала Эдна. — Одна из тех гадких кошек, которых разводят мужчины в поселке.

— Возможно, — ответил Джек. — Но с другой стороны — не уверен. Мне почудилось, будто я видел, как улетает преогромная птица.

— Не мог же это быть орел, — сказала Эдна. — Здесь никто сроду не видывал орлов.

— Знаю, — сказал Джек. — Кроме того, по ночам орлы не летают, так же как канюки. Полагаю, это мог быть и филин. Но…

— Что «но»? — сказала Эдна.

— Но мне показалось, она гораздо больше филина, докончил Джек.

— Просто твоя фантазия, — сказала Эдна. — Одна из тех поганых кошек. Больше некому.

На протяжении последующих нескольких дней проблема усиленно обсуждалась. Консультировались со всеми, и у каждого возникало свое особое мнение. Поначалу, возможно, Джек чуточку сомневался в своем, поскольку ему удалось лишь мельком увидеть ту тварь при лунном свете, но возражения укрепили в нем уверенность, и споры иногда порядком-таки накалялись.

— Чарли говорит - все это одно лишь твое воображение, — сказала Эдна. — Он говорит, филин ни за что не нападет на попугая.

— Интересное дело, а Чарли-то откуда знает? — возмутился Джек. — К тому же я двадцать раз повторял, что та штука покрупнее филина.

— По его словам, это доказывает, что тебе мерещится несуществующее.

— Быть может, ему и хочется, чтобы я думал, будто мне мерещится несуществующее, — сказал Джек. — Быть может, вам обоим так удобнее.

— Ох, Джек! — вскричала Эдна. Она была глубоко оскорблена, ибо речь мужа доказывала, что у Джека все нейдет с ума допущенная им нелепая ошибка, невыдуманная ошибка того типа, какие свойственны многим мужьям-молодоженам, когда они внезапно входят в комнату не постучавшись, а сидящие там люди смущаются безо всяких к тому оснований. Чарли молод, холост, легко сходится с людьми и хорош собой, да он любому положит руку на плечо и даже ничего такого при этом не подумает, и никто не против.

— Зря я про это вспомнил, — сказал Джек.

— Вот уж поистине зря, — сказала Эдна и была права.

Попугай вовсе ничего не сказал. Все эти дни он хохлился да прихварывал и, казалось, даже совершенно разучился выпрашивать сахарок. Только кряхтел да стонал себе под нос, встопорщивал перышки, а время от времени покачивал головой с самым унылым, разнесчастным видом, какой только можно вообразить.

Но вот однажды, когда Джек вернулся домой с работы, Эдна, приложив палец к губам, поманила мужа к окну.

— Присмотрись к Тому, — шепнула она.

Джек выглянул на веранду. Престарелая птица меланхолически слезала с жердочки, отрывала от винограда засохшие веточки и уносила в тот угол, где балюстрада упиралась в стену дома, прибавляя новую добычу к той, которую успела принести раньше. Попугай расхаживал взад-вперед, то так, то этак изгибал веточки, все с неизменным скорбным выражением, придавая немалое значение тому, чтоб покрасивее расположить перышко-другое, кусочек дерева, обрывок целлофана. Не оставалось никаких, сомнений.

— Не остается никаких сомнений, — заметил Джек.

— Он вьет гнездо! — воскликнула Эдна.

— Он! — воскликнул Джек. — Он! Это мне нравится. Старый самозванец! Старый травести! Она решила снести яйцо. Томазина — такое у нее отныне будет имя.

Томазина так Томазина. Два-три дня спустя вопрос разрешился, не оставляя даже тени сомнений. В одно прекрасное утро в хилом гнезде красовалось яйцо.

— Я-то думал, она разболелась после той встряски, — сказал Джек. — А она хандрила, только и всего.

— Чудовищное яйцо, — сказала Эдна. — Бедная птаха.

— Чего ты ожидала, после стольких-то лет? — рассмеялся Джек. — Некоторые птицы откладывают яйца величиной чуть ли не с самих себя… киви или как ее там. Но все же, надо признать, наше яйцо — громадина.

— Вид у нее неважный, — встревожилась Эдна. И впрямь, вид у старой попугаихи был почти настолько больной, насколько способен плохо выглядеть попугай, а это значит — в несколько раз хуже, чем любая, другая Божья тварь. Глаза закрыты, голова поникла, протянешь палец почесать ей щечку — она с самым расстроенным видом отворачивает клюв в другую сторону. Тем не менее она добросовестно высиживала снесенное ею исполинское яйцо, хоть день ото дня и чахла на глазах.

— Быть может, лучше отнять у нее яйцо? — предложил Джек. — Мы могли бы выпустить содержимое, скорлупу оставить нам с тобой на память.

— Нет, — не согласилась Эдна. — Оставим ей. Всего-то и было у нее радости за все эти годы.

Здесь Эдна дала маху, что и поняла спустя несколько дней поутру.

— Джек, — позвала она мужа. — Иди сюда скорей. Тому нехорошо — то есть я хотела сказать Томазине. Боюсь, что она умирает.

— Надо было отнять у нее яйцо, — невнятно проговорил Джек, прибежавший с непрожеванным завтраком во рту. — Она себя попросту изнурила. И вообще, что проку в этом яйце? Все равно оно неоплодотворенное.

— Посмотри на нее! — вскричала Эдна.

— Каюк ей, — сказал Джек, и в тот же миг несчастная пожилая птица, опрокинувшись на спину, испустила последний вздох.

— Это ее яйцо убило, — заявил Джек, беря в руки провинившийся предмет. — Как я и предсказывал. Хочешь оставить на память? О, Господи!

Со всей мыслимой поспешностью водворил он обсуждаемый предмет на место, в гнездо.

— Оно живое! — сообщил он.

— Что? — переспросила Эдна. — Как понять?

— У меня у самого сердце екнуло, — пояснил Джек. — Нечто из ряда вон выходящее. Нечто противоестественное. Внутри яйца сидит птенец, клювом тюкает.

— Выпусти его, — попросила Эдна. — Разбей скорлупу.

— Прав я был, — не отвлекался Джек. — Все-таки я видел птицу. Скорее всего, какой-нибудь залетный попугай. Но только у него был такой огромный размах крыльев…

— Надобью-ка я скорлупу, — решила Эдна и умчалась за ложкой.

— Счастливая будет птица, — провозгласил Джек, когда Эдна вновь появилась на веранде. — Можно сказать, родится с серебряной ложкой в клюве. Поосторожнее!

— Я осторожно, — пообещала Эдна. — Ах, хотелось бы надеяться, что птенец жив!

С этими словами она бережно надбила скорлупу, постукивание усилилось, и вскоре перед их глазами предстал массивный клюв, пробивающий себе дорогу. Еще секунда-и птенец появился на свет.

— Силы небесные! — вскричал Джек. — Какой урод!

— Это потому, что он такой желторотый, — заступилась за птенца Эдна. — Вырастет прехорошеньким. Будет весь в маму.

— Возможно, — сказал Джек. — Мне пора. Положи это в гнездо. Корми это протертой пищей. Держи это в тепле. Не слишком тормоши это. Пока, любовь.

В то утро Джек два или три раза звонил домой — узнать, как самочувствие птенчика и хороший ли у него аппетит. В обеденный перерыв Джек сломя голову прибежал домой. Вечером в гости пришли вообще все — хоть одним глазком поглядеть на «новорожденного» да преподать какой-нибудь полезный совет.

Был там и Чарли.

— Птенца надо кормить ежечасно, — заявил он. — Так происходит в природе.

— Он прав, — поддакнул Джек. — Так полагается, по крайней мере первый месяц.

— Похоже, ближайшее время я буду прикована к дому, — заметила Эдна сокрушенно.

— Я буду заглядывать и скрашивать твое одиночество, — утешил ее Чарли.

— Я тоже буду выкраивать время, чтоб забежать домой среди дня, — пообещал Джек после чуть затянувшегося раздумья.

Спору нет, ежечасное кормление шло птенцу на пользу: он рос с поистине устрашающей скоростью. Покрылся пухом, появились перышки; через несколько месяцев он совсем вырос и при этом нисколько не походил на свою матушку. Начать с того, что он был черен как смоль.

— Не иначе как гибрид, — рассуждал Джек. — Черный попугай существует в действительности; я своими глазами видел в зоопарках. Правда, на нашего они нисколько не походили. Я уж подумываю, не выслать ли его фото какому-нибудь специалисту.

— У него такой злобный вид, — сказала Эдна.

— Вид у него многозначительный, — вступился за птицу Джек. — Эта птаха знает решительно все, можешь мне поверить. Пари держу, она со дня на день заговорит.

— Оно выдало что-то вроде смеха, — сообщила Эдна. — Забыла тебе рассказать.

— Когда? — вскричал Джек. — Смех?!

— Что-то вроде, — уточнила Эдна. — Но от такого смеха кровь застывала в жилах. Чарли подскочил чуть ли не до потолка.

— Чарли?! — воскликнул Джек. — Ты мне не говорила, что он здесь побывал.

— Да ты ведь сам знаешь, как часто он заглядывает.

— Знаю ли? — произнес Джек. — Хотелось бы надеяться. О Боже! Что это было?

— То, о чем я тебе и толкую, — пояснила Эдна. — Что-то вроде смеха.

— Какой жуткий звук! — вырвалось у Джека.

— Послушай, Джек, — проникновенно сказала Эдна. — Мне не хочется, чтобы ты думал всякие глупости про Чарли. Сам ведь знаешь, что глупости.

Джек заглянул ей в глаза.

— Знаю, что глупости, — признался он. — Посмотрю на тебя — и знаю. И думаю тогда, что наваждение больше не повторится. Но глупости эти как-то застряли у меня в мозгу и от любого пустяка вылезают наружу. Может быть, я немного помешан — на этом единственном предмете.

— Ничего, скоро его отсюда переведут, — сказала Эдна, — и дело с концом.

— Где же ты почерпнула эту информацию? — спросил Джек.

— Да он сам сказал мне сегодня днем, — ответила Эдна. — Он ходил за почтой, а на обратном пути заглянул к нам. Поэтому и вышло так, что я узнала первая. Иначе он сообщил бы тебе первому. Но только он тебя еще не видел. Понимаешь?

— Да, понимаю, — ответил Джек. — Хорошо бы мне обратиться к психоаналитику или еще кому-нибудь в этом роде.

В скором времени Чарли, со всеми распрощавшись, уехал на другой строительный участок того же концерна. Втайне Эдна порадовалась его отъезду. Ей не нужно было, чтобы между нею и Джеком стояли какие-то проблемы, пусть даже самые беспочвенные. Спустя несколько дней она уверилась, что все проблемы разрешены раз и навсегда.

— Джек, — окликнула она мужа, когда он вернулся домой к вечеру.

— Да, — отозвался он.

— У меня новость, — сказала она. — Да не играй же с этой птицей. Выслушай меня.

— Зови его Полли, — попросил Джек. Для перестраховки супруги нарекли птенца Полли. — Нехорошо называть его «эта птица». Хозяюшка тебя совсем не любит, Полл.

— А знаешь, не люблю! — подхватила Эдна с поистине ошеломляющей горячностью. — Он мне страшно антипатичен, Джек. Давай его кому-нибудь отдадим.

— Что? Побойся Бога! — возмутился Джек. — Такого редкостного, черного, на заказ вылупленного Полла? Попугая с таким романтическим происхождением? Умнейшего Полла из всех, когда-либо…

— Вот в том-то и дело, — прервала мужа Эдна. — Уж слишком он умен, черт бы его побрал. Джек, я его ненавижу. Он омерзителен.

— Что такое? Не угодил тебе своим разговором? — рассмеялся Джек. — Пари держу, с него станется. А вообще, что за новость?

— Пошли в дом, — сказала Эдна. — Я не намерена докладывать при каждой твари. И пошла вперед мужа в спальню.

— Новость у меня такая, — провозгласила она, — что меня надо всячески ублажать. И если мне что-то не нравится, то от этого надо избавляться. Никто не должен родиться с клювом вместо рта только потому, что его матушку перепугало богопротивное чудовище — якобы попугай.

— Чего? — переспросил Джек.

— Вот тебе и «чего», — сказала Эдна, улыбаясь и кивая.

— Малыш? — вскричал Джек в восторге. — Мальчик! Или девочка! Уж непременно что-нибудь одно из двух. Послушай, я боялся заикнуться, как мне хочется ребенка, Эдна. Из чего только сделаны мальчики? Теперь-то все будет очень распрекрасно. Приляг. Ты хрупкая. Ножки повыше. Я сам приготовлю обед. Надо же практиковаться. Не двигайся. Из чего только сделаны мальчики? Из чего только сделаны мальчики? Или девочки, если на то пошло?

Он направился в кухню через гостиную. Проходя мимо окна, заметил на неосвещенной веранде попугая на жердочке и просунул голову в окно-перекинуться словечком-другим.

— Слыхал новость? — сказал Джек. — Перед тобой счастливый отец. Попадаешь ты под сокращение, мой птах. Отдаем тебя в другие руки. Да-с, будет ребеночек.

Попугай испустил низкий протяжный свист.

— Да не может быть! — произнес он грудным голосом, голосом встревоженным, совершенно поразительно имитируя голос Чарли. — А как же Джек?

— Что такое? — вырвалось у потрясенного Джека. — Подумает, что от него, — прошептал попугай голосом Эдны. — Его нетрудно водить за нос. Поцелуй меня, дорогой. Фью-у-у! Да не может быть! А как же Джек! Подумает, что от него, его нетрудно водить за нос. Поцелуй меня, дорогой. Фью-у-у!

Джек прошел в кухню и несколько минут просидел там, обхватив голову руками.

— Да скорее! — крикнула Эдна из спальни. — Скорее же… папочка!

— Иду! — отозвался Джек.

По дороге он зашел в свой кабинет и достал из письменного стола револьвер. Потом направился в спальню.

При звуке вскрика и выстрела попугай расхохотался. Затем, приподняв лапку, поднес к клюву цепочку и перекусил ее как бумажную.

Появился Джек — в одной руке револьвер, другою прикрыты глаза.

— Его нетрудно водить за нос! — оповестил попугай и засмеялся.

А Джек обратил оружие на себя. И покуда он примерялся, да еще в бесконечно малом промежутке времени между началом и концом движения пальца на курке, он увидел, как птица увеличивается в росте, расправляет темные крылья, глаза ее вспыхивают недобрым огнем, она меняется на глазах и подлетает к хозяину.

Грянул выстрел. Джек осел на пол. Попугай (или что это там была за птица) спланировал к телу, ухватил клювом нечто нематериальное, изошедшее из мертвого тела через изуродованный рот, снова взмыл к окну и вскоре был уже далеко, да и видеть его можно было лишь какой-то миг, пока он с еще шире расправленными крыльями пролетал под молодой луной.

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ

Молодой человек в котелке, синем костюме, с тростью и светлыми усами смотрел на орангутана в зоопарке. Вокруг него были клетки, выложенные квадратами пустыни. На этих желтых квартирах, точно ложные показания экваториальных широт, лежали тени решеток. Под ногами валялись ореховая скорлупа, кожура от бананов, сгнивший салат. Как безумные, кричали за решеткой птицы, отвешивали поклоны жирафы, зевали львы. Снежные козы — точная копия лунных утесов — бесстыдно таращили глаза, похожие на осколки луны. Слоны, серые в сырости травы и помета, важно переступали с ноги на ногу. Дни мезозойской эры, казалось, безвозвратно канули в небытие. Осмелев от ощущения катастрофической переоценки ценностей, мыши передвигались со скоростью нервной судороги.

Улучив момент, орангутан обратился к молодому человеку с американским акцентом, который предпочитал по одному ему известным причинам: — Слушай, приятель, ты мне нравишься. Достань-ка мне костюм, как у тебя, только побольше, шляпу и трость. Без усов, пожалуй, обойдусь. Хочу отсюда слинять. Честолюбие заело.

Услышав, что орангутан говорит, молодой человек сначала буквально оторопел, однако по здравом размышлении вспомнил, что живет в городе, где подобной способностью наделены многие, про которых в жизни не скажешь, будто у них хватило ума превзойти эту науку. В результате он быстро справился с удивлением, но, как человек знающий, заметил орангутану: — Боюсь, ничем не смогу быть вам полезен. Орангутан должен жить либо в клетке, либо в джунглях. В обществе людей вы будете как рыба на суше, как слон в посудной лавке — не на своем месте. Вы будете постоянно всех раздражать, а значит, раздражаться сами. К вам будут относиться как к изгою, измываться над вашим цветом кожи и чертами лица.

Орангутан, существо крайне самолюбивое, разобиделся не на шутку.

— Слушай, — сказал он, — нехорошо получается. Ведь я писатель. Написать могу все что хочешь. Я роман написал.

— Это в корне меняет дело, — воодушевился молодой человек. — Я сам романист и всегда готов протянуть руку помощи страждущему собрату по перу. Скажите мне только одно — и я к вашим услугам. Вы гений?

— Он самый, — ответил орангутан.

— В таком случае, — сказал молодой человек, — завтра в это же время я принесу вам костюм, шляпу, трость, туфли и белье. Захвачу и напильник. Буду ждать вас в сумерках под большим каштаном у Западных ворот.

На напильник орангутан, по правде говоря, не рассчитывал. Он и костюм-то просил вовсе не для того, чтобы убежать, а чтобы покрасоваться перед публикой. В этом смысле он походил на старых испанских авторов, которые творили в тюрьме, больше интересуясь не тем, как вырваться на волю, а как вольготнее прожить за решеткой. Но упустить орангутан ничего не желал и, получив напильник, так решительно взялся за дело, что вскоре уже стоял рядом со своим благодетелем под сенью летнего дерева.

Окрыленный своим благородным поступком, молодой человек горячо пожал руку орангутану.

— Дорогой мой, — сказал он, — не могу передать вам, как я рад, что вы теперь с нами. Не сомневаюсь, вы написали великий роман, но все же литератору не место за решеткой. Мой скромный дом, вы увидите, будет несравненно больше благоприятствовать вашему гению. И не подумайте, что мы живем замкнуто: по воскресеньям у нас всегда гости, да и на неделе, бывает, устраиваем званые обеды, где вы сможете познакомиться с нужными людьми. Кстати, надеюсь, вы не забыли рукопись?

— Только я собрался рвать когти, — сказал орангутан, — как в клетку сунулся какой-то хмырь, вот и пришлось бумаги — того. Понял? — Это была самая бессовестная ложь, ибо гнусная обезьяна за всю жизнь не написала ни строчки.

— Какая жалость! — в отчаянии вскричал молодой человек. — Вы, видимо, захотите восстановить рукопись?

— Очень надо, — сказал орангутан, который не отрываясь смотрел на скользившие мимо них роскошные лимузины и уже обратил внимание на безупречные фигуры и изысканные наряды дам, спешивших с одного приема на другой. — Зачем? И так наизусть помню. Буду у тебя жить и все напишу по новой. За меня не бойся.

— Я вами просто восхищаюсь, честное слово! — с восторгом вскричал его освободитель. — Вы не представляете, как я ценю ваше бескорыстие. Уверен, вы правы — ваш роман только выиграет, если его переписать заново. Тысячи удачных находок, которыми поневоле пренебрегаешь в первом порыве вдохновения, теперь вновь заявят о себе в полный голос. Ваши характеры приобретут еще большую, чем прежде, завершенность. Какие-то детали забудутся, зато возникнут новые, еще более эффектные; а то, что забудется, станет тенью в буквальном смысле слова, это придаст вашим персонажам необходимую объемность. Да, что может сравниться с литературой! У вас будет свой кабинет — тихий, скромный, но не лишенный удобства уголок, где вы на покое восстановите свое нетленное Произведение. Им, несомненно, заинтересуется Общество любителей книги, а там, как знать, можно будет замахнуться и на премию Готорндена.

Они шли под дремлющими деревьями, каждое из которых, насытившись огромной порцией дневной жары и еще не переварив ее, обдавало их пряным ароматом.

— Мы живем неподалеку, — верещал энтузиаст. — Моя жена будет счастлива с вами познакомиться. Уверен, вы станете друзьями. А вот мы и пришли. Дом наш невелик, зато, по счастью, старого образца. К тому же, видите, у нас самая замечательная глициния в Лондоне. — С этими словами он распахнул небольшую деревянную калитку, одну из нескольких, выходивших в тихий тупик, сохранивший и по сей день прелесть и безмятежность времен королевы Анны. Орангутан молчал, с недовольным видом поглядывая на модные современные здания, возвышавшиеся по обеим сторонам.

Садик был очень мал. Выложенные каменной плиткой дорожки, ирисы и пылающая в пестрой вазе красная герань, которая рассыпалась огоньками на черном бархате ночи, словно тлеющие сигареты земных богов.

— За домом места побольше, — пояснил молодой человек. — Там. у нас лужайка, растет табак, в тени фигового дерева шезлонги. Входите, дорогой мой, входите! Джоанна, где ты? Это наш новый друг.

— Ты, чего доброго, не стал говорить ей сам знаешь что? — прошептал орангутан.

— Ну что вы, — также шепотом ответил хозяин дома. — Это наш с вами маленький секрет. «Писатель, — сказал я. — Гений».

Тут им пришлось прерваться. По ступенькам навстречу им спускалась миссис Дарли. Высокая, с пепельными волосами, подхваченными сзади, в длинном — до полу — платье, несколько претенциозном, но не старомодном.

— Это Эрнест Симпсон, — сказал ей муж. — Мистер Симпсон, дорогая, написал книгу, которая, безусловно, оставит заметный след в истории литературы. К сожаленью, он потерял рукопись. Но — как ты на это смотришь? — наш друг согласился пожить у нас, пока не перепишет ее. Он помнит все наизусть.

— Это было бы просто чудесно! — воскликнула миссис Дарли. — Живем мы, правда, скромно, зато никто у нас вам не будет мешать. Мойте руки: в столовой уже накрыт легкий ужин.

Не привыкший к такому обходительному обращению, орангутан угрюмо молчал, но приглашением воспользовался. За едой он большей частью отвечал односложно, жадно пожирая бананы и хозяйку дома, зубами и глазами — соответственно.

Молодые люди радовались гостю, как радуются дети новой игрушке.

— Какой он энергичный, какой оригинальный! В нем есть та самая естественная простота, которая, быть может, и является отличительной чертой гения, — рассуждал молодой человек, лежа с женой в постели. — Ты обратила внимание, как он уничтожал бананы?

Миссис Дарли заключила мужа в объятия. Руки у нее были замечательно длинные и округлые.

— Как славно! — воскликнула она. — Поскорей бы вышли обе ваши книги! Надо его познакомить с Булами и Терри. То-то споров будет! Как все-таки прекрасна жизнь людей, влюбленных в искусство! — Они осыпали друг друга градом поцелуев, вспомнили дни, когда только познакомились, и, совершенно счастливые, крепко уснули.

Завтрак был превосходный: фруктовый сок, овсянка, бекон, грибы — и утренние газеты. После завтрака орангутана повели в его небольшой кабинет; он попробовал стулья и диван и посмотрел на себя в зеркало.

— Ну как, нравится? — озабоченно спросил его мистер Дарли. — Обстановка рабочая? Вон в той коробке сигареты, уборная на площадке. Если захотите выкурить трубку, у меня есть табак, я вам принесу. Как вам письменный стол? Чего-нибудь не хватает?

— Сойдет, — уронил орангутан, по-прежнему не отрываясь от зеркала.

— Что-то понадобится, не стесняйтесь, звоните в звонок, — не унимался хозяин дома. — Я уже предупредил прислугу, что вы член нашей семьи. Если что, я этажом ниже. Ну-с, вам, очевидно, не терпится поскорей сесть за работу. Увидимся за обедом. — И с этими словами он оставил орангутана, который продолжал пялиться в зеркало.

Когда это занятие ему наскучило, что произошло совсем не сразу, он съел несколько сигарет, выдвинул все ящики, заглянул в дымоход, произвел оценку мебели, отвратительно осклабился, почесался — и, наконец бросившись на диван, стал строить планы.

Он был из тех, кто воспринимает всякую бескорыстную — услугу как проявление слабости. Больше того, своего благодетеля он считал литературным ничтожеством и тряпкой, ибо ни разу за все время, что он провел в его доме, ему не доводилось услышать ни слова о гонорарах. «Неудачник! Интеллигент! — сказал он себе. — И этот сосунок еще хочет мне помогать! Видали? Ничего, с ним мы разберемся. Вопрос только - как?»

В принципе орангутан мечтал о светло-серых костюмах, жемчужных булавках для галстуков, о роскошных автомобилях, блондинках и обществе собутыльников. Однако тщеславие его само по себе было настолько алчным, что он хватался за любую мелочь, а потому не нашел в себе сил разуверить молодого человека, проявившего интерес к его несуществующему роману, и, вместо того чтобы сделать карьеру боксера тяжелого веса, орангутан убедил себя, что он писатель, которому мешают по-настоящему развернуться покровительство и мелочная опека подлого интеллигентика. В поисках чего-нибудь для себя подходящего он перерыл книжный шкаф, но дальше этого дело так и не пошло. «В этой дыре мне не работается», — решил он.

— О чем пишешь? — спросил он как-то вскоре после этого молодого человека, когда они сидели в тени фигового дерева.

Дарли честно принялся пересказывать содержание своего романа.

— Как ни банально это звучит, — сказал он, — но стиль решает многое.

— Стиль? К черту стиль, — осклабившись, заметил орангутан.

— Я знал, что вы это скажете! — воскликнул его благодетель. — В вас есть та самая нутряная сила, которой мне так не хватает. Насколько я представляю себе ваш роман, он напоен жизненными соками — грубыми страстями, обнаженной похотью, необоримыми желаниями; в нем все — неистовство, мощь, динамичность, первозданное животворное начало.

— Ну, — сказал орангутан.

— Фраза, — заливался его собеседник, — сжата до мыслимого предела, искусно сведена к хрипу, стону и визгу самок с огромными первобытными сосками, а мужчины…

— Точно, — согласился орангутан.

— … они сбивают друг друга с ног, — продолжал поклонник его дарования. — Ощутив на губах солоноватый привкус крови либо заметив, что женское тело становится податливым под градом апперкотов, хуков справа и прямых слева, они внезапно испытывают доселе неведомое им чувство…

— Ага! — с воодушевлением гаркнул орангутан.

— … и с криком, больше похожим на рыдание…

— Ну ты даешь! — заревел орангутан.

— … они прыгают, цепляются, стискивают друг друга в объятиях и в экстазе, который сродни мучительной, непереносимой, обжигающей, душераздирающей боли…

Будучи не в силах больше сдерживаться, орангутан вгрызся в лучшую ветку на фиговом дереве мистера Дарли.

— Факт! Это моя книга, сэр! — замычал он набитой щепками пастью.

После этого орангутан, как ни грустно говорить об этом, бросился в дом и стиснул миссис Дарли в своих железных объятиях.

— У меня творческий зуд, — прохрипел он. Миссис Дарли по натуре была женщиной восторженной. Она поверила мужу на слово, что орангутан до неприличия гениален. Она всегда восторгалась его фигурой и глазами, к тому же на себе испытала его железную хватку.

Вместе с тем она была необычайно благовоспитанной молодой особой.

— А как же быть с Дэннисом? — говорила она. — Мне бы не хотелось обижать его.

— Да ну? — вскричал бесстыжий антропоид. — Эту мелкую сошку? Бездарность? Ничтожество? Не бери в голову. Я ему задам, детка! Я…

Миссис Дарли с достоинством перебила его. Она была из тех по-настоящему благородных женщин, которые если и способны изменить мужу, так только поддавшись неподдельной страсти, да и то заручившись самым трогательным к себе отношением.

— Пустите меня, Эрнест, — сказала она с таким видом, что наглый зверь вынужден был подчиниться. Как и всякий выскочка, он крайне болезненно реагировал, когда его ставили на место. — Унижая Дэнниса, вы не выигрываете в моих глазах, — продолжала она. — Это лишь доказывает, что вы плохо разбираетесь не только в мужчинах, но и в женщинах.

— Ладно тебе, Джоанна, — униженно заскулил орангутан. — Ну забылся, бывает. Сама знаешь, гений есть гений.

— Не будь вы гений, — сказала Джоанна, — я бы выставила вас из дома. А так у вас еще есть шанс.

У орангутана не хватило ума истолковать ее последнюю реплику так же вольно, как ее восприняли бы иные. Очевидно, он чересчур долго просидел за решеткой и понимал не больше, чем какой-нибудь подсудимый, окончательно озверевший со страху. Перепуганный зверь не усмотрел кокетства в улыбке миссис Дарли и пришел в ужас от мысли, что может лишиться крыши над головой.

— А ты не расколешься, сестричка? — пробормотал он.

— Нет-нет, — успокоила его миссис Дарли. — Пустяки, дело житейское. Но впредь ведите себя приличнее.

— О чем речь, — сказал он, заметно приободрившись. — А сейчас пойду поработаю.

Он тут же пошел к себе, посмотрелся в зеркало и, странным образом, вновь обрел ущемленное было чувство собственного достоинства. «Я им покажу! Что там плела эта мразь? „Прыгают, цепляются, стискивают друг друга в объятиях…“ Отлично! Моя книга разойдется, как горячие пирожки».

Сам дьявол не сочинял бы так лихо, как он. Почерк у него был ужасающий, но что с того? Стилист он был далеко не самый лучший на свете, зато жизнь изображал без прикрас. Он писал о железных объятиях, вроде тех, какие недавно вынужден был ослабить, о бешеных конвульсиях страсти, о нападениях, избиениях, перемежавшихся яростными нападками на изнеженную цивилизацию и неуемными восторгами по поводу грубой силы.

— Они у меня попляшут, — приговаривал он. — Узнают, что почем.

Спустившись к ужину, он заметил, что миссис Дарли держится с ним сдержаннее обычного. Причиной тому, безусловно, было проявленное им днем малодушие. Он никому не доверял и теперь ужасно боялся, как бы она не рассказала о случившемся мужу. Еще и поэтому он хотел поскорее закончить книгу, ведь тогда он не будет от них зависеть и сможет отомстить. Сразу же после ужина он поднялся к себе и трудился до полуночи с таким вдохновением, будто изливал душу воскресной газете.

И вот, когда после долгих дней упорного труда книга наконец подходила к концу, Дарли с еле сдерживаемым волнением объявили ему, что у них обедает самый знаменитый из современных прозаиков. С не меньшим, чем они, нетерпением ждал вечера и орангутан: дельный совет ему был абсолютно необходим.

Мэтр прибыл, его автомобиль был верхом совершенства. За столом обезьяна глазела на него с величайшим подобострастием. После обеда, как и все простые смертные, пили кофе.

— Я слышал, — сказала знаменитость, обращаясь к Дарли, — вы заканчиваете роман?

— Так, безделица, — скромно отвечал молодой человек. — Вот Симпсон — другое дело, от него можно многого ждать. Боюсь, моя проза слишком легковесна. Это своего рода социальная сатира. Касаюсь церкви, войны, мира, фашизма — всего понемногу, но все это как-то невыразительно. Я бы хотел создать что-нибудь более приземленное: чувственные женщины, голос похоти, кровная месть — в таком духе.

— Помилуйте, дорогой мой! — вскричал мэтр. — Вот что значит жить вдали от мира. Право же, надо перебираться поближе к свету. Вкусы нынче меняются. Уверяю вас, ваша книга еще не выйдет из печати, когда мистер П. (он назвал имя очень влиятельного критика) женится на одной молодой особе внушительных размеров, с которой сейчас помолвлен. Неужели вы думаете, что после медового месяца, проведенного в обществе этой бесподобно сложенной дамы, бедный П. станет читать про голос похоти? Нет, нет, голубчик, занимайтесь-ка лучше социальной сатирой. Если найдется место, вставьте что-нибудь про феминизм. Пройдитесь по поводу культа сильного мужчины и его воздействия на обманутых женщин — и успех вам обеспечен. Вас будут носить на руках.

— Кое-что в этом плане у меня уже есть, — обрадовался Дарли, ведь писатели сродни маленьким детям: даже самые одухотворенные любят, чтобы их носили на руках.

— А у кого вы думаете печатать свой роман? — полюбопытствовал великодушный ментор. — Позвольте мне дать вам рекомендательное письмо к моему издателю. Что может быть безотраднее, чем носиться с книгой по издательствам, где ее возвращают не читая. Как будто мой Варавва прислушивается к моему мнению. Впрочем, скажу без ложной скромности — можете считать дело решенным.

— И мне письмо! — завопил орангутан, который с ужасом слушал рассуждения мэтра.

— Почему бы и нет, мистер Симпсон, — уклончиво ответил сей достойный муж. — Но ведь сами знаете, что за народ эти издатели. Их ничем не прошибешь. Ну-с, Дарли, мне пора. Спасибо за прекрасный вечер. Миссис Дарли, — сказал он, похлопывая хозяина дома по плечу, — ваш муж скоро всех нас, стариков, за пояс заткнет. Берегите его. Почаще готовьте ему ваш восхитительный заварной крем. Спокойной ночи! Спокойной ночи!

Орангутан, как и всякий антропоид на его месте, был совершенно потрясен ухватками великого человека, его самонадеянностью, суждениями, очками, автомобилем и прежде всего уроком, который тот ему преподал.

— Этот дело знает, — в отчаянье бормотала обезьяна. — Черт, выходит, я дал маху. Надо было работать над стилем.

Проводив гостя, Дарли вернулись из прихожей, и по их лицам было видно, что и они возлагают большие надежды на содействие знаменитости. Допускаю даже, что мистер Дарли в этот момент потирал ручки.

— Подумать только, — говорил он. — Все это очень похоже на правду. Ты видела невесту бедного П.? Его вкусы, безусловно, изменятся. Ха! Ха! А вдруг, дорогая, я действительно стану знаменит?

— Потрясающе! — воскликнула Джоанна. — Ты не передумал уехать сразу после выхода книги?

— Конечно нет. По-моему, писателю не следует интересоваться коммерческой стороной дела, сколь бы удачно все ни складывалось. С той минуты, как моя книга увидит свет, и до тех пор, пока ее не забудут, мне до нее нет никакого дела.

— Вы что это, в Брайтон собрались прокатиться? — насторожился Орангутан.

— Ха! Ха! Из вас получился бы отличный сатирик, — из самых лучших побуждений вскричал Дарли. — Нет, что вы. Мы думали отправиться в кругосветное путешествие, хотя я понимаю: вовсе не обязательно так надолго уезжать, чтобы моя книга, даже самая популярная, успела забыться. Мы просто хотим развеяться.

В тот вечер Орангутан не написал ни слова. Он был подавлен. Его угнетала мысль о том, что, пока Дарли разъезжает по свету, его книга, которую он ни во что не ставит, будет приносить баснословные деньги. Еще больше мучила его мысль, что он теперь остается один, без покровителя, с книгой, которая не даст ему ни гроша. Было что-то оскорбительное в том, что, напав на золотую жилу, его благодетель нимало ею не дорожит. — Такой и фальшивых денег не заслуживает! — вскричал он на пределе отчаяния. Всю ночь напролет он бубнил себе эту фразу, и в конце концов она-то и навела его на мысль.

Последующие несколько дней в соответствии с задуманным планом он наспех дописывал свой шедевр. Иначе говоря, подлый зверь решил подменить рукописи. Он заранее подготовил два титульных листа, где напечатал фамилии авторов, поменяв их местами. Когда наконец закончил свой труд и достойный Дарли, обе рукописи в один и тот же вечер легли в конверты, и злоумышленник вызвался отнести их на почту.

Дарли возражать не стал, тем более что они с женой уже готовились к отъезду. Вскоре после этого супруги простились с орангутаном и, выложив ему изрядную сумму денег на самые необходимые расходы, пожелали его книге всяческого успеха, а в следующем романе посоветовали попробовать себя в жанре сатиры.

Вероломный зверь пожелал им счастливого пути, а сам переехал в Блумсбери, где вскоре, к своему удовольствию, получил из издательства письмо, в котором говорилось, что присланный им сатирический роман принят к публикации.

Став писателем, Орангутан зазнался и сделался необыкновенно популярен. Как-то в гостях ему на глаза попалась молодая особа внушительных размеров в сопровождении желчного мозгляка. Обстановка была самая непринужденная, и Орангутан, не долго думая, стиснул даму в своих железных объятиях, не обратив ни малейшего внимания на ярость ее спутника. Поскольку он таскался по гостям каждый вечер, этот незначительный эпизод совершенно выпал у него из памяти.

Но, как известно, в жизни мелочей не бывает. Оказалось, что желчный мозгляк был не кто иной, как П. — величайший из критиков, а молодая особа внушительных размеров — его будущая супруга. П. крайне неодобрительно отозвался о поведении своей невесты, помолвка расстроилась, и критик, как вы догадываетесь, не преминул узнать имя своего обидчика.

Между тем вышли обе книги: роман Дарли, который Орангутан присвоил себе, и непристойные излияния обезьяны, под которыми теперь стояло имя Дэнниса Дарли. По случайному совпадению романы появились в один и тот же день. Орангутан открыл самую влиятельную из воскресных газет и увидел броский заголовок: «Книга века».

«Моя!» — облизывая губы, сказал он себе и, жадно вперившись в текст, к своему ужасу, обнаружил, что не ошибся. С точки зрения критика, оставшегося холостяком, к тому же озлобленным холостяком, написанный антропоидом роман был «грубым, разоблачительным, порой излишне откровенным, но, безусловно, не имеющим себе равных по проницательности и страстности». Гораздо ниже, по сути дела в самом конце страницы, про украденный сатирический роман говорилось всего два слова — «нестерпимо скучно».

Мало того, на следующий же день, только бедный орангутан вышел из дома, к нему подошел молодой человек в черной рубашке и, тронув его за плечо, осведомился, не он ли мистер Симпсон. Получив утвердительный ответ, черная рубашка представила его нескольким своим друзьям, точно так же одетым и вооруженным дубинками и кастетами. Выяснилось, что молодых джентльменов не устраивали кое-какие намеки Дарли в адрес их организации, и они решили, в качестве уведомления, хорошенько избить несчастного Симпсона.

Орангутан дрался как лев, но силы были слишком неравными. Кончилось тем, что, избитый до полусмерти, он остался лежать без сознания возле конюшен, где и происходило выяснение отношений. Домой он притащился только на следующее утро. На квартире его уже ждала целая толпа полицейских и судебных исполнителей. Выяснилось, что Дэннис, при всей своей деликатности и скромности, позволил себе выпады против государства, церкви и других общественных институтов, и автор романа обвиняется в богохульстве, измышлениях, клевете, подстрекательстве и прочих преступлениях. «Кто бы мог подумать, — горько сетовал на жизнь орангутан, — что какой-то там стиль — такая опасная штука».

Пока его таскали по судам, он хранил мрачное молчание, изредка заглядывая лишь в газеты, пестревшие анонсами книги, которую он подложил Дарли. Узнав, что продано больше ста тысяч экземпляров романа, он перестал владеть собой и оскорбил судью. Когда эта цифра удвоилась, он от отчаяния попытался было сознаться в подлоге, но его признания сочли грубой симуляцией безумия. Кончилось тем, что судебные материалы по его делу составили сами по себе целый том и были выпущены массовым изданием. Его забрали и посадили за решетку.

«А все потому, — сокрушался он, — что я захотел в одежде покрасоваться перед публикой. Теперь, правда, одежда у меня есть, но она мне не нравится, к тому же и публику сюда не пускают». В результате он люто возненавидел литературу, а всякому, кто ненавидит литературу, да еще на долгие годы посажен за решетку, можно только глубоко посочувствовать.

Что же касается Дэнниса Дарли, то, вернувшись, он стал так знаменит, что за отсутствием времени не удосужился даже раскрыть свою книгу, а потому оставался в счастливом неведении относительно подлога. Теперь, если его жена размышляет о славе и богатстве, которых добился ее муж, либо вспоминает тот день, когда она, оказавшись в железных тисках антропоида, чуть было не поддалась ему, то спешит к супругу и бросается к нему на шею. Ее объятия и поцелуи доставляют Дарли несказанное удовольствие.

МЕХАНИЧЕСКАЯ КОШКА

Отель «Биксби» ничем не отличается от любого другого солидного отеля в Чикаго. На перилах лестниц медные поручни, под сенью раскидистых пальм тускло светятся плевательницы. Воздух в коридорах совершенно неподвижен, и кажется, что проветривали здесь всего несколько дней назад. Цены умеренные.

У входа в отель остановилось такси, в котором ехал Уолтер Дэвис. Это был пожилой человек с заметной сединой в волосах и лоснящимся озабоченным лицом, какое бывает у сельского пастора, если тот в меру беден и в меру жизнерадостен. Дэвис, однако, пастором не был.

Портье взял его чемодан и прихватил бы еще и черную коробку, которую Дэвис держал на коленях, если бы тот поспешно не отвел его руку.

— Не надо, это я сам понесу.

Он вошел в отель, прижимая коробку к груди, как ребенка. Коробка была продолговатой, фута два в длину, примерно фут в ширину и столько же в высоту. Она была обтянута великолепной искусственной кожей, сверху приделана ручка, но Дэвис предпочитал нести коробку в руках, а не размахивать ею.

Зарегистрировавшись и поднявшись к себе в номер, Дэвис поставил коробку на бюро и бросился к телефону.

— Говорят из пятьсот семнадцатого номера, — сказал он. — Какой у вас есть сыр?

— Сыр? Камамбер, швейцарский, тилламук…

— Пожалуй, тилламук. Он свежий?

— Наверное, — сказал голос на другом конце провода. — Сыр как сыр.

— Хорошо, принесите одну порцию.

— С каким хлебом? Черным? Белым? Ржаным?

— Без хлеба. Только сыр.

— О'кей, сейчас принесут.

Через пару минут вошел коридорный, неся на блюде порцию сыра. Это был пожилой, одних лет с Дэвисом негр с поразительно круглым лицом и плоской, словно блин, головой.

— Я не ошибся, сыр? Вы заказывали порцию сыра без хлеба?

— Все верно, — сказал Дэвис, отстегивая пряжки на черной коробке. — Поставьте на стол.

Ожидая, пока ему подпишут чек, коридорный с любопытством смотрел, как Дэвис снимает с коробки крышку. Под ней на выложенном черным бархатом днище сверкало странного вида скелетообразное приспособление из хромированного металла.

— Подумать только! — с удивлением воскликнул коридорный. — Да у вас тут целое изобретение!

— Что, интересно? Хитрая штука?

— Еще бы. Что может быть хитрее изобретения. — Он почтительно уставился на таинственный аппарат в коробке. — Так что же, позвольте узнать, это такое?

— Механическая кошка, — с гордостью сказал Дэвис.

— Механическая кошка?! Вы не шутите? — Он только покачал головой: простой человек, озадаченный чудом научной мысли. — Так, значит. Механическая кошка? Ну и ну!

— Здорово придумано?

— Не то слово! Послушайте, мистер, как же это я никогда не слышал о Механической кошке?

— Она первая и единственная в мире. На сегодняшний день.

— Я-то сам из Огайо. Там у меня родня. Будьте покойны, уж я им расскажу, что видел первую и единственную в мире Механическую кошку.

— Рад, что вам нравится. Скажите, вы любите животных? Тогда я вам кое-что покажу.

И с этими словами он приоткрыл небольшое отделение в углу коробки. Внутри была круглая выемка, выложенная бумажными салфетками. Дэвис просунул туда палец.

— Иди сюда, Джорджи, — позвал он. — Ку-ку! Сюда, Джорджи!

Из коробки высунула голову самая заурядная небольшая откормленная мышь, посмотрела во все стороны своими розовыми глазками-бусинками, побежала по пальцу Дэвиса, затем по рукаву к воротничку рубашки и стала тыкаться мордочкой ему в нос и в мочку уха.

Коридорный издал восторженный вопль.

— Ну я вам скажу, сэр! Здорово вы ее приручили!

— Она меня знает. Эта мышь вообще все знает.

— Точно! — согласился коридорный.

— Она своего рода показательная мышь. Показывает Механическую кошку. Смотрите. На крючок насаживается приманка. Мистер Джордж шагает по центральному стержню. Тянется к приманке. Под его весом стержень опускается, и мышь падает в банку. С водой, разумеется.

— Так его зовут Джорджи? — спросил коридорный, не спуская глаз с мыши.

— Да, я его так зову.

— Знаете что? — задумчиво сказал коридорный. — Если бы у меня была такая мышь, мистер, я бы, наверное, назвал его Симпсон.

— Рассказать, как я встретился с этой мышью? Это было в Покипси — я оттуда родом. Как-то вечером прошлой зимой наливал я себе ванну и, зачитавшись, напрочь забыл о ней. А потом вдруг чувствую, надо в ванную зайти. Вхожу, а там воды полно, и в ней мистер Джордж барахтается, уже три раза захлебнулся.

— Ну и дела! — ахнул коридорный. — Не может быть, чтобы президент Симпсон — и три раза тонул.

— Что вы! Его личная охрана вовремя подоспела на помощь. Я вытащил его из воды, вытер и посадил в коробку.

— Бывает же такое! — крякнул коридорный. — Ничего, если я дам ему кусочек сыра?

— Нельзя, это показательный сыр. Кстати, мыши совсем не так любят сыр, как принято думать. После опытов он получает специальную пищу. Строгая диета. Так вот, через пару дней мы с ним подружились.

— Еще бы. Ведь он знает, кто спас ему жизнь.

— Сами понимаете, после таких происшествий поневоле начинаешь задумываться. Вот я и придумал Механическую кошку.

— Так вы придумали Механическую кошку, когда увидели мышь в ванне? — вскричал коридорный, потрясенный непредсказуемым ходом научной мысли.

— Вот именно. Это Джорджи меня надоумил. Я набросал чертеж. Одолжил денег. Заказал светокопию. И вот результат. А теперь мы с Джорджем ездим по стране, демонстрируем наше изобретение. Были в Кливленде, Акроне, Толедо — везде. Сейчас здесь.

— Выходит, всю страну исколесили. Да, повезло вам с этой мышью. Находка, одно слово. Нет, его надо называть Симпсоном, уж вы мне поверьте.

— Главное, чтобы нашим проектом заинтересовалась крупная фирма. А там дело пойдет. Потому мы и приехали в Чикаго. Знаете, кто придет сюда сегодня днем? Мистер Хартпик из «Ли и Уолдрон». Они не только производители, но и крупные коммерсанты.

— Им принадлежат шестьсот пятьдесят магазинов по всей стране. Не какая-нибудь мелкая сошка, скажу я вам. Если только они дадут ход нашему проекту, тогда держись!

— Тогда держись! — с энтузиазмом подхватил коридорный.

— Скоро он явится. В три часа. Как договорились. И Джорджи покажет ему, как работает наш аппарат.

— У вас он не того — не упрямится? Утонуть не боится?

— Только не Джорджи. Он в меня верит.

— Ну да, — согласился коридорный. — Он в вас верит.

— Разумеется, я подогреваю ему воду в банке. И все-таки, согласитесь, не всякая мышь захочет каждый раз бросаться в воду, как мой Джорджи. Ну ничего, если только дело выгорит, справим ему воротничок.

— Вот что, мистер, я хочу посмотреть на эту мышь в воротничке! Вам надо ее сфотографировать. Пусть все видят. Пусть посылают карточки домой, чтобы родные порадовались. Представляете, они умрут со смеху, когда увидят мышку в воротничке.

— А это идея, — улыбнулся Дэвис.

— Сделайте это, мистер. Ну, я пошел. До свидания, Джорджи. — Он вышел, но тут же опять просунул голову в дверь. — И все же, будь моя воля, сэр, я обязательно назвал бы его Симпсоном.

Оставшись один, Дэвис привел аппарат в боевую готовность, умылся, даже побрился и припудрил лицо тальком. Покончив с этим, он достал бумажник и, выложив на бюро одну за другой шесть банкнот по доллару каждая, пересчитал их, как будто надеялся найти седьмую. Сюда же он добавил тридцать пять центов из одного кармана и медную монетку из другого.

— На этот раз мы должны добиться своего, — сказал он мышке, которая весело смотрела на него с крышки коробки. — Только не падай духом, Джорджи! Чего стоят все эти мелкие, тупые, прижимистые лавочники. Другое дело — мистер Хартпик. Он — наш последний шанс. Потрудись на славу, старина, и мы еще с тобой будем самыми богатыми людьми на свете, вот увидишь!

В это время зазвонил телефон. Дэвис схватил трубку.

— К вам мистер Хартпик, — сказал администратор.

— Скажите мистеру Хартпику, что я жду его. Он убрал деньги, сунул Джорджи обратно в коробку и вытер влажные ладони носовым платком. Как только в дверь постучали, на его озабоченном лице заиграла широкая улыбка.

Мистер Хартпик оказался крупным квадратным мужчиной с пальцами вдвое толще обычных, покрытыми густым рыжим волосом.

— Очень благодарен вам, мистер Хартпик, — сказал Дэвис, — что нашли для меня время.

— И я вам буду благодарен, если не потрачу его зря, — парировал мистер Хартпик. — Показывайте товар. Из письма я толком не разобрал, что там у вас.

Дэвис поставил коробку на стол. Теперь в его голосе звучали бодрые, зазывные нотки энергичного коммерсанта.

— Вы, разумеется, знаете, мистер Хартпик, как велик спрос на усовершенствованные мышелорки. Коль скоро вы оказали мне честь, проложив тропу к моей двери, позволю себе…

— Выкладывайте вашу идею, и я проложу к ней тропу, какой бы бредовой эта идея ни оказалась.

— … позволю себе, — продолжал Дэвис, — предложить вам Механическую кошку. — И с этими словами он сорвал крышку с коробки.

— Название ходовое. Оно-то уж точно сгодится.

— Мистер Хартпик, идея этого аппарата в следующем, — говорил Дэвис, загибая пальцы. — Больше мышей. Больше гуманности. Без увечья, как в мышеловках низкого качества. Никакой пачкотни. Никаких пружин, в которые попадают пальцы. Есть женщины, которые до смерти боятся этих пружин. Никаких семейных ссор, мистер Хартпик. Это тоже немаловажно. С психологией приходится считаться.

Все это время гость, уставившись на Дэвиса, молча ковырял в зубах.

— С чем? — переспросил он.

— С психологией. У женщин одна психология, у мужчин другая. Женщины, например, не любят, когда кошка играет с мышью.

— Мышей можно отравить, — возразил Хартпик.

— Вот именно, — подхватил Дэвис. — В этом и заключается женская психология. Женщины во все времена широко пользовались ядом. Лукреция Борджиа и так далее. Уверен, если провести общенациональный опрос, то окажется, что большинство мужчин предпочитают кошек. Помните, еще Нерон-мужчина — бросал христиан на съедение львам. С этого все и началось. Кроме того, кто будет выпускать кошку на улицу и кормить ее, когда вы в отъезде?

— Моя хозяйка если поймает мышь, то спускает ее в унитаз, — сказал мистер Хартпик, пожимая плечами.

— Опять женская психология. Клеопатра бросала своих рабов на съедение крокодилам. Только, к сожалению, многим женщинам не хватает хладнокровия миссис Хартпик, чтобы вынуть мышь из мышеловки и избавиться от нее таким образом.

— Какая разница, — сказал мистер Хартпик без малейшего интереса.

— В известном смысле мой аппарат не представляет собой ничего нового, — затараторил Дэвис, — он лишь более усовершенствован и рационален. Видите, я наливаю в этот сосуд воды, подогретой воды. На показательной модели это стеклянная банка. В товарной продукции в целях экономии это будет жестянка, как я указывал в письме. Хромированный корпус также необязателен. Так вот, наполнив банку, устанавливаем ее здесь в соответствующем положении. Обратите внимание, как все просто. Беру кусок самого обыкновенного сыра и насаживаю приманку на крюк. Многие ученые-рационализаторы, кстати сказать, считают кусок хлеба с салом приманкой не менее, а то и более эффективной. Теперь смотрите! Смотрите же, мистер Хартпик! Показываю, что делает мышь. Джорджи, пошел!

— Живая? — не без некоторого интереса спросил Хартпик.

— Mus domesticus, домашняя мышь, — пояснил Дэвис. — Водится в любом доме. Итак, следите за ним. Сам забрался в аппарат! Смотрите, идет по центральному стержню! Видите — прямо к приманке. Под его весом…

— Бултых! — вскричал Хартпик, явно оживившись.

— А мышеловки тем временем, — торжествующе воскликнул Дэвис, — автоматически переключилась на следующую мышь. Утром вам остается только выбросить утонувших мышей.

— Неплохо! Смотри-ка, он пытается плыть. В этом что-то есть.

— Что я вам говорил, мистер Хартпик, — улыбнулся Дэвис. — Усовершенствованная мышеловка!

— Ничего подобного! Чушь собачья! Впрочем, я всегда говорю, на всякую чушь найдется свой покупатель. Сыграть на человеческих чувствах… Какая-нибудь старая дева… глядишь, и клюнет.

— Вот и прекрасно! — оживился Дэвис. — А то я уж думал… Не важно! Извините, я только вытащу его.

— Минуту, — сказал Хартпик, сжав запястье Дэвиса своими толстыми пальцами.

— Боюсь, он уже немного выдохся…

— Так вот, — сказал Хартпик, по-прежнему не сводя глаз с мыши. — У нас есть типовой контракт на такие патенты. Стандартные расценки. Можете, если хотите, запросить своего адвоката. Он вам скажет то же самое.

— Это не важно, не беспокойтесь, позвольте мне только….

— Успеете, ведь у нас с вами серьезный деловой разговор, не так ли? — Да, конечно, — неуверенно сказал Дэвис, — но он устал. Понимаете, это показательная мышь.

Дэвису почудилось, что пальцы мистера Хартпика еще крепче сдавили его руку.

— А у нас сейчас что? — грозно спросил тот. — Не показ, что ли?

— Показ? Ну да, — подчинился Дэвис.

— Или вы пытаетесь что-то скрыть от меня? Откуда я знаю, что мышь в конце концов не вылезет из воды? Я хотел предложить вам зайти завтра утром к нам в контору, мы бы подписали контракт. Если, конечно, это вас интересует.

— Естественно, интересует, — сказал Дэвис. Он весь дрожал. — Но…

— Ну а раз интересует, оставьте свою мышь в покое. — Боже, но ведь он тонет! — закричал Дэвис, пытаясь вырвать руку.

Мистер Хартпик повернулся к нему своим массивным лицом — и Дэвис перестал вырываться.

— Заплыв продолжается, — гаркнул Хартпик. — Ну вот, смотрите, смотрите! Захлебнулся! — Он выпустил руку Дэвиса. — Захлебнулся раз! Захлебнулся два! Готов!!! Бедняжка. О'кей, мистер Дэвис, итак, завтра утром, скажем, в половине одиннадцатого. Идет?

И он огромными шагами вышел из комнаты. Некоторое время Дэвис стоял совершенно неподвижно, потом подошел к Механической кошке. Он было протянул руку к банке с водой, но порывисто отвернулся и зашагал по комнате. Когда через некоторое время опять раздался стук в дверь, он все еще ходил из угла в угол. Сам того не замечая, Дэвис, должно быть, сказал «Войдите», потому что в номер вошел коридорный с прикрытым тарелкой блюдом в руках.

— Простите, — сказал он, широко улыбнувшись. — Это бесплатно, сэр. Кукуруза в масле для президента Джорджа Симпсона!

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

В этой жизни Эдвард Лекстон не был обделен ничем, кроме возлюбленной, невесты или жены. У него был небольшой, очень изящный дом эпохи Регентства, который отражался белым фасадом в миниатюрном искусственном водоеме. Вокруг дома, под сенью ухоженных деревьев, раскинулся небольшой ярко-зеленый парк. За парком его владения простирались по густо заросшим холмам, каких не было во всей южной Англии. Небольшие пахотные поля были окружены громадными лесами. Над фермой и коттеджами вился в вечернем небе голубой дымок.

Вместе с тем доход его был невелик, зато природа наградила его хорошим вкусом, а потому он умел довольствоваться малым. Его обед состоял из свежезажаренной куропатки, бутылки «Эрмитажа», яблочного пирога и ломтика стилтонского сыра. Его коллекция картин — из крохотного пейзажа кисти Констебля, оставшегося ему от двоюродного дедушки. Его коллекция оружия — из старого отцовского охотничьего ружья «Холланд энд Холланд», которое казалось ему верхом совершенства. Его псарня — из двух охотничьих псов с вьющейся шерстью, одного — темно-каштанового, другого — черного. Такие собаки теперь давно вышли из моды, равно как — если верить близко его знавшим — и их хозяин. Сейчас ему было за тридцать, с недавнего времени он заказывал своему портному костюмы исключительно прошлогоднего покроя, а когда его старые друзья уезжали за границу, ему не приходило в голову обзавестись новыми.

С годами он все больше и больше предавался мирной красоте своего дома и пышной, грубой красоте окрестностей. Такого рода безоглядное увлечение порой бывает весьма опасным, ибо неодушевленная красота может быть ничуть не менее притягательной, чем любая другая. Представьте себе, что стоило Эдварду встретить девушку, которая ему приглянулась, как какой-нибудь поросший вековыми дубами холм, словно ревнивый пес, просовывал между ними свое огромное плечо. И сразу же становилось совершенно ясно, что девушка слишком легкомысленна и вдобавок злоупотребляет косметикой. На фоне простого, грубо сколоченного сруба, смотревшего неодобрительным взглядом старого слуги, веселая девушка могла показаться чересчур разбитной, а смутные воспоминания о какой-нибудь давно не существующей маленькой детской преображали всякую современную молодую женщину в кинозвезду.

В результате Эдварду ничего не оставалось, как в одиночестве коротать вечера, уговаривая себя, что он самый счастливый человек на свете. В один из таких «счастливых» вечеров он получил письмо от своего старинного друга, в котором тот приглашал его пожить у себя на ранчо в Нью-Мексико. Эдвард подумал, что никогда прежде ему не приходилось испытывать удовольствие видеть свой дом после долгого, томительного отсутствия. Он дал телеграмму, собрался и пустился в путь.

Он приехал в Нью-Мексико, и бескрайние просторы этого штата крайне ему приглянулись. Тем не менее вскоре он вдруг мучительно затосковал по какому-то повороту на какой-то проселочной дороге у себя дома — ничем не примечательному повороту, на который он раньше никогда не обращал внимания. Он попрощался со своим хозяином и отправился в Нью-Йорк, но не поездом, а на подержанной машине, которую купил, чтобы напоследок посмотреть страну. Путь его лежал по северной границе области, известной под названием «Район пыльных бурь», и спустя несколько часов он ехал уже совершенно вслепую, что может быть чревато серьезными последствиями, особенно если водитель замечтается в этот момент о далекой проселочной дороге. Дорога, находившаяся в четырех тысячах миль от него, плавно повернула, и Эдвард неожиданно обнаружил, что машина его — в узком проулке, рядом с ним на сиденье арбуз, у него острая боль в ребрах и чувство, будто он въехал в маленькую сельскую лавчонку. «Я попал в беду», — подумал Эдвард. Попал он, как вскоре выяснилось, еще и в Хиберс-Блафф, штат Арканзас, где ему предстояло, чтобы выплатить убытки и починить машину, задержаться на несколько дней.

В выжженных прериях Запада нет, пожалуй, городка безотраднее, чем Хиберс-Блафф. Хилые деревца, покосившиеся столбы, ржавая проволока никак не вяжутся с величием бескрайней равнины. Земля — голая от засухи, поля — сплошная глина, из которой кое-где торчит скелет лошади или коровы. В ложбине, заваленной консервными банками, бежит обмелевшая речушка, по берегам ее разбросано несколько сот домишек, убогих как размером, так и материалом, из которого они выстроены. У городских лавочников лица аллигаторов, а все прочие жители лицом и голосом смахивают на лягушек.

Эдвард расположился в гостинице Мерглера, что напротив похоронного бюро. Оставив вещи в номере, он вышел на улицу почитать вывески. Потом пошел в гостиничную столовую, где его ожидало рагу из солонины, которое произвело на него впечатление еще более тягостное, чем сам город, ведь город, по крайней мере, не надо было класть в рот. Несколько оживившись от этой мысли, он решил пройтись по главной улице.

Но не прошел он и нескольких ярдов, как ему отчетливо показалось, что он теряет рассудок, и он вернулся в гостиницу. Там он вскоре поймал себя на том, что кусает пальцы от непреодолимого желания вновь вырваться наружу. Но стоило ему шагнуть за порог, как его начало трясти от ужаса. «В таких местах, как это, — подумалось ему, — человек страдает одновременно клаустрофобией и агорафобией. Теперь я понимаю назначение крыльца или кресла-качалки».

Чем он и поспешил воспользоваться и каждые несколько секунд прикидывал, где хуже: в гостинице или на улице. На третий день часов в одиннадцать утра избранная им терапия перестала оказывать действие и что-то внутри его надломилось. «Надо отсюда выбираться, — сказал он себе. — И как можно скорее».

Деньги его пришли. Штраф был оплачен, а грудь перебинтована. Ему — еще предстояло рассчитаться с владельцем лавки, но грозный иск о возмещении убытков обернулся ничтожной денежной компенсацией. Эдвард расплатился и мог ехать на все четыре стороны. Он пошел забрать машину из гаража, где ее ремонтировали, но там его поджидало небольшое разочарование. Он вернулся в гостиницу, уложил чемодан и послал за хозяином.

— В котором часу уходит отсюда следующий поезд? — спросил он.

— В восемь, — спокойно ответил хозяин гостиницы.

Эдвард посмотрел на часы, они показывали полдень. Он взглянул на хозяина гостиницы, потом в окно на похоронное бюро напротив.

— Восемь часов! — произнес он тихим, срывающимся от отчаяния голосом. — Что же мне делать?

— Если хотите убить время, — сказал хозяин гостиницы, — можете сходить на аттракционы. Они открываются в час.

Ровно в час Эдвард уже стоял у турникета и с первыми тактами бравурной музыки прошел внутрь.

«Не буду торопиться смотреть все подряд, — решил он. — В половине второго посмотрю на теленка, в два — на толстую женщину, в половине третьего — на мальчика с хвостом, а в цирк пойду в три. В половине пятого не откажу себе в удовольствии посмотреть на зажигательный танец с веером, воспоминание о котором скрасит зрелище гигантской крысы в половине шестого, а в половине седьмого посмотрю на спящую красавицу, какой бы она ни была. В результате у меня останется полчаса, чтобы забрать из гостиницы вещи, а еще один, самый счастливый час, проведу на перроне, если таковой имеет место. Будем надеяться, что поезд придет вовремя».

Ровно в назначенное время Эдвард с мрачным видом изучил обе головы двухглавого теленка, ноги толстой женщины и спину хвостатого мальчика. Когда дело дошло до танцев с веером, он полюбовался красочными веерами. Посмотрел на гигантскую крысу, а гигантская крыса посмотрела на Эдварда.

— Уезжаю сегодня, — сказал Эдвард, — восьмичасовым поездом. — Гигантская крыса опустила голову и отвернулась.

Когда Эдвард подошел к балагану, где находилась спящая красавица, туда уже валил народ.

— Поторопитесь! — кричал зазывала. — Сейчас подымется занавес и вы увидите обворожительное личико и формы девушки, которая не может проснуться. В ночной рубашке. Спит уже пять лет. В постели! В постели! В постели!

Эдвард заплатил двадцать пять центов и вошел в переполненный балаган. Как раз в это время по сигналу гнусного типа в белом халате, со стетоскопом на груди, занавес поднялся.

На низком помосте рядом с больничной койкой стояла зловещего вида шлюха, наряженная в форму медицинской сестры.

— Вы являетесь свидетелями чуда, — объявил псевдодоктор, — перед которым бессильна современная наука. — Он продолжал молоть вздор в том же духе. Эдвард впился глазами в лицо девушки. Ничего более восхитительного он, безусловно, никогда в своей жизни не видел.

— Итак, господа, — говорил импресарио, — дабы не опорочить доброе имя современной науки, я хочу, чтобы вы воочию убедились, что мы вас не обманывали, утверждая, что юная дама, во-первых, спит и, во-вторых, хороша собой. Чтобы вы не подумали, будто лежачее положение, в котором находится больная днем и ночью на протяжении пяти лет, привело к деформации фигуры или атрофии конечностей, — сестра, будьте любезны, откиньте одеяло.

Сестра, по-бульдожьи осклабившись, стянула захватанное хлопчатобумажное одеяло, и под ним открылось тело этого прелестного создания в прозрачной ночной рубашке, лежащего в самом изящном и трогательном положении, какое только можно вообразить.

«Если бы, — размышлял Эдвард, — все мои леса и поля, вместо того чтобы каждый год одеваться колокольчиками и первоцветом, дикими розами и жимолостью, веками копили в себе свое богатство, чтобы вложить его в один-единственный цветок, — этим цветком была бы она». Он сделал паузу, чтобы выслушать возражения своего обычного придирчивого genius loci [42], но их не последовало.

— Друзья мои, — продолжал тем временем гнусный шарлатан, — мировая наука уже пять лет не в состоянии вывести эту молодую красивую девушку из транса; позвольте напомнить одну историю, которую вам, возможно, доводилось слышать еще детьми, сидя у мамочки на коленях. Я имею в виду сказку о том, как Спящая красавица, сказав «Ах!», просыпается от поцелуя Прекрасного принца.

«Не может быть никаких сомнений, — думал Эдвард, — что если бы все поцелуи перед сном, сумеречные грезы, мечты и желания, когда-либо посетившие мою давно не существующую маленькую детскую, соткались в один-единственный ангельский образ, — этим образом была бы она».

— Поскольку, как вам хорошо известно, тщательный медицинский уход за больной стоит немалых средств, — говорил хозяин балагана, — мы готовы за скромную мзду в двадцать пять центов, которые следует опустить в вазу на столике у постели, предоставить любому из находящихся здесь джентльменов возможность испытать себя в роли прекрасного принца. Итак, занимайте очередь, друзья, и соблюдайте порядок.

Качая головой, Эдвард пробрался к выходу, вернулся в гостиницу и сел у себя в спальне, снедаемый яростью и стыдом. «Почему мне так стыдно? Потому ли, что я не нашел в себе сил воспрепятствовать этому зрелищу? Нет, это было бы нелепо. И все же во всем этом есть что-то… что-то отвратительное. Нет. Может, я хотел сам поцеловать ее! Это было бы низко, подло, гнусно! Тогда почему, во имя всего, что стыдливо, девственно, прелестно и невинно в этом мире, я опять иду на этот омерзительный спектакль?

Зайду всего на минуту. Потом заберу вещи, отправлюсь на вокзал, сяду и буду ждать поезда. Не пройдет и часа, как я поеду домой.

Но что такое мой дом?! — вскричал он почти вслух. — Зачем он мне, если в нем не найдет себе пристанища это существо, — она, и никто другой! А не она сама, так ее образ, мечта о ней, воспоминание, которое я увезу домой на своих губах и буду хранить вечно, если только поцелую ее хотя бы раз. Клянусь Богом, я так и сделаю!» С этими словами он подошел к балагану, откуда выходили довольные зрители. «Вот и хорошо, — подумал Эдвард. — Пока балаган опять не заполнится, они опустят занавес. Может, удастся недолго побыть с ней наедине».

Он отыскал задний вход и протиснулся в узкое отверстие в брезенте. В перерыве между сеансами доктор и сестра закусывали.

— Вход с другой стороны, друг, — сказал доктор. — Здесь только для прессы.

— Послушайте, — сказал Эдвард, — я хочу провести несколько минут наедине с этой девушкой.

— Да? — сказал доктор, не спуская глаз с раскрасневшегося и запинающегося Эдварда.

— Я заплачу, — сказал Эдвард.

— Шпик, из полиции, — процедила сестра.

— Слушай, приятель, — сказал доктор, — постыдился бы вязаться к нам с таким бессовестным предложением.

— Я англичанин! — вскричал Эдвард. — Как я могу служить в американской полиции, сами подумайте?!

Некоторое время сестра изучала Эдварда пристальным, опытным взглядом.

— Ладно, — сказала она наконец.

— Никаких ладно, — сказал доктор.

— Сто долларов, — сказала сестра.

— Сто долларов? — переспросил доктор. — Слушай, сынок, все мы были когда-то молоды. Может, ты и правда из газеты и хочешь встретиться с этой интересной молодой особой без свидетелей. Мы не против. Сто монет, деньги на бочку — и валяй. Времени у тебя… сколько дадим ему, сестра?..

Сестра опять уставилась на Эдварда.

— Десять минут, — сказала она.

— … десять минут, — продолжал доктор, опять обращаясь к Эдварду. — Сегодня в двенадцать, после закрытия.

— Нет, сейчас, — сказал Эдвард. — У меня поезд.

— Да? Чтобы потом какой-нибудь хмырь совал сюда нос узнать, почему мы не начинаем вовремя. Нет, сэр, увольте. В нашем деле тоже есть своя этика. Представление продолжается. Убирайся! В двенадцать. Запускай, Дейв!

Некоторое время Эдвард простоял у шатра, наблюдая, как у входа толпится народ. Когда стемнело, он ушел и сел на берегу вонючей речушки, обхватив голову руками. Время, казалось, тянется бесконечно. Под ним сочилась черная вода в обмелевшей реке. Нависшая над огромной, безжизненной равниной душная ночь обдавала его своим спертым, горячечным дыханием, вдали сверкали огни аттракционов, а у ног черной лентой по-прежнему змеилась речушка.

Наконец огни погасли. Осталось лишь несколько, да и те, словно искры на тлеющей бумаге, закатывались один за другим. Как сомнамбула, Эдвард встал и двинулся к балаганам.

Когда он вошел, доктор и сестра жадно и молча ели. В слепящем свете единственной в помещении лампы, освещавшей их землистые лица и медицинские халаты с чужого плеча, они казались похожими на восковые фигуры или на оживших мертвецов, а девушка, лежавшая в постели со здоровым румянцем на щеках и волосами, в прелестном беспорядке разбросанными по подушке, выглядела цветущим воздушным созданием, которое, будто по волшебству, попало в этот зловонный склеп и ждет теперь своего спасителя.

— Вот деньги, — сказал Эдвард. — Где я могу остаться с ней наедине?

— Откати кровать за занавес, — ответил доктор. — Мы включим радио.

Эдвард остался один с красавицей, которой предназначались его дом, его земли, вся его жизнь, он сам. Он смочил носовой платок и стер с ее губ помаду.

Он попытался освободиться от всего постороннего, чтобы в мозгу, как на фотопленке, сфотографировать мельчайший изгиб ее щек и губ, мимолетный шорох опущенных ресниц, каждый завиток неземных волос.

Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что слезы затуманили его взор. Он хотел навечно запечатлеть в памяти богиню, но теперь все его существо переполнилось жалостью к живой девушке. Он нагнулся и поцеловал ее в губы.

Тем, кто целует спящих красавиц, суждено просыпаться самим — придя в себя, Эдвард отпрянул от кровати и поспешно шагнул за занавес.

— Вовремя, — одобрительно сказал доктор.

— Сколько, — сказал Эдвард, — вы хотите за эту девушку?

— Слыхала? — сказал сестре доктор. — Он хочет купить наше дело.

— Продавай, — сказала сестра.

— Тебе ведь она никогда не нравилась, верно?

— Двенадцать, — сказала сестра.

— Двенадцать тысяч долларов? — вскричал Эдвард.

— Сами разбирайтесь, — сказал доктор. Не торговаться же по такому поводу. Эдвард телеграфировал своему поверенному, чтобы тот раздобыл денег. Через два-три дня деньги пришли, и в тот же вечер Эдвард со своим необычным грузом выехал в Чикаго. Там он снял номер в отеле, чтобы она отдохнула между поездами, а сам сел писать письма. Написал и пошел вниз опустить их. У стойки администратора стояли мужчина и женщина. Вид их показался Эдварду крайне неаппетитным.

— Вот этот джентльмен, — сказал им администратор.

— Мистер Лекстон? — спросил мужчина.

— Моя дочь! — душераздирающим голосом закричала женщина. — Где моя девочка?! Мой ребенок!

— Что все это значит? — вскричал Эдвард, переходя вместе с ними в пустой холл.

— Похищение людей, торговля белым товаром и нарушение закона Мэнна, — сказал мужчина.

— Продать как рабыню! — верещала женщина. — Белую девушку!

— Что такое закон Мэнна? — спросил Эдвард.

— Закон Мэнна — это когда везешь любую женщину, кроме собственной жены или дочки, из своего штата в другой, — объяснил мужчина. — Два года тюрьмы.

— Докажите, что она ваша дочь, — сказал Эдвард.

— Слушай, умник, — сказал мужчина. — Если тебе мало полдюжины свидетелей из ее города, то прокурору округа их хватит с головой. Видишь вон того парня у стойки? Это здешний бобик. Мне стоит только свистнуть.

— Вам нужны деньги, — догадался наконец Эдвард.

— Мне нужна моя Рози, — сказала женщина.

— Мы тратили на нее по двадцать тысяч, — сказал мужчина. — Да, за ней было кому ходить.

Некоторое время Эдвард еще пытался с ними спорить. Они требовали двадцать тысяч долларов. Он опять телеграфировал в Англию и вскоре после этого заплатил деньги, получив взамен документ, который оставлял за ним все родительские права и назначал его единственным и законным опекуном спящей девушки.

Эдвард был потрясен. В Нью-Йорк он уехал как во сне. Жуткие подробности недавнего разговора никак не выходили у него из головы. Когда же до него вдруг дошло, что кто-то обращается к нему в таких же или почти таких же выражениях, он окончательно растерялся. В холле нью-йоркского отеля перед ним, держа его за пуговицу, стоял дряхлый, но очень деловитый священник.

Он что-то говорил о женственности юных американок, о непорочности, о двух своих скромных прихожанах, о моральных устоях штата Кентукки и о девушке по имени Сьюзи Мэй. За его спиной маячили две бессловесные фигуры, которые явно умели не только сами хранить молчание, но и заставить, если надо, замолчать любого.

— Так, значит, верно, — сказал Эдвард, — что в горах живут одни голодранцы?

— В наших краях, сэр, — сказал священник, — где горный воздух прозрачен и свеж, это слово не в ходу.

— Выходит, настоящее имя девушки, что спит сейчас в моем номере наверху, Сьюзи Мэй? Стало быть, те типы — мошенники. Так я и знал! А теперь эти люди хотят забрать свою дочь. Как же они узнали об этом?

— Сведения о вашей безнравственной выходке, сэр, уже три дня не сходят со страниц американских газет.

— Не зря друзья всегда советовали мне читать газеты. Так эти люди хотят забрать девушку в свою убогую лачугу…

— Скромную, — поправил священник. — Скромную, но чистую.

— … чтобы затем продать ее в балаган первому попавшемуся проходимцу? — Он принялся пространно рассуждать о чистоте своих намерений и о безупречном уходе за Сыюзен Мэй.

— Мистер Лекстон, — спросил священник, — вы когда-нибудь задумывались, какова цена материнской любви?

— В прошлый раз цена материнской любви составила двадцать тысяч долларов.

Острить не следует никогда, даже если находишься на пределе отчаяния. Слова «двадцать тысяч» гулким эхом, словно из горной пещеры, отозвались из бездонной пасти престарелого родителя, в потухших глазах которого вспыхнула хищная крестьянская сметка.

Разговор принял откровенно комический характер. Эдвард попросил разрешения ненадолго удалиться, чтобы немного перевести дух и собраться с мыслями.

«На это уйдет весь мой капитал до последнего пенса, — размышлял он. — Мне не на что будет жить. Сьюзи понадобятся очень дорогие врачи. Впрочем, я буду с ней счастлив, даже если продам поместье и оставлю себе только дом лесника. Тогда у нас будет фунтов четыреста-пятьсот в год, столько же звезд над головой и такие же густые леса кругом. Так и сделаю».

Получилось не совсем так, как он рассчитывал. Выяснилось, например, что если в спешке продавать поместья, то вырученные деньги далеко не всегда соответствуют их ценности и красоте. Кроме того, по ходу дела надо было платить юристам, тратиться на сувениры, необходимые в интересах срочности; много денег ушло также на гостиницы и транспорт.

В результате состояние Эдварда свелось к двумстам фунтам годового дохода, зато у него был домик лесника, над ним — созвездие Ориона, а вокруг — огромные леса. Теперь он будет гулять у дома, любоваться желтым пламенем свечи, приветливо играющим в крохотном окошке, и радоваться мысли, что в этих стенах хранится вся красота мира. В такие минуты он был счастливейшим из людей.

Счастье его омрачалось лишь одним. Новый владелец поместья, как выяснилось, был человеком отнюдь не самым simpatico [43]. Для этих мест он выглядел не совсем подходящим, что ли. Несомненно, Эдвард относился к нему с некоторым предубеждением, но ему казалось, что у этого господина необычайно зычный, резкий и властный голос, что одевается он чересчур пестро, что руки у него излишне ухожены, а перстень на пальце слишком массивен и ярок. Чертам его лица также не хватало изысканности. Но если, рассуждал Эдвард, у него и была внешность борова, боров этот был явно сказочно богат. Он строил самые устрашающие планы по поводу того, что он называл «незначительным переустройством» поместья.

По сравнению с участью его любимых земель прочие неприятности занимали Эдварда мало. Несмотря на то что его опекунство над прелестной больной было документально подтверждено, одна из местных газет заклеймила его распутником, а другая высказывалась обо всей этой истории с отталкивающей бесцеремонностью. Родственники побогаче порвали с ним, а те, что победнее, приезжали читать ему мораль. Одна высоконравственная особа, повстречав Эдварда на главной улице Шептон-Меллета, несколько раз при всех ударила его зонтиком.

Тем временем в результате тщательных поисков ему удалось найти эндокринолога с мировым именем: знаменитость, ко всему прочему, оказалась энтузиастом своего дела, и не проходило и недели, чтобы он, забросив работу, не мчался из Лондона проведать Сьюзи Мэй. Эдвард старался не думать, во сколько обойдутся ему эти визиты.

Наконец настал день, когда доктор, спустившись по узкой лесенке и стряхнув с рукава паутину, взглянул на Эдварда с самодовольной улыбкой.

— У меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Не далее как вчера я связался с венским профессором Вертгеймером.

— Хорошие новости, говорите? — сказал Эдвард, и сердце его учащенно забилось. — Вы хотите сказать, что сможете разбудить ее?

— Не только разбудить, — заверил его специалист, — но и поддерживать ее в этом состоянии. Вот препарат, изготовленный в соответствии с моими наблюдениями в лаборатории Вертгеймера. На вид самые обыкновенные таблетки, а между тем это новое слово в медицине. Видите инструкцию? «Принимать в 9 утра и в 6 вечера». Не позже и не раньше. Вы меня понимаете? — допытывался доктор с пристрастием.

— Понимаю. Давать точно в указанное время.

— В противном случае она снова уснет, — строго предупредил его доктор.

— Скажите, когда она проснется?

— Возможно, через сутки, а может, и через двое. Или того позже.

Он дал еще целый ряд мелких указаний, раз десять повторил о необходимости вовремя принимать лекарство, опять стряхнул с рукава паутину и удалился.

Следующие два дня Эдвард провел в состоянии крайнего возбуждения, к которому примешивался страх. Больше всего он боялся, как бы она не перепугалась, очнувшись в незнакомом месте, наедине с незнакомым человеком. Он даже подумывал, не попросить ли девушку из деревни, которая находилась при ней в дневные часы, оставаться и на ночь, но не мог же он лишить себя возможности присутствовать при ее пробуждении.

Вторую и третью ночь он просидел у ее постели, голова кружилась, красные от бессонницы глаза слипались, а он все ждал, когда же наконец дрогнут ее опущенные ресницы. Уже третья ночь была на исходе, свеча оплыла и погасла. В окне забрезжил рассвет. Вскоре первые солнечные лучи, пробившись в узкое окошко, легли поперек кровати. Спящая пошевелилась, вздохнула и открыла глаза. Это, безусловно, были самые прекрасные глаза на свете. Они остановились на Эдварде.

— Эй! — неуверенно произнесла Сьюзи Мэй.

— Здравствуйте, — сказал Эдвард. — То есть… я хотел сказать… вы, видимо, не вполне понимаете, где находитесь…

— … где я и как меня сюда занесло, — сказала его прелестная гостья, усаживаясь на кровати. Она потерла лоб, явно стараясь что-то вспомнить. — Видать, я с ходу вырубилась, — сказала она. А затем, укоризненно ткнув в него пальцем, добавила: — А ты, значит, тот самый подонок, который не упустил своего, пока я спала.

— Уверяю вас, — слабо сопротивлялся Эдвард, — вы глубоко ошибаетесь.

— Хорошо, если так, — отвечала юная дева. — Иначе смотри, приятель, тебе несладко придется.

— Позвольте, я лучше объясню, что с вами произошло.

И он принялся рассказывать все с самого начала.

— Выходит, — сказала Сьюзи Мэй, когда он кончил, — выходит, ты забрал меня со сцены и привез в эту дыру.

— Но поймите, дитя мое, вы спали, вы были серьезно больны… — увещевал ее Эдвард.

— Да брось ты! Сама бы проснулась. Приехали бы в Голливуд, там бы уж точно проснулась. А что мне теперь делать?

— На этот вопрос я отвечу без труда. Чтобы не проголодаться, вы будете есть то, что вам дают. Чтобы неподвижно не просидеть всю оставшуюся жизнь, вам придется несколько дней заново учиться ходить. Как только вы сможете сами себя обслуживать, мы поговорим, что вам делать дальше. За это время вы осмотритесь да и ко мне привыкнете.

Эти слова прозвучали настолько убедительно, что они оба удивились. Сьюзи, несколько оторопевшая и, вероятно, утомленная от нахлынувших на нее впечатлений, ничего не сказала в ответ и вскоре, смежив свои воздушные веки, погрузилась в легкую дрему.

Эдвард смотрел на спящую девушку, и его вновь охватило нежное чувство, столь грубо ущемленное. «Я только что видел, — думал он, — глубокие шрамы, оставшиеся от безотрадного детства. Но где-то, глубоко-глубоко под этой грубой оболочкой, таится душа, столь же прекрасная, как и ее лицо. Вот что спит в ней крепче всего, вот что будет трудней, всего разбудить!» На следующий же день он энергично взялся за дело и окружил ее самой неустанной и трогательной заботой. Подобно тому как строптивому ребенку суют в руку одну игрушку за другой, он дарил ей улыбку, цветок, ласковое слово либо американские сигареты, специально привезенные из Лондона. Он приглашал ее отведать нежную крапчатую форель, которую ловил специально для нее; вдыхать аромат осеннего сотового меда и любоваться крупными дождевыми каплями, игравшими ярче жемчуга на оконном стекле в лучах выглянувшего солнца.

Заяви ему какой-нибудь циник, что он понапрасну тратит время, Эдвард ответил бы с убийственной логикой. «Взгляните только на это лицо! — сказал бы он. — Разве оно не соответствует здешним местам? Да и как может быть иначе, если оно создано здесь?! Это лицо, дорогой мой, прямо из Англии восемнадцатого века. Будто застыв во сне, продолжавшемся двести — триста лет в Камберлендских горах штата Кентукки, оно сохранило свои первозданные черты. Можете мне поверить, спящая душа этой девушки столь же прекрасна, как и она сама. И если ее душе вообще суждено проснуться, так только здесь, в краях, когда-то давших ей жизнь. Посмотрим, что она скажет, когда попадет в лес!» Шло время, и силы ее быстро возвращались. Теперь она уже могла без посторонней помощи пройтись по крошечному садику, где к ней склонялись разбросанные в траве осенние цветы, безуспешно пытаясь привлечь к себе ее внимание. Наконец наступил день, когда Эдвард смог взять ее за руку и повести в дремучие леса, которые когда-то были его собственностью.

Они шли лесной дорогой, ступая по изъеденному кроликами дерну, гладкому, как зеленый бархат. По обеим сторонам вздымались громадные буки, за ними, в серебристой дымке, словно дриады, проступали смутные очертания стволов потоньше. Еще дальше, неподалеку от его старой усадьбы, буки сменялись могучими вергилиевыми дубами — бронзовыми, заросшими лишайником, раскидистыми великанами. Он показывал ей на лесные прогалины: одни алели цветущим кипреем, другие золотились пожелтевшим осенним папоротником. Из-под ног во все стороны стремглав разбегались кролики; недоверчиво косясь на них, прохромал заяц; из кустов, шурша как дракон, поднялся медного цвета фазан, по-драконьи волоча за собой свой длинный хвост. Всю дорогу домой их сопровождал огромный дятел; чему-то громко смеясь, он вихрем перелетал с дерева на дерево.

За всю прогулку Эдвард не проронил ни слова, он не смел даже взглянуть на нее, чтобы узнать, что она чувствует. Только поднявшись на порог, он взял ее руки в свои и, проникновенно заглянув ей в глаза, спросил: — Ну, что скажете?

— Дрянь, — ответила она.

Охватившая Эдварда досада была столь внезапной и исступленной, что на мгновение он перестал владеть собой. Немного придя в себя, он увидел, что Сьюзи с проворством дикой кошки отпрянула в сторону, и понял, что его правая рука угрожающе поднялась над головой. Он опустил руку.

— Не бойтесь, — сказал он задыхаясь, — я не способен ударить женщину.

Сьюзи, как видно, поверила ему, ибо не замедлила высказать самые нелестные соображения по поводу его малодушия. Однако сам он, как ни странно, вовсе не был в этом уверен, и совесть так мучила его, что он не слышал ее слов. Он дождался шести часов, дал ей лекарство, а затем вышел из дому и пустился бежать по темным, обдуваемым ветром холмам, как будто за ним гнались. Пройдя быстрым шагом несколько миль, он почувствовал, что немного успокоился, и пришел к следующему выводу: «Я разозлился оттого, что она не захотела принять моих принципов-принципов человека, который способен (ибо я лгал, говоря, что не способен) ударить беззащитную девушку. Теперь у меня только один путь».

Грустно сознавать, что, если у человека остается всего один путь, путь этот оказывается самым неприятным. На следующий день Эдвард договорился, что дневная прислуга останется на ночь, а он съездит в город к своему поверенному.

— Сколько я выручу, если продам все, что у меня осталось? — почему-то резко спросил его Эдвард.

— Включая дом, где вы сейчас живете?

— Говорю же, абсолютно все.

Поверенный порылся в картотеке, что-то набросал в блокноте, посетовал на низкие продажные цены и наконец сообщил Эдварду, что он может рассчитывать на сумму от четырех до пяти тысяч фунтов.

— Тогда продавайте, — сказал Эдвард и, отмахнувшись от попыток поверенного разубедить его, вернулся в гостиницу, а наутро сел в поезд и поехал домой.

Подходя к дому, он увидел, что ему навстречу по тропинке из лесу торопится его Сьюзи. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали, волосы немного растрепались.

— Что это значит? — спросил он, подойдя к ней. — Неужели вы ходили в лес?

— А куда ж еще. Больше некуда.

— Есть куда. Пойдемте в дом, и я вам кое-что расскажу. Что бы вы сказали, если бы мы поехали в Голливуд?

— Шутишь? — удивилась она. — А я думала, ты разорился.

— Я продаю все, что у меня осталось. Правда, с этим в Голливуде долго не проживешь, особенно на широкую ногу, но раз вам так туда хочется, почему бы и не поехать.

Сьюзи помолчала.

— Плевать! — сказала она наконец. — Не ехать же на последние деньги.

Потрясенный ее великодушием, Эдвард попытался было объяснить ей, чем вызвано его решение, но она перебила его на полуслове: — Не бери в голову. И здесь как-нибудь перебьюсь. Пока что.

В эти минуты Эдвард испытывал чувство приговоренного, которому отсрочили если не смертную казнь, так по крайней мере пожизненную каторгу.

— Что произошло? — вскричал он. — Неужели мы с вами поменялись ролями? А, понимаю! Вы побывали в лесу. Что-то там тронуло вас.

— Заткни пасть! — злобно оборвала его она. — Сам не знаешь, что несешь.

— Нет, я знаю, подобные чувства бывают очень личными и неуловимыми, делиться ими нелегко. Думаю, например, пойди я сегодня с вами, и вы бы не испытали всех тех чувств, какие охватили вас теперь. Я напрасно сопровождал вас в понедельник, хотя и надеялся разделить с вами ваши первые впечатления. Впредь будете ходить одна.

И с этого времени она каждый день ходила одна в лес, а Эдвард оставался дома. И с каждым днем, возвращаясь, она улыбалась лучезарнее, чем накануне.

«Лес работает на меня», — думал Эдвард, и его воображение, будто верный пес, неотступно следовало за ней по пятам. Ему казалось, он видит, как она стоит в рассеянных лучах солнца, или прячется в тени могучих деревьев, или босиком переходит ручей, или обмахивается листом папоротника, или набивает рот ежевикой. Наконец он почувствовал, что не может жить дальше, не увидев все это собственными глазами, и однажды незаметно пошел за ней следом, прячась за деревьями.

Сначала он держался поодаль, рассчитывая подкрасться к ней, когда она остановится отдохнуть, — она же шла все быстрее и наконец пустилась бежать, так что на какое-то время он вовсе потерял ее из виду. Он пошел было на крик сойки, сварливо верещавшей неподалеку, но сколько ни оглядывался по сторонам, ее не нашел. Вдруг он услышал ее смех. «Должно быть, она видела меня», — подумал он.

В ее смехе звучали низкие, мелодичные, призывные нотки, отчего сердце его лихорадочно забилось. Смех раздавался из небольшой лощины поблизости, на самом краю леса. Эдвард осторожно шагнул к верхнему краю лощины, одновременно надеясь и не смея надеяться, что сейчас увидит, как она, подняв глаза, раскроет ему свои объятия. Он раздвинул ветки и заглянул вниз. Она действительно стояла в лощине, раскрыв объятия — только не Эдварду, а тучному, омерзительному владельцу его бывшего поместья.

Эдвард тихонько отошел, вернулся домой и стал поджидать Сьюзи, которая на этот раз пришла очень поздно. На губах у нее играла улыбка, лучезарнее, чем когда-либо прежде.

— Перестань скалиться, — сказал Эдвард. — Подлая, лживая тварь…

Сьюзи в долгу не осталась. «А ты, ублюдок поганый, не суй нос не в свои дела…» — начала она, после чего обмен репликами принял еще более оживленный характер. Эдвард настолько вышел из себя, что даже начал угрожать ей, к чему она отнеслась с такой нескрываемой издевкой, что, казалось, не сомневается в покровительстве своего любовника.

— У него в Лондоне большая кинокомпания, и он обещал, что я буду сниматься.

— Вы забываете, что у меня на вас официальные права.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что не пустишь меня?

— А почему бы и нет?

— А потому, что я сейчас же заявлю в полицию. И знаешь, что я скажу им? Что, когда я спала, ты… — Она уже собиралась развить эту идею, как вдруг широко зевнула.

Эдвард взглянул на часы и обнаружил, что шесть часов давно миновало.

— Ну? Так что же вы им скажете?

— Скажу такое… что тебя посадят… — проговорила она, как в замедленной записи. Потом опять зевнула. Голова ее клонилась все ниже и ниже, пока наконец она не легла щекой на стол.

— Приятных сновидений! — сказал Эдвард и, схватив с камина коробочку с таблетками, швырнул ее в огонь. Сьюзи наблюдала за этой операцией остекленевшим взором. В ответ на рванувшееся из камина пламя в ее глазах на мгновение вспыхнул злобный огонек. Погас — и глаза закрылись. В этот момент она была неотразима.

Эдвард перенес ее на кровать и спустился вниз написать письмо в фирму по прокату жилых автоприцепов. Следующим летом он уже был в Блэкпуле и обращался к собравшейся толпе, стоя в безупречном белом пиджаке под вывеской, гласившей:

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА Доктор фон Штрангельберг показывает: Чудо современной науки. Только для взрослых СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА Вход — шесть пенсов

Говорят, его дела быстро поправляются.

ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЯ

Молодой человек вошел в кабинет знаменитого психиатра с возгласом: — Доктор, спасите меня!

— Да ради бога, — любезно согласился сердцевед. — Собственно говоря, затем я здесь и сижу.

— Но вам это не под силу! — горестно воскликнул молодой человек. — Нет, не под силу! Не под силу! Меня ничто не спасет!

— Так или иначе, — мягко заметил психиатр, — но вреда не будет, если мы это обсудим.

Он сделал несколько пассов, вкрадчиво и обаятельно улыбаясь, и молодой человек сам не заметил, как очутился в глубоком кресле, лицом к свету, и начал рассказывать: — Меня зовут Чарлз Ротифер. Я служу в бухгалтерии, на верхнем этаже нашего небоскреба. Мне двадцать восемь лет, я холост, но помолвлен. Невеста моя — самая лучшая, самая милая девушка на свете, прекрасная, как ангел, с дивными золотистыми волосами. Это, как вы увидите, имеет отношение к делу.

— Еще бы, — подтвердил психиатр. — Золото символизирует деньги. Вы к деньгам бережливо относитесь? Вот вы упомянули, что служите. Удалось ли вам скопить что-нибудь, откладывая жалованье?

— Удалось, — отвечал молодой человек. — Я скопил порядочно.

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Ротифер, — благосклонно кивнул психиатр. — Вы говорили о своей невесте. Потом мне придется задать вам на этот счет один-два вопроса довольно интимного свойства.

— Спрашивайте — я отвечу, — отозвался молодой человек. — Нам нечего скрывать — во всяком случае, скрывать от психолога. Мы друг другу идеально подходим, и все в ней меня радует — разве что вот ее привычка чересчур жестикулировать при разговоре…

— Это я, с вашего позволения, отмечу, — вмешался эксперт, черкнув у себя в блокноте.

— Да это ничуть не важно, — заверил молодой человек. — Я даже не знаю, почему я об этом упомянул — потому, наверное, что она совершенство во всех остальных отношениях. Доктор, доктор, тридцать восемь дней назад мне приснился сон.

— Скажите, именно тридцать восемь! — отметил целитель душ, записывая цифру. — А если откровенно — не было-ли у вас в детстве няни, учительницы или родственницы тридцати восьми лет от роду, к которой вы питали бы некие чувства?

— Нет, доктор, не было, — отвечал молодой человек, — но в нашем небоскребе тридцать восемь этажей. Психиатр пронзил его всезнающим взглядом.

— Стало быть, что же — форма и высота нашего здания вам небезразличны?

— Этого я не знаю, — упорствовал молодой человек, — а знаю то, что мне приснилось, будто я оказался за окном нашей бухгалтерии — и падаю.

— Падаете! — подхватил психиатр, поднимая брови. — И какие вы при этом испытывали ощущения?

— Никаких, — отвечал молодой человек. — Мне представилось, что я падаю обыкновенно, только думаю очень быстро. Поэтому у меня было время поразмыслить и оглядеться. Вид открывался превосходный. Затем я поравнялся с лепным орнаментом между нашими и нижними окнами. И проснулся.

— И это простое, безобидное, совершенно обычное сновиденьице вас так угнетает? — шутливым тоном осведомился психиатр. — Ну, милостивый государь…

— Погодите минутку, — остановил его пациент. — На другую ночь я видел тот же сон — вернее, продолжение его. Распростертый в воздухе — таким вот образом, — я миновал лепной орнамент и заглянул в окно нижнего этажа, который тоже занимает наша фирма. Мой приятель Дон Стрейкер из налогового отделения сидел, склонившись над столом. Он поднял глаза, увидел меня, и лицо его выразило предельное изумление. Он отодвинул стул — наверняка чтобы кинуться к окну. Но в сравнении со мной двигался он неописуемо медленно. Помню, я подумал: «Не успеет». И, пролетев мимо его окна, снова оказался между этажами. Тут я проснулся.

— Так, — сказал вречеватель мозга. — Ну и что же? Сновидение продолжается через сутки. Самый заурядный случай.

— Возможно, — согласился молодой человек. — Только еще через сутки я продолжал падать и пролетал мимо следующего этажа. На лету я принял лежачую позу, слегка приподняв одну ногу — вот так вот.

— Да, да, — сказал психиатр. — Понимаю. Демонстрировать необязательно. Вы чуть не сшибли пепельницу.

— Виноват, — сказал молодой человек. — У Мейзи очень заразительная привычка. Мейзи — это моя невеста. Ей нужно рассказать, как она что-нибудь сделала, а она показывает. Воспроизводит. Она мне рассказала, как поскользнулась на обледенелом тротуаре Семьдесят второй стрит, и мы в тот же вечер обручились. Ну, словом, я падал мимо очередного этажа и озирался вокруг. Холмы Нью-Джерси смотрелись великолепно. Парящий голубь свернул ко мне, поглядел бессмысленным круглым глазом и отнырнул в сторону. Мне видны были внизу на улице люди, вернее, их шляпы — густая россыпь, словно черная галька на морском берегу. Под моим взглядом один-два черных камушка вдруг стали белыми, и я понял, что привлекаю внимание.

— Меня вот что интересует, — сказал психиатр. — Похоже, что у вас было немало времени на размышления. Вы не припомнили, почему вы падаете? Нарочно выкинулись, или якобы случайно выпали из окна, или как?

— Право, не знаю, доктор, — отвечал молодой человек. — Может быть, мой последний сон, который я видел прошлой ночью, что-нибудь разъяснит. А так я большей частью смотрел по сторонам и хотя падал, конечно, все быстрее, но и мысли мои сообразно ускорялись. Я, естественно, старался думать о важных вещах, использовать последнюю такую возможность. Между семнадцатым и шестнадцатым этажами, например, я много думал о демократии и мировых проблемах. Мне подумалось, что очень многие глубоко ошибочно полагают, будто…

— Давайте лучше пока ограничимся исключительно вашими переживаниями, — прервал его врачеватель мозга.

— Ну вот, — сказал молодой человек, — значит, я заглянул в окно пятнадцатого этажа — и ей-богу, в жизни бы не поверил, что такое бывает на свете! На свете-то ладно, но в служебном помещении! И вы знаете, доктор, на другой день я побывал у нас на пятнадцатом этаже, просто так, из любопытства. Там оказалась контора импресарио. Доктор, вам не кажется, что наяву все как у меня во сне?

— Успокойтесь, — возразил ему психиатр. — Названия всех учреждений и контор, размещающихся в нашем здании, значатся в вестибюле на доске-указателе. Они, вне всякого сомнения, подсознательно отложились у вас в памяти, которая и подлаживает их к вашему сну.

— А после этого, — сказал молодой человек, — я стал большей частью смотреть вниз. Взгляну в окно, мимо которого пролетаю, и снова опускаю глаза. К тому времени черная галечная россыпь сильно побелела. Да скоро и видно сделалось, что это шляпы и лица. Два такси свернули навстречу друг другу и сшиблись. Смутный уличный гул перекрылся женским визгом. Мне он был очень понятен. Я падал полулежа и уже предчувствовал боль в тех частях тела, которые первыми ударятся оземь. Тогда я повернулся ничком — вот так, — но это было жутко. Повернулся ногами вниз — но тогда заболели ноги. Я решил упасть на голову, чтобы не мучиться, но как-то мне это тоже не понравилось. Я вертелся и корчился — вот так.

— Успокойтесь, пожалуйста, — сказал психиатр. — Нет никакой надобности это демонстрировать.

— Виноват, — сказал молодой человек. — Такая у Мейзи заразительная привычка.

— Садитесь, — сказал психиатр, — и продолжайте.

— Прошлая ночь, — обреченно сказал молодой человек, — была тридцать восьмая.

— Стало быть, — заметил психиатр, — вы должны были долететь досюда, потому что моя приемная — в бельэтаже.

— Я и долетел! — воскликнул молодой человек. — Я проносился за этим самым окном с дикой скоростью.

И на лету заглянул в окно. Доктор, я увидел вас! Так же ясно, как вижу теперь!

— Мистер Ротифер, — отозвался эскулап, скромно улыбаясь, — я часто фигурирую в сновидениях своих пациентов.

— Но я тогда еще не был вашим пациентом, — возразил молодой человек. — Я даже не знал о вашем существовании. Я узнал о нем только сегодня утром, когда пришел посмотреть, кто занимает это помещение. О доктор, как я обрадовался, что вы не импресарио!

— А почему это вас обрадовало? — добродушно сцросил медик.

— Потому что вы были не один. То есть у меня во сне. С вами была молодая женщина. Молодая женщина с дивными золотистыми волосами. Она сидела у вас на коленях, доктор, и обнимала вас за шею. Я решил, что на этом этаже еще один импресарио. А потом подумал: «Какие дивные золотистые волосы. Совсем как у моей Мейзи». И тут вы оба повернулись к окну. Это была она! Мейзи! Моя Мейзи!

Психиатр от души расхохотался. — Милостивый государь, — сказал он, — на этот счет вы можете быть совершенно спокойны.

— Вроде бы и так, — сказал молодой человек, — но сегодня утром, на работе, я ощутил нестерпимое любопытство, почти непреодолимый позыв прыгнуть из окна и посмотреть, что я увижу.

— Вам пришлось бы, к стыду своему, убедиться, — сказал психиатр, — что ваш опрометчивый поступок лишен каких бы то ни было оснований. Ваша невеста не является моей пациенткой и, значит, не могла быть под влиянием того безвреднейшего психического аффекта, в силу которого чувственные эксцессы субъекта излечения переключаются на лечащего врача. К тому же у нас существует профессиональная этика, и ничего такого и тому подобного в кабинетах не происходит. Нет, милостивый государь, все, что вы описали — сравнительно неосложненное состояние, навязчивое сновидение, невротическое побуждение, — все это со временем вполне излечимо. Три-четыре сеанса в неделю — и буквально за несколько лет вы пойдете на поправку.

— Помилуйте, доктор, — воскликнул в отчаянии молодой человек, — ведь я же вот-вот ударюсь оземь!

— Но всего лишь во сне, — увещевал его психиатр. — Запомните это накрепко и заметьте в особенности, как высоко вы при этом подскочите. А пока что возвращайтесь на службу, продолжайте работать и тревожьтесь как можно, меньше.

— Попробую, — сказал молодой человек. — Но ей-богу, вы поразительно похожи на себя, каким я вас видел во сне, — вот и галстук у вас заколот такой самой жемчужной булавкой.

— Эта булавка, — сказал психиатр с улыбкой и прощальным поклоном, — получена в подарок от одной весьма небезызвестной дамы, которой все время снилось, что она падает.

С этими словами он прикрыл дверь за посетителем, и тот удалился, упрямо и угрюмо покачивая головой. А хозяин кабинета сел за свой стол и сложил кончики пальцев, как это всегда делают психиатры при оценке стоимости нового пациента.

Его подсчеты прервала секретарша, чья голова показалась в дверях.

— К вам мисс Мимлинг, — оповестила она. — Ей назначено на два тридцать.

— Пусть войдет, — разрешил психиатр и поднялся навстречу новоприбывшей молодой женщине, похожей на встрепанную мышь, которой на голову выплеснули ведро перекиси водорода. Она была в чрезвычайном волнении.

— Ой, доктор, — сказала она, — ну я просто не могла вам не позвонить, потому что, когда ваша фамилия оказалась в телефонной книге, я, конечно, сразу поняла, что это вы. Я видела вашу фамилию на дверной табличке! Во сне видела, доктор! Во сне!

— Давайте-ка мы это спокойненько обсудим, — предложил целитель душ, пытаясь усадить ее в глубокое кресло. Однако ей там не сиделось, и она примостилась на краешке стола.

— Не знаю, вы, наверное, считаете, что сны вообще-то пустяки, — заговорила она. — Но это был такой, ну, необыкновенный сон.

Мне приснилось, что я подхожу к вашей двери и вижу табличку с вашей фамилией, такую самую, как и взаправду. Я потом полезла в телефонную книгу, а там оказалась ваша фамилия, такая самая, как во сне. Тут я и решила, что мне непременно надо с вами повидаться. Вот, а мне снилось дальше, что я зашла к вам в кабинет и сижу на столе, в точности как сейчас, и вам что-то говорю, и вдруг — я, конечно, знала, что это всего только сон — я ощутила такое чувство… ну вот даже стесняюсь вам сказать. Мне показалось, будто вы мой отец, мой старший брат и один мой знакомый, его звали Герман Майерс, и все они — это будто бы вы. Я не знаю, как я могла такое почувствовать, даже во сне, я ведь помолвлена и люблю своего жениха до потери сознания, а я думала, что до потери подсознания тоже. Ой, какая я гадкая!

— Милая барышня, — проворковал психиатр, — это всего-то навсего явление эмоционального переключения, которое может случиться с каждым и, как правило, с каждым случается.

— Но я не просто переключилась, — сказала она, — я пересела к вам на колени, вот так, и потом вот так обняла вас за шею.

— Ну, ну, — ласково остерег ее психиатр, — по-моему, вы воспроизводите свой сон под влиянием невротического импульса.

— А я всегда все воспроизвожу, — сказала она. — Поэтому меня зовут на любую вечеринку и называют душой общества. Но, доктор, потом я случайно обернулась к окну, вот так, и… Ай! Это он! Это был он!

Это был Чарли! Как он на нас страшно поглядел на лету!

МЭРИ

В те дни — надеюсь, и в наши тоже — среди холмов и долов Норт-Гемпшира процветала деревенька под названием Уфферлей. При каждом домике там был сад, а в каждом саду — по огромной яблоне. И вот, когда их ветви склонились под тяжестью красных яблок, а свежевыкопанный картофель сиял между гороховой грядкой и капустным участком, в деревню пришел некий молодой человек, до тех пор в нее не заглядывавший.

Он остановился на дорожке точнехонько у калитки миссис Хеджес и заглянул в садик. Рози — она как раз собирала горох — услышала его робкое покашливание, обернулась и перегнулась через плетень осведомиться, что ему нужно.

— Мне бы узнать, — произнес молодой человек, — не сдает ли кто в вашей деревне комнату.

Он посмотрел на Рози, чьи щечки были краснее самого красного яблока, а волосы неописуемо золотистого цвета, и добавил: — Может, у вас сдается?

Рози наградила его ответным взглядом. На нем была синяя фуфайка, какие носят матросы, но он совсем не походил на матроса. Лицо у него было загорелое, простое и милое, а волосы черные. Вид у него был неухоженный и застенчивый, но что-то в его облике решительно говорило о том, что он не заурядный бродяга.

— Пойду спрошу, — сказала Рози. С этими словами она побежала за матушкой, и миссис Хеджес вышла лично порасспросить молодого человека.

— Мне надобно с неделю пожить в ваших местах, — объяснил он, — но не хотелось бы останавливаться в городе Андовере.

— Кровать-то найдется, — сказала миссис Хеджес, — и коли вы не против питаться с нами за одним столом…

— Что вы, мэм, — возразил он, — конечно нет. Лучше не придумаешь.

Тут же и договорились. Рози собрала лишнюю горсть гороха, и через час он уже сел с ними ужинать. Он сообщил, что звать его Фред Бейкер, но больше ничего не сказал, потому что от вежливости слова у него застревали в горле, так что миссис Хеджес в конце концов напрямую спросила, чем он зарабатывает на жизнь.

— Как же, мэм, — ответил он, глядя ей в глаза, — с малолетства занимаюсь то тем, то другим, но запала мне одна старая присказка про то, как преуспеть в жизни, — «Корми или смеши». Вот этим самым, мэм, я и занимаюсь. Я разъезжаю со свиньей. Миссис Хеджес призналась, что сроду о таком не слыхивала.

— Вы меня удивляете, — сказал он. — Вот ведь в Лондоне, мне рассказывали, они на подмостках состояния зарабатывают. Составляют слова разные, считают, складывают, отвечают на вопросы, да все что угодно. Но погодите, — улыбнулся он, — вот увидят они мою Мэри…

— Так зовут вашу свинью? — спросила Рози.

— Ну, — застенчиво произнес Фред, — так я ее называю вроде как с глазу на глаз. А на публику у нее имя Золя. На французский манер, как мне думается. Есть в этом имени изюминка, извиняюсь за выражение. Но в фургоне я зову ее Мэри.

— Так вы в фургоне живете? — воскликнула Рози, которой сразу пришел на ум кукольный домик.

— В фургоне, — ответил он. — У нее своя койка, у меня — своя.

— Нет, мне такое не по душе, — заявила миссис Хеджес. — Да еще чтоб со свиньей… Нет и нет.

— Она у меня чистенькая, — возразил он, — как новорожденная крошка. А уж время с ней проводить — все одно как с человеком. Но все равно, походная жизнь не совсем по ней, сами понимаете. Как там в поговорке — по горам, по долам. Между нами, я не успокоюсь, пока не пристрою ее в какой-нибудь роскошный лондонский театр. Вот посмотрите на нас в Уэст-Энде — то-то будет зрелище!

— А по мне, так лучше фургона ничего нет, — заметила Рози, у которой вдруг нашлось много чего сказать.

— Он у меня красивый, — согласился Фред. — Занавесочки, сами понимаете. Цветы в горшочках. Печурка. Я уж как-то и пообвык. Даже не представляю, как и жить буду в одной из этих громадных гостиниц. Однако Мэри о своей карьере позаботиться надо. Я ее дарованиям мешать не могу, так-то.

— Она большая? — спросила Рози.

— Не в размерах дело, — ответил он, — она не крупней Шерли Темпл [44]. Но зато каковы мозги и характер! Умна, как целый воз мартышек. Вам она понравится, да, верно, и вы ей тоже. Да, пожалуй, понравитесь. Мне порой сдается, что я для нее простоват, — с дамами мне не больно доводилось иметь дело.

— Так я вам и поверила, — игриво возразила миссис Хеджес, как того требовал этикет.

— Честное слово, мэм, — сказал он. — Все время, понимаете, в разъездах, с самых пеленок. Корзинки-веники, миски-горшки, да еще акробатический номер, да еще Мэри. Двух дней на одном месте не провел, где уж тут выкроить время для знакомств.

— Ну, здесь-то вы проведете целую неделю, — промолвила Рози без всякой задней мысли, и ее красные щечки разом вспыхнули в сто раз краше, ибо миссис Хеджес, наградив дочь бдительным взглядом, дала ей понять, что эту реплику можно истолковать превратно.

Фред, однако, ничего не заметил.

— Да, — согласился он, — я здесь неделю пробуду. А почему? А потому, что на рыночной площади в Андовере Мэри загнала себе в копытце гвоздь. Закончила номер — и свалилась. Сейчас она, бедняжечка, в ветеринарной лечебнице.

— Ох, бедненькая! — воскликнула Рози.

— Я было перепугался, что ее покалечило, — заметил Фред. — Но с ней, похоже, все обойдется.

Я воспользовался случаем — сдал фургон, чтобы подлатали, так что скоро мы снова отправимся в путь. Завтра схожу ее проведаю. Может, удастся набрать ежевики — снести ей, так сказать, побаловаться.

— Можжевеловая низина, — вставила Рози. — Вот где ежевика крупная да сочная.

— Ага! Знать бы только, как туда добраться… — забросил удочку Фред.

— Может, поутру, если время найдется, она вас — проводит, — сказала миссис Хеджес, начавшая проникаться к молодому человеку самыми теплыми чувствами.

Утром у Рози нашлось-таки время, она отвела Фреда в низину и помогла собирать ягоду. Вернувшись к вечеру из Андовера, Фред доложил, что Мэри славно попировала и, умей она говорить, велела бы передать за ягоды особое спасибо, в чем он нимало не сомневается. Ничто так не трогает, как благодарность бессловесной твари, и Рози посчитала своим святым долгом каждое утро ходить с Фредом по ягоды для больной свинки.

Во время этих походов Фред поведал ей очень много о Мэри, кое-что о фургоне и чуть-чуть о себе. Она поняла, что кое в чем он малый смелый и ловкий, а в другом, напротив, робкий и невероятный простак. Это, решила она, говорит о добром сердце. Неделя промелькнула во мгновение ока, и вот уже в последний раз они вместе возвращались из Можжевеловой низины. Фред заявил, что никогда не забудет Уфферлей и как он славно пожил в деревне.

— Могли бы послать нам открыточку из своих путешествий, — сказала Рози.

— А что, — ответил он, — прекрасная мысль. И пошлю.

— Уж пошлите, — попросила Рози.

— Да, — повторил он, — пошлю. И знаете — мне так не хотелось уезжать, а сейчас жалко, что я уже не в пути, я бы прямо сию минуту послал с дороги эту открытку.

— При таких темпах, — заметила Рози, отводя глаза, — могли бы и письмо написать.

— Ага! — согласился он. — А знаете, чего бы мне хотелось поставить в низу письма? Если бы, конечно, вы были моей нареченной. Только вы, понятно, никакая моя не нареченная, у меня ее сроду не было.

— Чего? — спросила Рози.

— Нареченной.

— Да нет, чего бы вам хотелось поставить?

— А, вы про это. Так знаете чего? Если — но только помните: если — вы были бы моей нареченной?

— Не знаю, — сказала она. — Чего?

— Даже и говорить неудобно.

— Скажите, чего тут такого!

— Ну хорошо, — сдался он. — Только не забудьте про если. — И с этими словами нарисовал палкой в пыли три креста.

— Была бы я чья-то нареченная, — произнесла Рози, — я бы не увидела в этом ничего дурного. Нельзя же, в конце концов, отставать от времени.

И оба они замолчали по двум самым лучшим причинам из всех, существующих в мире, а именно: во-первых — не могли вымолвить ни слова, во-вторых, это и не было нужно. Они шли себе с раскрасневшимися лицами, и счастье сжимало им горло.

Фред переговорил с миссис Хеджес, которой он с самого начала пришелся по сердцу. То есть к кочевому люду она всегда относилась свысока, и скажи ей кто раньше, что она позволит родной дочери выйти замуж за одного из фургонной братии, ее бы хватил паралич, тут все правильно. Но добро — оно добро и есть: этот Фред Бейкер не из таких, это ясно и слепому ежу. Добродетель свою он сохранил, и даже с лихвой, ибо его разговоры свидетельствовали, что он был невинен как только что явившийся на свет младенец. Больше того, несколько человек из самых осведомленных в деревне согласились, что его честолюбивые помыслы в отношении свиньи Мэри никоим образом не безосновательны. Кто же не слышал о подобных даровитых созданиях, как они возлежат на снежно-белых простынях в самых шикарных столичных гостиницах, лакают шампанское будто молоко и приносят своим удачливым хозяевам по десять, а то и по двадцать фунтов стерлингов в неделю.

Поэтому миссис Хеджес с улыбкою согласилась, и Рози стала настоящей, подлинной и надлежащей Фредовой нареченной. Зимой ему предстояло копить каждый пенни, ей — шить и петь, а весной, когда он вернется, они должны были сыграть свадьбу.

— На Пасху, — предложил он.

— Нет, — возразила миссис Хеджес, посчитав на пальцах, — в мае. Тогда досужим языкам и фургон не поможет.

Фред не имел ни малейшего представления о том, к чему она клонит, ибо столько лет провел в одиночестве, что никто не просветил его относительно вполне определенных вещей, какие обязан знать каждый молодой человек. Однако он полностью осознал, что по уфферлейским понятиям такой срок от помолвки до свадьбы невообразимо короток и означает великую уступку быстроте и напору зрелищного промысла. Поэтому он почтительно согласился и отправился в разъезды.

«Моя милая Рози!

Вот мы и в Больвике после Ивсхема и там хорошо выступали в субботу вечером. Мэри все умнеет тут и говорить не о чем сейчас составляет четыре новых слова а всего значит будет тридцать шесть и когда ей говорю cлушай Мэри тебе нравится Больвик или Ивсхем или другое какое место она по буквам составляет ОЧЕНЬ и все очень довольны. Она в прекрасном здоровии чего и вам желаю. Она похоже понимает каждое мое слово и с дня на день все больше походит на человека. А сейчас боюсь мне нужно занятся ужином она всегда требовает ужин особливо когда я к вам пишу.

Со всей любовью Фред +++».

В мае все яблони стояли в цвету, так что свадьба у них была яблоневый цвет, что в тех краях считается верной приметой цветущих дней. После свадьбы они поехали автобусом в городок — забрать фургон, оставленный на конском дворе. По дороге Фред попросил Рози обождать и нырнул в кондитерскую, откуда появился с огромной коробкой шоколадных конфет. Рози от счастья вся расплылась в улыбке.

— Это мне? — спросила она.

— Ага, — ответил он, — а ты отдашь ей, как только она тебя увидит. Она за них душу отдаст. Я хочу, чтоб вы с ней как следует подружились.

— Хорошо, — сказала Рози, у которой было самое доброе сердце на свете.

Через минуту они свернули во двор; вот и фургон.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула Рози.

— Сейчас ты ее увидишь, — произнес Фред. На звук его голоса изнутри отозвались пронзительным визгом.

— Вот и мы, старушка, — возгласил Фред, открывая дверцу. — Со мной подруга, будет помогать за тобой ухаживать. Смотри-ка, что она принесла, — тебе понравится.

Рози увидела свинью средних размеров — телесного цвета, чистую, в роскошном ошейнике. Глазки у свиньи были маленькие и довольно сметливые. Рози поднесла конфеты; их приняли без шумных изъявлений признательности.

Фред впряг старую лошадку, и вскоре они уже тряслись на запад, взбираясь на пологие холмы. Рози сидела с Фредом на козлах; Мэри наслаждалась послеполуденным сном. Там, где на макушке дальнего холма дорога разделяла лес, небо в просеке начало быстро алеть. Фред свернул на зеленую тропинку, и они расположились на ночевку.

Он разжег печурку, Рози поставила на огонь картошку, начистить которой пришлось изрядно, — у Мэри, судя по всему, аппетит был отменный. Рози сунула в духовку исполинский, рисовый пудинг и быстренько приготовила все остальное.

Фред накрыл стол на три прибора.

— Однако, — заметила Рози.

— Что такое? — откликнулся Фред.

— Она что, сядет с нами за стол? — спросила Рози. — Это свинья-то?

Фред покрылся смертельной бледностью и поманил ее из фургона.

— Не смей так говорить, — произнес он. — Если будешь так говорить, она ни в жизнь к тебе не привяжется. Ты что, не видела, как она на тебя посмотрела?

— Еще бы не видела, — ответила Рози. — И все-таки… Впрочем, ладно, Фред. Вообще-то мне все равно. Просто показалось, что не все равно.

— Сама убедишься, — продолжал Фред. — Ты думаешь об обычных свиньях, но Мэри другая.

Мэри и вправду оказалась сравнительно опрятным едоком. Тем не менее она раз или два бросила на Рози из-под блестящих соломенных ресниц какой-то загадочный взгляд. Рисовый пудинг она не без презрения развалила пятачком.

— В чем дело, старушка? — поинтересовался Фред. — Мало сахару положили? Ничего, простим ей по первому разу.

Довольно сердито рыгнув, Мэри устроилась на своей койке.

— Давай выйдем поглядим на луну, — предложила Рози.

— Да можно бы себе позволить, — согласился Фред. — Мэри, мы на минуточку, только дойдем до калитки в конце тропинки.

Мэри мрачно хрюкнула и повернулась рылом к стенке.

Дойдя до калитки, Рози и Фред остановились и облокотились на нее. С луной хотя бы все было в порядке.

— Как-то непривычно чувствовать себя замужней и вообще, — нежно сказала Рози.

— По мне, так ничего особенного, — заметил Фред.

— Помнишь крестики, что ты тогда нарисовал в пыли на дороге? — спросила она.

— А как же, — ответил он.

— И те, что рисовал в письмах?

— Все до единого и каждый в отдельности.

— А ведь они означают поцелуи, — заметила Рози.

— Говорят, — отозвался Фред.

— А ведь ты меня еще ни разу не поцеловал, как мы поженились, — сказала Рози. — Тебе что, не нравится?

— Нравится, — ответил Фред. — Только уж и не знаю…

— Чего? — спросила Рози.

— Я какой-то чудной становлюсь, когда тебя целую. Словно хочется…

— Чего?

— Не знаю, — сказал Фред. — Не пойму, то ли хочется мне всю тебя проглотить, то ли еще чего.

— Как говорят, попробуй — поймешь, — предложила Рози.

Последовала блаженная минута. Но в самый разгар поцелуя из фургона донесся пронзительный визг. Фред подскочил, словно его подстрелили.

— О Господи, — закричал он, — она не понимает, в чем дело. Иду, старушка! Иду! Ей, понимаешь, время спать ложиться. Бегу тебя укрывать!

Мэри покапризничала, однако позволила себя укутать. Рози присутствовала при этой церемонии.

— Давай-ка тушить свет, — сказал Фред. — Ей нужно много спать, потому как она мозгами работает.

— А нам где спать? — осведомилась Рози.

— Я с утра еще постелил тебе койку помягче, — ответил Фред. — А сам завалюсь под фургоном. У меня там целый мешок соломы.

— Но… — пролепетала Рози. — Но…

— Что «но»? — спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Не важно. Они улеглись. С пару часов Рози пролежала без сна, отдавшись своим мыслям. О чем она думала — этого я не знаю. Может быть, о том, как мило, что Фред все эти годы жил такой простой, такой скромной и одинокой жизнью, но вот, поди ж ты, столько знает о всякой всячине, а в то же время и невинен, и никогда не путался с дурной компанией… Нет, решительно не могу догадаться, о чем она думала.

Наконец она задремала — лишь для того, чтобы через минуту ее разбудил рев адских волынок. Она в ужасе подпрыгнула на койке. То была Мэри.

— Что такое? Что случилось? — возопил Фред из-под пола на манер призрака в «Гамлете». — Налей ей молока.

Рози налила ей полную, миску. Пока Мэри лакала, она прекратила свой бесовский шабаш, но стоило Рози задуть лампу и снова улечься, как та завизжала раз в сто похлеще. Под фургоном раздался грохот, и в дверях появился Фред — полураздетый, с соломой в шевелюре.

— Меня ей подавай — и все тут, — произнес он с отчаянием.

— Ты… может, ты ляжешь здесь? — спросила Рози.

— Что? А ты будешь спать под фургоном? — поразился он.

— Да, — ответила Рози, правда не сразу. — А я буду спать под фургоном.

Фреда захлестнули благодарность и угрызения совести. Рози не могла не преисполниться к нему жалости. Она даже ухитрилась ему улыбнуться, прежде чем отправилась под фургон досыпать на мешке с соломой.

Утром она встала в несколько подавленном настроении. Они приготовили для Мэри грандиозный завтрак, после чего Фред отвел Рози в сторонку.

— Послушай, — сказал он ей, — так не пойдет. Не могу я, чтоб ты спала у меня на земле хуже последней цыганки. Я скажу, что я надумал. Я надумал снова взяться за акробатику. Когда-то я хорошо на ней зарабатывал, и мне она была по душе. Ходьба на руках, двойное сальто, чуть-чуть фокусов — публике нравилось. Только я давно этим не занимался — времени не было, приходилось о Мэри заботиться. Но если ты возьмешь заботы о ней на себя, мы сможем давать двойные представления и быстро подзаработаем. И тогда…

— Что тогда? — отозвалась Рози.

— И тогда я смогу купить для тебя прицеп.

— Хорошо, — сказала она, отворачиваясь, но тут же повернулась к нему, вся покраснев. — Может, ты много знаешь про свиней, — бросила она с горечью, — и про сальто, и про фокусы, и про корзины и веники и уж не знаю про что еще. Но об одном ты не знаешь.

С этими словами она ушла и выплакалась за плетнем. Немного погодя она взяла себя в руки и вернулась к фургону. Фред показал ей, как устраивать Мэри утреннее купанье, после него удалять щетину — мучительная для рук процедура, — затем втирать крем для лица «Клеопатра», причем не только в рыло, потом пудрить и в довершение всего красить и покрывать лаком копытца.

Твердо настроившись не ударить в грязь лицом, Рози преодолела отвращение и вскоре освоила все эти — навыки не хуже заправской горничной. Поначалу она вздохнула с облегчением, когда избалованная свинья милостиво допустила ее до своей персоны. Но потом Рози заметила в ее глазках злорадство.

Впрочем, раздумывать об этом ей было недосуг. Не успели завершить утренний туалет, как пришло время готовить чудовищный обед. Откушав, Мэри совершала променад — кроме суббот, когда давались дневные представления, — а после прогулки ложилась отдыхать. Как объяснил Фред, свинья любила, чтобы в это время с ней разговаривали и чесали спинку. Мэри вполне определенно дала понять, что спинку отныне надлежит чесать основательно. Затем шел массаж, за ним чай, потом еще одна маленькая прогулка или вечернее представление, в зависимости от обстоятельств, после чего наступало время готовить ужин. К ночи Рози бывала рада повалиться на свой тощий соломенный тюфяк.

При мысли о койке наверху в фургоне и о Фреде с его неискушенностью сердце Рози было готово разорваться на части. Но она его нежно любила, в том-то и дело, и чувствовала, что, если в недалеком будущем им выпадет случай остаться вдвоем хоть на час, они смогут опять заняться поцелуями, и, как знать, вдруг луч озарения рассеет морок его неуемной невинности.

Каждый день ждала она этого часа, но он все не наступал. Мэри была начеку. Раз или два Рози приглашала мужа погулять, но мерзкая свинья тут же выхрюкивала очередную претензию, и Рози приходилось работать в поте лица, а возможность уходила. Фред, со своей стороны, с головой ушел в тренировки. Им двигали благие намерения, он трудился как одержимый — но чего ради? Ради прицепа!

Шел день за днем, и она окончательно попала в рабство к наглючей парнокопытной. У Рози болела спина, руки стали красными и покрылись цыпками, у нее не выдавалось ни минуты, чтобы привести себя в порядок, ни единой минутки побыть наедине с любимым. Платье у нее обмахрилось и украсилось пятнами, улыбка пропала, а терпение было на последнем пределе. Ее роскошные волосы спадали перепутанными локонами, как у эльфа, но не было у нее ни времени, ни желания их расчесывать.

Она пыталась объясниться с Фредом, но все попытки оборачивались вопросами без ответов, а потом и ответами без вопросов. Он старался исподволь, в мелочах, дать ей почувствовать, что любит ее, но она воспринимала это как издевку чистой воды и мигом его осаживала. Он перестал стараться, и она решила, что он ее больше не любит. Хуже того, она чувствовала, что и сама его разлюбила.

Так пробежало лето, дела шли все хуже и хуже, и теперь ее и в самом деле можно было принять за цыганку.

Снова поспела ежевика; Рози набрела на целые заросли, попробовала ягодку, и в ее сердце ожили сладкие воспоминания. Она пошла к Фреду.

— Фред, — сказала она, — ежевика снова поспела. Вот, я принесла тебе, попробуй.

И протянула ему ягоды на задубевшей ладони. Фред попробовал. Она не сводила с него глаз, ожидая, что он ей скажет.

— Да, — сказал он, — ежевика спелая. От такой ягоды у нее живота не вспучит. Сходи-ка покорми ее сегодня.

Не проронив ни слова, Рози отошла, а днем повела Мэри жнивьем туда, где росла ежевика. Завидев кусты, Мэри, разнообразия ради, отказалась от обслуги и бросилась жадно объедать ягоды. Увидев, что в ее помощи не нуждаются, Рози села на берегу и горько заплакала.

И только она дала волю слезам, как кто-то спросил, что случилось. Она подняла глаза и увидела толстого, веселого, хитроватого на вид фермера.

— В чем дело, деточка? — осведомился он. — Ты часом не голодна?

— Нет, — ответила она, — сыта по горло.

— Чем? — полюбопытствовал он.

— Свиньей! — сказала она, сглотнув слезы.

— С чего же тогда плакать и так убиваться? — заметил он. — Что может быть лучше кусочка доброй свинины! Ради него я хоть сейчас готов рискнуть расстройством желудка.

— У меня не из-за свинины, — возразила она, — из-за свиньи. Живой…

— Свинья потерялась?.

— Если бы. Я такая несчастная, прямо не знаю, как и жить.

— Так расскажи мне, — предложил он. — Беды не будет, а я хоть посочувствую.

И Рози рассказала про Фреда, и про Мэри, и о своих мечтах, и чем они кончились, и как она попала в рабство к наглой, избалованной и ревнивой свинье, и про все — про все, кроме одной маленькой подробности, о которой она, видит Бог, не могла заставить себя поведать даже самому сострадательному из всех толстых фермеров.

Фермер надвинул шляпу на лоб и задумчиво почесал затылок.

— Однако, — заметил он. — Просто не верится.

— Но это правда, — сказала Рози, — до последнего слова.

— Подумать только, — изрек он. — Молодой парень — молодая деваха — и девушка спит под фургоном на мешке с соломой — и такая милая девчоночка. В законном браке и все при ней. Не вдаваясь в детали, хозяюшка, что у вас, койки, что ли, узкие или еще какая беда?

— Да не понимает он ничего, — прорыдала Рози. — У него понятия как у новорожденного. А она нас ни на минуту не оставляет одних, так откуда ему узнать?

Фермер снова почесал затылок, на этот раз с особым остервенением. Он поглядел на ее залитое слезами лицо и понял, что сказала она сущую правду. С другой стороны, однако, могло ли такое случиться, чтоб свинья знала все, а парень — ничегошеньки? Но в эту минуту из кустов выбежала Мэри с самовлюбленным выражением на рыле, изрядно перепачканном ягодным соком.

— Так это и есть твоя свинья? — спросил фермер.

— Как сказать, — нашлась Рози. — Я только вывела ее погулять.

Проницательный фермер не преминул заметить, каким взглядом кичливая хрюшка наградила Рози, услыхав про «твою свинью». Это, а также поспешное отмежевание Рози от притязаний на владение собственностью убедило сего достойного человека, что рассказ девушки имеет под собой твердое основание.

— Ага, значит, ты вывела ее погулять? — задумчиво протянул он. — Так! Так! Так! А теперь послушайте. Доведется вам двоим оказаться завтра в это же время на этом самом месте — и вы увидите, как я гуляю в обществе моих дорогих юных друзей, смахивающих на нее как две капли воды. Пара молоденьких свинок, красивые дамочки, правда, может, и поплоше этой; и три юных хрячка, здоровенькие, красавцы, ну в самом соку. Не мне хвалиться, но третий из них, который еще не при дамочке, — форменный принц. Этот молодой хрячок всем другим хрякам — король!

— Быть не может, — вставила Рози.

— И по внешнему виду, и по родословной, — продолжал фермер, — как есть принц. Вообще-то у них завтра как раз день рождения, вот я и поведу их в деревню отпраздновать. Но у этой юной дамы завтра, видимо, другие дела?

— Точнехонько в этот час ей нужно спать, — ответила Рози, не обращая внимания на возмущенное хрюканье Мэри.

— А жаль! — изрек фермер. — С ней как раз получились бы три пары. И как же они у меня будут веселиться! А угощение! Спелые яблоки, пирожные, печенюшки и целое ведро мороженого. Все самое изысканное и к тому же вдоволь, а когда я говорю вдоволь— значит вдоволь. А про юного хрячка и объяснять не нужно. Так что если ей случится прогуливаться…

— Боюсь, что нет, — заявила Рози.

— Жаль! — повторил фермер. — Ну, что ж, мне пора.

Он пожелал им всего хорошего и, сняв шляпу, поклонился Мэри с отменным вежеством. Свинья долго провожала его взглядом, а затем мрачно потрусила домой и всю дорогу злобно ворчала себе под рыло.

На другой день после полдника Мэри сама улеглась на койку и, на сей раз избавив Рози от обычных мелких хлопот над своей персоной, смежила веки и заснула. Рози решила воспользоваться случаем и сбегать купить на вечер парного молока. Когда она вернулась с полным ведром, Фред по-прежнему тренировался на обочине. Рози подошла к торцу фургона и увидела, что дверь открыта, а койка Мэри пуста.

Она кликнула Фреда. Где только они ее не искали. Обегали все дороги — вдруг ее сбило автомобилем. Аукаясь, облазили лес — вдруг, как они надеялись, свинья уснула под деревом. Искали в прудах и оврагах, за стогами и под мостиками, всюду. Рози вспомнила о шуточном монологе фермера, но рассказывать о нем Фреду ей почему-то не захотелось.

Всю ночь они провели на ногах, бродили и призывали ее. На другой день поиски были продолжены. Когда стемнело, Фред потерял всякую надежду. Смертельно усталые, они в молчании дотащились до фургона.

Он сел на койку и опустил голову на руки.

— Больше мне ее не видать, — сказал он. — Украли, ясное дело, украли.

— Как вспомню, — сказал он, — сколько надежд возлагал я на эту свинью…

— Как вспомню, — сказал он, — что ты для нее сделала! И чего тебе это стоило…

— Я понимаю, нрав у нее был не сахарный, — сказал он, — но она была артисткой. Творческая натура. С такими-то дарованиями…

— А теперь ее нет! — сказал он и разрыдался.

— Ох, Фред! — воскликнула Рози. — Не надо! Она вдруг обнаружила, что любит его так же крепко, как раньше, и даже крепче. Она уселась рядышком и обняла его за шею.

— Фред, миленький, ну не плачь! — повторила она.

— Что я, не понимаю, что ли, как тебе доставалось, — сказал Фред. — Я и не подозревал, что оно так обернется.

— Полно, полно, — успокаивала его Рози. Она его поцеловала. Потом еще раз. Давно не были они так близки. Вдвоем, одни, и только фургон; маленькая лампа — и ночь; поцелуи — и горе.

— Не отпускай меня, — попросил Фред, — мне так хорошо.

— Не отпущу, — отозвалась она.

— Рози, — сказал Фред. — Я чувствую… Ты знаешь, что я чувствую?

— Знаю, — ответила она. — Помолчи.

— Рози, — сказал Фред, правда, некоторое время спустя. — Ну кто бы мог подумать?!

— И верно, кто бы мог? — ответила Рози.

— Почему ты мне раньше не сказала?

— А как я могла раньше сказать?

— Знаешь, — произнес он, — мы бы могли так и не узнать — никогда не узнать! — если б ее не украли.

— Не надо о ней, — попросила Рози.

— Ничего не могу с собой поделать, — сказал Фред. — Знаю, что нехорошо, но не могу ничего поделать… Я рад, что она пропала. Нам хватит тех денег, что я заработаю акробатикой. А еще я буду вязать веники. И лепить горшки и миски.

— Ладно, — ответила Рози. — Но погляди! Уже утро. По-моему, Фред, ты притомился — вчера весь день бегом то под гору, то в гору. Отдохни-ка ты в постели, а я спущусь в деревню и принесу тебе чего-нибудь вкусненького на завтрак.

— Хорошо, — сказал Фред, — а завтра я буду кормить тебя завтраком.

И вот Рози спустилась в деревню, купила молока, хлеба и прочей снеди. Проходя мимо мясной лавки, она заметила свежие свиные сосиски — удивительно нежные, сочные и аппетитные на вид. Она их купила, и как же они дивно пахли на сковороде!

— Этого при ней мы тоже не могли себе позволить, — сказал Фред, умяв тарелку. — Никаких тебе свиных сосисок, а то еще обидится. Вот уж не думал, что доживу до такого дня, когда порадуюсь, что ее украли. Надеюсь только, что попала она к тому, кто сумеет ее оценить.

— Не сомневаюсь, — заметила Рози. — Положить еще?

— Не откажусь, — сказал он. — Не знаю, в чем тут хитрость-то ли они мне в новинку, то ли ты их так приготовила, то ли еще чего, но вкуснее сосисок я в жизни не пробовал. Да привези мы ее в Лондон, нам и в самых шикарных тамошних гостиницах не подали бы таких нежных сосисок, как эти.

В САМОМ АДУ НЕТ ФУРИИ СТРАШНЕЙ…[45]

Стоило Эйнштейну объявить, что пространство отнюдь не бесконечно, как тут же и в Раю и в Аду чудовищно вздорожали квартиры. Множеству мелких непритязательных бесов, уютно обжившихся в кромешных адовых глухоманях, пришлось покинуть родные лачужки, а купить новый клочок пространства при нынешних ценах им было совсем не по карману. Что ж, оставалось только эмигрировать. Бездомная нечисть рассредоточилась по всяким обитаемым планетам; и вот, примерно год назад, глухой октябрьской ночью, через час после полуночи, один демон прибыл в Лондон.

Некоторые ангелы тоже были вынуждены эмигрировать, и по случайному совпадению один из них в ту же самую минуту приземлился на той же самой северной лондонской окраине.

Вышеупомянутые существа сами могут выбрать, кем им стать, мужчиной или женщиной. Жизнь так устроена, что всякого, будь он хоть ангел, хоть дьявол, научит понимать что к чему, и посему оба гостя решили обернуться молоденькими, двадцати одного года, женщинами. Коснувшись земли, демон стал некой Беллой Кимберли, жгучей брюнеткой, ангел же превратился в не менее прекрасную белокурую Еву Андерсон.

По свойственной их натуре неискушенности ангелы не способны распознать даже очевидное зло, а демонам вообще не дано понять, что такое ангельская добродетель. Как бы там ни было, наткнувшись в первую же секунду пребывания на улице Лаундс Крессент на Беллу, ангел был буквально очарован ярким и сильным дьявольским характером, а исчадие Ада ощутило сладкое нетерпение, которое вызывает аромат поджаривающейся на углях отбивной из агнца.

Поздоровавшись, обе в один голос стали выяснять, не сдается ли поблизости подходящей квартиры. Посмеявшись над сходством своих проблем, девушки решили поселиться вместе, деля отныне кров и судьбу. По мнению Беллы, было несолидно врываться среди ночи в чей-то дом, и они до утра бродили по парку Хэмпстед-Хит, обсуждая, куда лучше устроиться на работу, как весело они будут жить, сердечные тайны и, само собой, меню предстоящего завтрака.

Тут же в парке они подкрепились в небольшом экспресс-кафе яйцами всмятку, а потом отыскали славную квартирку на третьем этаже большого дома по Аппер-Парк-роуд. Затем они отправились наниматься на работу. Белла вскоре устроилась преподавать танцы, а Еву, хоть и не сразу, приняли арфисткой в женский оркестр.

Уладив таким образом неотложные дела, они принялись наслаждаться обычной для молодых девиц жизнью, то есть непрерывно болтать и хихикать. Надо сказать, что от некоторых Беллиных высказываний Ева краснела до корней волос, но она уже успела полюбить свою черноволосую подругу, и самые смелые шутки казались ей просто неподражаемыми. Они поровну поделили ящики в комоде, часто спали на одной кровати, и если бы та и другая узнали, кого им привелось выбрать в подруги, все осталось бы по-прежнему, ведь так часто ангел и демон оказываются под одним одеялом — иначе наша жизнь была бы чертовски скучной.

В этом же доме жил некий студент, предполагавший стать в будущем архитектором; он был немного старше Евы и Беллы, никого еще не любил и никем серьезно не увлекался. Волосы у Гарри Петтигрю, так звали студента, были не слишком светлые и не слишком темные, как говорится, серединка-наполовинку.

Деньгами он располагал небольшими и посему снимал комнату на верхнем этаже, что, впрочем, не мешало ему, когда он допоздна засиживался над учебниками, слышать доносящийся снизу прелестный девичий смех. Студенту очень хотелось спуститься и узнать, над чем это соседки так хохочут, но у него не хватало смелости.

Известно, если уж в доме с молодым человеком завелись молодые девушки, рано или поздно они, конечно же, познакомятся. Однажды Белла не заперла в ванной комнате дверь, вероятно, потому, что в Аду нет ни ванн, ни ванных комнат, ни, разумеется, запирающихся дверей.

Это произошло в воскресенье утром; облаченный в халат студент собственной персоной как раз прошествовал вниз, намереваясь принять душ. И неожиданно, благодаря восхитительному contretemps [46], ему посчастливилось увидеть именно то, на что желал бы взглянуть всякий приличный молодой человек. Тем не менее он в ужасном смущении ринулся прочь, ибо не имел ни малейшего представления о желаниях приличных молодых женщин. Смущение было так велико, что он, не считая этажей, помчался к себе и, распахнув свою, как он полагал, дверь, обнаружил за ней Еву в третьей позиции мюллеровского комплекса для мышц живота и ни в чем более.

Современные ангелы, то ли по их чрезвычайной наивности, то ли оттого, что им привычны весьма необременительные небесные одежды, выказывают подчас куда меньше общепринятой скромности, нежели питомцы темной силы, любой мужчина подтвердит это. Ева быстро, но не теряя присутствия духа, закуталась в плед и сказала: — По-моему, вы чем-то расстроены. Не стоит так огорчаться. А что вы хотите?

— Ничего, — пролепетал Гарри, — ничего не хочу. Я ошибся дверью. Огромное вам спасибо за то, что вы не сердитесь и не кричите.

Они обменялись несколькими общими фразами. Гарри понял, что может даже пригласить новую знакомую на прогулку в парк. Ответить на приглашение Ева не успела, так как в комнату впорхнула Белла и, задыхаясь от хохота, воскликнула: — Ты не представляешь, что со мной сейчас было! — Тут она увидела Гарри и замолчала в стыдливом, но явно лукавом смущении.

Из-за ее смеха очаровательная сценка в ванной комнате воспринималась им уже не так остро, за что он, конечно же, куда больше благодарил бы судьбу, если б знал, к кому склоняла и от кого отвела его собственная прихоть. В подобных обстоятельствах, когда перед глазами молодого человека такого склада, как Гарри, оказываются скрытые женским обличьем ангел и демон, в пятидесяти, а то и в пятидесяти пяти случаях из ста он выбирает ангела, если это и вправду достойный молодой человек и если ему дали немного подумать.

Короче, тем же вечером, когда они втроем прогуливались по парку Хэмпстед-Хит, Гарри наговорил Белле кучу приятных слов, слов, и только, а все его красноречивые взгляды достались одной Еве.

Белла сразу почуяла опасность. А она-то надеялась, сполна вкусив с привлекательным юношей смертных грехов, отбыть с его душой в родную преисподнюю. За душу архитектора, тем более приверженца классического стиля Андреа Палладио, она рассчитывала получить прекрасную виллу неподалеку от самого удобного и престижного в Аду района. Представляете, какое горькое разочарование почувствовал бездомный демон, его можно было сравнить лишь с яростью отвергнутой женщины, коль скоро демону и женщине выпало на этот раз сосуществовать в единой плоти.

Видя, как Гарри день ото дня все больше влюбляется в ее белокурую подругу, она решила дополнить троицу четвертым: им оказался некий молодой брюнет, не такой жгучий, как сама Белла, с которым она познакомилась на танцах и уже считала своим приятелем.

Она как-то обронила, что Еве скоро достанется солидное наследство. Этого обстоятельства в соединении с упомянутыми Беллой светлыми локонами и кротким нравом было достаточно, чтобы Валентине захотел во что бы то ни стало познакомиться с такой замечательной девушкой.

— Можешь не суетиться, она на тебя все равно не клюнет, — сказала ему Белла, — она уже по уши втюрилась в Гарри Петтигрю, которого, между прочим, я раздобыла для себя, а не для нее. Вот если бы ты сумел внушить ему, что она и к тебе неравнодушна. Его величество такого оскорбления не переживет и мигом слиняет.

Нельзя не отметить, что порой Белла употребляла на редкость вульгарные выражения, типичнейший дьявольский порок.

Ее кавалер, которого она с такой ловкостью обрекла на муки ревности, очень скоро стал щедро одарять ими своего соперника. Например, в воскресенье, когда они уже вчетвером бродили по тенистому Кен-Вуду, он под нехитрым предлогом заставил Беллу и Гарри замешкаться, а сам, как только извилистая лесная тропа в очередной раз свернула, поднял руку, якобы намереваясь обнять свою спутницу. На самом деле он к ней даже не прикоснулся (иначе бы ему здорово досталось), но Гарри, подойдя, должен был заметить, как торопливо отдернутая рука Валентине только что обвивала податливую девичью талию.

Несколько раз специально оставшись с Евой наедине, он выжидал, когда на пороге появится Гарри, и с взволнованным видом от нее отшатывался. Мало того, услышав за дверью шаги соперника, он обязательно причмокивал губами, беззастенчиво подражая звуку поцелуя. Однажды, когда Белла уехала на выходные и Евы тоже не было дома, он додумался швырнуть к Еве в окошко свой носок.

Вот тут Валентине явно перестарался. Ибо когда Гарри и Ева вернулись с прогулки, молодой человек был настолько ошеломлен появлением этого носка, что не мог больше скрывать свои страдания; поинтересовавшись (как бы между прочим), кому принадлежит злополучный носок, он обрушил на нее целую лавину подозрений, терзавших его больше месяца, и его тут же стали уверять (о счастье!), что он совсем, совсем не прав, уверять так горячо, так искренне, да еще с таким ангельским видом.

За уверениями последовало не менее восхитительное примирение, открывшее им, что их любовь близка к истинному совершенству. В сущности, для достижения такового недоставало единственного компонента, который, впрочем, по мнению многих авторитетных философов, немногих отцов церкви и всех исключительно молодых влюбленных, является основным и без которого качественного совершенства достичь невозможно. Мужчины всегда жаждут истинного совершенства, а ангелы непременно его достигают. Наша юная чета не собиралась этих правил нарушать, и после нежнейших препирательств было решено дождаться, когда все в доме уснут, и этой же ночью в спальне Евы непременно довести совершенство до нужной кондиции. Разве можно достигать совершенства без соблюдения приличий, спросят моралисты, но напомним им, что в Раю не женятся и не выходят замуж, и с будущими архитекторами такое приключается крайне редко.

Оказывается, в этот день, задолго до назначенного нашими влюбленными часа, вернулась Белла и прямиком отправилась к своему сообщнику, чтобы обсудить с ним весьма смелые планы достижения их вожделенных целей. В итоге был выбран самый смелый. Дождавшись ночи, Белла проберется к Гарри, а ее смуглый кавалер сыграет роль Тарквиния в спальне у Евы.

К месту действия они двинулись уже за полночь. Стояла кромешная тьма, ни луны, ни звезд; ни одного светящегося окошка, поскольку все жильцы уже легли спать; не было света и в комнате Гарри, поскольку не было его самого; не было света у Евы, поскольку у нее был Гарри.

Белла, ничегошеньки не подозревая, поднимается к Гарри и, никого не обнаружив, укладывается в его постель, надеясь порадовать хозяина небольшим сюрпризом.

Немного погодя на сцене появляется и ее черноволосый напарник. Одолев с грехом пополам лестницу, он останавливается у нужной двери и слышит чей-то лепет: это юные влюбленные уже обменивались восторженными впечатлениями о наисовершеннейшем компоненте совершенства. Подумав, что это еще второй этаж, Валентине идет дальше, открывает дверь в комнату Гарри и в абсолютной темноте атакует Беллу, она же, восхищенная его боевым пылом, убедительно дает понять, что готова покориться завоевателю.

Прошло несколько часов, добро насладилось счастьем, поистине достойным добродетели, а зло получило взамен суррогат, который, собственно, и заслужило.

Когда забрезжило утро, наш милый Гарри трогательно поблагодарил свою возлюбленную, уверяя, будто она настоящий ангел и теперь он знает, что такое Рай.

Ну а Белла и ее приятель тем временем осыпали друг друга вместо ласковых слов проклятьями. Однако у них хватило благоразумия признать, что хороший суррогат все же лучше, чем ничего, и были они уверены, что в спасительной темноте всегда смогут продлевать сладкий обман, но это, подозреваю я, не совсем им удалось.

КАРТЫ ПРАВДУ ГОВОРЯТ

Васкальская система — надежнейший, новейший и самый научный способ гаданья на картах. Правда, гадать можно только другим, а своя судьба не разгадывается; но это, кажется, недостижимо никаким способом. Во всех же прочих отношениях Васкальская система промашки не дает.

Одна женщина усвоила на досуге начатки Васкальской системы и погадала мужу на кухонном столе после завтрака. Карты предрекли, что если он вздумает прикатить домой между тремя и пятью часами, пополудни, то ему не миновать злополучного столкновения и в лучшем случае сильной травмы. Теперь он все время просит жену раскинуть на него карты и никогда не возвращается раньше того часа, какой она признает благоприятным. Травмирована буквально вся округа, за исключением мужа: тот разъезжает как ни в чем не бывало.

Одна юная девица, обладательница Васкальского диплома с отличием, погадав, предупредила свою младшую сестру, что нынче вечером той суждено утратить нечто, принадлежавшее ей всю жизнь, по вине высокого брюнета, и хотя эта утрата сначала будет ощущаться болезненно, в конечном счете она принесет счастье и исполнение надежд. В самом деле, упомянутая младшая сестра вечером помчалась сломя голову на свидание с первым попавшимся кавалером и в спешке забыла запереть за собой дверь. Высокий и вороватый брюнет проник в незапертый дом и похитил подаренное ей на зубок ожерельице дутого жемчуга, а ей удалось так облапошить страховое агентство, что она получила за него мало сказать втрое и купила себе на эти деньги бриллиантовую брошку, которой прельстился, приняв бриллианты за настоящие, мистер Джерри Хоррабин, ее теперешний жених.

Мистер Брустер, изучив Васкальскую систему едва ли наполовину, погадал жене — и вышло, что она зря настаивает на том, чтобы вечером пойти в театр: спектакль будет дерьмовый. Она, однако, настояла на своем, и спектакль оказался дерьмовый.

Убежденная этими и тьмой других разительных примеров, Майра Уилкинс решила, что не прогадает, если изучит Васкальскую систему. У нее был великий замысел: она собралась поставить жизнь на карту. Она рассудила, что раньше или позже среди несметного множества ее молодых клиентов подвернется такой, которому выпадет впереди, как снег на голову, огромное состояние. Она, конечно, не станет смущать этого счастливца и открывать ему будущее, а просто предостережет его против коварных дам червей и бубен и как бы невзначай обратит его мысли к вальяжной пиковой даме: Майра была брюнетка.

Она окончила курсы гадания с высшим отличием и подыскала себе закуток на нью-йоркской окраине над заведением знакомой танцмейстерши. Она подозревала, что молодые люди, берущие уроки танцев, особенно озабочены своим будущим, и рассчитывала на них как на готовую клиентуру.

Сбережений у Майры было совсем немного, и все они ушли на обстановку: понадобились бисерные занавеси, чародейские стеклянные шары, статуэтки Будды и прочее барахло, внушающее посетителям доверие к гадалке. Брала она за сеанс очень дешево, чтобы клиент шел косяком и будущий миллионер попался в сети как можно скорее.

Она тасовала и раскладывала засаленную колоду, предсказывая нескончаемой веренице неразличимых молодых людей будущее столь же невзрачное, как и прошлое, каковым всякое будущее со временем становится. Обогащение никому не грозило; и все это стало похоже на пасьянс, который никак не сходится. Будущие доходы клиентов предзнаменовала обычно двойка бубен; зато труды и хлопоты нависали длинными мастями треф и пик.

Месяцы выстраивались в годы; толстый слой пыли заволок стеклянные шары и бронзового Будду. Майра оставалась при своем пиковом интересе, и ее мечты о богатстве, сточившись, как старый нож, стали острее бритвы. Но однажды поздно вечером, когда жизнь казалась совсем беспросветной, ступеньки отозвались стоном на тяжелую поступь, и ражий детина запутался в бисерной занавеси.

Клиент был жуткого вида, и гадалка позажиточнее, верно, отослала бы его прямиком обратно в зоопарк. Но у Майры каждый доллар был на счету; она устало разложила карты. Тут же выскочила двойка треф, и предвещала она не что иное, как полицейскую дубинку. Клиенту грозила опасность погостить в казенном доме у валетов разных мастей, но каким-то образом этот визит на время откладывался.

Вдруг она еле сдержала невольный возглас. Будущее клиента, черное, как людоед, словно бы улыбнулось, сверкнув золотым зубом. По Васкалю определенно выходило, что этот голубчик унаследует приличное состояние после смерти близкого человека.

— У вас есть родственники? — спросила она. — То есть какие-нибудь близкие и состоятельные родственники?

— Нету, — сказал он. — Разве, может, дядя Джо успел чего-нибудь припрятать, пока его не замели. «Должно быть, успел», — подумала она.

— Впрочем, — сказала она вслух, — это не так уж и важно. По картам не видно, чтобы какой-нибудь дядя вам что-нибудь завещал. Вот эта карта — денежные хлопоты. Вот эта означает, что вас обманывает блондинка. Быть вам, кажется, битым. К чему бы здесь эти двое в полицейской форме?

Она заговаривала ему зубы и выкладывала карты, а в голове у нее крутилась трехъярусная карусель: рассказ для ушей клиента, его подлинное будущее и ее размышления, как же ей быть.

Она исподтишка еще раз оглядела малопривлекательного посетителя. Наследство ему, похоже, перепадало миллионное. Зато сам он даже и на человека был почти не похож. Бог с ней, с любовью, но кое-что может все-таки остановить порядочную девушку, а в нем кое-чего было с избытком.

Раздумывая, она продолжала машинально выкладывать карты. Вдруг в глазах у нее посветлело. Она глянула повнимательнее — да. Тревожиться нечего. Карты яснее ясного показывали, что клиент ее, получив наследство, через месяц-другой погибнет внезапной и насильственной смертью. Так что он был вполне подходящим супругом.

Майра не стала терять времени.

— Вы, — сказала она, — судя по всему, стоите на перепутье. На одном пути вас ждут горе, нищета, болезни, отчаяние, тюрьма…

— Пойду другим путем, — сказал молодой человек.

— Это очень рассудительно с вашей стороны, — сказала Майра. — Но должна вам сообщить, что тут все не так-то просто. Другим путем, который ведет к богатству и счастью, вы можете идти лишь рука об руку с достойной женщиной. Есть у вас на примете достойная женщина?

— Эх, едриттвою! — расстроился клиент.

— Да, это жаль, — сказала Майра. — Потому что если вы найдете такую и если она брюнетка, недурна собой и носит тридцать пятый размер обуви, то вам только и нужно жениться на ней, и ваше будущее обеспечено. Совершенно обеспечено. Вот посмотрите. Деньги, деньги, деньги — это все вам от близкого человека. Да, но при условии, что вы женитесь на ком следует. Смотрите — это вы в отеле «Уолдорф-Астория». Это — во Флориде, Палм-Бич. Вот — в Саратоге, на курорте. Ого! Какой выигрыш на скачках!

— Леди, а леди, — сказал клиент. — Вы какой номер носите?

— Ну, — улыбнулась Майра, — могу и тридцать четвертый. Но обычно…

— Слышь, крошка, — сказал он, ухватив ее за руку. — Нам с тобой по пути. Вот смотри, видала?

Он скрестил пальцы другой своей руки и показал ей эту эмблему супружеского счастья.

Майра подавила дрожь.

«Когда он умрет, — подумала она, — мне достанется миллион, я заведу себе молодого киноактера, и все забудется!» Вскоре они поженились и сняли лачугу в трущобах Лонг-Айленда. У Лу были свои веские причины не болтаться на глазах у властей. Майра ездила гадать миль за двадцать, и ее засаленная колода кормила обоих — доколе смерть их не разлучит, оставив ее богатой вдовой.

Время шло, наследство не объявлялось, и громила муж начал горько попрекать ее. Мозгов у него в голове было очень мало, терпения меньше, чем у ребенка, и вдобавок он заподозрил, что его женили обманом. Был он также не чужд садизма.

— Может, ты вовсе и не та, на которой надо было жениться, — говорил он, изукрасив ее синяками. — Может, ты вовсе и не тридцать пятый носишь. Может, ты носишь тридцать шестой. Денег никаких не видать, а ты вон вся изукрашенная. Ни кожи, ни рожи — одни синяки. Кончай волынку, давай мне развод.

— Не дам, — говорила она. — По-моему, браки совершаются на небесах.

Разгорался спор: он утверждал, что, по его сведениям, дело обстоит как раз наоборот. В конце концов, у него мутилось в голове от собственной тупости; он с руганью швырял жену оземь и выбегал во двор, где выкапывал глубокую яму, смотрел в нее до упаду и снова закапывал.

Шли месяцы, и Майра сама стала сомневаться, уж не подвела ли ее на этот раз Васкальская система.

«Вдруг никакого наследства так и не будет? А я-то хороша: миссис Кинг Конг, кормилица семьи. Пожалуй, все-таки вернее бы развестись».

Такие вот пораженческие настроения овладели ею в один сумрачный зимний вечер, когда она брела домой с парома. У себя на заднем дворе она провалилась в глубокую яму, вырытую ее придурковатым мужем. «Все, хватит», — подумала она.

Лу сидел в убогой кухоньке и расплылся ей навстречу в невиданной улыбке.

— Привет, милашка, — сказал он. — Как дела у моей лапушки женушки?

— Никаких милашек, — обрезала она. — И никаких женушек-лапушек. Не знаю, что за муха тебя, скотину, укусила, но у меня все решено. Пожалуйста, получай развод.

— Да что ты, сладушка, — сказал он. — Я это просто шутки шутил. Нипочем я с тобой не разведусь.

— Не ты, так я с тобой разведусь, — сказала она. — Давай без разговоров.

— А это надо, чтоб были причины, — сказал ее муж, нахмурившись.

— Причины есть, — сказала она. — Только заголюсь, покажу судье свои синяки — и живенько получу развод. Мое дело верное.

— Ты вот что, — сказал он. — Погляди-ка, тут тебе письмо. Может, еще раздумаешь.

— Ты почему его распечатал? — спросила Майра.

— А поглядеть, чего там внутри, — простодушно признался он. — Да ты почитай, почитай.

— Дядя Эзра умер, — сказала Майра, пробегая глазами по строчкам. — И завещал полтора миллиона долларов — МНЕ! Ух ты, ничего себе старик накопил! Да, а карты-то, значит, соврали. Наследство тебе выпадало.

— Чего там, — сказал Лу, поглаживая ее шею. — Муж и жена — одна сатана, верно?

— Нет уж! — радостно воскликнула Майра. — Богатая! Свободная! Пока нет, ну, за этим дело не станет.

— А мне чего делать? — спросил муж.

— Пойди залезь на дерево, — посоветовала Майра. — Тебе в самый раз по деревьям лазать.

— А, ну я так и думал, — сказал он, плотно обхватив ее горло. — Доллар у меня зажилила за гаданье, ах ты! Ладно, не хочешь по-хорошему, давай как по писаному. Значит, после смерти близкого человека, а? Нет, не соврали карты!

Майра не успела ни поблагодарить его за оправдание Васкальской системы, ни предупредить о внезапной насильственной смерти, которая его ожидала.

НЕВИДИМАЯ ТАНЦОВЩИЦА СО СТРЕТФИНА

В Коннемаре я снова добрался до Боллимолли и снова снял номер в гостинице «Дойл». Распаковал сумки. В номере пахло океаном и сырыми полотенцами. В камине скопилась горка песка — осыпался с чьих-то ботинок. За окном стемнело, в дюнах куражился ветер, терзал поверхность океана. Я спустился в бар.

За стойкой стоял сам Дойл и разглагольствовал об острове, о Стретфине.

— А вот и джентльмен, — сказал он собеседнику при моем появлении, — который вам подтвердит: столько морских птиц вы не увидите нигде в мире, здесь они и размножаются, и выводят птенцов — это настоящее чудо света.

— Несомненно, — согласился я.

— Этот джентльмен приехал из Америки, — указав на незнакомца, обратился Дойл уже ко мне. — Путешествует, скорбит над могилами своих прародителей.

Американец крепко пожал мне руку.

— Томас П. Раймер, — представился он. — Хочу заметить, сэр, что о подобной красоте мне доводилось — только читать, смотришь вокруг и сам себе не веришь, что так бывает.

— Я тоже приезжий, — сказал я. — Да, романтический уголок, ничего не скажешь.

— Романтика, — повторил он. — Не говорите мне о ней. Я из тех, кого называют трезвыми бизнесменами, но вы даже представить не можете, что сделал со мной этот старый Изумрудный остров! Какие романтические струны разбередил в моей душе… Ничего безнравственного, конечно. Надеюсь, вы поняли меня правильно.

— Миссис Раймер с вами? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответил он. — Увы, вынужден признаться, что никакой миссис Раймер в природе не существует. Не смейтесь, ибо я вовсе не сентиментален, далек от идеализма, но при моем роде занятий мужчина становится удивительно разборчивым, что касается, если можно так выразиться, изысканности женских форм. Иначе и быть не может. Моя специальность — предметы женского туалета: пояса, корсеты, бюстгальтеры. И вот женщина, хоть как-то близкая к совершенству, мне не встретилась… Вы меня понимаете.

— Ну, на Стретфине вам свою избранницу не найти, — заверил его я. — Но все равно, почему бы нам туда не съездить? Резиновые сапоги нам дадут, старина Дэнни поможет с лодкой. Дойл даст продуктов на дорогу.

— Блестящая мысль, — обрадовался он.

— Отлично! — воскликнул я. — Завтра с утра и отправимся, если погода не подведет.

Погода не подвела. Васильковая поверхность воды разгладилась, присмирела, будто это был не океан, а запруда у мельницы. Вскоре мы подтащили к воде скрипучую старую посудину и погребли к острову, ни мало ни много — три мили. Раймер был в восторге.

— Ведь я, — говорил он, — бизнесмен, живу, можно сказать, в другом измерении, а тут я — прямо «Человек Арана»! [47] Ба! Только посмотрите на эти скалы! А какая игра цвета! А птицы!

Птицы парили в воздухе. Голубые небеса вовсю гомонили и хлопали крыльями.

— Это еще что, — поддразнивал я спутника. — На берегу не такое увидите.

— Минутку, — попросил Раймер, неподвижно застыв на песке. — Хочу послушать, что мне нашептывает этот забытый богом островок. Я всегда был далек от поэзии, но в жизни не испытывал того, что испытываю сейчас: сам воздух, романтические ощущения словно объединились и что-то хотят мне передать. Кстати, а этот остров случайно не продают?

— Не думаю, — ответил я. — И даже точно знаю, что не продают.

— Обидно, — посетовал он. — Ну да бог с ним. Просто возникло такое странное чувство. Вам никогда не казалось, что всю вашу жизнь вам чего-то не хватало? Хочешь куда-то вырваться, разорвать путы, что накрепко держат тебя… Трудно передать. Ну что ж, вперед.

Мы пошли сквозь заросли папоротника и колокольчиков, с обеих сторон лежали яйца крячек. Обогнули утесы и оказались на более плоской стороне острова. Пока добрались, вполне созрели для обеда.

Мы уже заканчивали трапезу, как вдруг Раймер, глядя куда-то мне за спину, смолк на полуслове и стал пристально во что-то всматриваться.

— Что такое? — спросил я и обернулся.

— Матерь Божия! — воскликнул он. — Что это за птицы такие? И что они делают?

— А-а, это джентльмен про островных голубков, — объяснил старый Дэнни. — Да, диковинные птахи, это уж точно.

— Еще как точно, — согласился я. За спиной у меня в воздухе летали пять голубей, довольно близко друг от друга, четыре носились по кругу, ныряли к земле и снова выныривали в поднебесье, пятый же парил в воздухе, чуть помахивая крыльями, скорее как ястреб, а не голубь, и все время оставался в середине.

— Сейчас объясню, в чем тут штука, — сказал Дэнни. — Там, за возвышением, была когда-то старая ферма, стены и по сей день не развалились. Слышал я, что жена фермера была большая голубятница, и такие у нее голубки были, и сякие, и белые, и трубастые, и с волосатыми лапками, и те, что перекидываются в воздухе. А теперь фермер с женой померли, дом опустел, никакого хозяйства на острове нет, вот домашние птахи и перемешались, и слились с дикими голубями, что жили в этих краях, и частенько производят на свет белых либо таких, что по-диковинному летают.

— Очень по-диковинному, — заметил я. Раймер схватил меня за руку.

— Не думайте, что я спятил, — предупредил он, — но… но… я знаю все размеры. Это по моей части. Я ее не вижу, но… точно знаю… среди этих птах — танцующая голубка.

— Танцующая голубка? — переспросил Дэнни. — Что это за штука такая — танцующая голубка?

Я рассказал ему о всемирной выставке и венчающем ее символе мира и свободы.

— Это надо же, — протянул Дэнни. — А ну-ка, ваша честь, запустите в нее камешком, что подле вашей руки. Пусть, эта бесстыжая подлетит повыше.

— Не смейте! — вскрикнул Раймер. — Неужели у вас нет ничего святого?

— Да, ваша правда, — согласился Дэнни. — Вдруг она — какая-нибудь ангелица небесная — упаси господи от греха!

— Тридцать четыре до доли дюйма! — воскликнул Раймер.

— Тридцать четыре? — повторил я. — Что тридцать четыре?

— Бедра, — объяснил он. — Тридцать четыре… двадцать пять… тридцать пять… Господи, само совершенство!

— Слушайте, — сказал я. — По-моему, вы перегрелись. Кроме голубей, тут никого нет.

— Посмотрите, как они летят, — показал он. — Корсеты и пояса — это моя стихия. Любой размер определю на глаз. Я был на всемирной выставке. Танцующую голубку я узнаю с одного взгляда, друг мой, даже если она и не танцует! А эта — вон какая танцовщица! Какая прелесть! Какая конфетка! Господи, да это же сама танцующая Венера! Смотрите, они улетают!

— Точно! — подтвердил Дэнни. — Да еще выстроились, будто правительственный самолет сопровождают.

— Извините, пожалуйста. — Раймер встрепенулся. — Я этого так оставить не могу. Чтобы эта прекрасная дама-невидимка вот так улетела из моей жизни — ни за что.

С этими словами он подскочил и начал карабкаться за голубями, а те полетели еще быстрее. Застыв от удивления, мы увидели, как он споткнулся, упал, снова подхватился и со всех ног кинулся за улетающими птицами. Вскоре он исчез за маленьким кряжем.

— Когда-нибудь видали такое? — изумился Дэнни.

— Погоди, — остановил его я. — Он ведь может сорваться с утеса. Я побегу ему наперерез. А ты давай за ним, если он свернет в другую сторону.

Я поспешил к краю утеса, но Раймера нигде не было видно. Прождав довольно долго, я увидел, что снизу ко мне карабкается Дэнни.

— Лежит под скалой, бедняга, — сообщил он. — Совсем бездыханный, сердце еле бьется, а сам все бормочет свои цифры, будто святой отец молитву по четкам читает, да все что-то замеряет руками, будто рыбак какой, и плачет, как дитя малое. Что же это он, ваша честь, ума совсем лишился, или привиделось такое, чего и не представишь?

— Наверное, перегрелся на солнце, — предположил я. — Давай-ка отвезем его домой.

Осторожно ступая, мы спустились туда, где лежал Раймер. На него было жалко смотреть.

— Я все испортил, — сокрушался он. — Никакого подхода. Кинулся на нее как сумасшедший. Что она обо мне подумает!

— Поплыли домой, — сказал я.

В молчании мы погребли к большой земле. Когда вылезли на берег, он оглянулся на остров.

— Если бы она мне позволила! — В голосе его звучало неподдельное огорчение. — Хотя бы позволила объяснить!

— Идите к себе в номер, — сказал я, — и прилягте.

— Я и сам этого хочу, — признался он. — Ни на что другое сейчас не способен.

Он провел в номере весь день, и весь следующий, и следующий. На третий день я ненадолго отлучался. Вернувшись, спросил Дойла, все ли в порядке.

— Какой тут порядок, — сказал Дойл, — если он все причитает, как плакальщица над покойником. Я прислушался, стоя у основания лестницы.

— Ничего страшного, — успокоил я его, возвратившись. — Это он на свой манер песню перепевает: «Слиты воедино день и ночь». У этой песни хороший конец. Чувствую, он вот-вот очухается.

И правда, вскоре мы услышали на лестнице его шаги. Он был в превосходном расположении духа, словно вся скопившаяся за эти дни энергия вышла наружу.

— Боюсь, приятель, — заговорил он, — последние два-три дня я давил на вас мертвым грузом. Да, брат, подкосила она меня под корень, и это святая правда. Лежал как бревно, из головы все мысли прочь. Мистер Дойл, пожалуйста, отыщите мне побольше тростника или ивовой лозы, и пусть ваш Дэнни поможет мне построить маленькую западню, я уже придумал какую. Я заговорщицки подмигнул Дойлу, и он внимательно выслушал все просьбы Раймера.

— Поняли, что я задумал? — спросил меня Рай-мер. — Сделаю клетки двух типов, ловушки для птиц, какие мы делали на Среднем Западе, когда я был мальчишкой. В маленькую положу немного вареного зерна. Это для голубей. А большая ловушка будет для нее.

— А какая приманка? — поинтересовался я.

— Она ведь женщина, — пояснил он. — Божество, если угодно, но все-таки femme [48]. — С этими словами он вытащил из кармана кожаный футляр, открыл его, и нашим взорам предстали очень красивые маленькие часики, оправленные бриллиантами. — Купил в Париже, — скромно сообщил он. — Думал подарить одной молодой даме в Кливленде. Бедра, правда, у нее тридцать шесть. А здесь: тридцать четыре, двадцать пять, тридцать пять! Это и будет моя приманка. Она обязательно соблазнится. Как только она берет часики — тяну за веревочки, и все остальные голуби, черт их дери, оказываются в одной клетке, а она — в другой. Тут уж ей придется меня выслушать. Нет, нет, ничего безнравственного, вы не думайте. Я хочу предложить этой маленькой даме стать миссис Томас П. Раймер.

— Но если вы ее не видите… — начал я.

— Погодите, — перебил меня он, — я еще приглашу фотографов из студии «Макс фэктор», пусть ее снимают, это будет подлинная красота, да еще в цвете, понимаете? Это будет… — повторил он и вдруг запел первые строчки американского гимна. — Я думаю, патриотизм здесь вполне уместен. — Продолжая петь, он направился к сараю, и до конца дня оттуда доносился стук молотка.

На следующий день, занимаясь утренним туалетом, я случайно выглянул в окно и увидел, что от берега отчаливает лодка. На веслах сидел Дэнни, Раймер пристроился на носу, а на корме покачивались две немыслимых и огромных клетки-западни. Я окликнул мужчин. Раймер махнул мне рукой, и они поплыли к острову.

Вечером, возвращаясь в гостиницу, я увидел, что лодка уже на берегу, и прибавил шагу: как там Раймер?

Я застал его в баре, он был мрачен, перед ним стоял стакан с изрядной порцией виски.

— Что случилось? — спросил я.

— Не спрашивайте меня, что случилось, — отрывисто бросил он. Потом смягчился: — Ладно, скажу. Боюсь, эта маленькая леди хочет натянуть мне нос, и мне это не нравится.

— Что же она сделала? — спросил я.

— Я велел Дэнни высадить меня на острове, — продолжал он, — а самому отплыть и ждать неподалеку от берега, чтобы она не очень стеснялась. Я расставил свои клетки, приманки, зашел за скалу и принялся ждать. Скоро птицы прилетели, давай кружить да пикировать, и все на скорости — прямо цирковой номер, загляденье, ну и моя красавица в середине, знай себе хлопает вовсю крылышками, чтобы от остальных не отстать. Ну, увидели они мои ловушки, обороты сразу скинули. И она, вижу, заинтересовалась.

— Ну, ну, дальше, — подбодрил его я.

— Что ж, — продолжал он, — подлетели они сначала к маленькой ловушке, верхний левый голубь шасть внутрь, собрал зернышки и принялся кормить остальных.

— Черт побери! — воскликнул я.

— Потом, — рассказывал он, — они перебрались к большой клетке, залетает туда моя танцовщица, берет часики в клювик, пускается с ними, если так можно выразиться, в пляс, и выбрасывает их с утеса в море прямо у меня на глазах. Как вам это нравится?

— Сурово она вас, — посочувствовал я.

— Как можно так не считаться с человеком! — воскликнул он и хлопнул кулаком по столу. — Если эта дамочка полагает, что Томас П. Раймер позволит ей вот так над собой издеваться… Хозяин, налейте еще.

— Ну и забудьте о ней, пусть себе летает, — посоветовал я.

— Как я могу о ней забыть? — Я бы отдал ей весь мир. И еще отдам. Но должна она внимать голосу разума! Ничего, я ее заставлю себя выслушать. Главное, чтобы она оказалась на расстоянии вытянутой руки, тогда все! Хозяин, велите отнести бутылку этого вашего самогона ко мне в номер. Хочу посидеть и как следует подумать. Спокойной ночи, приятель. Собеседник я сейчас все равно никудышный. Она пробудила во мне пещерного человека, вот что. Не подумайте, что я строю из себя какого-нибудь шейха, но эта ирландская чудо-дамочка должна знать: натягивать нос истинному американскому бизнесмену ей никто не позволит! Спокойной ночи!

Почти всю ночь я слышал, как он топает по своей комнате. Заснул я поздно, спал крепким сном и пробудился, когда день уже разгулялся по-настоящему. Я спустился вниз и стал искать моего нового знакомца.

— Где мистер Раймер? — спросил я Дойла.

— Одному Богу известно, — ответствовал он. — Вы не слышали, как он раскричался под утро, когда еще только светало?

— Что? — удивился я.

— Я проснулся, — сказал Дойл, — и услышал, как он что-то бормочет. И вдруг как завопит: «Разрешение на брак! Тут она никуда не денется!» Потом вмиг смолк, будто ничего не было, и я снова бухнулся спать. А утром спустился — его уж нет. И машины его нет. А на стойке бара записка: «Уехал на несколько дней».

— Он отправился в Голуэй, — предположил я. — За этим разрешением, черт бы его подрал!

— Весьма возможно, — согласился Дойл. — Вот беда-то, прости Господи.

Действительно, через несколько дней меня разбудил звук подъехавшей машины. Выглянув в занимавшийся день, я узнал впечатляющие очертания громадного американского «родстера» — машины Раймера. Когда пришло время завтрака, я поспешил вниз, сгорая от желания поговорить с ним.

В коридоре мне встретился Дойл.

— Ну что, мистер Раймер вернулся? — спросил я.

— Вернулся, — сказал Дойл. — И снова уехал.

— Уехал? Куда?

— Наверное, на остров, — предположил Дойл. — Он, должно быть, прикатил сюда ночью и сразу же взял лодку. Я послал Дэнни, чтобы одолжил другую лодку, у рыбака Мерфи. Велел ему грести прямо на остров, пусть посмотрит, не случилось ли там чего с этим бедолагой-джентльменом.

Бинокля в гостинице не было. Мы ждали, не находя себе места, и наконец узрели Дэнни — он греб в одолженной лодке, а на буксире тащил другую. Вторая лодка была пуста.

— Ты его не нашел? — прокричал Дойл.

— Ни слуху ни духу, — сказал Дэнни, закрепляя нос лодки. — Эта голубка, на которую ему вздумалось охотиться, была ангелица небесная, уж я знаю. Вот и исчез бедняга без следа.

— Может, он упал с утеса? — предположил я.

— Я видел голубей, — сказал Дэнни, покачав головой. — Четверых, сидели порознь на кусточках вокруг места, где мы их первый раз увидели, сидели и горевали.

— А голубка? — спросил я.

— Несчастная птаха лежала на траве, в середине, сказал Дэнни. — Со свернутой шеей.

ПРАВИЛЬНЫЙ ШАГ

Молодой человек, до чрезвычайности бледный, вышел на середину Вестминстерского моста, взобрался на парапет. Смуглый джентльмен лет на несколько старше его, в вечернем костюме, с алой гвоздикой в петлице, в шотландской пелеринке, с моноклем в глазу и маленькой эспаньолкой, словно вылепился из воздуха рядом и ухватил его за лодыжку.

— Пусти ты, черт, — запыхтел кандидат в самоубийцы, выдирая ногу и брыкаясь.

— Слезайте, — сказал незнакомец, — и пристраивайтесь ко мне, иначе вон тот полисмен, что направляется в нашу сторону, вас заберет. А так — мы приятели, один захотел испытать острое ощущение, другой его подстраховал, чтоб не свалился.

Если в Темзу молодой человек только что рвался, то к тюрьме он питал большую неприязнь. Посему он зашагал с незнакомцем в ногу и, улыбаясь (рядом уже был бобби), сказал: — Какого черта! Вам своих дурацких забот не хватает?

— Дорогой мой Филип Вествик, — отвечал тот, — вы и есть моя самая большая забота.

— Да кто вы такой? — раздраженно вскричал молодой человек. — Я вас знать не знаю. Как вы пронюхали мое имя?

— А меня осенило, — ответил спутник, — осенило ровно полчаса назад, когда вы приняли свое опрометчивое решение.

— Не представляю, как это может быть, — сказал Филип, — И не интересуюсь.

— Влюбленные, — сказал спутник, — вас ничем не удивишь. Любит-не любит, вот и весь ваш интерес.

— Откуда, — закричал бедный Филип, — вы знаете, что я из-за этого?!

— Знаю и еще много забавных вещей знаю, — ответил тот. — Как вам покажется, если я напомню, что не далее как месяц назад, обретаясь, по-вашему, в раю, а попросту говоря — в объятьях своей Миллисент, вы ощутили привкус смертной тоски, увидев ее затылок, и возжелали, чтобы на ее месте оказалась брюнеточка из чайной на Бонд-стрит? И вот вы на грани самоубийства из-за того, что Миллисент бросила вас, хотя брюнеточка — и вы это знаете — никуда не девалась с Бонд-стрит. Что вы на это скажете?

— Вам, наверное, невдомек, — сказал Филип, — что мужчина одно чувствует, когда девушка обнимает, его, и совсем другое — когда она обнимает другого. А в остальном вы дьявольски проницательны.

— Как положено, — ухмыльнулся тот, и тут Филип смекнул, что угодил в попутчики к самому Дьяволу.

— Что вы затеваете? — спросил он, замедляя шаг. С самым доброжелательным видом Дьявол предложил ему сигарету.

— Надеюсь, она без травки? — спросил Филип, подозрительно обнюхивая сигарету.

— Помилуйте, — усмехнулся Дьявол. — Неужели вы полагаете, что я стану прибегать к таким средствам, дабы прибрать вас к рукам? В моем распоряжении разум. Не угодно огня? — Он протянул средний палец, и от его подушечки сигарета сразу раскурилась.

— Знаем мы, куда нас заводил ваш разум, — сказал Филип. — У меня нет ни малейшего желания заработать себе вечное проклятье.

— А что же еще вы ожидали, — сказал Дьявол, — когда обдумывали самоубийство?

— Не вижу в этом греха, — ответил наш герой.

— И щенок не видит греха в том, что растерзал хозяйскую туфлю, — парировал Дьявол. — Однако его наказывают.

— Ерунда все это, — стоял на своем Филип.

— Что же, следуйте за мной, — сказал Дьявол и привел его в «Веселый базар» неподалеку от Тоттнем-Корт-роуд. Порядочное число отпетых негодяев играло там в азартные игры; другие, уткнувшись в стереоскопы, разглядывали сцены парижской ночной жизни. Третьи очищали чужие карманы, налаживали определенные отношения с постоянными посетительницами, бранились и сквернословили.

На все эти безобразия Дьявол взирал примерно так, как ласкает взором свой ухоженный садик хозяин, которому по дороге домой намозолили глаза полевые маки и васильки. Совсем как садовник, притронулся к фуражке швейцар; Дьявол ответил на приветствие, достал ключ, подвел Филипа к дверце в стене, открыл — там был маленький персональный лифт.

Они вошли и несколько минут с невероятной скоростью спускались.

— Дорогой Дьявол, — сказал Филип, попыхивая сигаретой, которая таки была с наркотиком, и он несколько осмелел, — дорогой Дьявол, если так пойдет дело, то скоро мы доберемся до самого ада.

Сказано было в точку. Лифт остановился, они вышли. Громадный зал как две капли воды напоминал фойе какого-нибудь колоссального театра — или кинотеатра. Имелись две-три кассы, над окошками были выставлены входные цены: в партер — за чревоугодие, в ложи — за распутство, в бельэтаж — за тщеславие, на балкон — за праздность и так далее. Имелся также бар, у стойки пара врагов рода человеческого в униформе болтала с официантками, среди которых наш друг пораженно углядел брюнеточку с Бонд-стрит.

Дверь в зрительный зал то и дело открывалась, там, судя по всему, шла веселая пьеса или фильм.

— Там у нас танцевальный салон, — сказал Дьявол, — куда я особенно хотел вас сводить.

Дверь открылась и впустила их. Они оказались в довольно большой комнате, оформленной под пещеру: папоротник, груды камней, промозглый воздух. Оркестр играл пародийную аранжировку Скарлатти. Танцевало несколько пар, причем как-то вяло. Филип отметил, что многие из присутствующих были безобразно толсты.

Дьявол подвел его к стройной бледной девице, что-то ей пробормотал, а Филип, не видя для себя другого занятия, поклонился ей, подал руку, и они включились в круг танцующих.

Она танцевала как неживая, низко приспустив тяжелые веки. Филип обронил пару незначащих фраз.

— Вы часто приходите сюда? — спросил он. В ответ она только слабо улыбнулась.

Ее безжизненность будоражила его (сказывалась и выкуренная дьявольская сигарета).

— Какая у вас холодная рука, — сказал он, слегка ее пожимая. Рука действительно была холодная. Он отбуксировал безответную партнершу в угол и там не по-танцевальному крепко обнял ее за талию. Сквозь рукава он почувствовал промозглую сырость, уловил слабый, но отчетливый запах речного ила. Он вгляделся в нее и отметил жемчужную матовость ее глаз.

— Я не расслышал, как вас зовут, — сказал Филип. Партнерша шевельнула бесцветными губами.

— Офелия, — сказала она.

— Прошу прощения, — сказал Филип.

Он поскорее разыскал Дьявола.

— Так что же, — сказал этот достойный господин, — вы все еще не верите, что добровольные утопленники заслужили вечное проклятие?

Филип вынужденно согласился.

— Вы даже не представляете, как тоскует эта бедняжка, — участливо сказал Дьявол. — А ведь она здесь всего несколько сотен лет. Что это в сравнении с вечностью?

— Капля. Капля в море, — сказал Филип.

— Какие у нее партнеры, сами видите, — продолжал князь тьмы. — Всякий раз, когда они танцуют, они доставляют друг другу то маленькое неудобство, которое так обескуражило вас.

— А зачем им вообще танцевать? — спросил Филип.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Дьявол. — Выкурите еще сигарету.

Потом он предложил пройти в его кабинет для делового разговора.

— Итак, мой дорогой Вествик, — сказал он, когда оба уютно устроились в креслах, — какое же дельце мы с вами обстряпаем? Разумеется, я могу отменить все, что произошло. В этом случае вы опять окажетесь на парапете, готовый к прыжку, — словом, каким я вас застал, когда ухватил за лодыжку. Вскоре после этого вы объявитесь в танцевальном зале, который только что видели, а будете вы толстый или тонкий — это уж как распорядится водная стихия.

— Сейчас ночь, — сказал Филип. — Река течет со скоростью четыре мили в час. Меня вряд ли обнаружат, и река унесет меня в море. Да, скорее всего я пополню ряды толстых. Что меня особенно поразило в них — это отсутствие либидо, или СА [49], если вы знаете эти слова.

— Приходилось слышать, — улыбнулся Дьявол. — Возьмите сигару.

— Спасибо, не хочу, — сказал Филип. — Какую же альтернативу вы предлагаете?

— Вот наш типовой договор, — сказал Дьявол. — Возьмите, возьмите сигару. Смотрите: баснословное богатство, еще пятьдесят лет жизни, Елена Троянская… это, впрочем, старый пункт… Пусть будет мисс… — он назвал имя восхитительной кинозвезды.

— Ну конечно, — сказал Филип, — вот и оговорочка насчет моей души. Это существенно?

— Это обычно, — сказал Дьявол. — Не нам это менять. Вот здесь подпишитесь.

— Не знаю, — сказал Филип, — наверное, я не буду подписывать.

— Что?! — вскричал Дьявол. Наш герой поджал губы.

— Я не хочу оказывать на вас давление, мой дорогой Вествик, — сказал Дьявол. — Но точно ли вы уяснили разницу: явиться сюда завтра добровольным утопленником или появиться здесь — причем через пятьдесят упоительных лет! — в качестве нашего служащего? Вы видели наших служащих — это они беседовали с брюнеточкой у стойки. Прелестная девушка!

— Все равно, — сказал Филип, — наверное, я не буду подписывать. А за хлопоты спасибо.

— Хорошо, — сказал Дьявол. — Отправляйтесь назад.

Все оборвалось в Филипе, словно он ракетой взмыл ввысь. Но он сохранил присутствие духа, устоял на ногах, оказавшись на парапете, и шагнул в правильную сторону.

ЧУДЕСА НАТУРАЛИЗМА

Жил-был молодой скульптор по имени Юстас, горячий поборник натурализма. На современный вкус, даже слишком горячий. Вот и приходилось ему чуть не каждый вечер, часам к семи поближе, бегать по знакомым, вообразив с голодухи, что вдруг возьмут да и оставят на ужин. «Эх, — рассуждал он про себя, — сколько камня надо искромсать, пока вырубишь крошечный ломтик хлеба! Ну ничего, скоро разбогатею — все пойдет по-другому».

Нанюхавшись аппетитных запахов жареного и терпких ароматов пареного, долетавших из кухни, он приходил в экстаз, клялся в нерушимой верности идеалам и громил абстракционистов почем зря. Но природа и искусство будто сговорились доконать беднягу Юстаса: раздразнив для начала сытным духом его слюнные железы и исторгнув из них неудержимые потоки, они подсовывали ему для обличительных нападок модернистов позаковыристей, вроде Бранкузи, Липшица и Бжески.

Действие этих малопривлекательных гейзеров сказывалось в первую очередь на хозяйках, которые требовали незамедлительно избавиться от Юстаса. Тут уж все средства были хороши; самые жалостливые совали ему в руки билет на какое-нибудь представление и умоляли поторопиться, а то не дай бог начало пропустит.

Таким вот манером, облизнувшись однажды вечером на увесистый ростбиф, Юстас нежданно-негаданно очутился перед Чарли Маккарти, знаменитой говорящей куклой. Взор изголодавшегося скульптора был неумолим и придирчив.

— Не понимаю, чем вызваны столь бурные овации, — заметил он соседу. — Ладно бы шутки были его собственные, а то сплошное чревовещание. Что же касается скульптурного решения — я, если хотите, сам скульптор и в этом деле разбираюсь, — оно вообще ниже всякой критики.

— Подумаешь, — отрезал сосед, — зато у Бергена, его владельца, что ни год в кармане столько тысяч, сколько мне за всю жизнь не сосчитать.

— Боже! — воскликнул Юстас, вскакивая и потрясая кулаками. — И это наша цивилизация! Один на каком-то грубом, вульгарном, смехотворном чучеле, недостойном называться скульптурой, наживает тысячи, которые порядочные люди даже не берутся считать, а другому за шедевры натурализма, творения века…

Здесь он вынужден был прерваться, так как билетеры схватили его сзади за штаны и вышвырнули из зала.

Очухавшись, Юстас поплелся в сторону Бруклина, к заброшенному гаражу, в котором размещалась его мастерская (она же столовая, она же спальня). По соседству с гаражом приютилась грязная лавчонка, торговавшая книжным старьем. Среди прочего хлама на лотке перед входом валялась книжица с интригующим названием «Практика чревовещания». Юстас приблизился к лотку, Юстас узрел книгу, Юстас поднял ее и, повертев в руках, произнес с сардонической ухмылкой: — Ни искусство, ни теория не довели меня до добра. Ну что ж, попробуем чревовещание и практику. От них должно быть больше толку, если сосед не ошибся в подсчете тысяч.

Он заглянул в лавку, убедился, что на него никто не смотрит, живо запихнул книжку под куртку и дал деру. «Вот ты и стал вором, Юстас, — сказал он себе. — Ну и как? Какие ощущения?» И сам себе ответил: «Волнительно».

Придя домой, он с превеликим усердием взялся за книгу.

— Ага, — сказал он, — ничего сложного. Стискиваем зубы и начинаем играть голосом, как мячом. В мяч я, помнится, играл в детстве, ну а зубы стискивать мне не привыкать. Да здесь вдобавок и гортань нарисована, и буквы стоят — ясней не бывает. Быстренько освою чревовещание, смастерю манекен по всем правилам высокого искусства — оглянуться не успеешь, как деньги потекут рекой.

Не откладывая дела в долгий ящик, он перетряхнул свои залежавшиеся скульптуры, надеясь отыскать достойного соперника для Чарли Маккарти. Но хотя он и предал былые идеалы, они, как видно, не торопились с ним распроститься.

— Да, — произнес он, — работы мои великолепны, но нельзя останавливаться на достигнутом. Я должен изваять такую натуральную статую, чтобы зрители не моргнув глазом приняли ее за моего помощника, и мне не осталось бы ничего другого, как пригласить их на сцену и разрешить потыкать в него булавкой.

Он огляделся в поисках материала для будущего шедевра и обнаружил, что нищета, выбивая у него почву из-под ног, прихватила заодно и камни.

— Ну что ж, — сказал он, — вылеплю его из глины. У глины свои преимущества: она легче, теплей на ощупь и лучше поддается булавкам. Надо же порадовать тех, кто полезет на сцену — подобные людишки все в глубине души садисты.

На следующее утро он отправился на задний двор и, поработав киркой и лопатой, докопался до слоя красной глины куда более высокого качества, нежели та, которую сбывают в художественных салонах. Из нее он вылепил статую мужчины на редкость приятной наружности, с волнистыми локонами и греко-римским профилем. Лицо, правда, вышло не в меру надменным, и он взялся его подправлять, но на этот раз даже его непревзойденного мастерства оказалось недостаточно.

— В конце концов, — рассудил он, — вещица получилась гениальная, а гениальному идет легкая надменность.

Желая придать своему творению необходимую гибкость, он приладил к голове и конечностям старые диванные пружины, которые в изобилии произрастают на задних дворах Бруклина. Затем, вдохновленный поразительным результатом, распотрошил два-три помятых будильника (идеальный снаряд для метания в котов, по мнению его соседей) и закрепил пальцы и веки. Порывшись на помойках и раздобыв уйму пружин всех сортов и размеров, он весьма удачно приспособил их в нужные места, не забыв и те, которые не принято демонстрировать со сцены. Зато теперь у манекена были все основания выглядеть надменно.

Раскалив добела старую, ржавую печь, он до тех пор обжигал глину, пока она не стала легкой, пористой и прочной. Потом покрыл ее матовой глазурью и раскрасил в естественные тона. И наконец, призаняв деньжонок, выкупил в ломбарде свой парадный костюм, отметив к вящей радости, что на манекене он сидит не в пример лучше, чем на нем самом. Часа через два, досыта насладившись достигнутым эффектом, наш герой снял телефонную трубку и позвонил Сэди.

— Сэди, — сказал он, — приходи быстрей. Я приготовил для тебя сногсшибательный сюрприз.

— Не знаю, право, удобно ли это, — отозвалась Сэди. — Молодая девушка в гостях у скульптора… Мы ведь до сих пор не помолвлены. А вдруг кто-нибудь увидит?

— Пусть видит, — сказал он. — Нам нечего больше бояться. Долой нелепые условности — у меня скоро заведется столько тысяч, сколько тебе за всю жизнь не пересчитать.

— Это другое дело, — отвечала Сэди. — Сейчас буду.

Миг — и она стучала в дверь, а он летел ей навстречу.

— Ой, Юстас, ты серьезно? — восклицала она. — Мы так долго ждали!

— Главное, дождались, — ответил он. — Вот, разреши тебе представить, мистер Берти Макгрегор, творец нашего счастья.

— Очень приятно, — разулыбалась Сэди, зардевшись как маков цвет. — Если Юстас говорит правду, отныне я самая преданная поклонница вашего творчества. По-моему, вы просто душка.

— Душка-то душка, — заметил Юстас, — только заслуги его в этом нет — он обыкновенный манекен, а хвалить нужно меня.

— Манекен? — изумилась Сэди. — А я-то перед ним распиналась. Но он прехорошенький! И знаешь, Юстас, когда я с ним заговорила, он вроде бы даже кивнул и улыбнулся.

— Еще бы не хорошенький, — произнес Юстас, — я на него добрых полдня ухлопал. А кивать и улыбаться ему легче легкого: он, к твоему сведению, буквально нашпигован пружинами. Уверяю тебя, это совершенство с головы до ног.

— С головы до ног? — переспросила Сэди.

— Да, — подтвердил Юстас, — когда поженимся, я объясню тебе подробней. А пока посмотри: тебе не кажется, что у него слишком надменный вид?

— Нисколько, — возразила Сэди. — Вид у него весьма привлекательный, мужественный и даже, я бы сказала… В общем, я тебе объясню, когда поженимся. Но, Юстас, если он манекен, почему ты назвал его творцом нашего счастья? Опять какие-то фантазии?

— Никаких фантазий, — с улыбкой заверил Юстас, — одна суровая реальность.

И он посвятил ее в свой грандиозный план.

— Вот, полюбуйся, — сказал он напоследок, — я уже и афишку набросал для широкой публики. Кстати, если мы хотим снять зал, нам понадобятся твои сбережения. Буквы у меня получились необыкновенно броские, ты не находишь? Особенно вот здесь, обрати внимание, где я приглашаю зрителей уколоть его булавкой, дабы убедиться, что, несмотря на живописную внешность и живое остроумие, в нем нет больше ничего живого.

— А тысяч действительно будет столько, что сосчитать нельзя? — спросила Сэди. — Ты ведь знаешь, мне вовсе не легко было сколотить свой капитальчик, хотя пересчитать его, возможно, труда и не составляет,

— Сэди, — изрек Юстас, с гордостью указывая на свое творение, — скажи мне, кто, по-твоему, натуральней?

— Местами как будто он, а местами вроде бы ты, — призналась Сэди.

— Подумай хорошенько, Сэди, — не унимался Юстас. — Я спрашиваю: он или Чарли Маккарти?

— А, ну разумеется, он, — ответила Сэди. — В этом-то никаких сомнений.

— Тогда не сомневайся и в тысячах, — отрубил Юстас. — А уж твои-то жалкие сотенки мы шутя окупим в первый же вечер.

И он заключил ее в объятия, настолько жаркие, насколько позволял его истощенный организм. Неожиданно Сэди взвизгнула и оттолкнула его.

— Юстас, — промолвила она, — я понимаю, ты скоро станешь богачом, но это не повод, чтобы меня щипать. Кроме того, мы по-прежнему не помолвлены.

— Щипать тебя! — воскликнул Юстае. — Мне это и во сне не снилось!

— Ну и напрасно, — привередливо заявила Сэди. — Ты влюблен, молод, свободен. Почему бы время от времени не посмотреть хороший сон?

— Весьма уместное замечание, — сказал Юстас, — учитывая, что щипок мог тебе только присниться.

— Такое мне не снится, — отпарировала Сэди. — Я нормальная, здоровая девушка, и сны у меня соответствующие. А вот тебе подобные сны не помешали бы, если, конечно, ты вполне нормален и здоров, на что я, признаться, рассчитывала, и при условии, что ты мужчина, в чем я начинаю сомневаться. Юстас, мужчина ты в конце концов или медуза вяленая?

— Я мужчина, Сэди, — ответил Юстас, — но и художник. И всякое такое до сих пор расходовалось у меня на творческие порывы. Но с сегодняшнего дня я чистейшей воды практик и снами собираюсь заняться вплотную. Не будем ссориться, дорогая. Велика важность — щипок, настоящий ли, вымышленный. Иной раз ущипнешь и не заметишь. Давай лучше сходим в банк, получим твои денежки и снимем зал.

Сказано-сделано, и вскоре вся округа запестрела аршинными именами Берти и Юстаса. А потом наступил знаменательный вечер, и Сэди, сидевшая в первом ряду, чуть шею себе не свернула, подсчитывая зрителей, ибо, по правде говоря, была ужасно обеспокоена судьбой своего скромного капитальца.

Однако беспокойство ее быстро рассеялось: зал был полнехонек, занавес поднялся без промедления, а на сцене, улыбаясь и раскланиваясь, как Свенгали [50], уже стоял Юстас. Берти тоже не ударил в грязь лицом и на аплодисменты отвечал мило и с достоинством. «Видно, Юстас и впрямь не пожалел на него пружин, — подумала Сэди. — С такими пружинами он, наверное, на все способен. Теперь я ясно вижу: Чарли Маккарти ему и в подметки не годится».

Представление началось, но, к величайшему огорчению Сэди, сразу как-то не заладилось. Юстас усадил манекен на колени и отпустил несколько старых, затертых шуточек, выисканных на последних страницах учебника чревовещания. При этом обнаружилось, что первые страницы он прочесть не удосужился, поскольку игры и легкости в его голосе было не больше, чем в чугунной шар-бабе. Мало того, пружины в челюстях манекена упорно отказывались работать, и зрители быстро смекнули, что чревовещатель из Юстаса ни к черту.

Поднялся шум и гам. Юстас, приняв их ничтоже сумняшеся за изъявления неописуемого восторга, вышел, сияя улыбкой, к рампе и стал зазывать зрителей подняться без лишних слов на сцену и потыкать в манекен булавкой.

Как всегда, нашлись энтузиасты, для которых подобный соблазн оказался слишком велик. Они валом повалили на помост, не мешкая вооружились приличных размеров булавками с внушительными головками на конце и стали подступать к достопочтенному мистеру Берти. Но не успела первая булавка достичь цели, как зал прорезало душераздирающее «ой!», отозвавшееся по углам и рассеявшее последние сомнения в жизнеспособности манекена.

Публика, раскусив, что ее не только самым натуральным образом обвели вокруг пальца, но еще и показали шиш, преисполнилась крайнего отвращения. Мгновенно разразился скандал, откуда ни возьмись набежала полиция, убытки пришлось возместить. Юстас, прикативший на представление в кебе, вынужден был тащиться домой на своих двоих, сгибаясь под тяжеленной фигурой Берти и не менее тяжкими упреками Сэди.

Добравшись до дома, он сгрузил манекен на диван и застыл понурив голову, как человек, потерпевший полный крах. Сэди, на которую очень дурно подействовала утрата жалких сотенок и которая окончательно лишилась надежды когда-либо пересчитать тысячи, распекала его на все лады.

— Ты нарочно все подстроил, — возмущалась она. — Ты специально взял и все испортил.

— Ну что ты, дорогая, — оправдывался он, — зачем бы я стал все портить. Чревовещал я действительно не совсем удачно, не спорю.

— Перестань корчить идиота! — кричала она. — Перестань нагло врать мне в глаза! Кто ойкнул в конце так натурально, что не придерешься? Кто вылез со своими талантами в самый неподходящий момент?

— Да нет же, — лепетал Юстас, — я и не думал ойкать. Я сам ужасно удивился.

— Кто же тогда ойкал? — наступала она.

— Понятия не имею, — признался он. — Разве что Берген, убоявшись опасного конкурента, нацепил накладную бороду и явился, чтобы сорвать нам представление.

— Чушь собачья, — отрезала она. — Хватит вилять, признайся лучше, что ты ойкнул.

— Вообще-то я не исключаю такой возможности, — промолвил Юстас. — Сама посуди: в мое детище, плод моих гениальных усилий, втыкают булавку — мог ли я, при моей тонкой душевной организации и даже не будучи специалистом в практике чревовещания, удержаться и не ойкнуть. Но, клянусь тебе, Сэди, если я и совершил такое, то совершил бессознательно.

— Так же бессознательно, как перед этим меня ущипнул, — хмыкнув, ввернула Сэди.

— Да, готов побожиться, щипок был абсолютно бессознательный, — заверил Юстас.

— Ничего подобного, — подал голос Берти, с надменной улыбкой созерцавший эту удручающую сцену. — Сэди как всегда права. Ущипнул я, ущипнул чертовски сознательно и до сих пор смакую эффект.

— Но мы даже не помолвлены! — вскричала Сэди. — Ах, что теперь будет? — Она хихикнула, зажала рот рукой и возвела на манекен огромные, полные упрека глаза.

— Кто ты такой? — завопил пораженный до предела Юстас. — Отвечай! Говори немедля!

— Захочу — заговорю, не захочу — не заставишь, — отвечало его творение.

— А! Я знаю! — воскликнул Юстас. — Ты — грешный дух, отпущенный на побывку из ада. Ты завернул в мою печь на огонек, и там тебе под горячую руку попался мой шедевр.

Манекен ответил надменной улыбкой.

— О, неужели, — возопил Юстас, — неужели я откопал на заднем дворе глину, из которой Бог создал Адама? Но тогда, выходит, трущобы Бруклина — это новостройки Эдема?

Манекен зашелся от хохота.

— А может быть, мне удалось разрешить загадку, над которой тщетно бились ученые всего мира? — предположил Юстас. — Может быть, под моими руками мертвая глина обрела волю и сознание, став органической коллоидной тканью? Да, это самое вероятное. И я в таком случае — величайший скульптор на свете!

— Понимай как хочешь, — ответил манекен, — но чревовещатель из тебя при любом раскладе ни к черту. А без чревовещания ты не то что несчетных тысяч, но и гроша ломаного не зашибешь.

— Твои рассуждения не лишены здравого смысла, — заметил Юстас. — Но раз уж ты наловчился так бойко болтать, мы теперь легко сумеем ошеломить публику.

— Ошеломлять согласен, а в помощники к тебе не нанимался, — отвечал Берти. — У меня внешность, у меня яркая индивидуальность. На колени меня больше не заманишь. Сам садись, а я буду ошеломлять и загребать денежки.

— Сесть к тебе на колени! — вскричал Юстас. — Ну уж нет!

— А что особенного? — удивился манекен. — Да не ломайся ты, садись, пока приглашаю. Ну не хочешь, как хочешь. Может, леди желает попробовать?

— И попробую, — ответила Сэди. — Я, возможно, и не умею считать тысячи, но поучиться, если предлагают, никогда не откажусь.

И, проговорив это, она плюхнулась на колени к манекену.

— Ну как, крошка, — осведомился тот, — нравится новое местечко?

— Мне кажется, нам следует обручиться, — промолвила Сэди. — Мне даже кажется, нам не мешает пожениться.

— Об этом не беспокойся, милашка, — заверил ее манекен. — Артисты — это тебе не скульпторы. Артисты — народ практичный.

— Вот и выметайтесь из моей мастерской со всей вашей практичностью, — рявкнул Юстас. — А я возвращаюсь к прежним идеалам. К черту чревовещание, к черту глину, к черту пружины! Перехожу на надгробия и уж сил не пожалею, а вырублю их поувесистей.

— Вольному воля, — ответил манекен. — Мы с Сэди и без тебя отлично поладим.

— А булавки ты для нее приготовил? — поинтересовался Юстас.

— Зачем же сразу булавки? — отозвался манекен, успокаивающе посмотрев на Сэди. — У нас найдется кое-что поинтересней.

И с этими словами он ущипнул ее, точь-в-точь как первый раз, только теперь ее вопль прозвучал на удивление сочно и со вкусом.

— Вопишь ты хорошо, со вкусом, — похвалил ее Юстас, с ледяной вежливостью провожая их до дверей. — Однако не забывай, что пружины у него в некоторых местах до омерзения ржавые и изношенные.

И, захлопнув за ними дверь, он, вопреки благим намерениям, направился прямехонько к куску глины, который будто нарочно торчал на виду, и принялся лепить из него чрезвычайно соблазнительную фигуру с формами, совсем как у Евы. Но, не долепив, опять передумал, кое-что подправил, кое-что заменил — раз-два — и вместо Евы перед ним предстала прехорошенькая, смышленая болоночка.

ВЕНСКАЯ ШКОЛА

Все честные, румяные, темноволосые молодые люди устроены одинаково — самым что ни на есть разумным образом. Любому новому увлечению, будь то работа или женщина, они предаются с величайшим рвением и энтузиазмом. И, получив отпор у кинетики и Кэтти, на удивление быстро утешаются с энергетикой и Этти.

А вот другим молодым людям словно на роду написано обходиться одним, от силы двумя увлечениями: одной работой и одной женщиной. Если оба увлечения налицо, они бегут по жизни бок о бок, как железнодорожные рельсы по насыпи, столь же прочные и столь же несклонные к поэтическим извивам. Пока они вместе, им нет сносу, но стоит одному сбиться с пути — крушение неминуемо. Молодые люди этого сорта нередко отличаются высокой и стройной до прозрачности фигурой, тонким и изрядно смахивающим на череп лицом, запавшими и довольно пронзительными глазами и ртом, то ли страшно нежным, то ли страшно жестким — сразу не разберешь. Встречаются среди этой братии голодранцы, но есть и богачи, и если первые — форменные пугала, то вторые тянут на Линкольна-лесоруба.

У подобных молодых людей частенько обнаруживается призвание к науке, иногда даже к медицине. Исследования — их конек. При определенных интеллектуальных и материальных капиталах им не избежать крупных научных школ, а при определенном интересе к некоторым железистым функциям их ожидают стипендии Лилли и Форда. Впрочем, это теперь; раньше, в незапамятные времена нашей юности, их ждала прямая дорога в Вену.

Перед отъездом в Вену Хамфри Бакстер решил отобедать со знакомой семейной четой. Не смысля ни бельмеса в железистых функциях, сия чета предусмотрительно запаслась тремя билетами в театр. Давали легонькую, сентиментальную комедию, имеющую весьма и весьма отдаленное отношение к железам. Хамфри приготовился терпеть до конца и вытерпел бы, если бы в самом начале первого действия — момент был рассчитан исключительно точно — на сцене не появилась Каролина Коутс. Хамфри рванулся вперед. Порыв его, однако, остался незамеченным, поскольку все зрители в эту минуту тоже, как по команде, рванулись вперед.

Кому-то, наверное, захочется узнать, с чего это зрителям вздумалось попусту тратить жизненную энергию на девушку, которую не называли самой бесталанной актрисой только потому, что за актрису вовсе не считали. Ответ прост: Каролина Коутс была богиней. Кажется, еще Александр Вулкотт писал по этому поводу: «Требовать от нее хорошей игры — все равно что спрашивать у гениальной актрисы, умеет ли она кувыркаться на трапеции. Талант для этой юной особы так же вреден, как содовая для виски, и чем его меньше, тем лучше. Когда на сцену выходит богиня Афродита, никто не ждет, что она будет играть как божественная Сара».

Каролина прикатила в Нью-Йорк прямиком из Беннингтона и по иронии судьбы в тот же год угодила на сцену. Тут-то и выяснилось, что она из тех девушек, — рождаются они раз в сто лет, — которым суждено одурманивать людей не талантом, не красотой, а кое-чем поосновательней, получая за это, соответственно, всеобщую любовь и поклонение. Главным и неотъемлемым достоинством Каролины была молодость. У зрителей она пробуждала самую глубокую, самую живую, самую жгучую и искреннюю радость — чувство необычайно редкое и приятное. В остальном же, если верить авторитетным источникам, девушка она была добрая, воспитанная, честная, простая, милая, веселая и непритязательная да вдобавок благоухала, как цветочная лавка, что даже с богинями случается не часто.

Хамфри изучал этот феномен с вниманием, какого до сих пор удостаивались разве что срезы малоизвестных желез на стекле микроскопа. А выйдя из театра, обратился к своим спутникам: — Не могли бы вы познакомить меня с этой девушкой?

Заметив, что те онемели от удивления, он не стал ждать, ответа, а продолжал без запинки: — Или с кем-нибудь из ее знакомых?

— Что ты, Хамфри, какие знакомые! Она знается с одними аристократами. Аристократы — народ особый, не нам чета. У них даже имена мудреные — сплошь названия небоскребов и деликатесов. Да и увидеть ее кроме театра можно только на яхтах, кортах и тому подобных местах, о чем, кстати, мы бы сроду не догадались, если бы не читали воскресных газет.

Получив такую отповедь, Хамфри и не подумал отчаиваться. Он был убежден, что, перекинув мостик из двух-трех знакомств, можно преодолеть любую пропасть между любыми сословиями. А посему стал всем подряд задавать свой вопрос, предельно четко формулируя цели и задачи, и в результате всего через несколько недель сидел на террасе некоего особняка, глазел на лонг-айлендский пролив (в то время как на него глазели тезки небоскребов и кулинарных шедевров) и беседовал с Каролиной Коутс. С удивлением обнаружив, что она не имеет ни малейшего представления о колоссальном значении новейших достижений в области исследования функций желез внутренней секреции, он охотно взялся растолковать ей, какую прорву здоровья, счастья и благополучия эти достижения сулят человечеству. Вы, конечно, понимаете, что произошло, когда сей тощий, долговязый, неуклюжий субъект в немыслимом пиджачишке возник среди местной лощеной публики и принялся в деталях описывать двадцатитрехлетней богине, какое пагубное влияние оказывают жидкие фекальные массы на вкусовые органы неокрепшего детского организма. Да, вы не ошиблись: она влюбилась, влюбилась по уши, безрассудно и безоглядно, так что и месяца не прошло, а вокруг уже кричали о помолвке.

Небоскребы содрогнулись, кулинарные шедевры, фыркнув особенно злобно, вскипели от негодования. Общественность же вынесла свой приговор: Каролина, бесспорно, кладезь добродетели, но волноваться нестоит — долго это не протянется. Сами посудите, что хорошего может выйти из поездки в Вену к знаменитому Винглебергу?

— Я пробуду там ровно три года, — говорил перед расставанием Хамфри. — И если за три года хоть раз вылезу из лаборатории на сорок восемь часов, то лишь при условии, что она сгорит дотла. А приехать к тебе не смогу и подавно.

— Я попробую освободиться между спектаклями, — Еще не поздно передумать.

— Дорогой, мне тоже не терпится побыстрее сыграть свадьбу. Но нельзя же уходить из театра накануне первого представления, бросив коллег на произвол судьбы. Кроме того….

— Второе представление?

— Да. Вот после него я и попробую приехать.

— Я слышал, эту идиотскую пьесу можно гнать годами.

— Можно загнать и за шесть месяцев. Хамфри; не смей упрекать меня, не смей говорить, что я потеряла голову от успеха.

— Разве я это говорил?

— Не говорил, но думал. А если не думал, тем хуже для тебя. Потому что я ее действительно потеряла. Не совсем, конечно, — самую малость. Но когда я почувствую, что успех захватил меня целиком…

— А как захватывает успех? Вот так или еще крепче?

На этом, едва ли не самом интересном месте их разговор, к сожалению, прервался. Хамфри поднялся на пароход, Каролина вышла на сцену. Выход удался на славу, и теперь, по мнению зрителей, для полного счастья ей не хватало только в кого-нибудь влюбиться. Но минул год, за ним второй, подходил к концу третий, а Каролина по-прежнему хранила верность. Причины были, целых две и обе веские: она обожала Хамфри и обожала себя.

Последнюю минуту последнего года Хамфри встретил на пароходе - пароходе, причаливающем к берегу. Все предыдущие недели он рисовал мысленный портрет Каролины на пристани; а нарисовав, не расставался с ним ни днем, ни ночью, и даже читая правую страницу собственной монографии, не забывал поместить его на левую в качестве иллюстрации. Поскольку дело происходило в двадцатые годы, творение свое он облек в меха и фиалки. Кинув взгляд на пристань, он узрел море мехов и россыпи фиалок, но Каролины среди них не обнаружил.

Он спустился на берег, вышел за ограду. Здесь на него налетели двое и схватили за руки. Он узнал Дика и Стеллу Арчеров, тем самых Арчеров, которые некогда, исхитрившись, первыми познакомили его с Каролиной, вообразив себя с тех пор обладателями феодальных привилегий на его дружбу. Они пожимали ему руки, заглядывали в глаза и растекались в неимоверно радушных и сердечных приветствиях. Хамфри в ответ только крутил головой.

— А где Каролина? — спросил он.

Приветствия сникли как проколотый воздушный шар. Три хмурые личности застыли на холодном ветру в необъятной бесприютности морского вокзала.

— Каролина не придет, — сказала Стелла. Да, теперь никто не стал бы сомневаться, что рот у Хамфри был нежный, страшно нежный.

— Она больна? — спросил он.

— Понимаешь… — начал Дик.

— Здоровехонька, — отчеканила Стелла, — но прийти не сможет. Вот что, Хамфри, забирай-ка свои вещи, и поехали в «Ревестель». Перекусим и не спеша все обсудим.

— Потрясающая мысль, — ответил Хамфри. И они поехали в «Ревестель», где привыкли перекусывать в добрые старые времена. Расположились. Заказали обед, Хамфри сказал: — Может, вы соизволите наконец объяснить, что стряслось?

— Хамфри, — произнесла Стелла, — постарайся понять.

Нет, как ни крути, а рот у Хамфри был все-таки чуть-чуть жестковат.

— Короче, — сказал он.

— Хамфри, друг ты наш старинный, — откликнулся Дик, — ты подумай, мы ведь черт знает сколько лет дружим с тобой и Кэрри.

Хамфри перевел взгляд на Стеллу.

— Кэрри влюбилась, — сказала Стелла. Хамфри закрыл глаза. Задремал, наверное, а то и вовсе умер. Поди разберись, когда у человека не лицо, а сущий череп. Но нет, прошли две долгие минуты, и глаза открылись. Дик опять завел свою волынку.

— Давно? — спросил Хамфри у Стеллы.

— Месяц назад. Мы не успели написать — все решилось в один день.

— Кто он?

— О, отличный малый, — вступил Дик. — Да ты наверняка слышал: его зовут Броуди.

— Алан Броуди, чемпион по теннису, — уточнила Стелла.

— Восьмикратный чемпион страны, — поправил Дик. — Ни одного поражения за последние шесть лет.

— Не обращай внимания, — сказала Стелла. — Это он от волнения, за тебя переживает.

— Алан Броуди, — проговорил Хамфри. — Да, помню. Когда я начал работать у Винглеберга, он совершал турне по Европе. Выступал в Вене. Была еще какая-то история в гостинице. Поклонницы передрались, кажется. У них там это редкость.

— Для поклонников он бог, — подтвердила Стелла.

— Как Кэрри?

— Поверь, Хамфри, он неотразим. И не хуже Кэрри умеет брать людей за живое. Представляешь, какая из них выйдет парочка?

— Она, наверное, сильно изменилась.

— Не сказала бы. Разве что в лучшую сторону — наконец-то обрела свой идеал.

— Ошибаешься, — негромко, без нажима, но с непоколебимой убежденностью проговорил Хамфри, — идеал у нее вовсе не такой.

— Подожди, вот увидишь их вместе…

— Хорошо, я подожду, — ответил Хамфри.

В Нью-Йорке, как ни просите, долго ждать не дадут. У Хамфри была монография, у монографии издатель, а где издатель, там и приглашение в ресторан, да не в какой-нибудь, а непременно в тот, чьи завсегдатаи давно намозолили глаза друг другу и репортерам светской хроники. За соседним столиком Хамфри приметил даму с такими железами, за которые он не глядя выложил бы кругленькую сумму. Неожиданно дама испустила сдавленный писк, и Хамфри услышал фразу, потрясшую его до основания и на всю жизнь сделавшую противником казни на электрическом стуле. Дама просипела: — Смотрите, смотрите — влюбленные!

Хамфри не было нужды оборачиваться. Все лица и так были направлены в ту сторону. Ему оставалось только наблюдать, как тошнотворная гримаса успеха сменяется на них неподдельным и — страшно сказать — почти приятным выражением восхищения. Он наблюдал и делал выводы. «Да, — думал он, — чтобы преобразить такие лица, нужно истинное чудо».

Означенные лица тем временем, как прожектора, накрывшие подозрительный объект, поворачивались одно за другим, провожая Каролину и ее Алана Броуди. Вскоре Хамфри почувствовал, что и сам попал, так сказать, под перекрестный огонь, и догадался, что она близко. Он обернулся. Они встретились.

Встреча прошла на редкость мило, оживленно и весело. Каролина и Броуди подсели за столик Хамфри и издателя; набежали поклонники, принялись поздравлять, а поздравив, тоже не отказывались подсесть за столик. Все болтали наперебой, молчал один Хамфри, от которого, впрочем, красноречия и не ждали.

Хамфри было и впрямь не до разговоров: он думал. Ему требовалось обмозговать одно свое недавнее открытие, заключавшееся в том, что предстоящий брак Каролины — истинное чудо. Он и обмозговывал со всем усердием, на какое способен полубезумный от ревности мужчина. И в определенном смысле, если закрыть глаза на эту вполне понятную слабость, а также на то, что в глубине души он ни на секунду не сомневался в бредовости и фальшивости всей затеи, — в определенном смысле ему удалось убедить себя, что их брак — истинное чудо, а его желание разнести это чудо к чертям собачьим, схватить Каролину в охапку и удрать — не что иное, как варварство и атавизм, которым ни в коем случае нельзя поддаваться.

Каролина, как могла, подогревала его благородные порывы. Ни словом, ни жестом не нарушила она царящей идиллии. Презрев нелепые приличия и потеснив издателя, она пересела поближе к Хамфри. Голос ее дышал нежностью и заботой. Глаза взывали к пониманию. Улыбка и сияющее лицо заверяли, что понимай не понимай, а есть еще на свете вечные, непреходящие ценности. Ну а взгляды, которые она посылала своему возлюбленному, самым недвусмысленным образом указывали, где эти ценности надобно искать. «Ну что ж, — думал Хамфри, — значит, быть посему — чудо есть чудо!» И, примкнув к ораве почитателей, он углубился в созерцание двух влюбленных голубков, и свет, исходивший от их лиц, отражался и на его физиономии, только — что греха таить — несколько кривовато.

А затем разыгрался обычный дивертисмент из репертуара ресторанов, облюбованных знаменитостями. Откуда ни возьмись выскочили нездорового вида молодые люди с фотоаппаратами и вспышками, извлекли Каролину и Алана из-за стола и принялись щелкать сначала в такой позе, а потом в эдакой. Они не ограничились дежурными снимками, а закатили настоящий концерт, что объяснялось отчасти солидностью журнала-заказчика, а отчасти продолжительностью вставных номеров в исполнении антрепренера и посетителей. У профанов от подобных процедур всегда зверски ломит шею, зато ценители получают ни с чем не сравнимое наслаждение.

Когда Каролина опять уселась подле Хамфри, она буквально лучилась наслаждением, улыбками и румянцем. Вот в такие-то радужные, волнующие минутки и срываются с языка фразы, которых говорящий предпочел бы не произносить, а слушатели (если, конечно, они порядочные люди, а не зануды ученые) предпочитают не слышать.

— Ну? — спросила Каролина. — Что ты о нас думаешь?

Вымолвив это, она запнулась, покраснела и стыдливо воззрилась на Хамфри, сообразив, что с такими вопросами не рекомендуется обращаться ни к психоаналитикам, ни тем паче к отвергнутым женихам.

— Думаю, что оба вы хороши, — ответил Хамфри, — и надеюсь, что мы подружимся. Заходи как-нибудь со своим молодым человеком, посидим, побеседуем.

— А ты разве не знаешь, — еще не оправившись от смущения, проговорила Каролина, — в пятницу мы уезжаем. А до пятницы будем так заняты, так заняты.

— Ну а потом?

— Потом — пожалуйста, с удовольствием. Только, извини, не раньше чем через два месяца.

— Ну что ж, я подожду, — сказал Хамфри. Примерно за неделю до того, как Каролина и Алан должны были вернуться из свадебного путешествия, Хамфри, который и выжидая не упускал возможности поразмышлять, позвонил некоему Моргану. Любимое занятие подобных Морганов — этого, к слову сказать, звали Альберт — вытягивать у ученых пресную и неудобоваримую информацию и лепить из нее гладкие, крепкие и необыкновенно аппетитные статейки для еженедельных журналов.

— Морган, — сказал ему Хамфри, — три месяца назад вы клянчили у меня секретные сведения об экспериментах Винглеберга.

Морган не преминул изложить причины, заставившие его отказаться от дальнейших попыток разговорить Хамфри.

— Ага, — сказал Хамфри, — значит, ученых вы считаете сквалыгами. Теперь понятно, почему от ваших статеек разит некомпетентностью. Ну да ладно, я-то во всяком случае не сквалыга и звоню, чтобы доказать это, а заодно сообщить, что получил письмо от Винглеберга. Винглеберг пишет об опытах, поставленных перед моим отъездом. Так вот, секретов не ждите, знаю я ваши штучки: вам только намекни на какой-нибудь завалящий секрет, и вы завтра же тиснете его во всех газетах, да еще буквы выберете покрупней. Но если двадцать взвешенных слов вас устроят…

— Придержите их. Бога ради, — взмолился Морган. — Еду!

Уму непостижимо, что может получиться из двадцати взвешенных слов, если подпустить к ним одного такого Моргана. Не исключено, впрочем, что Хамфри как безупречный ученый просто дал себя облапошить и вместо двадцати слов выложил добрых двадцать пять, а то и тридцать. Так или иначе, статью напечатали, и хотя на крупные буквы поскупились, но места отвели предостаточно, да и полосы выделили не последние, а говорилось на этих полосах об открытии, совершенном неким плешивым низкорослым венским эндокринологом по фамилии Винглеберг и лауреатом премии Джона Хопкинса Хамфри Бакстером. Причем открыли они, оказывается, не что иное как ВБ-282 – вещество, вырабатываемое железами и влияющее на старение клеток. А поскольку все мы состоим из клеток и старость никого не минует, то намек, содержавшийся в статье, каждый читатель принял на свой счет и чрезвычайно близко к сердцу.

А тут и Каролина с Аланом подоспели и сразу, ну просто ни секунды не мешкая, нагрянули к Хамфри с визитом. Он принял их как родных, обо всем расспросил, всем поинтересовался, и они не стали таиться — какие у них секреты — и на вопросы его отвечали честно и обстоятельно. По правде говоря, они так боялись лишить Хамфри хотя бы крошечной подробности, что на него самого и посмотреть-то не удосужились. А посмотреть, между прочим, стоило: при некоторых ответах, в особенности при ответах Каролины, рот его, нежный и жесткий, кривился с таким горьким удовлетворением, какое, наверное, появляется у патолога, когда он, глядя в микроскоп, убеждается, что его убийственный диагноз верен до последней буквы и его лучшему другу грозит немедленная операция.

Не подумайте только, что я хочу обвинить наших новоиспеченных супругов в эгоизме. Не прошло и часа, а Каролина уже самоотверженно сменила тему.

— Хамфри, дорогой, — произнесла она, — я слышала, ты стал знаменитым. Это правда?

— Должно быть, правда, если даже ты слышала, — ответил Хамфри. — Великая вещь слава!

— А вечная молодость и всякое такое — это тоже правда?

— Радость моя, — ответил он, — по части вечной молодости ты любого ученого заткнешь за пояс. Когда мы познакомились, тебе было двадцать три, а выглядела ты на восемнадцать. Сейчас тебе двадцать шесть…

— Двадцать семь, Хамфри. На прошлой неделе исполнилось.

— А на вид те же восемнадцать.

— Но ведь не вечно так будет!

— Или взять, к примеру, меня, — подхватил Алан, — сам-то я еще и не думаю сдавать. Но эти ушлые юнцы с западного побережья…

И он тоскливо понурил голову — западное побережье всегда нагоняет тоску на теннисистов.

Хамфри в ответ и ухом не повел. Он уставился на Каролину.

— Конечно, — сказал он, — молодость не вечна. Да и зачем она тебе — вечная? Посмотри на своих неувядающих знакомых: мало того что они холодны, черствы и бессердечны, у них и любви-то хватает только на себя, других они любить не умеют, а значит, и жить не умеют по-настоящему, а раз не живут, то и не стареют.

— Да, да. Хамфри, а вот это твое средство…

— Ах, средство! — Хамфри усмехнулся и покачал головой.

— Выходит, газеты солгали! — воскликнула Каролина. Отчаяние ее растрогало бы и камень.

— Говорил я тебе, что это сплошная липа, — заметил Броуди.

— Газетчики — народ прямолинейный, — сказал Хамфри, — трудностей для них не существует.

— Ах, как нечестно, как нечестно было писать, что ты его открыл, — горевала Каролина.

— Действительно, — согласился Хамфри, — какая наглая ложь. Открыл Винглеберг, я только помогал.

— Открыл все-таки! — вскричала Каролина, и лицо ее опять просветлело.

— Ну, журналистам, положим, я об этом не сообщал, — произнес Хамфри, — они, видно, своим умом дошли.

Голос его вдруг посуровел и зазвенел металлом: — А вас, друзья мои, хочу предупредить: ни одна живая душа не должна знать о нашем разговоре.

— Да! Да, конечно!

— Поняли, Броуди?

— На меня можете положиться.

— Вот и отлично, — проговорил Хамфри. Он помолчал, посидел минутку не двигаясь — похоже, боролся с последними сомнениями. Потом рывком встал и вышел из комнаты.

Каролина и Алан даже не переглянулись. Оба пожирали глазами дверь, за которой исчез Хамфри, ожидая, что он вот-вот появится оттуда с колбой или на худой конец перегонным кубом в руках. Он в самом деле появился, и очень быстро, но в руках, поигрывая, нес не колбу, а самую затрапезную веревочку.

Он послал гостям улыбку, поводил веревочкой по полу, и из дверей — хвост трубой, шерсть дыбом, когти выпущены — вылетел котенок. Хамфри подманил его поближе к Каролине и заставил продемонстрировать два-три прыжка. Затем подхватил и вручил ей.

— Миленький котеночек, — сказала Каролина, — но…

— На прошлой неделе, — заметил Хамфри, — этому котеночку стукнуло пять лет.

Каролина отшвырнула котенка, как гремучую змею.

— Ох уж эти предрассудки, — проворчал Хамфри, снова поднимая его и передавая ей. — Пора, пора от них избавляться. Надеюсь, через несколько лет люди привыкнут наконец к подобным существам.

— Но, Хамфри, — в страшном волнении проговорила Каролина, — это же какое-то чудовище-карлик, Урод!

— Ну почему, — возразил Хамфри, — нормальный котенок, ничем не хуже других.

— Но потом, Хамфри, как же потом? Неужели он будет жить вечно?

Хамфри покачал головой.

— Тогда что же — испарится, рассыплется в прах или…

— Кондрашка хватит, самое вероятное, — ответил Хамфри. — Но не раньше чем через сорок лет блаженной молодости. По человеческим меркам лет через двести. Однако не забывайте, друзья мои…

Он сделал внушительную паузу.

— Что? Что?

— Я уехал в Вену, — очень медленно и очень отчетливо проговорил Хамфри, — ровно три года и четыре месяца назад. Котенку пять лет. Стало быть, открытие принадлежит одному Винглебергу.

— А, понятно. Но, Хамфри, в газетах писали не о животных, а о людях, — настаивала Каролина.

— Верно, в опытах на людях Винглебергу помогал я.

— Но результат? Результат какой?

— Напоминаю еще раз: ни одна живая душа не должна знать, о чем мы тут говорим. Результат положительный. Более или менее.

— Мистер Бакстер, — начал Алан нетерпеливо и вместе с тем деловито, — вы вот говорили, что через несколько лет люди…

— Хамфри, — дружелюбно улыбаясь, проговорил Хамфри.

— Ну да… Хамфри. Но все-таки… когда же?

— Видите ли, — проговорил Хамфри, — это зависит от того, насколько быстро удастся найти сырье для получения экстракта. Или изготовить его искусственно, что представляется мне весьма сомнительным. Словом, никак не меньше тридцати лет. Если повезет, двадцать.

— О-о-о! — протянула Каролина. — А я думала, вы его уже получили.

— Чтобы получить этот препарат, — вскричал Хамфри, — необходимо провести тончайшую операцию, в результате которой оперируемая особь, как назло, погибает. Чертовски хлопотное дело.

— А особь-то какая? — полюбопытствовал Алан.

— Особь-то? Самая распространенная — человек.

— А!

— Как бы то ни было, сырье мы, кажется, нашли, но для проверки его потребуется не один год, а для обеспечения всех желающих — и того больше. Вот в чем трудность, понимаете? Вот почему нужна строжайшая секретность. Вы только представьте, какая каша заварится на земле, если люди узнают, что средство получено, но не для всех, а лишь для избранных.

— Значит, все-таки получено, — не удержалась Каролина.

— Обстоятельства его получения чрезвычайно запутаны, — продолжал Хамфри, — и посвящать вас в них не имеет смысла. Скажу лишь, что добыть удалось три порции.

— Три! — воскликнул Алан, пораженный совпадением этой цифры с числом людей в комнате.

— Одну выпил я сам, — мило улыбнувшись, проговорил Хамфри. — А другие? — вскричала Каролина.

— Зачем же другие? — удивился Хамфри. — И одной за глаза хватает. Не хотелось бы утомлять вас техническими деталями, друзья мои, но, поверьте, это безумно интересно. Полученный экстракт обладает способностью влиять на функции двух самостоятельных желез, не имеющих ничего общего с железой экстрагентом. Так вот…

— Хамфри, дорогой, а две другие порции?

— Одна досталась Винглебергу. Ему шестьдесят восемь лет, внешность как у обезьяны. На ближайшие двести лет и внешность, и возраст застрахованы от изменений.

— О Господи! — простонал Алан.

— Ну а третье-то, третье? — не унималась Каролина.

— А третье, несравненная моя, я привез с собой. Зачем — пояснять, надеюсь, не нужно.

И, проговорив это, Хамфри отпер один из ящиков письменного стола.

— Вот, — объявил он, извлекая на свет божий ничем не примечательный пузырек с бесцветной жидкостью, — жизнь, молодость и любовь; срок действия — двести лет. Или больше: уж за двести-то лет мы наверняка изобретем что-нибудь пооригинальней. И такое сокровище я готов был выбросить в день приезда.

— О, Хамфри, я… что тут скажешь!

— Но я передумал, — продолжал Хамфри, — передумал в тот день, когда увидел вас обоих. И теперь собираюсь вручить его вам, если, конечно, вы не возражаете. Эдакий запоздалый свадебный подарок. Один на двоих. Вот, держите.

Он подал им пузырек и, встретив две протянутые руки, соединил их вместе.

— Поклянитесь еще раз, что никогда не разгласите эту страшную тайну, — попросил он.

— Клянусь, — произнесла Каролина.

— И я клянусь, — прибавил Алан.

— Ну чем не свадебная церемония? — улыбнулся Хамфри, вкладывая пузырек в их сплетенные руки. — Только с виду, разумеется. Ну, берите, берите оба.

— Мы разделим его пополам, — проворковала Каролина.

— Каждому по сто лет! — подхватил Алан.

— Э, нет, нет! Подождите! Так не пойдет! — вмешался Хамфри. — Я, видно, плохо объяснил. Оно и неудивительно: носишься с идеей годами, сживаешься с ней и поневоле забываешь, что другим ее суть совершенно не понятна. Да вот, кстати, хороший пример…

— Ты хочешь сказать, что мы не можем поделить его пополам? — повысив голос, спросила Каролина.

— Увы, родная моя, железы арифметики не признают. Скормив им полпорции эликсира, взамен получишь вовсе не половину двухсотлетней молодости и красоты. Отнюдь! Помнишь нашу первую встречу, дорогая? Я рассказывал тебе о нарушениях железистых функций и их дурном влиянии на человеческую внешность.

— По-моему, ты говорил о каких-то гадких дебилах.

— Вот-вот. Снадобья в этом пузырьке ровно на одну порцию и ни каплей больше. Пьется легко, глотка хватает, вкус своеобразный, но скорей приятный. Вещица вроде бы простая, но шутить с ней опасней, чем с динамитом. Храните как сувенир. Пользы от нее никакой, красоты и того меньше — в общем, свадебный подарок. Но, по крайней мере, оригинально.

— Спасибо, Хамфри. Большое, большое тебе спасибо.

С тем они и отбыли, а придя домой, водрузили занятный подарочек на камин и долго-долго на него любовались. Потом перевели взгляд на каминное зеркало и долго-долго любовались друг на друга. Ах, как бы им хотелось взглянуть сейчас в другое зеркало, побольше и повнушительней, зеркало, именуемое «око общественности», зеркало, перед которым — да что там — внутри которого протекала их образцовая супружеская жизнь.

— Ну-ка, дорогуша, быстренько глотай его, — проговорил Алан. — А я сбегаю за водичкой.

— Нет, нет, Алан, если кому и глотать, то тебе.

— Любимая, да ты посмотри в зеркало. Видишь? Я эгоистичен как никогда. Я не переживу, если ты изменишься.

— Я вижу, Алан, вижу. Я вижу там тебя. И таким ты должен оставаться вечно.

Последовал обмен любезностями. Любезности выходили горячие и задушевные, и чем дальше, тем задушевней и задушевней. Так что про пузырек в конце концов начисто забыли. Но наступило утро, а он по-прежнему стоял на камине.

Но и Алан с Каролиной не желали сдаваться: оба по-прежнему были убеждены, что драгоценная порция должна достаться другому. В доводах их слышалось теперь что-то новое, неуловимое; оба, судя по всему, выкроили за ночь минутку и поразмышляли о них на досуге.

— Алан, я не собираюсь тратить остаток жизни на дурацкие пререкания, — заявила Каролина. — Говорю тебе абсолютно честно, откровенно и как на духу: пей и не разводи канитель.

— А я тебе в сотый раз так же честно отвечаю: пей сама, я обойдусь. Обошелся же тот тип, не помню фамилию, которого угораздило влюбиться в эту… как ее… богиню.

— Дорогой, подумай о своей прямой подаче!

— При чем тут моя подача? Что ты имеешь против моей подачи?

— Ровным счетом ничего. Подача у тебя — хоть стой, хоть падай. Все специалисты говорят. Но, любовь моя, не забывай, в августе тебе предстоит матч с этим жутким молодым игроком из Калифорнии.

— С этим недомерком? Да я его разделаю в пять минут без всяких обезьяньих желез. Очень странно, дорогая, что ты думаешь иначе.

— Ничего я не думаю, — ответила Каролина, — но…

— Ах, все-таки «но»!

— Но ты на шесть лет старше меня.

— Ну знаешь! Да у любого мужчины перед женщиной не меньше десяти лет форы.

— Это смотря какая женщина. Есть, конечно, такие, которых не смущает, если мужчина ей в отцы годится.

Она придирчиво оглядела его.

— Но тебе седина пойдет, с ней ты сразу станешь представительней.

Алан сокрушенно посмотрел в зеркало. Потом вперился в Каролину.

— Зато о твоей седине мне и подумать страшно. Так что, сама видишь, если даже я соглашусь выпить его ради тебя…

— Ну и пей, пей! — вскричала Каролина, благородство и доброта которой были поистине неописуемы. — Я не желаю, Алан, чтобы ты старел и дряхлел у меня на глазах или даже заболел и… умер. Лучше я сама умру. Да. Лучше умереть, чем дожидаться твоей смерти, а потом остаться одной-одинешеньке.

— Вот и я так думаю, — откликнулся Алан с тем же пылом, но другой интонацией, заставившей Каролину взглянуть на него повнимательней.

— Ты ведь не разлюбишь меня, если я все-таки состарюсь? — спросила она. — Не правда ли? — И, не оставив ему на раздумье ни минуты, прибавила: — Или правда?

— Конечно, правда, о чем разговор.

— Нет, неправда, я вижу. А вот я правда тебя не разлюблю.

— Ах, не разлюбишь, — вскипел Алан, — ну тогда и пей его сама. Пей, пей на здоровье. А меня не трогай, я буду стареть в одиночестве.

— И зачем только Хамфри подарил нам эту гадость! — не выдержала Каролина. — Давай выльем ее в раковину! Прямо сейчас!

— Ты что, обалдела! — завопил Алан, вырывая пузырек у нее из рук. — Единственный флакон в мире! Слышала, что Бакстер сказал: ради его содержимого человек жизнью пожертвовал.

— Да, верно, — пробормотала Каролина, — он ужасно расстроится, если мы его выбросим.

— Расстроится-то черт с ним, — возразил Алан, — подарок жалко, свадебный как-никак.

И пузырек остался на камине, — где же еще и стоять свадебному подарку? — а Каролина с Аланом вернулись к прежней сказочной жизни.

И все бы ничего, но обоих стали посещать мысли о возрасте, да такие настырные, что смахивали уже на навязчивые идеи. Каролина сделалась непомерно строга к косметичкам. Алан часами торчал перед зеркалом; больно было смотреть, как он изучает собственную макушку, выясняя, что там белеется — выгоревший волосок или седой. Каролина видела, чем он занимается, а он — в зеркало — видел, что она видит. Оба видели себя и друг друга, а при таком взгляде на жизнь всегда есть шанс обнаружить что-нибудь интересное. Не берусь описать вечер, когда Алан, к примеру, обнаружил, что свечей на его именинном пироге больше чем полагается… Но и в подобных условиях оба отчаянно старались сохранить оптимизм, и Каролина в этом почти преуспела.

— Ничего, — говорила она, — подумаешь. Зато теперь мы сможем стареть вместе.

— Угу, — отвечал Алан, — эдакие милашки-старикашки! Волосенки седенькие, зубки пластиковые!..

— Ну и пусть пластиковые, — не уступала Каролина, — мы и с пластиковыми будем любить друг друга.

— А как же! Всенепременно! На крылечке! Среди розочек!

Однажды после такого разговора Алан проснулся ночью — час был глухой, неранний — и увидел, что Каролина включила свет, склонилась над ним и внимательно его разглядывает.

— Ну что? Что еще? Чего ты на меня уставилась?

— Ничего, просто захотелось на тебя посмотреть. Любой мужчина, доведись ему продрать глаза среди ночи и увидеть склонившуюся над собой Каролину, вообразил бы, что Господь перенес его в рай — любой, но не Алан, Алан был настроен мрачно и подозрительно. Не иначе как ему померещилось, что она выискивает на его лице разбухшие поры, отвисшие складки, набрякшие веки и еще невесть какие следы надвигающейся старости, а она, бедняжка, даже приличной отговорки не сумела подобрать, потому как занималась именно этим.

— Ты дождешься, ей-богу, что я пойду и выпью эту мерзость, — взревел Алан.

— А я от тебя иного и не ждала, — не осталась в долгу Каролина.

Чувствуете, положеньице: что один ни скажи, другому теперь все боком выходит.

Так вот они и жили и дожили до заключительного дня соревнований в Форест-Хиллз. У Алана на этот день была назначена встреча с юным дарованием из Калифорнии. С первых же минут стало ясно — это и раньше в глаза бросалось, — что юнцу не хватает изящества. Удар был мощнейший, скорости не занимать, а вот изящества не хватает. На реакцию, правда, грех было жаловаться: как Алан ни менял темп, сбить юнца ему не удавалось. Но реакция — это одно, а изящество — совсем другое. «Кой черт меня заклинило на этом изяществе?» — спрашивал себя Алан перед концом первого сета. А к концу последнего уже получил ответ, ясный и четкий, как цифры на табло. Двужильный юнец положил ему руку на плечо, и они вдвоем прошествовали с корта. Рука победителя — тяжелая ноша, особенно для тех, кто вкладывает в игру все силы без остатка.

Так или иначе, но поражение Алан перенес геройски. И оправдания, которые друзья подсовывали ему вечером, отметал недрогнувшей рукой.

— Бросьте, — говорил он, выдавливая кривую улыбку, — этот сукин сын одним ударом просто вышиб меня с корта.

И даже когда Каролина при всем честном народе принялась талдычить про его расшатавшиеся за последнее время нервы, он ни единым движением не выдал бешенства и обиды, клокотавших в его душе.

Ночью, несмотря на нытье и ломоту во всем теле и на то, что Каролина давно спала крепким сном, он долго лежал не смыкая глаз. Наконец встал и тихохонько, на цыпочках, пробрался в гостиную. Снял с камина пузырек, отвинтил крышку и одним залпом выдул все содержимое. Затем подошел к бару и налил в пузырек воды из-под крана. Собрался было завинтить крышку, но передумал, пошарил в баре и вытащил бутылку горькой настойки. Капнул настойки в пузырек и лишь после этого поставил его на камин. Над камином висело зеркало; Алан кинул в него долгий взгляд и расплылся в улыбке.

Надобно вам сказать, что Каролина в это время исполняла роль девушки, обремененной младшей сестрой, добродушной дурочкой. Актриса, игравшая сестру, ударилась в амбиции и уволилась из театра — на ее место срочно искали замену. Один из режиссеров, даже не из злого умысла, что было бы еще простительно, а исключительно по пьяной жалостливости, помянул племянницу какого-то своего дружка. На племянницу пожелали взглянуть поближе, и едва она появилась, все мигом смекнули, что перед ними — законченная полоумная сестрица, ибо представляла она собой не что иное, как длинноногую, большеротую и ясноглазую копию Каролины, а точнее, ее черновик: вместо Каролининой улыбки — рот до ушей, вместо воздушной поступи — походка вперевалочку, а вместо вешних утренних лучей, струящихся с чела Каролины, на физиономии новенькой застыла обалдело-блаженная гримаса, будто судьба что ни день подкидывала ей сюрпризы, один другого занятней.

Все нашли ее неподражаемой, все, включая Каролину, одобрили выбор. Каролина решила даже проследить из-за кулис за ее первым выходом: любопытно все-таки посмотреть, как будет выкручиваться дебютантка. Лица ее она не видела, но и по спине определила, что, дорвавшись до публики, девица засияла как медный грош. Было бы преувеличением сказать, что на Каролину в этот момент снизошло откровение, тем не менее она шагнула вперед и затаив дыхание стала наблюдать, как новенькая, спотыкаясь на каждом слове, бредет по накатанной дорожке своей роли. По традиции в этом месте всегда следовали одобрительные аплодисменты. Теперь же… «Господи, — подумала Каролина, когда девица продефилировала со сцены, — ведь это мои аплодисменты!» Она не ошиблась. Звуки, волной накатывавшие из зала, были куда более взволнованного тона и несли в себе куда больше гудящих полутонов человеческой речи, чем те аплодисменты, которыми зрители расплачиваются за добротную актерскую игру. Такие звуки означают иное, такими звуками зрители признаются актеру в любви. И уж кто-кто, а Каролина знала это назубок. Слава богу, не первый год выслушивала их по вечерам, услышала и в этот вечер, когда спустя некоторое время сама вышла на сцену. Однако теперь — справедливо ли, нет ли — она не досчиталась в них нескольких хлопков, ровно стольких, как подсказывал ее чуткий слух, сколько лишних перепало на долю несуразной девицы.

Возвращаясь в гримерную, она увидела под дверью кучку своих коллег, которые с небывалым почтением внимали режиссеру, откопавшему девицу.

— Ну как, Кэрри? Что ты о ней думаешь? — дружелюбно осведомился режиссер, когда она подошла поближе.

— Недурна, — обронила Каролина.

— Помилуй, Кэрри, — оскорбился тот, — это самая большая сенсация со времен твоего дебюта в Ньюпорте.

Каролина одарила его улыбкой и скрылась в гримерной. Сквозь полуоткрытую дверь до нее донеслась чья-то реплика: — И вы считаете, что из нее может выйти актриса?

— Поверьте, мой юный друг, — ответствовал счастливый первооткрыватель, — я простоял за сценой весь второй акт. И скажу вам честно: что такое эта девчушка, если посмотреть на нее просто, без чванства, вот как я на вас? Фитюлька, замухрышка. Но когда она выходит на сцену… О, друг мой, это сама Молодость! Безумная, дивная, умопомрачительная, нелепая и неприкаянная молодость наших дней. Вы и глазом моргнуть не успеете, а она уже вывернет вашу грешную душу наизнанку. Так что Боже вас упаси, дружище, чему-нибудь ее учить. И черт меня побери, приятель, если вы ее чему-то выучите. За последние пятнадцать лет я поставил столько гениальных спектаклей, сколько иным выскочкам и во сне не снилось, и я помню, что говаривал некогда Вулкотт Гиббс по поводу одной юной особы. «К черту Сару Бернар, — говорил он, — когда на сцену выходит молодость и красота».

Каролина прикрыла дверь.

В этот вечер она летела домой как на крыльях. Ей не терпелось увидеть Алана. Она стремилась к нему, как больной зверек стремится к горькой травке, нутром чуя, что в ней — единственное спасение. Она, можно сказать, даже ощущала аромат того целебного средства, которым владел Алан, терпкий, вяжущий, живительный для ее израненного самолюбия — пронзительный аромат, присущий некоей черте его характера, некоему его качеству, свойству… «Ах, не все ли равно чему, — думала Каролина, поднимаясь на лифте. — Главное, что оно там, в его кошмарной улыбке, в его… — Она спохватилась: — Что это я? У Алана? Кошмарная улыбка? Видно, от сегодняшних волнений я совсем потеряла голову. Ну ничего. Сейчас приду домой и успокоюсь».

Она вошла — дом был пуст. Любой, кто на месте Каролины явился бы домой на ночь глядя, рассчитывая обрести покой и утешение и обретя пустые стены, наверняка расценил бы подобный казус как оскорбление и гнусность, и Каролина не была исключением, хотя должна была бы уже привыкнуть к манере Алана исчезать на время ее спектакля и возвращаться после его окончания. С недавних пор он наладился исчезать чуть ли не каждый вечер, и Каролину это ни капельки не волновало. А вот сегодня взволновало и даже оскорбило.

Она побрела в соседнюю комнату, полюбовалась на большущую фотографию Алана и решила, что его улыбка ей не нравится. «Солидности маловато», — подумала она. Посмотрела в зеркало и — не без труда — смастерила собственную улыбку. Эта понравилась ей еще меньше, но по прямо противоположной причине. «Все, голубушка, — сказала себе двадцатисемилетняя страдалица, — пора подвести итог: ты состарилась». Она стерла с лица улыбку и в упор глянула на себя; в квартире было тихо, и в этой тишине ей вдруг необыкновенно явственно послышался неумолимый и разрушительный бег времени.

Минута шла за минутой, и каждую минуту клеточки ее кожи увядали и отмирали, каждую минуту волосы ее тускнели, съеживались и отпадали, как корни засохшего дерева. Бесчисленные канальцы и нескончаемые нити туннелей, прорезавших внутренние органы, засорялись, как русла заброшенных рек. А железы, эти всемогущие железы, начинали захлебываться, ветшать, барахлить и разваливаться. И брак ее, представлялось ей, тоже начинает разваливаться; Алан уходит, а вместе с ним уходит и жизнь.

Взгляд ее остановился на пузырьке. Она сняла его с камина, отвинтила крышку и осушила до дна. Затем, сохраняя поразительное спокойствие и самообладание, отправилась в ванную, налила в него воды и добавила хинина для горечи. Поставила пузырек на место и, встретившись глазами со своим отражением, наградила его таким соленым и забористым эпитетом, что просто в голове не укладывалось, как его могли выговорить столь прелестные уста.

Когда Алан пожаловал наконец домой, она обрушила на него не попреки и расспросы, а нежности и ласки, тем более жаркие, что подогревало их воспоминание о недавнем чудовищном предательстве и мысль о предстоящем бегстве в страну вечной весны, куда ему дорога была заказана.

Можно было бы ожидать, что эти переживания, затянувшиеся на несколько недель, составят идеальную компанию для покаянных нежностей Алана, однако не все наши ожидания, как известно, имеют обыкновение сбываться. Единственное неудобство, причиняемое Алану кое-какими незначительными изменениями в пузырьке, заключалось, по правде говоря, в том, что он вдруг оказался женат на стареющей женщине — положение, в котором любой мужчина чувствует себя едва ли не жиголо.

Но время, доставлявшее им столько забот, — шло себе да шло, и Каролина с Аланом, оба под надежной защитой вечной молодости, стали различать друг у друга, как сквозь увеличительное стекло, все больше и больше неотвратимых примет разрушения. Алан чувствовал себя несправедливо обиженным. Ему казалось, что Каролина могла бы побеспокоиться и по крайней мере запастись младшей сестрой. Заглянув однажды вечером в театр, он обнаружил, что о чем другом, а об этом она как раз побеспокоилась.

Вскоре Алан начал опять выигрывать соревнования и результаты выдавал не менее обнадеживающие, чем раньше. Знатоки в один голос утверждали, что он с лихвой возместил былой азарт и агрессивность, и самонадеянно заверяли, что в будущем году он непременно отыграет утерянное лидерство.

Тем временем Хамфри, хорошо усвоивший, что для эксперимента нужны терпение и усидчивость, сидел и терпеливо ждал. Непонятно, правда, как он мог при этом догадаться, что снадобье его отведают оба? Отвечу коротко: а никак. Ему было совершенно безразлично, выпьют они его вдвоем, поодиночке или вообще не притронутся. Он знал другое: крепкая семья переварит любую порцию, а дрянную подкосит и крошечный пузырек — и, как видите, оказался прав.

Однажды поздним вечером звонок на его двери торопливо продребезжал три или четыре раза. Хамфри недоуменно поднял брови и пошел открывать. За дверью стояла Каролина. Шляпка, волосы, платье-все было как обычно, все на месте, ну а в целом впечатление складывалось такое, будто она не останавливаясь бежала до самого его дома. Хамфри улыбнулся ей своей кошмарной улыбкой и без слов провел прямо в гостиную, где она сначала уселась, потом вскочила, потом походила, а потом наконец повернулась к нему.

— Я ушла от Алана, — объявила она.

— Бывает, — ответил Хамфри.

— Из-за тебя ушла, — продолжала Каролина. — То есть не совсем, конечно, из-за тебя, скорей из-за твоего мерзкого эликсира. Ах, Хамфри, ты не представляешь, какая я подлая, низкая и гадкая тварь, какая я ужасная предательница и изменница!

— Ну, это уж чересчур, — проговорил Хамфри. — Ты, видимо, хочешь сообщить, что выпила снадобье?

— Да. Тайком от него.

— И что же он сказал, когда ты ему призналась?

— Я ему не призналась, Хамфри. Не смогла. Мало того, я налила туда воды, добавила хинина и…

— Хинина? Зачем?

— Но оно ведь было горьким.

— Ага, понятно. А потом?

— Потом все стало еще хуже. Я так мучилась, Хамфри, так мучилась, просто передать нельзя. Чего только я не придумывала, на какие нежности не пускалась, лишь бы исправить дело. Но разве его исправишь! Мне даже кажется… — Ну, ну?

— Мне кажется, я его совсем испортила, окончательно и бесповоротно. Понимаешь, я начала за ним следить: нельзя не следить за человеком, который стареет у тебя на глазах. Но когда вот так следишь за кем-то, поневоле обнаруживаешь массу недостатков. А он… он наверняка догадывался, потому что… в общем, последнее время его будто подменили. Но это моя вина, не думай, целиком моя, ведь это я его разлюбила. А возможно, и не любила никогда.

И она зарыдала — самый лучший выход в данной ситуации.

— Может, тебе и вечная молодость уже не нужна? — спросил Хамфри.

— Зачем мне молодость, если я никого не смогу любить!

— А про себя ты разве забыла?

— Жестоко так говорить, Хамфри, очень жестоко.

Даже если это правда.

— Что поделаешь, — произнес Хамфри, — одиночество всегда жестоко. Такова уж цена скромной порции бессмертия. И платить ее придется и тебе, и мне, и, разумеется, старине Винглебергу. Мы — существа особой породы и жить должны по особым законам. Отныне всегда будем мы, — он очертил в воздухе круг, — и весь остальной мир.

Оба притихли и долго сидели вдвоем внутри воображаемого круга, отделяющего их от остального мира. Ощущения, испытываемые ими при этом, были, по правде сказать, не лишены приятности.

— Когда-то, — заговорил наконец Хамфри, — у нас находились иные причины для уединения.

— О Хамфри, если бы ты… Но я такая скверная. Я тебя обманула. А потом еще и его обманула.

— Да, первый поступок — явная ошибка. Его необходимо исправить.

— Но как же быть со вторым? И исправлять поздно, и оставлять нельзя.

— Согласен, оставлять не годится. Значит, ты уверяешь, что снадобье было горьким? А может, ты и здесь ошиблась?

— Нет, нет, что ты! Оно было страшно горьким.

— Любопытный факт, — промолвил Хамфри, — наводит, как говорится, на размышления. Дело в том, что я не добавлял в воду ничего, кроме соли.

НЕДУГ АНДЖЕЛЫ БРЭДШО

Одна юная дама, дочь отставного полковника, жившая с родителями в одном из самых аристократических пригородов Лондона, была помолвлена с поверенным, мистером Агнецом Факсфером, который с каждым годом зарабатывал все больше и больше. Звали эту юную даму Анджела Брэдшоу нее был скочтерьер, ходила она в зеленом свитере, а когда в моду вошли босоножки, она, как и все, стала носить босоножки. Агнец Факсфер также мало чем отличался от своих сверстников, и молодые люди вели размеренную и беззаботную жизнь.

Но одним пасмурным сентябрьским днем с нашей юной дамой стало твориться что-то неладное. Не говоря худого слова, она подожгла шторы в гостиной, а когда ее попытались урезонить, принялась топать ногами, кусаться и сквернословить.

Родители, разумеется, решили, что девушка лишилась рассудка, и ужасно расстроились; жених же был просто безутешен. Однако знаменитый психиатр, за которым немедленно послали, нашел Анджелу в здравом уме; обычные в этом случае тесты, которым была подвергнута больная, симптомов умопомешательства не выявили.

Когда же обследование подошло к концу, Анджела внезапно разразилась грубым смехом и, обозвав почтенного эскулапа старым ослом, заявила ему, что он не придал значения двум-трем весьма существенным симптомам. Симптомы эти были столь туманны и противоречивы, что юная девица, абсолютно не сведущая ни в психоанализе, ни в жизни, знать их при всем желании не могла.

Потрясенный до глубины души, психиатр, однако, вынужден был признать, что, хотя знания Анджелы свидетельствуют о серьезных нарушениях в ее психике, а слова, с которыми она к нему обратилась, — о невоспитанности и дурном вкусе, отправить ее в сумасшедший дом лишь на этом основании он не вправе.

— Неужели вы не можете увезти ее в психиатрическую клинику хотя бы на том основании, что она подожгла мои шторы? — удивилась миссис Брэдшо.

— Без явных признаков умопомешательства не могу, — стоял на своем врач. — Впрочем, вы имеете полное право предъявить ей обвинение в поджоге.

— Чтобы моя дочь попала за решетку?! — взвилась мать. — Нет уж!

— Я мог бы защищать ее на суде, причем бесплатно, — вызвался мистер Факсфер. — И, уверяю вас, Анджелу признали бы невиновной.

— А про то, что об этом процессе будут писать газеты, вы не подумали? — покачав головой, сказал полковник. — Что ж, прискорбно, что вы ничем не смогли нам помочь, — обратился он к знаменитому психиатру, протянув ему конверт и смерив его недовольным взглядом. Психиатр пожал плечами и удалился.

Стоило врачу скрыться за дверью, как Анджела, задрав на стол ноги (и какие ноги!), принялась декламировать наспех сочиненные куплеты, где во всех, самых пикантных подробностях описывались события этого дня, чем повергла родителей и жениха в глубокую тоску. Не будь стишки эти до крайности неприличными, я бы, разумеется, их здесь привел.

В течение последующих нескольких дней Анджела продолжала выкидывать скандальные и малопристойные номера; больше же всего ей нравилось сочинять стихи, что она, надо сказать, делала с большой прытью и находчивостью. За это время в доме перебывало немало врачей, однако все они сходились на том, что недостойное поведение Анджелы Брэдшо к психическому расстройству никакого отношения не имеет.

Отчаявшись, родители прибегли к услугам знахарей, которые, будучи не в силах положить Анджелу в сумасшедший дом, оказались также не в состоянии вылечить ее своими снадобьями. В конце концоврешено было показать девушку одной небезызвестной, весьма сомнительной особе преклонного возраста.

— Мне все ясно, — и глазом не моргнув, заявила сомнительная особа. — В вашу дочь вселился дьявол. С вас две гинеи.

Полковник с супругой обратились к сомнительной особе с просьбой изгнать незваного гостя, но эта процедура, как выяснилось, стоила десять гиней, и родители Анджелы, а также Агнец Факсфер сели в такси и повезли девушку домой, сказав старухе, что им надо подумать.

— Чем таскаться по врачам, спросили бы лучше меня, что со мной, — я бы вам сразу ответила, — с улыбкой заявила Анджела на обратном пути.

Хорошенько отчитав дочь за то, что та ввела их в расход, и немалый, родители поинтересовались, каким же образом Анджела обо всем догадалась.

— Очень просто, — ответила девушка. — Я же его часто вижу.

— Когда?! — вскричал полковник.

— Где?! — вскричала мать.

— Как он выглядит?! — вскричал жених.

— Он молод и очень недурен собой, — ответила Анджела. — К тому же он прекрасный собеседник. Обычно он вселяется в меня, когда я одна, а одна я бываю лишь у себя в спальне — поэтому обыкновенно я вижусь с ним с одиннадцати вечера до семи утра.

— Что он тебе говорит?! — вскричал отец, вцепившись зубами в набалдашник своей трости.

— Он негр?! — вскричала мать.

— Что он…? Откуда ты знаешь, что это дьявол, а не дьяволица?! — вскричал жених.

— Расскажи, как он в тебя вселяется? — спросила мать.

— Когда я ложусь в постель, он часто оказывается рядом, — ответила Анджела, сохраняя поразительное спокойствие.

— Сколько раз я тебе говорила, что в спальню Анджелы давно пора заказать кровать пошире, — упрекнула мужа миссис Брэдшо.

— Дьявола следует изгнать — и немедленно! — воскликнул Агнец Факсфер. — Какой бы ни была широкой кровать, втроем мы на ней все равно не уместимся.

— Между прочим, я вовсе не уверена, что он захочет из меня выйти, — предположила Анджела. — В любом случае сначала я должна спросить об этом его самого.

— Полковник Брэдшо! — заявил Агнец Факсфер. — Надеюсь, вы понимаете мое положение? С учетом всего вышесказанного, а также того, что подразумевалось, я вынужден расторгнуть помолвку с вашей дочерью.

— Подумаешь, напугал, — буркнул дьявол, впервые подавший голос.

— Тише, любимый, — шепнула ему Анджела. Постучав по стеклянной перегородке, мистер Факсфер велел таксисту остановиться и выскочил измашины.

— Надеюсь, вы слышали, что сказала ваша дочь, и понимаете, что подать на меня в суд за расторжение помолвки у вас нет никакого права, — сказал он родителям Анджелы.

— Не в моих правилах обращаться в суд по таким пустякам, — возразил полковник. — И вашу долю за проезд на такси мы тоже по суду требовать не будем, не беспокойтесь.

Пока поверенный торопливо шарил в карманах в поисках денег, дьявол прочел вслух прощальное четверостишие, рифмуя «Факсфер» с одним очень неприличным словом.

Вернемся, однако, к нашей истории. Придя домой, мистер Брэдшо, не мешкая ни минуты, позвонил по телефону сомнительной особе преклонных лет и попросил ее за любые деньги изгнать из Анджелы дьявола.

— Сегодня, голубушка, — сказал дочери полковник, — он уж к тебе в одиннадцать вечера не заявится, не надейся.

Анджела только рассмеялась.

Сомнительная особа преклонных лет ждать себя не заставила: она явилась, держа под мышкой огромную коробку с всевозможными порошками, травами, костями, мазями и бог знает чем еще. Первым делом старуха задернула шторы на окнах, отсоединила на всякий случай антенну от радиоприемника и, спохватившись, отправила полковника с банкой сардин на улицу, чтобы тот заманил домой кошку.

— Почему-то черти любят вселяться в кошек, — пояснила она.

Затем Анджелу посадили на стул посреди комнаты, почистили камин — черти ведь, как известно, имеют обыкновение убегать через дымоход, — после чего старуха зажгла несколько пахучих палочек, какими пользуются в своих храмах китайцы, и стала что-то истово бормотать себе под нос.

Сказав все, что подобает в таких случаях, она зажгла бенгальский огонь и во весь голос крикнула: «Изыди, Асмодей!»

— Ошибочка вышла, — хмыкнул дьявол.

— Черт побери! — в ужасе воскликнула сомнительная особа, увидев при свете пламени, как кошка грызет кость, которую старуха принесла с собой. — Это же были мощи святой Евлалии, которых сатана боится еще больше, чем слабительного, и которые обошлись мне в целых двадцать гиней! Теперь, — запричитала она, — дьявол уже не вселится в эту кошку, придется полковнику идти за другой, что же касается останков святой Евлалии, то я попрошу мне их возместить.

С появлением новой кошки сомнительная особа начала все сначала. «Изыди, Вельзевул!» — крикнула она, когда вновь вспыхнул бенгальский огонь.

— Опять мимо, — расхохотался дьявол.

— Им никогда не догадаться, милый, — шепнула ему Анджела.

Чего только старая карга не делала: сожгла весь имевшийся в наличии бенгальский огонь, вызывала и Велиара, и Бельфегора, и Мохамеда, и Радаманта, и Миноса, словом, всех дьяволов, какие только существовали в природе, но ничего, кроме издевательств и хохота, не добилась.

— Кто же ты, черт возьми, такой?! — вскричал наконец, потеряв терпение, полковник.

— Я? Уильям Уэйкфилд Уолл, — с достоинством ответил дьявол.

— Ты бы сразу его спросил, — спокойно сказала отцу Анджела.

— Уильям Уэйкфилд Уолл? — недоумевала миссис Брэдшо. — Первый раз слышу. Надеюсь, дорогой, он не из иностранцев? — обратилась она к мужу.

— Наверняка какой-то шарлатан, — буркнула сомнительная особа преклонных лет. — Никогда не слышала этого имени.

— Типично обывательская логика, — хладнокровно заметил дьявол. — Если в вашем кругу — в чем, поправде говоря, я сильно сомневаюсь — найдется хотя бы один человек, интересующийся современной поэзией, советую обратиться к нему.

— Вы что же, поэт?! — оторопел полковник.

— Да, именно поэт, а не рифмоплет, как вы, по-видимому, предполагаете. Если под словом «поэзия» вы подразумеваете слащавые куплеты в календарях, то с такой, с позволения сказать, «поэзией» я не имею ничего общего. Если же под поэзией понимать точность, глубину и ясность…

— Он поэт, папа, — перебила Уильяма Уолла Анджела. — И очень хороший. В одном парижском журнале напечатано его стихотворение. Правда, Уильям?

— Если этот мерзавец - поэт, — вскричал полковник, — принесите бутылку виски. Уж тогда-то он сразу выскочит! Знаю я этих писак!

— Все солдафоны одинаковы, — процедил поэт. — Ничего более остроумного, я вижу, вам в голову не приходит. Нет, полковник, пейте ваше виски сами, а меня увольте. И пожалуйста, избавьте меня от общества этой несносной старой ведьмы, ничего, кроме смеха, она у меня своими фокусами не вызывает. Имейте в виду, либо вы выполните мои условия, либо я не выйду из Анджелы вообще.

— И каковы же ваши условия? — поинтересовался полковник.

— Во-первых, вы не станете противиться нашему браку. И во-вторых, вы дадите за Анджелой приданое, соответствующее той чести, какую профессиональный литератор оказывает семье полковника, вступая в брак с его дочерью.

— А если я откажусь? — трясясь от бешенства, проревел полковник.

— Ради бога. Мне и здесь неплохо, — ответил Уильям Уолл. — Анджела ест за двоих, и мы оба совершенно счастливы. Правда, малютка?

— Да, любимый, — согласилась Анджела. — Ой, как тебе не стыдно, прекрати немедленно!

— Разумеется, мы с Анджелой будем и впредь получать от жизни все удовольствия, — с улыбкой добавил поэт.

— Полагаю, дорогая, — сказал полковник жене, — нам следует обдумать его условия.

— И, по возможности, до одиннадцати вечера, дорогой, — глубокомысленно заметила миссис Брэдшо.

Поскольку выхода у родителей Анджелы не было, пришлось принять условия поэта, который не замедлил материализоваться, оказавшись вполне симпатичным, хотя и несколько развязным, молодым человеком. Как выяснилось, он был вполне благородного происхождения, что, естественно, чету Брэдшо не могло не обрадовать.

Уильям Уолл объяснил, что впервые увидел Анджелу в фойе театра во время антракта и, заглянув ей в глаза (а глаза у Анджелы были поистине бездонными), к своему удивлению и восторгу, почувствовал, что вселяется в нее. Выслушав рассказ молодого человека, миссис Брэдшо задала ему один, довольно нескромный вопрос, на который Уолл вынужден был ответить утвердительно, — ничего не поделаешь, у современной молодежи свои представления о жизни. В самом скором времени молодые люди поженились, а поскольку Уолл перестал сочинять стихи и взялся за романы, жизнь супругов сложилась вполне благополучно: на Ривьеру они ездят каждую зиму.

ВСЕ ОТМЕНЯЕТСЯ

Дорогу весне! Ибо там, где среди скал и лесов теснятся белые стены, первый нарцисс — самое невероятное чудо; ибо среди приветливых крыш все больше платанов, разноцветной сирени, слив и розовых кустов, на которых тает, блестит и испаряется последний иней. Ради капели, звенящей в голосах детей, их прелестных маленьких галошек; ради еще неправдоподобно синего неба над Территауном и восточного ветра, еще внезапно налетающего на равнины; ради нескончаемых споров за завтраком и налогового векселя у прибора — дайте дорогу Весне!

Генри Сэнфорд — младший, смуглый, стройный, с впалым животом, но с покатыми плечами, облаченный в свободно сидящий серый, под твид костюм — притом видавший виды костюм, — имел возможность сполна насладиться этим прелестным временем года. Лес, вплотную обступивший сад с двух сторон, дымился и пылал в прозрачном утреннем воздухе; почки лопались, ветки искрились на солнце, птицы порхали с дерева на дерево, их пение мелодично разносилось над просыпающимся лесом. На верхней ступеньке появилась нога Эдны. Сегодня она тоже очень рано спустилась к завтраку.

Вернувшись из Калифорнии накануне вечером, она так устала от утомительной дороги — маленькая Джойс ни на минуту не сходила с рук, — что ей казалось, будто она приехала домой только теперь, после сна, и весеннее утро приветливо встречает ее. «После завтрака, — подумал Генри, — мы еще успеем до моего отъезда вместе погулять по саду».

В саду уже была маленькая Джойс, которая встала раньше всех. Прелестное, волшебное дитя с золотой, как у нарцисса, головкой, с развевающимися кудрями, она, визжа, носилась от свежепосаженной яблони к свежепосаженным груше и сливе и, вытянув голову, смотрела на их хрупкие веточки, как будто надеясь найти цветы. Коль скоро молодые фруктовые деревья своими нестройными, наивными очертаниями напоминали детский рисунок, казалось также, будто она, словно маленькая Прозерпина, вернулась, чтобы вдохнуть в них жизнь. На самом же деле девочка, как существо более жизнерадостное, чем полагал ее отец, и куда менее восторженное, просто искала фрукты.

Когда Эдна спустилась, девочка прибежала в дом, и они втроем сели завтракать, улыбаясь, как семья на рекламной фотографии. Новостей было столько, будто они получили огромную пачку писем. Эдна гостила у своих родителей в Лос-Анджелесе, ее отец был профессором Калифорнийского университета.

— Он отложил свой очередной творческий отпуск, — сказала Эдна. — Хочет дождаться конца войны. Может, возьмет его перед самой пенсией. Тогда уж как следует поездит по Китаю.

— Везет же старику! — воскликнул Генри. — Нам бы в музее годичный отпуск! Боже, в такое утро, да еще когда ты вернулась, мне бы отпуск совсем не помешал. Жаль, что ты так устала вчера вечером. Проклятый музей!

— Кстати, — сказала Эдна, — я ужасно провинилась, дорогой.

— Провинилась? Недеюсь, не потратила лишнего? Мы и так жмемся.

— Нет, совсем не это. Может, еще хуже. Надо же быть такой дурой! Но ведь сам знаешь, в Калифорнии все не так, как здесь.

— Так в чем же дело? К чему ты клонишь?

— Джойс, — сказала Эдна, — ты допила молоко? Ступай в сад, девочка. Пойди посмотри, как там твои стол и стульчик.

— Мамочка, я хочу послушать, что ты такое глупое натворила.

— Нельзя, моя девочка. Ты еще маленькая.

— Ну, мамочка, пожалуйста!

— Джойс, — сказал Генри, — ведь мама сказала «Ступай в сад». Иди сейчас же. Без разговоров. Вот молодец. Итак, Эдна, в чем же все-таки дело?

— Понимаешь, это произошло, когда я неделю жила у Дикинсонов. Однажды у них обедал один человек.

— И что же?

— Он из кино.

— Актер? — вскричал Генри. — Неужели актер?!

— Нет, не актер. А впрочем, какая разница? Работает в одной из крупных кинокомпаний. Вполне славный человек. И я… ты знаешь, я так себя глупо повела…

— Не тяни.

— Он увидел Джойс. Она немножко рисовалась… знаешь, как у нее это бывает. Вот он и выпросил у меня разрешение на кинопробу.

— Чью? Джойс? Так-так-так! И это все? Ха! Ха! Ха!

— Но я согласилась, я возила ее на киностудию.

— Что ж, почему бы и нет в конце концов? Раз это доставило тебе удовольствие. Другое дело, дорогая, что ты, как всегда, совершенно не считаешься с чужим временем и деньгами. То же самое — в магазинах. Тебе дали копию пленки?

— Нет, копию они не дают. Сама не знаю, что меня дернуло. Ужасно глупо. Боялась отстать от жизни.

— Напрасно ты это сделала. Кино портит детей. Она и так достаточно самонадеянна. Просто не понимаю, Эдна, как ты могла. По отношению к детям глупые, как ты выражаешься, поступки непозволительны.

Некоторое время он продолжал в том же духе.

— Ты совершенно прав, — сказала Эдна, — только не надо так горячиться. Я же сказала, что повела себя глупо. Мне стыдно. Чего же еще? Уже поздно. Мы не успеем пойти в сад. У тебя скоро поезд.

— И все-таки нельзя было водить ребенка на киностудию — бог знает куда! Сад подождет. До свидания, я пошел.

Генри сел в поезд и не отрываясь любовался пейзажем до самого города, а там — весенняя дымка сгустилась и посерела, а день потерял свою свежесть. По сравнению с окрестностями Территауна парк вокруг музея, где работал Генри, выглядел голым, жалкими безотрадным. Утренние часы тянулись долго, обед был скучным. После обеда в кабинете Генри раздался телефонный звонок.

— Мистер Сэнфорд? С вами говорят из нью-йоркского отделения голливудской кинокомпании «Космос».

— Слушаю вас.

— Мистер Сэнфорд, вы слышали о кинопробе вашей прелестной дочки? Я пытался дозвониться вам домой, но никто не брал трубку. По счастью, нам удалось узнать ваш рабочий телефон.

— Это я заметил. А в чем, собственно, дело?

— Прекрасные новости, мистер Сэнфорд. Примите мои самые искренние поздравления. Скажите, не могли бы мы встретиться и поговорить?

— Говорите сейчас, — сказал Генри, предчувствуя, что его ожидает. — К сожалению, у меня срочная работа.

— Понимаете, в Голливуде очень заинтересовались результатами кинопробы. При встрече я мог бы сообщить весьма любопытные для вас подробности.

— Сомневаюсь, — сказал Генри, упиваясь собственным садизмом. — Очень вам благодарен. Всего доброго.

— Мистер Сэнфорд, мистер Сэнфорд, — заторопился голос на другом конце провода, — вы меня не поняли. Пожалуйста, не кладите трубку.

— Насколько я понимаю, вы предлагаете моей дочери… киноконтракт?

— Именно так, мистер Сэнфорд. Беру на себя смелость гарантировать его вам.

— А я беру на себя смелость отказаться от него.

— Но, мистер Сэнфорд, что вы говорите? Вы понимаете, какие это деньги? Такой контракт — путь к славе. Это имя, карьера… Мистер Сэнфорд, прошу вас, подумайте хорошенько.

— Уже подумал, уважаемый. Подумал и решил, что все это очень дурная шутка.

— Да нет же! — взмолился абонент, обиженный в лучших чувствах. — Это «Космос», уверяю вас. Перезвоните, если не верите. Меня зовут Морис Вернер. Перезвоните.

— Под дурной шуткой я разумею славу, имя, карьеру и прочее. Моя дочь не должна иметь ничего общего с вашим делом. Не переношу кривляющихся детей. А теперь я должен с вами проститься.

И с этими словами он повесил трубку, прервав тем самым бурные протесты своего абонента.

Он сел за работу: как раз сегодня надо было составить смету на установку электропроводки для освещения музейных стендов. Удовольствие, которое он только что испытал, дав отпор силам тьмы, заметно уменьшилось перед лицом цифр, излучавших свет истины. Он теребил в руке осколок кремня, который использовал в качестве пресс-папье. Всю зиму кремень испускал в его сумрачном кабинете малую толику света, накопившегося в нем за четыре тысячи лет. Сегодня, однако, он казался обыкновенным камнем. И все же в сумраке скрывалось что-то смутное, неуловимое, не более чем мимолетный проблеск былого.

И тут он вспомнил про желтый жилет. Вернее, увидел его. Увидел жилет и себя в жилете на ступеньках небольшого, но солидного загородного дома — повесой, ученым, джентльменом.

Этот такой зримый и вместе таинственный желтый жилет, пшеничный по интенсивности, канареечный по нежности тонов, вовсе не был всецело плодом его воображения. Семь лет назад Генри и Эдна проводили медовый месяц в Европе, побывали и в Англии, а в Англии — на скачках. В паддоке Генри обратил внимание на старика с красным лицом и белыми волосами. В этот момент он услышал, как кто-то говорит: «Посмотрите на старика с красным лицом и белыми волосами. Это лорд Лонсдейл. Вон тот, в желтом жилете».

Генри не спускал с него глаз: его краснолицая светлость показалась ему куда интереснее лошадей. Больше всего его поразила необъятных размеров светло-серая твидовая куртка, в которой старикан с баками и розовыми щечками был похож на добродушного старого фермера, по чистой случайности затесавшегося в модно разодетой толпе. Генри, которого всегда отличал безупречный вкус, понял, что его буколическая наружность — верный признак знатного рода.

Однако венцом творения, безусловно, был желтый жилет. «Надо быть принцем, — думал Генри, — чтобы при такой полноте носить жилет желтого цвета. Но смуглый, стройный человек, будь он очень богат и живи он как надо…»

— Кого это ты рассматриваешь? — спросила его Эдна.

— Тебе показалось… — ответила он. — Видишь вон того старика с красным лицом? По-моему, кто-то сказал, что это лорд Лонсдейл.

— Какой славный старичок.

С тех пор перед глазами Генри, когда он задумывался или отвлекался от дел, не раз возникал роскошный желтый жилет, по силе воздействия сравнимый разве что с нарциссами Вордсворта. Узнав из газет о смерти лорда Лонсдейла, он испытал чувство человека, потерявшего близкого родственника.

Однажды, увидев в витрине универмага «Эберкомби и Фитч» жилет почти такого же немыслимого цвета, он задумался о долгой истории человека и о короткой истории своей жизни — жизни без желтого жилета.

Кому, как не ему, носить его? Генри перебрал в памяти банальные биографий и заурядную внешность самых богатых. Трудно себе представить, чтобы мистер Форд, к примеру, надел такой жилет. Его душа взывала к жилету, а жилет взывал к нему. Они не могли друг без друга. Их разделяли стеклянная витрина и какие-нибудь жалкие два миллиона.

«Видите вон того стройного человека с блестящими темными волосами? Это Генри Сэнфорд, археолог-миллионер». — «Какой славный».

Никогда еще желтый жилет так настойчиво не овладевал самыми потаенными мыслями Генри; никогда прежде не олицетворял он собой так явственно, как сегодня, независимость, положение в обществе, обеспеченную жизнь, умение нравиться. Прошел целый час, а работа почти не сдвинулась с места. Но тут опять зазвонил телефон.

— Мистер Сэнфорд? Пожалуйста, не кладите трубку. Это «Космос», Голливуд. С вами будет говорить мистер Фишбейн.

«А, черт!» — сказал про себя Генри.

— Мистер Сэнфорд, звоню, чтобы лично принести вам свои самые искренние извинения.

— А в чем дело? Да нет, не стоит…

— Представитель нашего нью-йоркского филиала, как я понял, мешает вам, отрывает от работы.

— Ну что вы. Это был всего лишь телефонный звонок.

— Мы-то знаем, что такое музей, мистер Сэнфорд. Всякий раз, когда наши кинозвезды оказываются в Нью-Йорке, они первым делом идут в музеи. Где, как же в Голливуде, умеют ценить музеи за их основательность, приверженность истине: Боюсь, наш нью-йоркский представитель вел себя излишне настырно.

— Нисколько. Ни в коей мере.

— Меня всегда интересовало, что думали люди, когда первый грек изваял первую статую, — невозмутимо говорил Фишбейн тем поставленным, неотразимым голосом, каким читает оратор по бумажке послеобеденную речь. — Полагаю, они относились к своему искусству как к чему-то преходящему, недолговечному. Едва ли греческому аристократу понравилось, если бы с его детей писали нимф или херувимов. Но, мистер Сэнфорд, существует огромная разница между избалованным вундеркиндом викторианского театра и естественным, простым, нравственно чистым юным киноактером, который и не подозревает, что стоит перед объективом кинокамеры.

— Конечно, конечно.

— Как жаль, что вам не приходилось видеть наших юных голливудских звезд, — продолжал мистер Фишбейн. — Эти талантливые дети находятся под постоянным надзором родителей, к ним приставлен опытный психиатр. С такими чудными, неиспорченными ребятками возиться одно удовольствие! Мистер Сэнфорд, вы никогда не задумывались над тем, что в любой современной школе вашей дочери все равно придется участвовать в спектаклях, цель которых — развитие элементарных театральных навыков у подростков?

— Это большая разница.

— Согласен, разница есть. В два-три миллиона долларов. Не хотел говорить с вами о деньгах, мистер Сэнфорд, но как раз сейчас мы запускаем картину, открывающую огромные возможности для одаренных ребят. Такого фильма, пожалуй, еще не было в истории кино. Вы подумали, какие игрушки будут у вашей дочери, какие вещи? Впрочем, человека вашего положения все это вряд ли заинтересует. Я знаю, вы боитесь, как бы шумиха и реклама не испортили девочку. Если бы вы видели мамаш наших юных кинозвезд, то поняли бы, кто их портит. С такими интеллигентными родителями, как вы, ваша дочь после съемок может смело поступать в Брин Мор [51], где она ничем, кроме нарядов, не будет отличаться от самых добропорядочных студенток. Ну что ж, очень приятно было поговорить с вами, мистер Сэнфорд. Надеюсь, в следующий раз, когда буду в ваших краях, вы разрешите заглянуть к вам в музей, полюбоваться великолепными полотнами и статуями. Кстати, интересно, что думаете вы, люди искусства, о современной кинематографии?

— Видите ли… — начал было Генри. Дальше «видите ли», однако, дело не пошло, ибо мистер Фишбейн так и не дал ему вставить ни слова.

— В том, что вы говорите, есть доля истины, — сказал наконец Генри через пятнадцать минут. — Должен признать, раньше я не учитывал кое-какие обстоятельства. Я позвоню вам завтра, мистер Фишбейн, и тогда дам окончательный ответ.

Генри положил трубку. Он почувствовал, что находится в состоянии крайнего возбуждения. Он тяжело дышал, от напряжения стучало в висках, но на ум не приходило ничего путного. «Для ребенка большая разница, — рассудил он наконец, — между переутомившимся, заурядным, нуждающимся, вечно недовольным отцом и тем, кем я мог бы стать».

«Кто этот смуглый, стройный, незаурядный на вид археолог-миллионер в желтом жилете? Какой славный». — «Это мой папа».

Разговор происходит в колледже Брин Мор. В этом году набрали очаровательных первокурсниц.

— Проклятье! — воскликнул Генри. — Лучше об этом не думать. Но и назад теперь пути нет. Надо изжить в себе свои предрассудки.

Наконец он встал и поспешил на поезд, которым обычно возвращался домой. У входа на вокзал он чуть было не попал под машину, что, впрочем, не раз с ним бывало. «Чем была бы моя жизнь, — подумал он, — попади я под колеса этой машины?!»

В вагоне уже сидел Бейтс. Бейтс был издателем. Рядом с ним расположился еще один житель Территауна, по имени Картрайт, — полный, веселый человек в блестящих очках. Не успел Генри сесть, как появился четвертый спутник. Имени его никто не знал, так как он редко открывал рот. Это был болезненного вида субъект с впалыми щеками, кривой улыбкой и внимательным, отзывчивым взглядом. Он казался им давним знакомым: всегда ездил с ними в одном вагоне, в разговоры вступать не решался, отвечал односложно и приветливо кивал, когда они выходили в Территауне.

Сам он ехал дальше. Когда его не было, им его не хватало. Они дорожили его кивками и застывшей улыбкой.

Поезд тронулся. Дождавшись, пока они выедут из туннеля на свет, Генри сообщил о своих новостях, внимательно следя за их реакцией.

— Никогда не догадаетесь, кто звонил мне сегодня. Сам Фишбейн. Лично, как принято теперь говорить. Прямо из Голливуда. Почти полчаса держал меня у телефона. Похоже, моя пигалица Джойс… Короче, они хотят снимать ее в кино, сделать из нее кинозвезду на ближайшие семь лет.

Все громко рассмеялись.

— Видали? — сказал Картрайт. — Смех, да и только.

— Вероятно, он решил, что ты клюнешь на это, — сказал Бейтс. — Боже, что они вытворяют с нашими книжками!

— Представляете, Сэнфорд — в роли отца кинозвезды? — сказал Картрайт. — Особенно в старости. И что ты ему ответил? Что скорее убьешь ее собственными руками, да?

— Да нет, сказал, что подумаю.

— Вот как… Что ж, дело, конечно, твое, старик, но, по-моему, думать тут особенно не о чем.

— Мне тоже сначала так показалось. И все же он назвал (если только он не бессовестный лжец) цифру в два-три миллиона долларов. Согласись, прежде чем отказаться от такого предложения, стоит немного подумать. Ведь, заметь, речь идет не обо мне одном.

— Да, деньги немалые. Не знаешь, им случайно не нужны пожилые мужчины на роль дворецких или священников? Я бы мигом. Но ребенок…

— Кое-что из того, о чем говорил Фишбейн, произвело на меня впечатление. Он не глуп. Он согласен, что некоторые юные кинозвезды весьма распущенны. Но, по его мнению, виноваты в этом их невыносимые родители. По-видимому, на киностудиях детям действительно уделяется внимание. К ним приставлены психиатры…

— Какая чушь! — воскликнул Бейтс. — Слушай, я сам был там пару раз в связи с экранизацией наших книг.

— Не скажи, — возразил Генри. — Это интересно. Да, он рассказал мне еще одну любопытную вещь.

Оказывается, они учитывают коэффициент умственного развития.

— Умственное развитие — это еще не все, — подхватил Картрайт. — Кем они будут, когда вырастут, вот в чем вопрос!

— Об этом пока говорить рано. Может быть, все будет в порядке. В конечном счете, почему бы ребенку не приобрести такой опыт, раз у него есть призвание…

— Да будет тебе!

— Она вправе развивать свои способности. В конце концов, мы с женой будем там с ней.

— Генри, ты напоминаешь мне сейчас некоторых наших авторов, когда они получают предложения из Голливуда. У этих бедняг тоже заранее все расписано.

— Но ведь в данном случае речь идет о двух-трех миллионах.

— Какая разница, сколько денег, если это грязные деньги! Это не настоящие деньги, Генри. Это опавшие листья, вот что это такое.

— Ты еще скажи «зеленый виноград», — съязвил Генри, ища поддержки в глазах их молчаливого спутника. — Думаю, когда Джойс вырастет, она со мной согласится. И вообще, меня твое мнение мало интересует. К тебе, Картрайт, это тоже относится. Если вы искренни, значит, просто сильно отстали от жизни. В вас говорят ограниченность, старомодность, только и всего. В наши дни кинематографисты часто бывают культурными людьми. Ведь они художники в своем роде.

— Говорят, деньги не пахнут, — сказал Бейтс, — но мне кажется, я слышу сейчас их запах. Дурной запах, Генри.

— У зависти не лучше. Скажу вам прямо, я… — Он запнулся. — А вы что думаете? — спросил он у молчуна.

— Даже не знаю, — сказал тот, потирая запавшую щеку и отвратительно кривя рот, — Не знаю. Господи! Вроде бы зарабатываю не меньше вашего. А что с того! У меня одно слово что дом — всего четыре комнаты. Больше позволить себе не могу. Почему? Да потому, что дом хотел настоящий. Одна сухая древесина чего стоит! Так-то. Вот вы говорите о детях, женах, бог знает о чем. И как вам на все это денег хватает? Наверное, маргарин едите. Сейчас кругом сплошь один маргарин. Я своей старой кухарке все время говорю: «Мне, говорю, всего этого не давайте. Такая пища не для меня. Мне такое есть унизительно. Терпеть не могу еды из банок, всякие там суррогаты». Я люблю, чтобы ноги были одеты в кожу, а тело — в твид. Вот и все. Пусть лучше плюют мне в лицо, чем продают этот паршивый суррогат. Лично у меня на четырехкомнатный дом вся зарплата уходит. Жены! Семьи! Поездки в Голливуд! По мне, так все это маргарином отдает.

После этого неожиданного словоизвержения он вновь привычно замолк. Он явно не слышал и не понял ничего из того, что говорилось по поводу заманчивого голливудского предложения. Оно просто не дошло до него, завязнув, как в фильтре, в его предрассудках. У Территауна, поезд замедлил ход.

— Итак, джентльмены, — язвительно процедил Генри, собирая вещи, — если раньше я еще сомневался, то теперь вы меня окончательно убедили. Спасибо. И до свидания! Завтра я принимаю предложение Фишбейна. — Он сухо кивнул на прощание.

Бейтс и Картрайт, которые неподвижно сидели с покрасневшими от обиды лицами и ждали, когда он первым выйдет из поезда, так же холодно кивнули в ответ. Человек с запавшими щеками смотрел на него в явном замешательстве. Генри отвернулся и вышел.

Всю дорогу домой он никак не мог прийти в себя.

— Привет, дорогой! — сказала Эдна.

— Папа, привет! — кивнула малютка Джойс, кинувшись ему навстречу.

В этот момент она и впрямь была необыкновенно хороша: улыбающееся личико, щечки в ямочках, кудри разлетелись, руки вскинуты над головой.

— Привет, нарцисс — сказал он, подхватив ее на руки. — Скажи, малыш, тебе понравилось в Калифорнии? Хочешь опять поехать?

— Что это значит? — спросила Эдна.

— Не важно. Смотри, уже семь. Девочке пора спать. Она должна быть в форме, а то танцевать не сможет.

— Послушай…

— Потом. Мне надо написать письмо. Сейчас же. Прошу тебя, давай хотя бы раз пообедаем позже.

Охваченный непреодолимым желанием поскорей совершить что-нибудь окончательное, значительное, он бросился к письменному столу в спальне. Он должен нанести всего один сокрушительный удар по миру государственных служащих, по музеям. «Жалкие зазнавшиеся снобы!» — сказал он себе, берясь за перо. Писал он директору музея. Письмо начиналось официальным заявлением об уходе с работы, в нем также содержалась просьба приурочить неизрасходованный отпуск к увольнительному периоду, чтобы больше вообще не выходить на работу.

Генри откинулся на спинку стула и, пробежав глазами сухие строки своего послания, остался им недоволен. «Нет, — подумал он, — не так должен прощаться желтый жилет с белым воротничком». Презрительно скривив губы, он добавил пару изысканных колкостей, чтобы не оставалось никаких сомнений относительно того, с кем они имеют дело.

Он сбежал вниз по лестнице.

— Сказать служанке, чтобы подавала? — спросила Эдна. — А то все простынет.

— Без нее обойдемся. Я хочу, чтобы Мэй сбегала с этим письмом в деревню. Она еще успеет к вечерней почте. Вскоре они сели за стол.

— Генри, — сказала Эдна, — выброси наконец из головы эту историю!

— Какую еще историю?

— Про то, что «девочка должна быть в форме». Я же сказала еще утром, что ты прав. Весь день я думаю об этом, и мне стыдно как никогда, поверь. Но, Генри, все мы совершаем неразумные поступки, это же не значит, что мы изменили своим взглядам, разучились серьезно смотреть на вещи. Что поделаешь, женщина есть женщина.

— Эдна, есть такое понятие, как интуиция. С нашей точки зрения — прежней точки зрения, — ты была не права. Потому что сделала то, что сделала, многого не зная. Сегодня я весь день обдумывал эту историю и пришел к выводу, что твоя интуиция тебя не подвела.

— Не понимаю.

— Сегодня, — улыбнулся Генри, — я решил принять это предложение. Я ушел из музея и…

— Что ты говоришь? Ты хочешь, чтобы Джойс снималась в кино? Нет!

— Не нет, а да. Именно этого я и хочу. Съемки пойдут ей только на пользу. У них великолепная система. Мне сам Фишбейн рассказывал. Лично. Психиатры, диетврачи и все прочее.

— Какой вздор! Генри, что с тобой происходит?

— Ты помнишь то норковое манто?

— Это шутка? Да нет, непохоже. Ты говоришь серьезно. Выходит, чтобы получить норковое манто, я должна отпустить Джойс сниматься? И это говоришь ты?! Боже, мы женаты уже десять лет и…

— Не валяй дурака. Разве дело в норковом манто? Это лишь символ всего остального.

— Хорошенький символ. Нет, уволь. — Она встала и подошла к окну. — Постой, — сказала она, повернувшись, когда Генри заговорил снова. — Все это как-то странно, прямо как в плохой пьесе. Ты разом все уничтожил. Абсолютно все. Нашу жизнь, наши ценности, себя самого. Теперь я просто не знаю, кто ты.

— Ерунда. Я вижу, с тобой сейчас бессмысленно спорить. Надеюсь, ты передумаешь, когда узнаешь подробности.

— Ты так думаешь? — мрачно спросила Эдна.

— Как бы то ни было, дело сделано. Я ушел из музея. Я принимаю предложение.

— Я — мать Джойс.

— А я ее отец. И твой муж.

— Нет. Господи, как странно. Ведь ты бы мог завести любовницу, мог бы начать пить. У нас были бы бесконечные слезы, ссоры и скандалы, мы были бы несчастны. И все же ты оставался бы моим мужем. Но стоило тебе произнести всего несколько опрометчивых слов — и ты мне не муж. Чужой человек.

— Не так громко. Кажется, Мэй вернулась. Мэй прошла прямо в столовую.

— Успела на почту? — спросил Генри. — Мое заявление об уходе, — пояснил он Эдне.

— Ты заберешь его назад.

— Ты бы его видела, — улыбнулся Генри.

— Успела, сэр, — выпалила служанка. — Вам телеграмма, сэр. — Она вручила телеграмму Генри.

— Может быть, из Голливуда, — сказал он. Люди разного общественного положения открывают телеграммы совершенно по-разному. Генри развернул свою с высокомерием человека, уже облаченного в желтый жилет. Телеграмма раздела его донага: «Все отменяется тчк Фишбейн».

ЛОВЕЦ ЧЕЛОВЕКОВ

Олан Остен, точь-в-точь пугливый котенок, взошел по темной скрипучей лестнице домика неподалеку от Пелл-стрит и долго тыкался в двери на тускло освещенной площадке, пока не отыскал затертую табличку с нужной фамилией.

Он толкнул дверь, как было ведено, и очутился в комнатушке с дощатым столиком, креслом-качалкой и стулом. На грязно-бурой стене висели две полки, заставленные дюжиной флаконов и склянок.

В качалке сидел старик и читал газету. Алан молча вручил ему свою рекомендацию.

— Садитесь, мистер Остен, — весьма учтиво пригласил старик. — Рад с вами познакомиться.

— Правда ли, — спросил Алан, — что у вас есть некое снадобье, крайне, так сказать, э-э… необычного свойства?

— Милостивый государь, — ответствовал старик, — выбор у меня невелик — слабительными и зубными эликсирами не торгую — чем богаты, тем и рады. Но обычного свойства у меня в продаже ничего нет.

— Мне, собственно… — начал Алан.

— Вот, например, — прервал его старик, достав с полки флакон. — Жидкость бесцветная, как вода, почти безвкусная, спокойно подливайте в кофе, молоко, вино, вообще в любое питье. И можете быть точно так же спокойны при вскрытии.

— Это, значит, яд? — воскликнул Алан отшатнувшись.

— Ну скажем, очиститель, — равнодушно поправил старик. — Отчищает жизнь. Скажем, пятновыводитель. «Сгинь, постылое пятно!» А? «Угасни, жалкая свеча!»

— Мне ничего подобного не нужно, — сказал Алан.

— Это ваше счастье, что не нужно, — сказал старик. — Знаете, сколько это стоит? За одну чайную ложечку — а ее достаточно — я беру пять тысяч долларов. И скидки не делаю. Ни цента скидки.

— Надеюсь, ваши снадобья не все такие дорогие, — сказал Алан с тревогой.

— Нет, что вы, — сказал старик. — Разве можно столько просить, положим, за любовное зелье? У молодых людей, которым нужно любовное зелье, почти никогда нет пяти тысяч долларов. А были бы — так зачем им любовное зелье?

— Очень рад это слышать, — сказал Алан.

— Я ведь как смотрю на дело, — сказал старик. — Услужи клиенту раз, он к тебе придет в другой. И за деньгами не постоит. Подкопит уж, если надо.

— Так вы, — спросил Алан, — вы и в самом деле торгуете любовным зельем?

— Если бы я не торговал любовным зельем, — сказал старик, потянувшись за другим флаконом, — я бы о том, другом, вам и говорить не стал. В такие откровенности можно пускаться только с теми, кого обяжешь.

— А это зелье, — сказал Алан, — оно не просто — знаете — не только…

— Нет, нет, — сказал старик. — Постоянного действия — что там телесное влечение! Но его тоже возбуждает. Да, да, возбуждает. Еще как! Неодолимое. Неутолимое. Непреходящее.

— Скажите! — заметил Алан, изобразив на лице отвлеченную любознательность. — Бывает же!

— Вы подумайте о духовной стороне, — сказал старик.

— Вот-вот, о ней, — сказал Алан.

— Вместо безразличия, — сказал старик, — возникает нежная привязанность. Вместо презрения — обожание. Чуть-чуть капните зелья какой-нибудь барышне — в апельсиновом соке, в супе, в коктейле привкуса не дает, — и любую резвушку и ветреницу станет прямо не узнать. Ей нужно будет только уединенье — и вы.

— Даже как-то не верится, — сказал Алан. — Она так любит ходить по гостям.

— Разлюбит, — сказал старик. — Ее станут пугать хорошенькие девушки — из-за вас.

— Она действительно будет ревновать? — вскричал Алан в восторге. — Меня — ревновать?

— Да, она захочет быть для вас целым миром.

— Она и так для меня целый мир. Только она об этом и думать не хочет.

— Подумает, вот только глотнет снадобья. Как миленькая подумает. Кроме вас, ни о ком и думать не будет.

— Изумительно! — воскликнул Алан.

— Она захочет знать каждый ваш шаг, — сказал старик. — Все, что с вами случилось за день. Всякое ваше слово. Она захочет знать, о чем вы думаете, почему улыбнулись, почему у вас вдруг печальный вид.

— Вот это любовь! — воскликнул Алан.

— Да, — сказал старик. — А как она будет за вами ухаживать! Уставать не позволит, на сквозняке сидеть не даст, голодным не оставит. Если вы задержитесь где-нибудь на час, она будет с ума сходить. Она будет думать, что вас убили или что вас завлекла какая-нибудь красотка.

— Нет, такой я Диану даже и представить не могу! — восхищенно воскликнул Алан.

— Представлять и не понадобится, все будет наяву, — сказал старик. — И кстати, ведь от красоток не убережешься, и если вы, паче чаяния, когда-нибудь согрешите — то не волнуйтесь. Она в конце концов вас простит. Она, конечно, будет ужасно страдать, но простит — в конце концов.

— Никогда! — пылко выговорил Алан.

— Конечно, никогда, — сказал старик. — Но если такое и случится — не волнуйтесь. Она с вами не разведется. Ни за что! И конечно, сама никогда не даст вам никакого повода — не для развода, нет, а для малейшего беспокойства.

— И сколько же, — спросил Алан, — сколько стоит это поразительное средство?

— Ну, подешевле, — сказал старик, — подешевле, чем пятновыводитель — так ведь мы его с вами условились называть? Еще бы! Он стоит пять тысяч долларов за чайную ложечку — и ни цента скидки. В вашем возрасте такие снадобья не по карману. На них надо копить и копить.

— Нет, а любовное зелье? — сказал Алан.

— Ах да, зелье, — сказал старик, выдвигая ящик кухонного стола и доставая крохотный мутный пузыречек. — Доллар за такую вот бутылочку.

— Вы не поверите, как я вам признателен, — сказал Алан, глядя, как пузыречек наполняется.

— Большое дело услуга, — сказал старик. — Потом клиенты снова приходят, в летах и при деньгах, и спрашивают что-нибудь подороже. Вот, пожалуйста. Сами увидите, как подействует.

— Спасибо вам еще раз, — сказал Алан. — Прощайте.

— Au revoir [52], — сказал старик.

МАДЕМУАЗЕЛЬ КИКИ

Ла Кайо находится на скалистом берегу неподалеку от Марселя и окружает самую маленькую гавань на юге Франции. В этой подковке мокнут у берега лодок двадцать, а владельцы их коротают вечера в кафе Рустана.

Возле кафе имеется пятачок с фонарем и затерханное деревце. Спереди проходит шоссе, а за ним плещется море. В кафе восемь или десять столиков, у дверей — обычная оцинкованная стойка, а на стойке подставка с фотографиями, с видами Ла Кайо. Виды все больше буроватые, фотографии выцвели, давно уж они здесь красуются. На одной из них запечатлен теперешний владелец кафе с каким-то обручем в руке и безучастным выраженьем на лице. От подставки до края стойки фут или около того; там день-деньской дремлет Кики. Кики — это пожилая кошка, которую преждевременно состарила ее страстная натура.

Нет там у них Кинси [53], в кошачьем мире, а то бы он сообщил нам кое-что прелюбопытное. Ну вот, например, в жизни кошек бывают периоды, когда дама более обычного интересуется общением с противоположным полом. Такие периоды бывают чаще и реже, дольше и короче. Иногда дважды в году, иногда трижды, а на пламенном юге случается, что и четыре или пять раз. Кики не ханжа, однако к такой невоздержанности отнеслась бы свысока. Ее период случался лишь единожды в год. Приходится, впрочем, признать, что длился он в невисокосные годы ровно триста шестьдесят пять дней.

Кики — видная, здоровенная кошка, но красивой ее не назовешь. Ее угловатый костяк кое-как обтянут свалявшейся и выцветшей, точно замусоренной шерстью, а бока, неровные и бугристые, похоже, распирают пружины матраса с той же мусорной свалки. Как известно, кошачьи любовные игры сопровождаются весьма существенным вокальным дивертисментом, и на этот счет Кики не повезло еще более, нежели с наружностью. Такого унылого, тоскливого и отвратного воя, какой она испускала, никто никогда и не слыхивал. Ее вой леденил кипучую кровь тамошних котов, которых дотоле укрощала только смерть либо мистраль.

И эта-то угрюмая, нескладная, костлявая уродина каталась как сыр в масле и жила в большом почете с людской, а равно и с кошачьей стороны. Обычно кошки в Ла Кайо не ведают хозяев и кормятся на помойках; но всякий рыбак, покидая заведение Рустана перед закрытием, непременно отвешивал учтивейший bon soir [54] мадемуазель Кики. Вдобавок, что не менее важно, каждый вечер тот или другой из них привязывал лодку невдалеке от кафе и приносил в обрывке сети или какой-нибудь жестянке рыбное месиво — чересчур костистую или просто непродажную рыбу. В том числе довольно часто попадались и жирные сардины, и нежные мерланы, затоптанные на дне баркаса.

Понятно, делалось это неспроста, ибо кошкам в Ла Кайо, повторяю, жилось несладко. Дело в том, что перед яростным, леденящим мистралем, когда все местные коты и кошки, забыв о голоде и прочих вожделеньях, забивались куда ни попадя, Кики, предчувствуя одинокую ночь, воздевала свою щетинистую морду и разражалась такими возгласами тоски и разочарования, что у слышавших мороз проходил по коже, точь-в-точь как от жестокого ветра.

А когда небывалый мистраль 1951 года мчался по долине Роны, еще до того, как он разметал и прибил камыши Камарга, Кики подняла такой оголтелый вой, что его и поныне вспоминают. Вспоминают еще и о том, что под утро сорвало и унесло в море два баркаса. И после урагана 1953-го за Кики окончательно признали сверхъестественное чутье. Заслышав ее пронзительные вопли, рыбаки чесали в затылке, из дому не выходили и под завыванья ветра соглашались, что сколько бы Кики рыбы ни съела, получает она свое недаром.

Получала-то она даже больше, чем могла съесть, но избыток не пропадал. Поздно вечером, проводив последнего посетителя, Рустан опрокидывал стулья сиденьями на столики, оставлял гореть одну — единственную лампу и приносил из кухни большое блюдо с обильным рыбным рационом Кики на пятачок под фонарем. Кики, будьте уверены, терлась тут же у ног и приступала к трапезе, лишь только блюдо клацало оземь.

Честный Рустан возвращался в кафе, запирал дверь на засов, гасил последнюю лампу и укладывался спать.

Бледный, мертвенный свет сеял уличный фонарь; и светились зеленоватым огнем двенадцать круглых глаз бродячих котов, сидевших на парапете, под скамейкой, между ящиками с пустыми бутылками — кому где удобнее. В Ла Кайо все коты и кошки более или менее бродячие, но эти уж были подонки из подонков, не коты, а сущие скоты.

Ни один из этих голодных бродяг не осмеливался подползти и покуситься на роскошные яства, которыми напоказ услаждала душу Кики. Амазонка кормилась лучше их всех и шутя осилила бы любого; а помешать ей кормиться было не в их силах. Они лишь глазели, затаив дыхание, как она ухватывает рыбу за голову, пережевывает ее туловище и сплевывает хвост. Будь среди них кот-философ, он мог бы заметить, что от сытости краше не становишься: комковатые бока мегеры от поедания сытной рыбы ничуть не делались глаже. Напротив, колтуны и бугры выступали еще ужаснее прежнего. Неизвестно, впрочем, было ли сделано это наблюдение.

Когда Кики завершала трапезу, блюдо почти наполовину пустело. При этом один-другой изголодавшийся зевака, бывало, издавал сдавленный и нетерпеливый возглас. Кики оставляла без внимания эту невежливость и не спеша принималась за туалет — ни дать ни взять пожилая чаровница, медлящая перед зеркалом в полной уверенности, что с ее богатством она может и потомить поклонника.

Покончив с туалетом, она отдалялась от блюда на шаг-другой и донельзя фальшиво мурлыкала пару куплетов из кошачьего ариозо на мотив «Parlez moi d'amour» [55]. Ее наемные обожатели подползали украдкой, не поднимаючи брюха от земли, и вскоре окружали ее, глядя немигающими взорами на омерзительные прелести; они наперебой затевали серенады столь неправдоподобные, ненатуральные и отчаянные, что казалось, это вопят в аду отверженные души. Именно из-за этих жутких концертов здешние коты и слывут несносными; за это их гонят, клянут и держат впроголодь, а они с голодухи вопят еще пуще, стараясь перекричать друг друга. Так что круг воздыхателей Кики — во всех отношениях порочный круг.

Одной Кики нравился этот адский хор, и она внимала ему с видом знатока. Кто-нибудь из вокалистов начинал ей казаться голосистей и мужественней прочих; она принюхивалась, обдавая его обнадеживающим благоуханием недавней трапезы, затем издавала дикий одобрительный вопль, и все тут же смолкали, поняв, что орать больше нечего.

Дело было ясное, и приступали к нему немедля, без всяких ужимок и без ложной скромности. А вот тут как раз наблюдалось любопытнейшее явление: очень все-таки жаль, что доктор Кинси обошел своим вниманием кошачьи любовные утехи. Кики, понятно, была занята по горло, не говоря уж о ее избраннике, который, предвкушая награду, старался на совесть; и блюдо с обильными остатками рыбы могло стать чьей угодно добычей, однако же никто из отвергнутых ухажеров, осатанелых от голода, не пытался к нему подобраться. И удерживала их отнюдь не щепетильная честность, а единственно лишь присущее их натуре патологическое любопытство, которое предстанет взору всякого, кому вздумается за полночь прогуляться по закоулкам и пустырям большого города. Круглые глаза неудачников немигаючи созерцали беспардонное соитие, и круг, опять-таки порочный, оставался кругом. Время от времени кто-нибудь из отощалых зверей испускал глубокий стон — ведь редкий среди нас настолько погряз в грехе и безумствах, что не сознает, как дорого он за это платит; и все же зачарованные, завороженные, загипнотизированные коты не трогались с места.

Через некоторое время Кики усаживалась; разглаживала усы, осматривалась и возвращалась к покинутому блюду. Любовнику дозволялось сопровождать ее, и ни стыда, ни смущенья он при этом не выказывал. Остальные же, не поступившись добродетелью и вконец озверев от голода, понуро брели к помойкам Ла Кайо, нимало не изобильным.

Таким-то образом уродина Кики жила себе да поживала, словно самая что ни на есть домашняя кисанька. А в те ночи, когда голодные коты, предчувствуя мистраль, забивались по своим дырам, она поднимала тоскливый, исступленный вопль, который служил предупрежденьем рыбакам, которые за это делились с нею уловом, и наша потасканная Клеопатра прикармливала своих Цезарей и Антониев. Вот и еще один порочный круг: может статься, их в нашем мире больше, чем принято думать.

Так обстояли дела уже несколько лет, когда некая весьма краснолицая дама продала свой большой дом в Марселе и купила маленький в Ла Кайо, где она, кстати сказать, родилась. Там она и решила дожить остаток дней в довольстве и покое. С нею прибыл ее кот по имени Мотылек: опрятный, щеголеватый, жизнерадостный и ухоженный, чистенький хоть на выставку, с шелковистой шерсткой, он горделиво носил красный ошейничек лакированной кожи.

Совершенства на свете нет, и у Мотылька тоже был небольшой Изъян — пустячный, то есть просто говорить не о чем, и в общем-то даже благоприятный для него; однако в этой глуши о таком и слыхом не слыхивали — котов здесь домашними животными не считали и одомашнивать не пробовали.

Словом, в первый же вечер, как его выпустили, Мотылек этаким фатом отправился в гавань — совершеннейший галантерейщик на курорте, жизнеутверждение пухлявости и воплощение обходительности и самодовольства. Он появился перед кафе в тот самый миг, когда Рустан поставил на пятачке блюдо с рыбой; и рассудил, что такому гостю, как он, здесь честь и место, а покушавши, он расскажет тысячу забавных историй из марсельской жизни. Он приветливо мурлыкнул, задрал хвост и живехонько пристроился к блюду.

Кики сперва опешила от такой наглости, но затем отвесила ему такую оплеуху, какая ему и в страшных снах не снилась. Он залепетал извинения и попятился, но и это ему вышло боком. Надо было удирать сломя голову, а то Кики решила, что он не больно торопится, мгновенно выпустила когти и двумя лапами враз обработала его так, что он без оглядки помчался восвояси, к хозяйке и заступнице, усеивая набережную клочьями шелковистой шерстки.

Однако же рыбу он успел нюхнуть, и вкусный аромат не давал ему покоя. Через день-другой он исподтишка явился снова; и ухажеры Кики, не будь они столь поглощены своим занятием, могли бы заметить его унылую морду, выглядывавшую из-за дерева. Вскоре он вполне разобрался, что тут происходит — нечто подобное он видывал в Марселе. На следующий вечер он подобрался поближе и занял место среди завсегдатаев. Те косились на него скорее недоуменно, нежели враждебно: и вовсе не его городская повадка, холеный вид и блестящий ошейник смущали и ставили в тупик рыцарей удачи — нет, тут причина была потоньше и поглубже. Со своим братом они быстренько управились бы по-свойски, но Мотылек был какой-то не такой. Почему — этого они ухватить покамест не могли: вроде бы он и отличался ухваткой, но ухватиться-то было как бы и не за что.

Да и Кики взглянула на нового поклонника другими глазами. Ошейник ее прямо-таки пленил: как-никак признак прочного социального положения, а на это женский пол падок, даже самые отпетые среди них. К тому же она заметила, какой он гладкий и плотный: увы, она не первая обманулась внешностью. Подобно его соперникам, она чуяла в нем что-то странное, но прибыл-то он из Марселя, может быть, потому? «Эх, была не была! — подумала она. — Почем знать?» Приблизив нос к мордочке Мотылька, она сипло прокаркала любовный призыв. Тщеславный горожанин с кокетливой улыбкой изобразил сладострастное мяуканье и взялся как умел за то дело, которое вознаграждалось рыбой.

Круглые глаза наблюдателей мигнули; они обменялись взглядами и подсунулись ближе с близоруким выражением. Кики сперва сохраняла терпенье — она подумала, что кавалер обучает ее модным изыскам, — потом раз-другой явственно дала ему понять, что от него требуется, и наконец, убедившись в тщете его усилий, обернулась и одним ударом лапы отшвырнула незадачливого кастрата в канаву. Затем она без малейших проволочек выбрала ему преемника, и все пошло по-заведенному.

Мотылек выбрался из канавы, подрагивая от унижения. Он убрал из-за ушка гадкую грязь, присмотрелся и увидел, что происходит. Взгляд его упал на покинутое блюдо с рыбой. Обделенный судьбой, он был зато, в отличие от присутствующих, обделен и патологическим любопытством: по сравнению с рыбными яствами зрелище это не представляло для него никакого интереса.

Он подполз ближе в надежде сцапать сардину и улепетнуть, но быстро понял свое громадное преимущество перед голодранцами, которым готов был завидовать. Он видел, что они злобно сверкают глазами в его сторону, слышал глухое рычание, заметил, как один-другой кот судорожно дернулся, однако же все оставались на своих местах, как пригвожденные. Размышляя о том, сколь забавно устроена жизнь. Мотылек со смаком уплел рыбу до последнего кусочка, вылизал блюдо и удалился к себе на горку прежде, чем кто-нибудь вздумал за ним погнаться.

Вскоре заколдованный круг распался, и Кики в сопровождении нетерпеливого селадона прошествовала к трапезе. Изумленными, пустыми, круглыми глазами обвели они пустое, чистое блюдо, на котором не осталось ни чешуйки.

Воспоследовало нечто еще небывалое. Обманутый в лучших ожиданиях любовник гнусно выругался и закатил Кики здоровенную плюху. Злополучная должница, чувствуя непрочность своей позиции, не посмела вознегодовать; она лишь съежилась и прижала уши, а разъяренный кот следом за недавними соперниками отправился рыскать по помойкам.

На другой вечер у Кики было не шесть, а всего лишь пять воздыхателей. Кот, оставленный накануне с носом, не удостоил явиться-то ли он лелеял свою законную обиду, то ли решил, что отбросы питательнее, чем любовные труды, которые, чего доброго, опять не окупятся.

И он рассудил верно. Едва лишь Кики с очередным избранником занялись делом, как откуда ни возьмись появился Мотылек. Он прошел к блюду небрежной походкой, не сморгнул под безнадежным и яростным взором прижатой к земле Кики и внимал стенаниям завороженных зрителей, точно сибарит за обедом бродячему скрипачу, терзающему басовую струну. При этом он воздавал должное угощенью и снова съел всю рыбу без остатка.

Назавтра число поклонников Кики убавилось до четырех, затем явились только трое, а к концу недели не стало ни одного.

Несколько дней после этого Кики была так расстроена и подавлена, что на нее жалостно было смотреть. Она сидела зажмурившись, с разинутой пастью, и лишь иногда поводила лапой из-за ушей к носу, точно вычесывала какую-то мысль из своей очумелой головы. Наконец ей это удалось. Она встала, потянулась и под вечер пошла на пригорок проведать Мотылька.

Тот, завидев ее из окна, не выказал особого желания выбираться из теплой гостиной на январский холод. Вскорости, однако, хозяйка настоятельно посоветовала ему пойти погулять, и он с трепетом предстал перед кошкой, которую обездолил. Представьте его облегчение, когда после самого сердечного приветствия ему была предложена нежная и целомудренная дружба со всеми ее выгодами. Поначалу он не поверил, но был приглашен отужинать вдвоем свежей рыбкой; с жаром приняв приглашение, в полночь Мотылек сидел рядом с Кики у полного блюда.

Правда, взглянув, как гость уписывает за обе щеки, хозяйка не сдержала глухого урчания, которое, вероятно, объяснила тем, что подавилась косточкой. Увы, лучше бы самому бедняге Мотыльку подавиться коварным угощением!

Некоторое время эта парочка была неразлучна, и все дивились их приятельству — а пуще всех бывшие воздыхатели, которые, притаившись поблизости, гневно созерцали совместные трапезы Кики и ее наперсника. Новоявленных друзей видели в разных концах гавани; бывало, они просиживали час за часом, почти касаясь носами, явно погруженные в долгую беседу. Кики наверняка выслушивала забавнейшие истории из марсельской жизни, а Мотылек осваивался в Ла Кайо.

И вот настал день, когда две неимоверно длинные тучи протянулись по небу, солнечный свет померк и повеяло леденящим, пронизывающим до костей холодом. Очевидно, надвигался мистраль; весь вопрос был в том, насколько свирепый и долго ли он будет свирепствовать.

Кики принюхалась к зловещему дуновенью и повела Мотылька на пристань, где они часок-другой посидели под волнорезом. Кики хаяла свой гостеприимный стол и пылко вспоминала о том, как она в юности плавала зайцем на баркасах и как вкусны были свежепойманные целенькие сардины, бьющиеся на дне лодки.

Мотылек не знал иных утех, кроме чревоугодия, и был поэтому превеликим лакомкой. Он утер набежавшие слюнки и пошел понюхать баркасы, сулившие такие неземные наслаждения. Кики расхвалила ему умопомрачительно дряхлую посудину под названьем «Братья Гобинc», самую жалкую лодчонку во всей гавани; и простак, млея от вожделенья, вскочил на борт и укрылся под скамейкой.

А Кики вернулась в кафе Рустана, где собрались рыбаки, обсуждая, выходить ли в море или переждать мистраль.

— Было о чем спорить, — сказал один из них, заметив ее. — Посмотрите на Кики. Вон она какая — спокойная, тихая, ухом не ведет. Я вам говорю: ветер еще до ночи уляжется.

— Да вряд ли, — возразил другой. — Похоже, налетит сущий ураган.

— Ураганом и не пахнет, — заявил третий. — А то бы Кики уже сейчас завывала громче всякого урагана. Она свое дело знает и промашки не даст. Я седьмой год только ей и верю. Кики вернее всякого барометра, вернее, чем радио, и вы как хотите, а мне улов нужен.

Поговорили еще немного; но безмятежный вид Кики успокоил самых недоверчивых, и вскоре после полуночи все до одного разбрелись по лодкам.

А под утро мистраль, какого и старожилы не упомнят, обрушился на устья Роны. Баркасы отогнало далеко в море, и когда они с горем пополам вернулись, «Братья Гобинc» как в воду канули вместе с экипажем.

Во всем винили Кики, и поделом.

— Эта старая паскуда морочила нам голову, — говорили рыбаки. — В погоде она смыслит как последний чурбан. Ее надо повесить на пристани.

Ругмя ругая ее, они все же нанесли вечером кучу негодной рыбы — так уж у них было заведено. Кики по обыкновению съела только половину, и среди кошачьего отребья разнеслась весть о том, что усердие и труд ожидает достойная награда. Полуночные сборища ветеранов приватного клуба возобновились, и Кики поднимала жалобный вой, только учуяв приближение разлучника-мистраля. Она заново укрепила репутацию предвестницы погоды, вечерние даянья не скудели, и порочный круг опять сомкнулся.

ОТПРЫСК КИКИ

На белых холмах за Ла Кайо имеется цементный заводик, самый крохотный в мире: посмотреть — так никакой не заводик, а совершеннейшая кофемолка. Месяц-другой-третий — и, глядишь, цемента уже хватает загрузить целый пароход; тогда появляется «Звезда Средиземноморья», забирает цемент и отвозит его в Алжир. Поэтому однажды весенней ночью, когда городишко был выжжен лунным светом, словно пожаром (дома стояли пепельно-белые, зияя провалами окон), у пристани загудел и пришвартовался старенький грузовой пароход.

Сперва он был просто темным пятном на дальней блескучей зыби. Потом проскользнул в горловину бухты и возник, точно башня, заполнив всю гавань и выросши над подковой домишек. Светились каюты, виднелись склоненные лица; казалось, приплыл целый город. Безобразная труба возвышалась над крышами Ла Кайо. Трижды без всякой надобности взревела сирена, затем огни один за другим погасли, и пароход стал дожидаться дня.

Честной народ перевернулся с боку на бок (все ж таки время позднее, час ночи) и заснул крепче прежнего. Безлюдье, неистовый лунный свет, выбеленные светом дома и огромная черная пароходная туша в гавани — вот и все.

Безлюдье безлюдьем, а на террасе у кафе Рустана престарелая и страшноватая Кики почти что ополовинила большое блюдо с рыбой, и на почтительном расстоянии ее обсели и пожирали глазами продажные обожатели. Они дожидались: вот-вот она сделает перерыв, подступит к ним и выберет сегодняшнего любовника, а тот, воздав должное ее мерзостным прелестям, сподобится докушивать рыбные яства. Таким-то образом негодница Кики соблазняла и развращала здешних голодных и беззастенчивых котов.

Но в эту ночь полюбовная сделка странным образом не состоялась. С борта «Звезды Средиземноморья» перекинули сходню на причал, и по ней вразвалку сошло существо, которое лишь очень педантичный зоолог рискнул бы назвать котом. Морда у этого существа была такой несусветной округлости, что перед нею все круглое — например, луна, тарелки или мельничные колеса — казалось щербатым и сплюснутым. Усы его торчали, как иглы дикобраза, и колесом выпирала могучая грудь, даром что сломанным ребрам он и счет потерял. Лапы у него были кургузые, а когти громадные, точно крючья. За этим устрашающим фасадом тулово, правда, суживалось, но суживалось по-львиному. Куцый вздернутый хвост походил на кокарду; из-под него виднелись мощные жизненные двигатели этого жуткого котохряка.

Он был измызган смолой и смазкой, испятнан засохшей кровью. Уцелевшая шерсть топорщилась как проволока; где ее не было, там чернела надежно выдубленная голая шкура. Вероятно, это кошачье отродье заскочило на борт парохода в каком-нибудь захолустном североафриканском порту, явившись из пустынных краев, где некогда долгими бессонными ночами джинны и демоны гнусно совокуплялись с прародительницами кошек.

Ступив на твердую землю, он издал сиплый зык и прямиком припустился к кафе Рустана, будто издали учуял пиршество.

Явился он, когда Кики роскошествовала за дразнящим туалетом, а соискатели ее милостей льстиво завывали, и злоба пополам с отчаянием пробивались в их голосах сквозь напускное любовное томленье.

Пришелец с ходу оценил положение дел: не таковский он был, чтобы осматриваться и медлить. Он прошел к блюду, по пути расшвыряв поклонников, как котят, отбросил в сторону возмущенную Кики и вмиг управился с обильными остатками трапезы — залога и вместе награды любви.

Затем случилось то изумительное, о чем Кики никогда не суждено было забыть. Бесцеремонный лиходей, облизывая верхнюю губу языком, похожим на двухдюймовый напильник, вдруг перевел взгляд на Кики, съежившуюся и рычащую. Без малейшей заминки он прыгнул на нее, вцепился зубами в ее холку и уделил ей толику от легендарных моряцких щедрот. Затем тут же потерял к ней всякий интерес, встряхнулся, почесался и надменно прошествовал по улице, навеки запакостив дорогою двери мэрии долгой струей, в двадцать раз более вонючей, чем у обычных котов. Он вернулся к своему кораблю, взошел по сходне — и был таков.

Потрясенная Кики воздела взоры к небесам. Она, пожалуй, даже и не очень обиделась на фамильярное обращение незнакомца — столь многое в нем пришлось ей по сердцу. Да, и кстати — рыбу-то он съел до того. «Вот она, значит, какая бывает любовь», — подумала Кики, и ее увядшая душа воспрянула.

С этого часа она стала другой кошкой. Поклонникам больше ничего не Перепадало — разве что лишний раз по уху. Однако избыток сардин находил достойное применение: его съедала сама Кики. Чудеса, да и только: она кормила не одну себя, ибо моряк оставил по себе ощутимую память.

Столь сокровенные тайны недолго остаются сокрытыми. Вскоре город с мала до велика обсуждал интересное положение Кики. Все глядели ей вслед, а она горделиво прохаживалась, и под костистой ее хребтиной моталось громадное шишковатое брюхо, точно гамак, полный каменьев. Подсчитывали ее годы на пальцах, затевали споры, даже ссорились. А она блаженно растягивалась на солнышке, и разносило ее с каждым днем все больше, никто уже прямо-таки глазам не верил.

Когда подошли ее сроки, роженица удалилась в заброшенный дом на набережной. Рустан каждый вечер выносил ей блюдо на террасу, и она была тут как тут: лишь только он закрывал за собою дверь, металась, словно тень, из темноты и дочиста пожирала всю рыбу. А вообще на глаза не показывалась.

Минула неделя-другая, и вдруг поднялся неописуемый галдеж. На набережной все оборачивались, рыбаки прекращали чинить сети, лавочники спешили к дверям. Кики вела домой потомство.

Но что это? Где остальные? У нее всего один? Да, но каков! Посмотрите, посмотрите на этого котеночка!

Следом за Кики вразвалочку плелся, задрав куцый хвост, котофей с глазами, точно стеклянные крыжовины, и, глядя на него, все разражались опасливым хохотом. Этот малютка, шипевший на каждую тень, уродством пошел в мать и унаследовал могучее до безобразия телосложение своего блудного папаши.

Кики принимала галдеж за приветствия, выступала чинно и наконец зашла в кафе честного Рустана, который при виде ее отпрыска уронил на пол тарелку pieds et pacquets [56], которыми только что собрался полакомиться в уголку.

— Ну, тут дело ясное, — заметил церковный сторож. — С виду как есть язычник, и назвать его надо Вольтером.

Юный Вольтер, как бы откликнувшись, прошелся по столику, куда его посадили на обозрение, и вылакал у церковного сторожа пиво из поддона.

После этого он обосновался в кафе, презрев иссохшие сосцы своей матери, и сколько пива ему ни давали, ему все было мало. Иной раз он соглашался хлебнуть и молочка, особенно с хорошей добавкой коньяка или рома. Ел он все, что подвернется, но всему предпочитал селедку пряного посола или ломтик салями. Чистоплотностью не отличался.

Кики радовалась, что сынка привечают, а сама обожала его без памяти, к вящему прискорбию прежних ее обожателей, нетерпеливо ожидавших возврата к обычаям старины. Они появлялись каждый вечер в надежде, что сыночек подрастет и они с матерью рассорятся, но не тут-то было. Их неизменно отгоняли подальше от блюда, и им оставалось лишь издали смотреть, как ненавистный Вольтер набивает ненасытное брюхо лучшими кусками.

Он взрастал, как на дрожжах, и с возрастом становился все безобразнее. Очень быстро сравнялся он в размерах с мамочкой и вместе с нею лупцевал горе-поклонников. А старая кошка не могла на него налюбоваться и по-прежнему вылизывала бы ему морду, но он не позволял: изо рта у нее, дескать, воняет.

И увы, наступил тот вечер, когда Кики, отогнав назойливых ухажеров, вернулась к блюду сардин и только было выбрала из них самую смачную, как вдруг получила увесистую затрещину: глядь, а ее любимый сыночек Вольтер наступает на нее, что твой тигр.

Она испустила тоскливый вой и подавилась им, ибо вторая затрещина была стократ увесистее первой. Вольтер кинулся на нее, она покатилась кувырком и наконец, дрожа, скрючилась в канаве.

До ушей ее донеслось призывное мурлыканье сынка, надтреснутое и сипловатое, — и Кики подняла морду в надежде, что это он так пошутил, что все это детские проказы. Старое сердце ее затрепетало, когда она увидела, как из темноты явилась на зов жалкая и ничтожная рыженькая кошечка с кукольной мордашкой; она подскочила к блюду и поспешно принялась за еду.

Вольтер с рыженькой на глазах у голодной Кики уплели всю рыбу; затем они сблизили носы, и гавань огласилась их любовною серенадой. Глядя на дальнейшее, Кики не раз вспомнила незнакомого мореходца, который спроворил ей это нещечко.

И настало самое печальное время долгой и когда-то размеренной жизни злосчастной Кики. Больней змеиного укуса язвила сыновняя неблагодарность. Ночь за ночью она поневоле наблюдала сцены, которые полнили ее сердце воспоминаниями, но обжигали, а не тешили — и вдобавок она изголодалась. Дошло до того, что ее былые наемники, которых она когда-то смиряла железным когтем, гнали ее с помоек — и она, вопя, убегала.

Морда ее обтянулась еще страшнее обычного; ребра жалобно торчали, хребет был как щербатый гребень, хвост обвис куском бечевы. Кошки редко кончают самоубийством, но Кики едва-едва не бросилась в воду с пристани.

И вот, когда она мрачно обдумывала этот акт отчаяния, город опять пробудился от рева сирены цементовоза. Заслышав первый гудок, Кики вздрогнула. На второй отозвалась глухим стоном. Раздался третий гудок: глаза ее зажглись диким блеском, и она кинулась к причалу.

Был тот же самый поздний час. Ту же сходню перекинули с борта. И вскоре появилась огромная мордень водоплавающего котохряка: он повел глазами и спрыгнул на берег.

Кики подскочила к нему, но он, надо сказать, на нее еле покосился, однако же направился явно к кафе Рустана: только этого ей и было надо. Она бежала сбоку, наверно, сетуя на свои горести, а он шел себе и шел, не сбавляя и не ускоряя шага. У котохряка была крепкая память, особенно на сардины.

По обыкновению уверенно вступил он на террасу, где его сын Вольтер как раз приглашал свою рыженькую скромницу разделить с ним ужин. Рыженькая подняла мордашку — и одним прыжком укрылась за кадкой с деревцем; там она, съежившись, ждала, что будет дальше.

Признаться, Вольтер несколько оробел при виде этакого чудища. Но на его коротком веку ему даже по морде толком не досталось: в нежном возрасте его неусыпно охраняла мамаша, а теперь, подросши, он сделался отчасти похож на отца и устрашал одним своим видом. В тот вечер он был еще смелее всегдашнего: рыбаки щедро разбавили его молоко ромом. И дерзкий юнец, напыжившись, пустил в ход обе лапы.

Его моряк-родитель, не ведая об их родстве (да если бы и ведал…), немного рассердился за оцарапанный нос и тут же показал бедняге Вольтеру, что делают с такими нахалами в Африке. Но для сына этот урок пропал втуне: отцовские зубы ляскнули, перекусывая артерию, и Вольтер испустил дух.

Кики созерцала возмездие с ледяным торжеством и таяла от умиления перед отмстителем. Вот — ее неблагодарный сын простерся бездыханным, а победитель хладнокровно закусывает. Едва он умял последнюю сардину. Кики подсунулась поближе с одной только мыслью — пережить вновь прежние восторги. Увы, ее. грубо отшвырнули в сторону: виновник ее радостей и бед, даже не оглянувшись на нее, без малейшей заминки оседлал рыженькую.

Кики, разумеется, была унижена; но она столько перестрадала, что отнеслась к делу философски. «Как-никак, — подумала она, — с этим подлым, бессовестным переростком-молокососом покончено, и мне уже больше не придется терпеть обиды и лишения по милости негодяя Вольтера. Пароход завтра уйдет; я вволю откушаю рыбки, и если немного останется, так найдутся, я думаю, любезные и услужливые охотники докушать».

Поэтому она запаслась терпением, и терпение ее было вознаграждено. Пароход уплыл вместе со своим лихим пассажиром; рыженькая при виде Кики опрометью удирала в темные закоулки. Кики ее не преследовала — зачем? Ей снова хватало сардин и любовных услад. Да и не сердилась она больше на это рыжее ничтожество, а свысока презирала ее.

Естественно поэтому, что она и не заметила, как ее жалкая соперница ровно через восемь недель после отплытия цементовоза совсем исчезла с глаз. Еще неделя-другая-третья — и Кики о ней вообще думать забыла; тем более ошеломительна была встреча на набережной, по которой однажды прошествовала, сияя гордостью, рыженькая в сопровождении шестерых здоровенных котят чудовищного вида. Плелись они вразвалочку, и глаза у них у всех были как стеклянные крыжовины. Каждый был живым подобием своего единокровного братца Вольтера, и задранные куцые хвостики знаменовали пришествие нового порядка, который не сулил ни покоя, ни сардин, ни любовных услад.

Примечания

1

Contemporary novelists/ Ed. J. Vinson. — Lnd.: St. James Press, 1976, p. 295.

2

Пресыщенный (фр.)

3

Вейсмюллер Джонни — прославленный исполнитель роли Тарзана. (Здесь и далее примеч. переводчиков.)

4

Пиранези Джиованни — итальянский гравер XVIII в.

5

Уистлер Джеймс-английский художник XIX в.

6

Зеленых бобов (фр.).

7

Переговоры (фр.).

8

Бичкомер (англ: beachcomber) - Бродяга, живущий на пляже и зарабатывающий пропитание продажей ракушек, прочих найденных на пляже вещей.

9

«Сладкое мясо» — щитовидная и поджелудочная железы.

10

Район в северной части Лондона, застроенный в конце XIX в.

11

Кэтлин-ни-Холиэн (Кэтлин, дочь Холиэна) — метонимия и символ Ирландии В одноименной пьесе ирландского поэта и драматурга У. — Б. Йейтса (1865–1939) Кэтлин-ни-Холиэн-старая женщина, которая призывает ирландцев к борьбе за независимость и преображается в прекрасную девушку.

12

«Кельтские сумерки» — движение ирландских поэтов-символистов и филологов начала века во главе с Йейтсом, проникнутое ностальгией по героическому прошлому древних кельтов.

13

Гэльская лига-националистическая организация ирландской интеллигенции, ставившая своей целью возрождение ирландского (гэльского) языка, вышедшего из употребления. Основана в 1893 г.

14

Хозяин гостиницы

15

Восьмом округе (фр).

16

«Парижская жизнь» (фр.) — название бульварной парижской газеты

17

Ресторанчики, кабачки (фр.).

18

Друзья мои… друзья мои, друзья мои, почему бы нам не пойти в бордель? (фр.)

19

«Три красавицы японки»(фр.)

20

Так называемая (фр.)

21

Наивностью (фр.).

22

Одна из главных торговых улиц в центре Лондона.

23

дурной запах изо рта (мед.).

24

На этом маленьком острове в Гудзоновом заливе недалеко от Манхэттена и рядом с другим островком, где находится статуя Свободы, в 1892–1943 гг. располагался эмиграционный центр США, где осуществлялся досмотр и карантин прибывающих в страну эмигрантов.

25

Главный лондонский оптовый рынок фруктов, овощей и цветов до 1974 г.

26

Пери - в древнеиранской мифологии: доброе волшебное существо в образе прекрасной крылатой женщины, охраняющее людей от злых духов

27

Из поэмы «Эпиталамий» Эдмунда Спенсера

28

Одна из старших комбинаций в покере, представляющая собой непрерывную последовательность карт одной масти.

29

Район Лондона.

30

Коктейль из виски, вермута, льда и содовой с лимоном.

31

Район Нью-Йорка, облюбованный хиппи, студентами и художественной интеллигенцией.

32

Коктейль из виски, горького пива, сахара и лимонной корочки.

33

Вареных рубцов (фр.).

34

Тушеной говядиной (фр.).

35

Рыбной похлебке с чесноком и пряностями (фр.).

36

Связь, сходство, зависимость (фр.).

37

Суматоха (фр.).

38

Валентине Родольфо — итальянский актер и танцор, кинозвезда Голливуда в 20-х годах, чье имя стало нарицательным для обозначения мужской красоты.

39

Смысл существования(фр.)

40

Присутствия духа (фр.).

41

От глагола «se laisser-aller» (фр.) — расслабляться.

42

Духа местности (лат.).

43

Симпатичным (исп., ит.).

44

Темпл Шерли (род. в 1928 г.) — американская актриса кино, в 1930-е годы прославилась исполнением ролей маленьких девочек.

45

…чем отвергнутая женщина — ставшая поговоркой сокращенная фраза из известной пьесы Конгрива «Скорбящая невеста» (III, 8).

46

Помеха (фр.); здесь — недоразумение.

47

Документальный фильм (1934) Роберта Флаэрти (США) о рыбаках на острове у берегов Ирландии. Классика мирового кино.

48

Женщина (фр.).

49

От «sex appeal» — «сексапильность», привлекательность (англ.).

50

Маг-гипнотизер из романа Дж. Дюморье «Трильби».

51

Брин Мор — привилегированный женский колледж в г. Пасадена, штат Калифорния; основан в 1885 г.

52

До свидания (фр.).

53

Кинси Альфред — известный американский врач-сексолог

54

Добрый вечер (фр.).

55

«Говорите мне о любви» (фр.).

56

Блюдо из устриц и соленой рыбы.

Content

Джон Кольер
Сборник новелл «На полпути в ад»

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР ДЖОНА КОЛЬЕРА

НА ДНЕ БУТЫЛКИ

НИЧЕГО, КРОМЕ ХОРОШЕГО

ВЕЧЕРНИЙ ЦВЕТОК

БЕШЕНЫЕ ДЕНЬГИ

ВЫ ОПОЗДАЛИ ИЛИ Я СЛИШКОМ РАНО?

КОГДА ПАДАЕТ ЗВЕЗДА

ВЕСЬ СЕКРЕТ В МУСКАТНОМ ОРЕХЕ

КИНО ГОРИТ

ДОЖДЛИВАЯ СУББОТА

НА ПОЛПУТИ В АД

ВСАДНИЦА НА СЕРОМ КОНЕ

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

ПЕРЕСТРАХОВКА

СТАРАЯ ДРУЖБА

ГАДКИЙ УТЕНОК

ОБНАДЕЖИВАЮЩИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

БЕЗ ПОСРЕДСТВА ГОЛСУОРСИ

ДЬЯВОЛ, ДЖОРДЖ И РОЗИ

AX, УНИВЕРСИТЕТ!

ДО ВСТРЕЧИ НА РОЖДЕСТВО

ДРУГАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

ТВОРЧЕСКОЕ СОДРУЖЕСТВО

НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ ЧЕРНЫ

ГЕЙ O'ЛИРИ

ПРИДУМАННЫЙ МИСТЕР ВЕЛЬЗИ

КАНАТА ХВАТАЕТ

НА ДОБРУЮ ПАМЯТЬ

ЗЕЛЕНЫЕ МЫСЛИ

ХИЩНАЯ ПТИЦА

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ

МЕХАНИЧЕСКАЯ КОШКА

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЯ

МЭРИ

В САМОМ АДУ НЕТ ФУРИИ СТРАШНЕЙ…

КАРТЫ ПРАВДУ ГОВОРЯТ

НЕВИДИМАЯ ТАНЦОВЩИЦА СО СТРЕТФИНА

ПРАВИЛЬНЫЙ ШАГ

ЧУДЕСА НАТУРАЛИЗМА

ВЕНСКАЯ ШКОЛА

НЕДУГ АНДЖЕЛЫ БРЭДШО

ВСЕ ОТМЕНЯЕТСЯ

ЛОВЕЦ ЧЕЛОВЕКОВ

МАДЕМУАЗЕЛЬ КИКИ

ОТПРЫСК КИКИ

Примечания