Зоя Гарина

Удачная партия

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы».

(1 Кор. 13:1–3)

Пролог

Осеннее солнце улыбнулось, озарив неяркими холодными лучами поредевшие кроны тополей с пожухлой бурой листвой, и снова исчезло за обрывком кудрявой грязной тучи, которую ветер-задира пригнал с северной части небосвода, сплошь затянутого серо-лиловой пеленой.

В тополином скверике, недавно прибранном добросовестным дворником от обильно опавшей листвы, на одной из деревянных лавочек, потерявших за лето значительную часть ярко-желтой краски, которой она была выкрашена ранней весной, сидел пожилой человек немного странной наружности. Он напоминал бомжа или бродягу: изрядно потертое темно-серое драповое пальто, не менее потертые черные джинсы, синяя вязаная шапочка, натянутая так глубоко на лоб, что детально рассмотреть лицо этого человека не представлялось никакой возможности.

Но странным казалось не то, как был одет этот человек, а то, что перед ним стояла шахматная доска с расставленными фигурами. Не нужно быть серьезным знатоком, чтобы с первого взгляда определить — шахматы старинные, антикварные и наверняка стоят целое состояние, даже если камни инкрустации по краю доски не настоящие рубины и изумруды.

Бродяга, назовем его так, вертел в правой руке, на которую была надета трикотажная синяя перчатка с обрезанными пальцами, черную пешку, его левая рука была спрятана в карман, а неподвижная поза и пристальный неотрывный взгляд на шахматную доску говорили о крайней степени задумчивости.

Из состояния оцепенения бродягу вывел радостный визг девчушки лет пяти в розовой длинной, до колен, курточке и такой же розовой шапочке с большим белым бумбоном. Она катилась на трехколесном велосипеде по дорожке сквера. Восторг ребенка был таким естественным и бурным, что мужчина оторвал взгляд от шахматной позиции, с интересом посмотрел в сторону мчавшегося к скамейке велосипеда и невольно улыбнулся.

— Дедушка! — громко и радостно крикнула девочка, остановив свой велосипед напротив скамейки. — Смотри, какой у меня велосипед! Мне его мама вчера купила! Тебе нравится?

— Очень нравится, — ответил бродяга, по-прежнему улыбаясь. — Не велосипед, а просто сказка!

— Да! Точно! Мы его купили в магазине «Сказка».

— В магазине «Сказка»? Где же это такой магазин?

— Здесь недалеко, — и девочка махнула рукой, указывая направление. — Это самый лучший детский магазин. Разве ты не знаешь?

— Нет, не знаю. Но теперь буду знать, — уверил бродяга.

— А что это у тебя? — спросила девочка, указывая пальчиком на шахматы.

— Это шахматы.

— Шахматы? А что это? — не унималась девочка.

— Шахматы — это игра, — ответил бродяга, подумал и добавил: — Для фокусников.

— А ты фокусник? — удивилась девочка.

— Да, — с достоинством кивнул бродяга.

— Ух ты! Как в цирке?

— Лучше.

Девочка, не скрывая восторга, потребовала:

— Покажи мне фокус!

— Сейчас.

Бродяга, не раздумывая, разрушил шахматную позицию, перевернул доску, достал из левого кармана недостающие фигуры, аккуратно сложил шахматы и встал со скамейки.

— Смотри, — сказал он и расставил руки. — Гули-гули…

На этот призыв со всех сторон стали слетаться непонятно откуда взявшиеся голуби необычного окраса: только белые и черные. Они облепили бродягу с головы до ног таким образом, что тот стал похож на фрагмент шахматной доски.

На старике уже не было свободного места, а голуби все летели и летели, опускаясь на скамейку, где лежала закрытая шахматная доска.

— Лиза! — раздался громкий строгий женский окрик. — Сейчас же вернись!

Бродяга взмахнул руками и хлопнул в ладоши. Голуби как по команде огромной стаей вертикально взлетели вверх.

Девочка, задрав голову, проводила птиц взглядом.

— Здорово! — покачала она головой.

— Лиза! Я кому сказала?! — повторила молодая женщина.

— Тебя зовут, — сказал старик девочке.

— Да. Это моя мама. Волнуется. Спасибо за фокус.

— Пожалуйста.

— До свидания, дедушка!

Бродяга проводил ребенка взглядом, улыбнулся, взял со скамейки шахматную доску и поспешил прочь.

Глава 1

Луна с запахом сыра

«Темнота. Надо же, темнота, а видно как днем! Что это за прутья? Железные, толстые. Клетка? Клетка. Я в клетке? Господи, в клетке. Почему? Как я в нее попал? Что за черт!»

Аркадий Францевич, которого в детстве мама ласково называла Аркадка Солнышко Мое, а местная пацанва, едва заметив толстого и неловкого Аркадия, задиристо выкрикивала: «Жиромясокомбинат две сосиски лимонад!», испытал неподдельный ужас. В панике он заметался, но обежав несколько кругов вдоль толстых, уходящих куда-то в небо прутьев, понял, что выхода нет. «Ловушка!»

Аркадий Францевич взял себя в руки и рассудил: «Спокойно! В конце концов, если выхода нет фактически, то это говорит лишь о том, что теория несовершенна. Надо искать теоретический выход!»

Он попытался собраться с мыслями, но что-то все время отвлекало внимание, заставляя крутить головой то влево, то вправо.

«Запах… Какой изумительный, восхитительный, божественный запах! Сыр! О! Где же? Где этот сыр?»

Запах становился все резче и невыносимее, и Аркадию Францевичу показалось, что все его естество стало огромным пустым желудком, ноющим от голода. Тогда он, собрав всю свою волю и справившись с желанием немедленно сорваться с места, чтобы ринуться на поиски вожделенного раздражителя обоняния, заставил свои мысли вернуться к реальности. Но чем больше он пытался сосредоточиться, тем нелепее и абсурднее казалось ему происходящее.

«Нет, действительно, что за чушь? Клетка! — возмущенно думал Аркадий Францевич. — Как я, уважаемый ученый, доктор наук…

И удивился своим мыслям: «Доктор наук?», но через секунду, уже был убежден, что ничего странного в его мыслях нет.

«Да-да! Доктор наук!!! Без пяти минут академик, автор многих замечательных научных открытий в области биологии! Как я мог оказаться в клетке? Я же не крыса, не свинка морская, не хомяк, в конце концов! Конец XX века! Народ дышит свободой! Что за инквизиция такая?!»

Аркадий Францевич уже собрался было закричать, позвать на помощь, но вовремя сообразил, что поднимать шум не стоит. Непонятно, кто раньше отреагирует на его призыв о помощи: друг или враг?

«Да-да-да… — пытался он не потерять нить своих размышлений, — друг или враг… Враг? А разве у меня есть враги?»

Это мысль словно эхо резонировала, блуждала в мозгу слабым током, вызывая, как ответную реакцию, эмоции: то удивление, то гнев, то злость, то глубокую печаль.

«Враги? Откуда им взяться? — утешал сам себя пленник. — Я добрейший и милейший человек. Это всякому известно. В клетку меня сажать некому, да и не за что…

Почему же тогда я в клетке? Я ничего не помню! Очень странная потеря памяти. Наверняка я под действием каких-то психотропных препаратов. Что же со мной случилось? Возможно, клетка — плод моего воображения. На самом деле ее нет. А если ее нет, то ничего не помешает мне выйти».

Аркадий Францевич решительно двинулся вперед, но, больно ударившись лбом о железный прут, остановился.

«Надо же! Какое мощное ограждение! — подойдя вплотную к прутьям и подслеповато прищурившись, мужчина внимательно стал их рассматривать. — Пожалуй, здесь не всякая сварка справится. Тут металла — тонны! Ну и ну! — он поднял голову. — Да и клетка высоченная, крыши не видно, словно и нет ее вовсе…»

Действительно, крыши над клеткой не было. Черный бархат ночного неба был усыпан яркими звездами, которые сверкали и переливались, как рассыпавшиеся с оборванной нитки жемчужины.

«Ах! — умилился Аркадий Францевич, на секунду забыв о своих неприятностях. — Какая необыкновенная красота!» Он с детства был впечатлителен и сентиментален.

«Если бы жизнь начать сначала, я непременно стал бы астрономом. Нет, биология, конечно же, вещь удивительная и увлекательная. Но в ней мало красоты. Хотя… — мысль Аркадия Францевича неожиданно оборвалась, так как в этот момент он вновь почувствовал резкий запах сыра. — Пахнет откуда-то сверху. Определенно сверху! Как такое может быть? Вверху только небо…»

И опять голодный желудок заурчал требовательно и нагло, отчего обоняние Аркадия Францевича обострилось до крайности и он нервно заметался по клетке. Но сыром все же пахло сверху, и, задрав голову, Аркадий Францевич стал напряженно всматриваться в звездное небо.

На этот раз небо уже не казалось ему столь красивым и величественным, оно как будто дразнило пленника, вызывающе подмигивая звездами, и в довершение ко всему выкатило на середину небосвода огромную желтую луну.

Аркадий Францевич оторопел. Да не луна это вовсе, а целая головка аппетитного французского сыра! Так вот откуда этот запах! Луна!

Более не в силах терпеть такого издевательства и потеряв всякое благоразумие, Аркадий Францевич отчаянно закричал. Но вместо ужасающего громоподобного крика из его гортани вырвался слабый крысиный писк, и тут же горячей волной окатила догадка: «Я — крыса!»

В светлеющих небесах огромная луна, будто подвешенная на бесконечной невидимой нити, качнулась, оборвалась и стремительно полетела вниз. В одно мгновенье небесное светило упало на черный каменный пол клетки, звякнув в точности как сорвавшийся с гвоздя медный таз для варенья, который несколько лет назад младший научный сотрудник Института генетики и паразитологии биолог Аркадий Францевич Ковард купил в магазине «Товары» в подарок ко дню рождения супруги.

«Я — крыса, — уже без ужаса подумал Аркадий Францевич, плотоядно рассматривая источающую сырный запах остывающую луну. — Ну что ж, так тому и быть, — и с потрясающей логикой констатировал: — Если я — крыса, то луна — это сыр!»

Тогда он с силой вонзил свои острые крысиные зубы в желтую рыхлую сырную массу…

Глава 2

Изгнание из супружеской постели

— А-а-а!

— Кадик! Ты что, ошалел? — Эльвира Павловна с силой толкнула в плечо спящего мужа. — A-а! Больно-то как! Нет, вы подумайте! Взял и укусил!

— Что? Что такое? — вскинулся спросонья Аркадий Францевич. — Эличка, ты чего?

— Я чего? — потирая плечо, повысила голос Эльвира Павловна. — Это ты чего? Вон, до крови прокусил!

— Ох! Прости-прости! Сон кошмарный приснился. Ужасно! Не могу прийти в себя.

— Нет, ну вы подумайте! А если бы это было не плечо, а шея? Точно бы прокусил сонную артерию! — Эльвира Павловна резко села на кровати. — Ты то храпишь, то лягаешься, а теперь вот еще и укусил!

Аркадий Францевич решил разрядить обстановку и сделал виноватое лицо:

— Ну, Эличка, не злись, пожалуйста! Ну укусил, что уж тут поделаешь? Больно? Давай поцелую…

Но попытка примирения не возымела должного эффекта. Эльвира Павловна, взвизгнув, с не свойственной ей ловкостью вскочила с кровати, нервно и решительно стянула с супруга одеяло и демонстративно бросила его на пол одеяло:

— Оставь меня в покое! Иди спать на тахту! И таз твой чертов достал! Завтра его выброшу! Сколько он будет греметь?!

Поняв, что так просто уладить конфликт не получится, Аркадий Францевич глубоко вдохнул воздух, на выдохе процедил сквозь зубы: «Тэ-эк-с», резко встал с кровати, поднял одеяло и быстро вышел из спальни. Но как человек с обостренным чувством собственного достоинства он хотел оставить последнее слово за собой — в конце концов, он все-таки мужчина! Аркадий Францевич заставил себя вернуться, широко распахнуть дверь в спальню и потрясти кулаком в воздухе:

— Я! Ты! — больше слов у него не нашлось.

Бросив на тахту в гостиной одеяло, Аркадий Францевич прошел на кухню. Там он споткнулся о таз, который почему-то время от времени срывался с гвоздя и падал на пол с веселым громким звоном. Соседи Аркадия Францевича фактом падения таза были крайне недовольны.

Однажды они даже написали жалобу в местное отделение милиции, что, мол, такие-то такие-то постоянно и умышленно по ночам роняют на пол металлические предметы, чем, несомненно, демонстрируют свои анархистские взгляды. И действительно, по непонятным причинам тазик срывался с гвоздя преимущественно в ночное время, но к анархизму сей факт не имел никакого отношения.

Аркадий Францевич повесил на место таз, вздохнул, налил и выпил стакан минеральной воды, пожевал сухую корочку булки, подошел к окну и посмотрел на низкое темное беззвездное небо.

«Ни единой звездочки, — подумал он. — Интересно, отчего мне так часто снится звездное небо? Наверняка это что-то значит».

В кухне запахло сыром. Аркадий Францевич принюхался. Сыр! Французский сыр! Не может быть!

Он протянул руку и резким движением открыл холодильник, но не нашел в нем ничего, кроме кастрюльки с котлетами, трех сморщенных помидоров, открытой банки маринованной моркови и небольшого обветренного куска буженины.

«Тэ-экс», — раздраженно произнес Аркадий Францевич и хлопнул дверцей холодильника.

Веселый звон вновь сорвавшегося с гвоздя таза заставил мужчину вздрогнуть.

«Я болен, — со страхом подумал он. — Определенно болен. Этот ужасный сон, этот преследующий меня запах сыра… Похоже, у меня депрессия. Да-да! Точно, депрессия. Конечно, депрессия, я ведь не помню, когда в последний раз смеялся!»

Аркадий Францевич, почувствовав слабость в ногах, опустился на табурет. Мысль о болезни страшила его.

Недавно он прочел в одном из научных журналов интереснейшую статью о депрессии, которую все еще не признает официальная медицина, но автор настаивал на том, что это болезнь, способная не просто нарушить психическое равновесие, но и вызвать глубокие физиологические проблемы, даже убить человека.

Аркадий Францевич всегда был здоровым человеком и тем не менее очень боялся заболеть. Оттого даже вскочивший на носу прыщ мог ввести его в состояние паники. Правда, порой он умышленно симулировал нездоровье, чтобы уберечься от недовольного ворчания своей властной супруги, придумывая головную боль, или ломоту в спине, или воспаление простаты, когда вдруг Эльвира Павловна уж слишком часто пыталась напомнить ему, что она женщина в расцвете сил.

Глава 3

Бурные страсти в тихой ночи

— Кадик! Угомонишься ты когда-нибудь или нет? Опять этот таз!

В проеме кухонной двери возникла тучная фигура Эльвиры Павловны.

Ковард поднял на супругу печальные глаза:

— Эличка, мне кажется, я болен.

Эта новость явно не поразила разгневанную супругу:

— Кто б сомневался! Ты болен на всю голову.

Аркадий Францевич обреченно уточнил:

— Нет, я серьезно.

Та, хмыкнув, окинула мужа насмешливым взглядом:

— Куда уж серьезнее? Все и так давно ясно. Взять хотя бы это, — Эльвира Павловна указала взглядом на медный таз. — Нормальные люди женам на день рождения золотые украшения дарят, а не тазики.

— Эличка, ну зачем ты так? — попытался оправдаться Аркадий Францевич. — Какие украшения? Ты и без украшений прекрасно выглядишь. Ты же знаешь мою зарплату.

— Твоя зарплата — это отдельный разговор.

— Конечно, ты зарабатываешь больше. Но так не будет вечно.

— Да что ты?!

— Возможно, нет, не возможно, а непременно я скоро допишу свою кандидатскую работу, а может, эта разработка и вообще потянет сразу на докторскую.

— А толку?

— Послушай, если все получится, то это будет взрыв в науке! Понимаешь? Я буду не просто кто-то там, а ученый с мировым именем!

— Ой, не смеши меня. Ученые с мировым именем живут не тут, а там и получают нормальные деньги.

— Опять ты о деньгах!

— А о чем еще? Что тебе даст твое мировое имя с пустым карманом? Вылечит твою простату? Или черную икру на бутерброд намажет? Да и кто тебе позволит эту твою науку взрывать? Быстро место тебе укажут и пальчиком пригрозят, мол, сиди тихо и не высовывайся, а то премии лишим! Что не так?

— Может быть, — согласился Аркадий Францевич и вздохнул. — Ладно, пустое! Пойдем спать.

— Ковард. И когда ты станешь человеком? — риторически спросила Эльвира Павловна. Она вдруг почувствовала бесконечную усталость и апатию. «Наверное, опять упало давление, — мелькнула у нее мысль. — Надо идти спать, пока не разболелась голова». И, повернувшись к мужу спиной, уже без всякой злобы сказала:

— Кстати, пожалуйста, снеси ты этот таз в подвал. Сил больше нет.

Эльвира Павловна была тяжелым и противоречивым человеком. Внутри нее все время бушевали непонятные бури, заставляющие бороться со всем миром. Однако, чтобы не потерпеть поражения в этой неравной борьбе, Эльвира сузила рамки мира до размеров собственной квартиры, и оттого в эпицентре непримиримых сражений часто оказывался супруг, которого она все же любила и даже в мыслях не допускала долгой разлуки с ним. Но самой непостижимой чертой ее характера была нежность, которую она тщательно прятала ото всех без исключения, так как ошибочно считала это чувство не чем иным, как слабостью. И в минуты, когда это чувство достигало размеров больших, чем тучное тело Эльвиры Павловны, грозная супруга Аркадия Францевича пряталась от посторонних глаз в закрытой комнате и облегчала свою душу слезами. «Ах, — горевала она, — был бы у нас с Кадиком ребенок, прижала бы я его к сердцу — и стало бы мне сейчас легче».

Проводив уходящую супругу взглядом, Ковард опомнился:

— Эличка, погоди, — окликнул он Эльвиру Павловну.

Та повернула голову:

— Что еще?

— Тебе не кажется, что здесь пахнет французским сыром?

Эльвира Павловна втянула воздух:

— A-а! Да это ты забыл вынести мусор. Пойдем спать.

Шлепая тапочками, Эльвира покинула кухню, и по звуку заскрипевшей под тучным телом кровати Аркадий Францевич определил, что супруга улеглась.

Еще раз втянув воздух и покачав головой: «Надо же…», Аркадий Францевич сгреб в охапку одеяло и на цыпочках вернулся в спальню.

— Эличка, я лягу…

— Ложись, — не открывая глаз, ответила Эльвира Павловна, — только без фокусов, прошу тебя.

Глава 4

Утренняя зарядка и немного воспоминаний

Утром Аркадий Францевич встал, как обычно, в 7.00. Была среда — рабочий день. Он никогда не позволял себе опаздывать на работу. И хотя после беспокойной ночи в теле ощущалась некоторая вялость, Аркадий Францевич, собрав волю в кулак, несколько раз энергично взмахнул руками. Оттянув носок, он сделал три плавных взмаха правой ногой, затем, хрустнув суставами, один раз присел, после лег на пол и попытался сделать упражнение «березка». Попытка не удалась, и Аркадий Францевич с грохотом завалился на бок. Проснувшаяся Эльвира Павловна устало открыла глаза и незлобно пробормотала:

— Чтоб ты был жив-здоров со своей физкультурой!

Она тяжело вздохнула и перевернулась на другой бок. Эльвира Павловна никогда не вставала с постели раньше восьми часов.

Утренняя зарядка не принесла бодрости, и Аркадий Францевич уныло поплелся умываться. Он кое-как почистил зубы, и прежде чем наложить на подбородок и щеки густую пену для бритья, внимательно рассмотрел себя в зеркало.

«Да, вид у меня явно нездоровый. Точно, депрессия. Еще утро, а настроение уже скверное. М-да…» — подумал он.

Аркадий Францевич никогда не был красавцем. В детстве он был толстым и неуклюжим ребенком, и его отец часто бранил свою жену:

— Что ты его закармливаешь? Вырастет жирным боровом — будет ему горе на всю жизнь…

К четырнадцати годам Кадик, так его звали сверстники, резко похудел и вытянулся, голос погрубел, а лицо густо покрылось подростковыми прыщами, за что он получил прозвище «прыщавый здыхлик». Это прозвище казалось мальчику крайне унизительным, и несколько раз он пытался кулаками завоевать уважение к себе, но был нещадно бит.

Только когда Кадик три раза подряд стал победителем олимпиад по математике, физике, химии и биологии, парня уже никто не называл иначе как «профессор». Его рейтинг среди сверстниц поднялся на заоблачные высоты, и несмотря на весьма неубедительные внешние данные, Кадик стал встречаться с признанной красавицей Элей Подольской.

Однажды мальчик украл из отцовского портмоне пятнадцать рублей и купил Эличке кулон с зеленым продолговатым камнем на длинной серебряной цепочке. Дома был ужасный скандал, но Эля была счастлива. Вскоре после этого случая отношения Кадика и Эли стали действительно близкими.

Дальше — успешная учеба в институте, женитьба на красавице Эличке, которая, впрочем, после замужества очень быстро стала набирать вес, работала в Институте генетики и паразитологии в качестве младшего научного сотрудника лаборатории биосинтеза, и казалось, что все это предвещало Коварду быстрый жизненный успех. Но карьерного роста почему-то не получилось, и Ковард застрял в своей должности на долгие годы.

Глава 5

Злобный Я, или «Кто в доме хозяин»

Впрочем, сам Аркадий Францевич полагал, что его просто недооценивают и затирают, что наступит день, когда все злопыхатели замолчат, а мировая наука заговорит о нем в полный голос, и те, кто сейчас снисходительно смотрят на него с высоты своих званий и регалий, изумленно скажут: «Ах!» Однако эти мысли почему-то не вселяли особого оптимизма, а наоборот, заставляли оживать некую внутреннюю суть с ехидным и неуживчивым нравом и скрипучим голосом, которую Аркадий Францевич называл «мой Злобный Я». Этот внутренний Злобный Я заставлял Коварда сомневаться, оправдываться, доказывать самому себе и всему миру свою состоятельность как ученого.

«Я крупный ученый», — говорил себе Аркадий Францевич.

«Не крупный, — ехидно возражал Злобный Я, — мелкий!»

«Но я — ученый!» — пытался отвоевать позицию Аркадий Францевич.

Злобный Я издавал насмешливый звук, похожий на мычание.

«Мои разработки по изучению генов крысы перевернут научный мир!» — распалялся Аркадий Францевич.

«Интересно-интересно… И в чем же суть этого труда?» — полюбопытствовал Злобный Я.

«Ну в двух словах не скажешь! Я на эти разработки потратил десятилетия!»

«Ха! А разве ты не знаешь, что все гениальное Просто? Если ты не можешь о своем открытии сказать в двух словах, то это совсем не открытие, а словоблудие!»

«Ну хорошо, я скажу в двух словах, — злился Аркадий Францевич. — Суть моего открытия в том, что крыса может дать ключ к лечению СПИДа. Я получу генную вакцину, которая создаст устойчивый иммунитет в организме человека к данному заболеванию. Это будет переворот в генной инженерии».

«Очередное заблуждение», — равнодушно парировал Злобный Я.

«Но у меня огромная доказательная база! У крыс есть ген, не позволяющий передавать заболевания половым путем!»

«Ну и что? Уж не хочешь ли ты сказать, что замыслил изменить генетическую структуру человека?»

«А почему бы и нет? — бросал вызов Аркадий Францевич. — Я синтезирую вакцину, которая придаст одному из генов человека свойства гена крысы».

Злобный Я сразу наносил психологический удар:

«Ты хочешь сказать, что способен сделать человека, сотворенного как подобие Бога, совершеннее, чем Бог?»

«Нет. Почему совершеннее?» — растерянно лепетал Аркадий Францевич.

И Злобный Я с ехидной улыбкой, не оставляя никаких шансов, завершал спор:

«Но ведь у Бога нет такого гена. Бог ведь не совокупляется».

Глава 6

Ковард взбунтовался

И сегодня Аркадий Францевич, стоя перед зеркалом в ванной комнате, впервые в жизни согласился со своим внутренним оппонентом: «Я устал. Я устал постоянно кому-то что-то доказывать. Я никогда не закончу свою работу. Мои теоретические разработки бездоказательны без экспериментальной работы. А для экспериментов у меня нет возможности. Я все время строю иллюзии и не хочу себе в этом признаться. Видимо, поэтому мне снятся отвратительные сны. Я уже так запутался, что эти сны мне кажутся реальностью. Так можно сойти с ума. Пора приводить мозги в порядок. Хватит изображать из себя гения. Хотя…»

Он пристально всмотрелся в свое отражение: конечно, определенно есть какое-то сходство с Эйнштейном — вытянутое лицо, лобные залысины, седая всклоченная шевелюра, выразительные глаза, широкий рот… Вылитый Эйнштейн! Ведь это не случайно. Эйнштейна тоже долго не признавали. Надо бы отрастить усы…

Пошевелив бровями, он высунул язык.

— Гимнастика для языка?!

На пороге, подбоченившись, стояла Эльвира Павловна. В эту ночь ей так и не удалось выспаться, и оттого утро для нее было мрачным, несмотря на то что встать ее заставил веселый солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы.

Аркадий Францевич повернулся в сторону супруги:

— Я похож на Эйнштейна?

— Нет, — мрачно сказала Эльвира, напряженно прислушиваясь к своим ощущениям. «Сейчас начнется мигрень», — подумала она и закончила фразу: — Ты похож на придурка.

Ковард никогда не обижался на супругу, даже тогда, когда та явно перегибала палку, зная, что скандальность, а порою и откровенное хамство супруги — это некая игра, в которую они, два взрослых человека, почему-то и для чего-то играют. Но ни одному из супругов никогда не пришла в голову мысль, что нужно просто сесть и по-человечески поговорить о чем-то главном или хотя бы довериться близкому человеку, откровенно рассказав о своих внутренних проблемах и тревогах.

Поэтому обычно в доме Ковардов царила атмосфера назревающего военного конфликта, хотя до настоящей войны дело никогда не доходило. Видимо, сказывались генетические корни интеллигенции.

Но в это утро все было не так, как обычно.

В иной ситуации Ковард даже не обратил бы на реплику Эльвиры Павловны внимания, пропустив все слова мимо ушей, понимая, что по сути они не значат ровным счетом ничего особенного, но в этот раз он услышал в словах не что иное как пренебрежение, которое возмутило и обидело. Возможно, оттого, что где-то далеко в подсознании еще тревожило пережитое во сне смешанное чувство ужаса, возмущения и брезгливости: «Я — крыса!», но оно только лишний раз заставляло Аркадия Францевича искать в себе неоспоримые достоинства, причем такие, которые могли убедить не только его самого, но и любого, что Аркадий Францевич Ковард — человек, о котором нужно говорить с глубоким почтением и уважением.

Ведь он похож на Эйнштейна. И не только внешне.

И вообще, все нужно ставить на свои места. И супругу тоже. Хватит этого волюнтаризма!

— Скажите пожалуйста! — гневно прошипел Аркадий Францевич, пренебрежительно осмотрев супругу с ног до головы, и неожиданно повысил голос: — А ты просто кладезь ума! Стоишь тут, как пузатый чайник! И знаешь что?! Надоело мне все до чертиков! Закрой дверь! И в туалете покоя нет!

Эльвира Павловна часто провоцировала семейные скандалы, зная, что Ковард не выдержит и минуты словесной перебранки. Максимум, на что он способен, так это сказать «тэ-экс» и хлопнуть дверью, чтобы потом мучительно искать повод для примирения, которого, по правде сказать, она желала с немалой силой.

Но в это утро неожиданно сложная тирада, произнесенная Аркадием Францевичем повышенным тоном на безобидное «придурок», настолько удивила Эльвиру Павловну, что она растерялась и, округлив глаза, молча прикрыла дверь.

— Иди к черту! — с раздражением прошептал Ковард.

«Надо же, — покачал он головой, — и что это на меня нашло?» Ковард уже собрался открыть рот, чтобы крикнуть «Эличка!» и извиниться (зачем портить друг другу настроение прямо с утра?), но передумал и, нервно выдавив из тюбика пену для бритья, густым слоем нанес ее на щеки.

Закончив с утренним моционом, Аркадий Францевич вышел в комнату и бросил строгий взгляд в сторону супруги, скромно и испуганно сидевшей бочком на небольшой тахте, явно не рассчитанной на ее габариты.

— Свободно! — зло буркнул он.

— Вот уже скажите пожалуйста, мы изволили обидеться! — Эльвира Павловна с трудом встала с тахты. — Надо же! Какие мы непростые и нежные!

Аркадий Францевич уже растерял весь боевой дух и мечтал только об одном — поскорее сбежать из дому.

Пока Эльвира под душем натирала свое пышное тело мыльной мочалкой, Ковард с армейской прытью облачился в свой рабочий костюм: черную рубашку, белый галстук-селедку, серый потертый пиджак классического кроя, который издалека смотрелся весьма прилично, и брюки, немного коротковатые, но почти новые.

Раз в полгода Эльвира Павловна носила рабочий костюм мужа в химчистку, а черную рубашку стирала не чаще двух раз в неделю. Вообще, Эльвира считала, что холеные мужчины привлекают внимание посторонних женщин, а это уж точно до добра не доведет.

— Эличка! У меня рубашка грязная, — иногда кричал своей супруге, принимающей утренний душ, Аркадий Францевич.

— Какая? — доносился голос супруги.

— Черная!

Эльвира Павловна не отвечала, и Ковард некоторое время стоял с рубашкой в руках, пристально рассматривая воротничок и манжеты.

— Не дури голову, Кадик, — выходя из душа с махровым полотенцем на голове, говорила жена. — Черное не может быть грязным. Оно ведь черное.

— Несвежая, — возражал Аркадий, поднося рубашку к носу.

— Вот и хорошо, — отвечала Эльвира Павловна, вытирая волосы. — Мужчина должен быть свиреп и вонюч.

Аркадий Францевич, не находя больше убедительных аргументов, со вздохом направлялся на кухню, чтобы засунуть в карман пиджака завернутый в газету бутерброд, который нарезала жена еще с вечера, проявляя таким образом супружескую заботу. Еще одно непреклонное убеждение Эльвиры Павловны: мужчина не должен быть голодным, иначе в нем пробуждается инстинкт охотника. Зачем охотники благородному семейству?

Но в этот день Аркадий Францевич покинул свой дом, даже не заглянув на кухню.

Глава 7

По дороге на работу

Каждое утро Ковард, выходя из подъезда, вдыхал полной грудью свежий воздух и независимо от времени года шел на работу пешком. Дорога, как правило, занимала не более пятнадцати минут. А так как Ковард выходил из дому за сорок пять минут до начала рабочего дня, то у него оставалось около получаса свободного времени, которое он тратил на игру в быстрые шахматы со своим молодым коллегой Даниилом Стригановым, а попросту Даником, недавним выпускником университета.

Был август. Но к большому удовольствию Аркадия Францевича, жара закончилась в июле, и это утро было прохладным. Гулявший в зеленых кронах деревьев порывистый ветерок напоминал о скором приближении осени. Раннюю осень Ковард любил особенно. В такие прохладные, но не холодные деньки ему казалось, что жизнь прекрасна и нет никаких причин для печали. Но сегодня на душе было тревожно: возможно, из-за ссоры с Эльвирой Павловной, возможно, из-за беспокойной ночи и неприятного сна, а возможно, просто по какой-то пока не известной причине.

Всегда по дороге на работу Ковард считал шаги. Зачем? Он и сам объяснить этого не мог. Видимо, зимой, в морозы этот недолгий путь от дома до работы хотелось пройти как можно быстрее, и тогда каждый шаг приближал тот желанный момент, когда можно спрятаться от холода в теплой лаборатории, включить электрочайник и расставить шахматные фигуры на доске.

Путем каждодневного эксперимента Ковард знал точное количество шагов от крыльца своего подъезда до крыльца мрачного серого трехэтажного здания с неброской официальной табличкой Институт генетики и паразитологии. Тысяча девятьсот тридцать семь.

Вот и сегодня он невольно считал шаги, хотя в голове помимо счета, словно суетливые пчелы, роились невнятные мысли.

«Эльвира стала невыносима… тридцать девять, сорок… что ж она все толстеет и толстеет? …пятьдесят два, пятьдесят три… интересно, какой у нее сейчас размер? …сто тридцать, сто тридцать один… детей у нас нет… сто восемьдесят семь… ой, только детей не хватало… триста пять, триста шесть… ничего в этой жизни не радует… четыреста девять… Даник опять будет играть какой-нибудь гамбит… шестьсот шестьдесят шесть…»

Ковард остановился у края проезжей части — горел красный светофор, и хотя Аркадий Францевич не был суеверным, но за долгие годы у него выработалась система собственных примет. Красный свет светофора по пути на работу был плохой приметой: день будет неприятным — или придется оправдываться перед начальством, или Стриганов выиграет утренний турнир всухую.

— Эй, господин! — окликнул кто-то Аркадия Францевича хриплым баритоном.

Ковард обернулся. Перед ним стоял человек, с виду бродяга, с большой шахматной доской под мышкой.

Бродяга улыбнулся:

— Не желаете ли сыграть партейку в шахматишки?

Ковард растерялся и зачем-то соврал:

— Я не играю в шахматы.

Лицо старика выразило глубокое разочарование:

— А с виду такой интеллигентный господин…

Загорелся зеленый светофор, и Аркадий Францевич заторопился перейти проезжую часть улицы, а бродяга смачно сплюнул, тоскливо вздохнул и пошел своей дорогой.

«Интеллигентный… — мысленно передразнил бродягу Ковард, — тоже мне нашелся Алехин».

«…Семьсот тридцать восемь, семьсот тридцать девять… однако, сон был скверный… тысяча сто десять… крыса… тысяча триста три… крысы умные… тысяча шестьсот четыре… хитрые бестии… тысяча девятьсот тридцать семь. Все».

Стриганов уже дожидался Аркадия Францевича. Шахматная доска с расставленными фигурами лежала на письменном столе Коварда, а сам юный биолог держал в руках шахматные часы:

— По пять или по три? — вместо приветствия поинтересовался он.

— По пять. Боюсь, что я сегодня не в форме.

Стриганов рассмеялся:

— Дрейфите, любезный Аркадий Францевич? Чуете свой неотвратимый позор!

— Ну-с, скажете! Помнится, вчера вы мне продули два один.

— Было дело. Но это вчера. А сегодня я полон решимости и боевого духа.

— Посмотрим-посмотрим. По пять?

— По пять.

Стриганов потер руки, передвинул пешку на 1.е4 и молниеносно, с силой нажал кнопку шахматных часов.

Ковард тут же ответил 1…е5 и нарочито бесшумно переключил часы.

— Кто б сомневался… — прокомментировал Даник и пошел 2.f4.

— Уж точно никто не сомневался, — ответил Аркадий Францевич, снимая с доски пешку: 2…ef4.

— А мы, естественно, 3.Kf3.

— Естественно, — Ковард передвинул пешку на 3… g5 и уверенно «вкрутил» ее в поле. — И мы, естественно.

Стриганов с силой бил ладонью по часам, а Ковард аккуратно, как будто боязливо, переключал время. Со стороны казалось, что игроки бездумно передвигают фигуры, а главная цель игры — нажать на кнопку часов.

4. Сс4 g4 5. Ке5 Фh4 6.Крf1

На какое-то мгновение Ковард задумался.

— Вот оно! — победно сказал Стриганов и поднял палец вверх. — Чувствуете мощь атаки?

Ковард молчал. Стриганов удивленно поднял глаза на соперника. Тот отвернул голову от шахматной доски и невидящим взглядом посмотрел куда-то вдаль.

— Что с вами, Аркадий Францевич?

— Вы чувствуете?

— Что, — уточнил Стриганов, — мощь атаки?

— Да нет же, — прошептал Ковард. — Запах сыра.

— Сыра? Какого сыра?

— Французского.

— Французского? Откуда ему взяться? У вас флажок упал. Один ноль в мою пользу.

Но казалось, что Ковард уже забыл о шахматах. Он поднялся со стула и, принюхиваясь, пошел к окну:

— Сто процентов! Здесь пахнет французским сыром.

Стриганов принюхался, и озабоченность на его лице сменилась улыбкой.

— Так это уборщица перед началом рабочего дня полы моет.

— Уборщица? Полы?

— Ну да! Она какую-то химию в воду добавляет. Бр-р! Говорит, мол, дезинфекция. Давайте откроем окно, если вас этот запах раздражает. Ну а вы-то даете, Аркадий Францевич! Французский сыр! Прямо эстет, ни дать ни взять! Ну что, продолжим?

Аркадий Францевич опустил плечи:

— Нет, пожалуй. Сегодня я действительно не в форме.

Стриганов внимательно посмотрел на коллегу:

— У вас что-то случилось?

Ковард на секунду задумался: стоит ли говорить этому юнцу о своих переживаниях? Еще, чего доброго, на смех поднимет. Сны, запахи… Разве это может быть проблемой?

— Нет. Ничего не случилось.

— Не врите, Ковард. Не хотите говорить — не говорите. Но и без слов понятно, что вы не в себе.

— Это действительно так заметно?

— Не то что бы сильно, но… — Стриганов пожал плечами.

Ковард вздохнул:

— Да уж.

Даниил начал собирать шахматы и, казалось, уже позабыл о своем вопросе. Неожиданно Аркадий Францевич почувствовал жгучее желание поделиться с этим рыжим весельчаком, который, по сути, годился ему в сыновья, своей тоской: рассказать ему о своих мыслях, о сожалениях и опасениях, об обидах, о несбывшихся надеждах и той единственной мечте — чудесной вакцине, которую он втихаря от начальства пытается синтезировать, о том, что он давно не может найти общего языка со своей женой и предпочитает во всем с ней соглашаться, поскольку просто панически боится ссор и скандалов. Странно, но так неудержимо хочется рассказать кому-то обо всей своей нелепой жизни…

Глава 8

Откровения Коварда и советы Стриганова

Ковард закашлялся, чтобы обратить на себя внимание:

— Вам правда интересно, что со мной стряслось?

Стриганов оставил свое занятие и посмотрел на Аркадия:

— Да, мне интересно. Но интересно не из любопытства — считаю вас другом и, если хотите, учителем.

Ковард был явно польщен и уже без колебаний сказал:

— Мне снятся странные сны. И мне кажется, что эти сны становятся реальностью. Например, сегодня мне приснилось, что я — голодная крыса и мне с неба свалилась головка французского сыра, — Ковард перешел на шепот. — И этот запах, запах французского сыра, меня преследует… Такое чувство, что я или сошел с ума, или…

Ковард замолчал.

— Или? — Стриганов ждал окончания мысли.

— Или я действительно крыса…

Стриганов удивленно поднял брови:

— Э-э-э, батенька! Похоже, у вас невроз. Вам нужна помощь психотерапевта или…

— Или? — теперь Ковард вынуждал собеседника продолжить.

— Вы что-то слышали о проводниках в сновидения?

— Нет, не слышал. Это кто или что?

— Кто. Это такие люди. Их еще называют: взломщики сновидений. Но суть не в названии, а в том, что эти люди владеют особой техникой, позволяющей сознанию в состоянии сна постигать глубокие тайны мироздания, перемещаться во времени и пространстве, делать открытия, писать, творить, обучаться, все что угодно, даже летать… Возможно вам нужен такой человек.

Ковард задумался:

— Или психиатр, или взломщик…

— Психотерапевт или взломщик. Начните с психотерапевта. Все эти страхи и неприятные ощущения можно с успехом убрать обычными антидепрессантами.

— А что бы вы сделали на моем месте, Даниил?

— Я бы пошел ко взломщику, — Стриганов вздохнул. — Эх! А я вообще не вижу снов. В каком-то смысле, Аркадий Францевич, я вам завидую. Как минимум треть жизни мы проводим во сне. А я вечером лег — утром проснулся. Восьми часов жизни как не бывало.

— Как, совсем не видите?

— Совсем. В детстве, кажется, что-то было. Вроде я летал. Непередаваемое чувство!

Дверь в лабораторию приоткрылась, и в проеме показалась кудрявая головка секретарши Зоси:

— Мальчики! Что у вас с телефоном? Трубка, что ли, плохо лежит? Аркадий Францевич, зайдите к начальству!

Дверь закрылась, и Ковард засуетился:

— Да уж. В довершение — «приятный» разговор с начальством.

Стриганов ободряюще улыбнулся:

— Не драматизируйте, Аркадий Францевич! Все не так трагично. У меня есть телефон хорошего психотерапевта, — глаза Стриганова радостно сверкнули, он на мгновение замолчал, а потом продолжил: — И адресок одного взломщика, а начальство на то и начальство, чтобы срывать дурное настроение на подчиненных.

Ковард улыбнулся в ответ:

— Да, вы правы, — и вышел из лаборатории, прихватив с собой папку с еженедельными отчетами.

Глава 9

В кабинете начальника

Кабинет непосредственного начальника Аркадия Францевича, руководителя научных изысканий в области синтеза мышечного белка (чем вот уже несколько лет занималась лаборатория биосинтеза) находился на втором этаже здания. Немного постояв у кабинета с табличкой «Брыкза Т. И.», Аркадий Францевич робко постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь.

— Вызывали, Теодор Иванович?

— Да, Ковард, зайдите. Присаживайтесь.

Ковард удивился. Обычно Теодор Иванович не удосуживался пригласить собеседника присесть, а начинал свой гневный начальственный рев немедля, заставляя подчиненного боязливо прижиматься к стене. Теодор Иванович был человеком вспыльчивым, как, впрочем, большинство людей маленького роста, добившихся в жизни начальственного положения. Любая самая незначительная мелочь, будь то разбитая пробирка, или перхоть на халате лаборанта, или открытое в жару окно, или упоминание о ком-то в превосходном тоне, да все что угодно, легко выводили Брыкзу из себя, и тогда краснея он разражался громкой истерикой, которая вводила подчиненных в состояние ступора. Накричавшись вволю, Теодор Иванович неожиданно успокаивался, после примирительной паузы назидательно тыкал пальцем в грудь провинившемуся сотруднику и уже совершенно беззлобно говорил: «Ну, вы меня поняли».

Ковард зашел в кабинет и неловко сел на краешек стула, стоящего у стены недалеко от двери.

— Да что вы, Аркадий Францевич, сели у двери, как бедный родственник? Проходите! — и Брыкза, что было совсем из ряда вон, встал из-за рабочего стола и радушным жестом указал на одно из двух кресел, стоявших у окна просторного кабинета. — Хотите чаю?

— Нет, — промямлил Ковард, лихорадочно соображая, что бы это все могло значить.

— А может, чего покрепче?

— Нет-нет, — почти закричал Ковард, испугавшись.

«Все. Он меня уволит», — как молния мелькнула мысль, и Аркадий Францевич, почувствовав слабость в ногах, рухнул в кресло.

— Напрасно-напрасно, — улыбаясь, продолжил Брыкза и достал из нижнего ящика рабочего стола небольшую плоскую бутылку. — У меня есть немного очень приличного коньяка. Давайте по пять капель для стабилизации процессов в организме, — и, не дожидаясь ответа, Теодор Иванович повернулся на кресле к стене, наклонившись, извлек откуда-то снизу две маленькие рюмки, в которые почти до краев налил золотистую жидкость. — Не отказывайтесь, это действительно очень полезная штука. За здоровье!

Ковард выпил залпом и не почувствовал вкуса. Выпил и Брыкза.

— Ну как? — спросил тот.

— Вкусно, — соврал Аркадий Францевич.

Брыкза рассмеялся:

— Да расслабьтесь вы, Аркадий Францевич! Лучше расскажите, как ваши дела?

— Ну… я еще не подготовил отчет, — стушевался Ковард и открыл папку, — обычно вы просите докладывать в пятницу, но я работаю по одобренной вами схеме…

— Да ладно вам, — перебил Брыкза, — я не о работе.

— Тогда о чем? — лоб Коварда вспотел, но носового платка у него не было, и ему пришлось смахнуть капли пота ладонью.

— Жарко? — заговорщицки подмигнул Брыкза. — Коньячок работает. Так я о вашей работе.

— Не понимаю. Вы же знаете, Теодор Иванович, что синтез белков — это очень трудоемкий процесс и…

— Знаю-знаю, — махнул рукой Брыкза, — трудоемкий, трудоемкий… Синтез белков для наращивания груды мышц у качков, все эти анаболики, стероиды, бодибилы… Я думаю, вам это давно не интересно…

— Нет, ну почему же…

— Да потому что я знаю. Вы работаете параллельно над более интересными вещами.

— Нет, что вы! Как можно?

— Не юлите, Ковард. Из вас плохой конспиратор. Я-то знаю толк в конспирации. Я занимался генетикой тогда, когда об этом не только запрещено было говорить, но и думать опасно. Так что, друг мой, выкладывайте начистоту: что у вас там за тайные разработки?

Мозг Коварда заработал: «Что Брыкза знает? Откуда? Стриганов? Но Стриганов и сам ничего не знает. Отпираться бессмысленно, но стоит ли рассказывать все?»

— Сейчас думаете о том, что же я знаю? И откуда? И кто мне об этом рассказал? И стоит ли мне рассказать все? Или кое-что рассказать, а кое-что утаить? Не ломайте голову. Мне известно все. Я обнаружил ваши записи. Да, я рылся у вас в столе. Конечно, это не комильфо, но и тратить реактивы и оборудование, предназначенные для других исследований, согласитесь, тоже не очень, если не сказать больше… Но…

Брыкза прищурившись посмотрел на Коварда:

— Хм, а вы чем-то похожи на Эйнштейна. Да, есть какое-то неуловимое сходство. Вам никто не говорил?

— Нет, — смутился Аркадий Францевич, — никто.

— Есть-есть. Правда. Я на вашем месте отрастил бы усы.

Глава 10

Неожиданное предложение Брыкзы

Ковард молчал.

— Так вот, — продолжил Брыкза, — у меня к вам предложение. Вам интересно, какое это предложение?

— Какое?

— А предложение мое заключается в следующем: вы начинаете активно работать над созданием генной вакцины. Кажется, так вы собрались назвать этот препарат?

— Да.

— Название неудачное. Но это мы обсудим позже. Я становлюсь вашим соавтором, а точнее, вы, — Брыкза властно указал пальцем в сторону Коварда, — будете моим соавтором. Автором буду я. Не думаю, что вы станете возражать. У вас нет выбора. На такие разработки немыслимо получить государственное финансирование. Так что если что-нибудь случится — все камни полетят в мою голову. Вы же знаете, сколько сейчас ведется разговоров о морали и этике.

Брыкза замолчал, делая вид, что серьезно размышляет, тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Будь что будет! В конце концов, цели у нас высокие и гуманные! Я позабочусь, чтобы вы смогли спокойно работать и чтобы у вас было все необходимое. Надеюсь, вы понимаете, что об этом не должна знать ни одна живая душа. Строгая секретность. В понедельник после планерки вы останетесь у меня в кабинете, и мы с вами обсудим, что нам необходимо для работы в первую очередь. Стриганова я от вас уберу. В лаборатории вы будете работать один и каждодневно докладывать мне о результатах вашей работы. Возражений нет?

— Но… — хотел возразить Ковард, но Брыкза его перебил:

— Вы свободны, Аркадий Францевич.

Ковард встал с кресла и на ватных ногах пошел к выходу. Брыкза проводил его тяжелым взглядом и уже у самой двери окликнул:

— Аркадий Францевич!

Ковард обернулся. Брыкза растянул рот в фальшивой улыбке:

— Про усы подумайте. Мне кажется, они вам придадут шарма.

Ковард спускался по лестнице к себе в лабораторию. Его бил внутренний озноб. В голове как заезженная пластинка крутилось: «Вот же гад!»

Навстречу Коварду, громко цокая каблучками, торопилась секретарша Зося.

— Вы уже все, Аркадий Францевич, отстрелялись?

— Отстрелялся, — кивнул Ковард.

Зося, словно легкий ветерок, пронеслась мимо, и Ковард невольно обернулся ей вослед: «Фигуристая. Интересно, этот гад с ней спит? Наверняка спит, козлина. Такой случая не упустит. Рылся в моем столе! И так про это говорит, мол, ничего такого, просто не комильфо! Гад! «Стриганова я от вас уберу». Господь Бог нашелся! И ничего не скажешь. И он знает, что я проглочу и промолчу. А вот фигушки! Возьму и уволюсь! Ишь, великий ученый нашелся. На чужом горбу да в рай! Ха-ха! Ищи дурня! Интересно, в какие такие смутные времена он занимался генетикой? Он-то, поди, всего лет на пять-шесть старше…»

Глава 11

Хорошая сторона плохого события

Ковард спустился на первый этаж и, пройдя часть коридора, остановился:

«Вот он — сон в руку: рухнувшая с небес луна! С одной стороны, Брыкза, конечно же, гад, но разве он, Ковард Аркадий Францевич, мог о таком мечтать? Работать над генной вакциной? А то, что Брыкза замахнулся на авторство, то это еще бабка надвое сказала. Что делить шкуру неубитого медведя? Пожалуй, надо соглашаться. Выбора действительно нет. Только вот Стриганов…»

Аркадий Францевич представил, что будет лишен общества этого жизнерадостного остроумного парня, к которому за последние три года успел привязаться. Это значит, что по утрам не услышит бодрое «по три, по пять», что не будет ломать голову над тем, какой же именно гамбит изберет сегодня этот непризнанный ни в биологии, ни в шахматах гений. Резко повернувшись, он почти побежал обратно на второй этаж к начальнику.

Немного отдышавшись у двери кабинета, Ковард громко постучал. На сей раз он дождался возгласа: «Войдите!» Ковард решительно вошел в кабинет. Брыкза сидел за рабочим столом без пиджака с расстегнутым воротом рубашки и расслабленным галстуком. С другой стороны стола стояла Зося с раскрытой папкой в руках. И хотя она деловым тоном произнесла: «Хорошо, Теодор Иванович, я эту таблицу исправлю», Ковард заметил, что помада на ее губах слегка размазана.

— Что случилось, Аркадий Францевич? — удивленно спросил Брыкза.

— Э-э-э… — начал было Ковард, но осекся.

— Идите, Зося, работайте, — строго приказал Брыкза и проводил взглядом выпорхнувшую, словно птица, секретаршу.

— Теодор Иванович, — начал Ковард, когда за Зосей плотно закрылась дверь, — я один с такой задачей не справлюсь. Боюсь вас подвести.

— А что вы хотите, чтобы я отдал вам всю лабораторию? Бросить все госзаказы и заняться вашей темой? Что значит не справлюсь?

— Нет, конечно же, не целую лабораторию! Но хотя бы одного человека в помощники. Это необходимо. Иначе весь процесс может растянуться на долгие годы. И потом, одна голова — хорошо, две — лучше.

— То есть моей головы вам не достаточно?

— Что вы, Теодор Иванович! Ваша голова стоит сотни голов! Но разве я могу отвлекать вас по мелочам? Если придется решать какую-то глобальную проблему, тогда уж…

Брыкза согласно закивал. Он любил лесть.

— Какие у вас конкретные предложения? — смягчившись, спросил он.

— Дайте мне в помощники Стриганова. Он парень очень толковый. Да и к тому же мне кажется, что он давно уже обо всем догадывается.

Брыкза задумался.

— Хорошо, — наконец изрек он. — Больше никто не догадывается?

— Нет-нет, больше никто.

— Ладно. Значит, в понедельник после планерки ко мне в кабинет вдвоем: вы и Стриганов. И помните: секретность и конспирация! Все. Вы, я и он.

Глава 12

Скромный быт и богатая духовная жизнь Исмайги

Дюймовочка сидел на бамбуковой циновке в позе лотоса…

В малогабаритной однокомнатной квартире, в которой был прописан гражданин Исмайга Роман Владимирович, известный в тесном кругу эзотериков как Дюймовочка, из мебели были только два шкафа: один — книжный — широкий и массивный, плотно забитый доверху эзотерической литературой, а второй — платяной — наполовину пустой, поскольку одежды у Дюймовочки было немного — только самое необходимое.

На полу лежала большая бамбуковая циновка, которая заменяла Исмайге и диван, и стулья, и кровать. Недалеко от книжного шкафа на полу стояла раскрытая, по виду раритетная, украшенная перламутром и камнями шахматная доска с расставленными на ней фигурами. На фоне общего аскетизма такие шахматы выглядели весьма загадочно.

Стены комнаты были густо увешаны картинами разного размера, но с одним и тем же изображением: некое синее пространство, свернутое в спираль. Автором этих полотен был сам Дюймовочка, и, несмотря на очевидную схожесть, каждая картина имела свое название. На стене нашлось место и двум экзотическим музыкальным инструментам: шаманскому бубну и полутораметровому диджериду. Штор в комнате не было, вместо них на стеклах витражными красками были нанесены в красно-желто-синей цветовой гамме индейские орнаменты.

Дюймовочка редко выходил из дома — два-три раза в месяц — когда нужно было снять деньги в сберкассе, оплатить коммунальные услуги да купить продукты в магазине. Он никогда не общался с соседями, хотя и был основным героем обсуждения всезнающих старушек на лавочке у подъезда.

— Колдун-то наш опять сегодня утром бесам молился.

— Я слышала. Трубил в свою иерихонскую трубу как оглашенный. Вот бы участковому сказать. Что ж это делается? В третьем подъезде по стене трещина пошла.

— Да ну! Правда, что ль?

— Сама видела! Возле почтовых ящиков, наискось!

— И как это он умудрился? Через два подъезда, а такое вредительство!

— Так колдун же! Если б простой человек, то я бы давно к участковому сходила бы. А так — боязно. Если он стены рушит, что ему стоит человека загубить!

Но Дюймовочка этих разговоров не знал и не слышал, а жил своей жизнью, увлекательной и странной.

Очень редко, но к нему приходили гости — такие же странные на вид: худые, длинноволосые, с горящими глазами. Дюймовочка принимал их радушно: провожал на кухню, в которой была обычная мебель, — стол, стулья, навесные шкафы для посуды и кухонной утвари, ставил чайник и заваривал чай с душицей и мелиссой, внимательно слушал, отвечал на вопросы, улыбался, а порой даже смеялся.

«Тени из прошлого», — так мысленно называл Дюймовочка всех, кто приходил к нему в дом.

Раньше он был весьма общительным человеком. Его день был расписан чуть ли не по минутам. Роман Исмайга активно участвовал в жизни Рериховского общества, был его членом и ярым пропагандистом со всеми вытекающими последствиями: собраниями, встречами, лекциями, тренингами.

Но его пытливый ум не замыкался в рамках одного учения, и Исмайга читал все, что можно было отнести к духовной и философской литературе. В его голове была полная каша, замешанная на учениях и философских теориях. Он изучал все и всех подряд — Рериха, Блаватскую, Лейбница, Юнга, Фрейда, Лосского, Фромма, Аскольдова, Лазарева, агни-йогу, Библию, Коран, и ему казалось, что мысли становятся все яснее и яснее. Но однажды прочитав изречение Марселя Пруста: «Каждый человек считает ясными только те мысли, которые по своей смутности не превосходят его собственные», задумался: почему же он идет за чужими мыслями, словно барашек на закланье? Ведь по сути, имея такой весомый духовный багаж, он может стать основателем собственного учения, если сумеет ответить на главный философский вопрос: «В чем смысл жизни?»

Глава 13

Духовные поиски и фиаско личной жизни

Понятно, этот вопрос волновал и всех тех, кого он с таким усердием изучал, и вывод, который можно было сделать из этих весомых фолиантов чужих умозаключений, был лаконичен: «Жизнь есть дорога к Богу. Бог есть Любовь и Радость». С этим Исмайга не собирался спорить, но каков же истинный путь к Любви и Радости? Все учения и теории предлагали свои варианты, но ни один из них не казался абсолютной истиной. И тогда в голову пришла естественная мысль: «Жизнь есть дорога к Богу. И эта дорога для каждого своя».

Увлеченный своими духовными поисками Роман Исмайга на какое-то время выпал из реальности и вынужден был вернуть свое сознание в бытие только тогда, когда его жена Люся — миловидная, энергичная и, по мнению окружения, весьма перспективная художница, интересующаяся всем понемногу, в том числе и духовными учениями, но без фанатизма и истерии, объявила о том, что подала заявление на развод. Оказывается, она страстно полюбила одного простого парня — банкира, который считает ее творчество гениальным и готов увезти свою возлюбленную в Германию, где ее таланту будет дана должная оценка.

Исмайга несколько месяцев пребывал в глубокой тоске. Но потом, поразмыслив, решил, что так оно и к лучшему: продал трехкомнатную квартиру, перешедшую ему в собственность как наследство от родителей; купил на окраине малогабаритное жилье; остаток денег положил в банк под проценты. Эти проценты и стали его единственным доходом. Сумма небольшая, но достаточная для скромной жизни без излишеств. И Исмайга с головой ушел в духовную практику.

Он по-прежнему много читал, но читал уже по-другому, пытаясь найти в чужих мыслях ту путеводную нить, которая повела бы его «правильной дорогой».

Как-то к нему в руки попались книги Карлоса Кастанеды. Прочитав первые две книги «Путешествие в Икстлен» и «Отдельная реальность», Исмайга хотя и понимал, что это больше литература, чем сокровенное знание, но почувствовал: вот оно! Если научиться управлять своими сновидениями, то наверняка можно подобрать ключи к закрытым дверям мироздания. И с усердием носорога Исмайга начал пытаться контролировать свои сны.

Глава 14

Двери открываются тем, кто стучится

Долгое время у Романа ничего не получалось. За окном мелькали дни, недели… Исмайга уже совсем запутался в своих поисках и стал больше походить на сумасшедшего, чем на высокодуховного человека. Ему снились необычные сны, но ничто не говорило о том, что эти сновидения каким-то образом зависят от его воли. «Стучите, и вам откроется», — повторял он после неудач, и ему открылось.

Это был серый тягучий вечер. Исмайга, как обычно, что-то читал, читал скорее по привычке, не особенно вникая в суть. Неожиданно у него зачесалась ладошка. Он потер ладонью о циновку и мысленно отметил: «Правая. Здороваться с кем-то, — и усмехнулся: — С кем?» Но ладошка чесалась все сильнее. Исмайге пришлось пристально рассмотреть свою ладонь: «Комар, что ли, укусил?» Следов укуса не было. Ладонь была густо испещрена линиями. Когда-то Исмайга пытался изучать хиромантию, но дальше названий линий дело не пошло. Он стал рассматривать линию жизни: тонкая, длинная и непрерывная, сливающаяся с первым кольцом на запястье. Он обратил внимание на вдавленную синюю точку на этой линии в том месте, где начиналась другая линия, — линия судьбы. «Что же это означает?» Исмайга попытался вспомнить, но не вспомнил. Он еще некоторое время рассматривал и вспоминал названия линий и бугров, потом почувствовал, что более не в силах бороться со сном, и стал медленно засыпать… Линия жизни превратилась в дорогу. Вокруг дороги был густой непроходимый лес.

Глава 15

Удивительный сон Исмайги

«Интересно, куда ведет эта дорога? Неужели это моя жизнь — такая грязная, размытая дождями? Ночью, пожалуй, здесь запросто шею сломать».

Исмайга почувствовал печаль, но он знал, что ему нужно идти по этой дороге. Только в какую сторону?

— Эй, господин! — вдруг услышал он за спиной.

Исмайга обернулся. Почти вплотную к нему стоял человек, похожий на бродягу с большой шахматной доской под мышкой.

— Не желаете ли сыграть партейку в шахматишки?

— Ты кто? — вместо ответа строго спросил Исмайга.

— Я? — засмеялся бродяга. — Начало твоей судьбы.

— Какое начало? Это моя линия жизни? Моя дорога! — Исмайга воинственно шагнул в сторону бродяги. — Убирайся!

— Остынь, — бродяга был спокоен. — Обернись.

Возмущение отчего-то резко исчезло, и он обернулся. Увиденное заставило его вскрикнуть и отшатнуться: за спиной земля на дороге провалилась, образуя синюю воронку.

— Так как насчет партейки в шахматишки? — услышал Исмайга шепот старика у своего уха и почувствовал его дыхание — дурманящая смесь запахов полевых цветов.

— Я не играю в шахматы, — ответил он, с испугом глядя на медленно расширяющуюся воронку.

— Напрасно. Надо учиться, — шепнул бродяга и силой толкнул Исмайгу в спину прямо в синюю бездну.

— А-а-а!

Глава 16

Сон во сне

Роман проснулся. Жуткий полет по спирали закончился.

За время упорных попыток управления собственными сновидениями духовный экспериментатор кое-чему научился. Ему удавалось трансформировать «медленные» сновидения» в «быстрые», то есть в сновидения, которые человек в состоянии запомнить, а еще — просыпаться в любой момент, как только хотелось прекратить сон.

«Странный, неприятный сон, — думал Исмайга, не открывая глаз. — Шахматы? Я никогда не думал об этой игре. Я даже не знаю правил. Вот уж загадки подсознания!»

Исмайга открыл глаза и удивился: вместо полированной дверцы шкафа, которую видел всякий раз, открывая глаза после пробуждения, взору предстал алый бархатный балдахин.

— Где это я? — подумал Исмайга и огляделся.

Он лежал на странном круглом желто-черном ложе, свернувшись калачиком вокруг мягкой, но внушительной колонны, шесть изящных светильников на тонких высоких ножках тусклым светом освещали пространство.

— Я еще не проснулся, — догадался он. — Точно. Сон во сне. Но этот сон гораздо приятнее. И где же я?

Не успел он об этом подумать, как балдахин раздвинулся, и Исмайга увидел огромный карий глаз, смотрящий на него, и голос, по силе подобный раскату грома, спросил: «Проснулась, красавица?»

Исмайге захотелось крикнуть:

— Нет, я не красавица! Я не проснулся! Ма-ама!

И отстраненно, как будто параллельно, промелькнула мысль: «Ужас № 2».

— Испугалась? Хорошо, я буду говорить шепотом, — собеседник перешел на шепот. — Нет, это не ужас. А ты — настоящая красавица. Посмотри, какая ты хорошенькая, маленькая, как Дюймовочка в бутоне тюльпана.

Исмайга понял, что тот, кому принадлежал этот гигантский карий глаз, читает его мысли.

— Да. Я слышу все, о чем ты думаешь.

Глаз исчез, а вместо него появилась крупная рука с длинными шевелящимися пальцами:

— Иди сюда.

Исмайга наконец заметил, что одет в нарядное бальное платье, на ногах у него атласные красные башмаки с золотыми бантами, да и сам он совсем не такой, каким привык себя видеть и в реальности, и во сне. Роман рассмотрел свои руки, потрогал голову и убедился в правильности собственной догадки: он — девочка-подросток. Да! Он — Дюймовочка! Значит, он на самом деле такой маленький, что помещается в бутоне тюльпана?

— Вот видишь, тебе уже становится интересно, — прошептал голос.

В нем было столько заботы и теплоты, что Дюймовочка (Исмайга стал себя ей осознавать) успокоился.

«Но я же мужчина!» — промелькнула в голове мысль без протеста и возмущения.

Огромные пальцы бережно подхватили Дюймовочку и усадили на ладонь другой руки.

— Между мужчинами и женщинами, конечно же, есть разница, но она не принципиальна. Ты ведь сама знаешь, что Бог есть Любовь и Радость. А когда приходит к человеку Любовь и Радость? Когда любит и радуется его Душа. А Душа — она бесполая. Тело человека — всего лишь инкубатор для Души. Ей безразлично половое строение человека. Только бы был повод для Любви и Радости.

«Странный сон, — думал Дюймовочка, слушая шепот гигантского человека. — Он такой большой, что я не могу его рассмотреть как следует».

— Нет проблем! Ты можешь меня увидеть, — и широченная ладонь опустилась к земле.

Дюймовочка соскочил с ладони, отметив в сознании, что трава на земле вполне обычного размера, но он не уловил момент, когда великан оказался поодаль от него и стал быстро уменьшаться. Дюймовочка и глазом не успел моргнуть, как перед его взором возник загорелый красивый юноша, сидящий на цветке лотоса.

— Будда, — открыл рот Дюймовочка.

— Это как вариант, — улыбнулся юноша. — Мне кажется, именно таким ты бы хотела меня видеть. Разве нет?

— Ничего себе! — восхищенно подумал Дюймовочка.

— Но я могу быть и таким.

Яркий свет, окруживший Будду, заставил Дюймовочку зажмуриться, и когда тот открыл глаза, на него строго смотрел длинноволосый худой мужчина в белоснежном сияющем рубище.

— Иисус! — узнал Дюймовочка.

— Ну, или так.

Образ Иисуса скрылся туманом, и опять момент перевоплощения остался неуловимым.

Теперь на Дюймовочку, нагло ухмыляясь, смотрел бродяга с большой шахматной доской под мышкой.

— Так вот ты кто! — изумился Дюймовочка.

Бродяга поднес палец к губам:

— Тс-с!

Глава 17

Исмайга ищет учителя по шахматам

Этот сон был началом его осознанной жизни. Теперь Дюймовочке не нужны были духовные учителя. У него был свой наставник, самый сведущий и самый всемогущий, который мог открыть ему любые тайны.

Дюймовочка не мог без чтения, но читал он главным образом Для того, чтобы выяснить, насколько же далеко человечество от истины. С тех пор каждую ночь вот уже на протяжении десяти лет Дюймовочка спускался в бездну по синей спирали, чтобы или найти ответ на очередной вопрос, возникший у него в голове, или попасть в прошлое, или заглянуть в будущее, или просто слиться воедино с вечностью и безвременьем.

Тогда, в самом начале своего пути, проанализировав свое сновидение, он решил научиться играть в шахматы. Но как? Пойти в шахматный клуб? Не вариант. Нужен частный учитель. Дюймовочка вспомнил Даника Стриганова — своего одноклассника и бывшего соседа. Тот еще в школьные годы всюду носил с собой карманные шахматы, ломая голову над решением шахматных задач. Во дворе своего общего дома они почему-то не пересекались, но встретились как-то на собрании Рериховского общества, на которое Даник попал случайно, из любопытства.

После рукопожатия, чтобы как-то завязать разговор, Исмайга спросил Стриганова:

— Ну как, ты все играешь в шахматы?

— Конечно, — с блеском в глазах ответил тот.

Стриганов по-прежнему жил в доме, где обитал в свое время Роман Исмайга со своими родителями. Там и нашел он бывшего приятеля.

Стриганов не сразу признал в худом, скромно одетом человеке своего бывшего одноклассника, а признав, удивился и обрадовался.

— Каким ветром? — спросил он радушно.

— Пришел тебя просить о помощи.

— Проходи. За столом расскажешь. Я сейчас как раз собрался завтракать. Присоединяйся.

Стриганов решил, что Исмайга пришел к нему просить денег, и уже прикидывал в уме, какую сумму он мог бы одолжить своему знакомцу, не сильно рассчитывая на возврат. Но узнав об истинной причине посещения, удивился еще больше.

— Даже не знаю, что тебе на это сказать. Ну во-первых, шахматам нужно учиться с детства, но и это не главное. Ты уверен, что у тебя есть к этой игре способности?

— Нет, — честно ответил Исмайга, — но у меня есть желание.

— Желание — это уже много. Но вот, понимаешь ли, какая штука, я не уверен, что могу быть для тебя хорошим учителем. Я и сам-то, знаешь, не сильно преуспел в этой игре. Конечно, могу дать тебе некоторые основы, но сделать из тебя приличного игрока мне наверняка не под силу.

— Я на многое не претендую, — заверил Даника Исмайга. — Расскажи мне хотя бы правила.

— Запросто. Позволь полюбопытствовать: зачем тебе это?

Исмайга немного помолчал, а потом выложил приятелю все начистоту.

Стриганов слушал, раскрыв рот.

— Ничего себе! Вот это сон! Знаешь, мне как биологу чисто с профессиональной точки зрения интересно, что же происходит с твоими мозгами?

— Ничего не происходит, — обидевшись, ответил Исмайга. — Если бы ты подольше походил на собрания, то понял бы, что это расширение сознания. Я не сумасшедший, просто тренирую свои мозги, как другие тренируют свое тело.

— Да бог с тобой! Я совсем не в этом смысле. Если бы я счел тебя сумасшедшим, и разговаривать бы с тобой не стал. Показал бы, как расставить фигуры на доске — и все. Мне действительно интересно, потому что мне сны вообще не снятся.

Исмайга улыбнулся:

— Сны тебе снятся. Ты их просто не помнишь.

— Да, не помню. Ни одного сна не помню.

— Знаешь, — Исмайга посмотрел на Даника, — давай бартер!

— Бартер? Какой?

— Учишь меня играть в шахматы, я тебя — видеть сны. Идет?

— Ха! — обрадованно воскликнул Стриганов, и в его серых глазах появилась заинтересованность. — Супер! Давай! А это сложная процедура? Что мне нужно делать?

Теперь удивился Исмайга:

— Процедура? Никакая это не процедура. И делать ничего особенного не нужно. Просто надо лечь спать.

— Так утро! Я недавно проснулся!

— Ладно, — Исмайга шутливо хлопнул Даника по плечу и бросил фразочку из детства, — не включай идиота! Спать надо ночью. Просто есть фаза быстрого сна. Даже неподготовленный человек, если его в этой фазе разбудить, в состоянии вспомнить, что же он видел. А ты просыпаешься в фазе медленного сна. И так как ты в отношении снов человек дремучий, то, соответственно, ничего не помнишь. Будешь учиться видеть сны при помощи будильника. Давай, неси шахматы!

Глава 18

Стремительный прогресс начинающего шахматиста

Даник принес шахматы и начал расставлять фигуры.

— Слушай, — спросил он, — ты во всю эту хрень веришь?

— В какую хрень?

— Во все эти сновидения, расширения сознания?

— А ты в свои ДНК и хромосомы веришь?

— Чего в них верить? Они есть!

— Так и это — есть! Показывай, как фигуры ходят!

Через три занятия Стриганов протянул Дюймовочке книгу Арона Нимцовича «Моя система» и сказал:

— На! К сожалению, у меня совсем нет времени с тобой заниматься. Да и со сновидениями у меня не получается. Будильник-то я слышу, но спать хочется. Я что-то вижу, но проснуться нет сил. А поутру как и не было ничего.

— Прояви упорство, — уговаривал Дюймовочка.

— Ром, наверное, не пришло мое время. А учебник возьми. Это лучшее, что мне приходилось изучать.

Дюймовочка взял книгу и клятвенное обещание со Стриганова, что раз в месяц будут встречаться для игры в шахматы.

Стриганов сдержал обещание. Он ждал встречи с Исмайгой, чтобы восхититься стремительным прогрессом в его игре и послушать рассказы о загадочном мире снов. Вскоре Стриганов стал проигрывать Исмайге.

— Слушай, — как-то сказал Стриганов, — теперь верю, что сны — это нечто большее, чем физиологический процесс с минимальным уровнем мозговой деятельности. Вон ты как меня обставляешь! Одно из двух: или ты фантастически талантлив, или твой учитель в сновидениях действительно существует. Я потрясен!

— Брось! — не польстился на похвалу Исмайга. — Я в шахматах еще малый ребенок. Мой учитель по-прежнему дает мне фору — все фигуры ферзевого фланга.

Стриганов недоверчиво покачал головой.

— Я решил заработать немного денег, — сменил тему Дюймовочка, передвигая фигуру на шахматной доске.

— Ты решил устроиться на работу?

— Типа того. Решил открыть курсы по обучению жизни во сне.

— Ничего себе! Круто!

— Пойдешь ко мне в ученики?

— Я — нет. Я уже пробовал. Но думаю, я знаю пару-тройку людишек, которым это может быть интересно. А я наивно полагал, что деньги тебя вовсе не интересуют.

— Шах! Деньги — грязь. Они меня не интересуют.

— Вот как? — то ли спросил, то ли утвердил Стриганов, обреченно просчитывая варианты защиты от мата. — Тогда зачем эти курсы? Это что, своеобразная просветительская деятельность за определенную мзду?

— Типа того. Мне нужно несколько дорогих вещей.

— М-да… похоже, безнадежно… и так мат… и так мат… И что же это за вещи? Если, конечно, не секрет.

— Закройся Kg4.

— Разве это спасает?

— Не спасает без ладьи и коня, но поиграть можно.

— Да нет. Это уже не игра. Сдаюсь. Так что за вещи?

— Индейский шаманский бубен, диджериду и шахматы.

— Диджериду — это что такое?

— Самый древний духовой инструмент. Ладно, я пойду, — сказал Исмайга.

— Давай. Дверь захлопни. Да! А твой этот потусторонний учитель знает о твоем решении открыть курсы?

Дюймовочка улыбнулся:

— Это его решение.

Глава 19

Ковард просит помощи

…Дюймовочка сидел на бамбуковой циновке в позе лотоса. Его сухое жилистое тело, натертое оливковым маслом, казалось, превратилось в камень, сердце билось медленно, но уверенно, сознание было легким, словно пушинка, способная лететь вверх до бесконечности, туда, где нет ни жизни, ни смерти — только свет и любовь. Его глаза были открыты, а взгляд был обращен больше в себя, чем во внешнее пространство.

При проведении таких медитаций Дюймовочка чувствовал, что время меняет свою суть: одно мгновение может быть гораздо дольше и интереснее, чем часы жизни в обычной для человека реальности.

Острая иголка, слегка уколовшая сердце, заставила Дюймовочку моргнуть. Время медитации закончилось.

«Пора», — сказал сам себе Дюймовочка, сделал три глубоких вдоха и выдоха, встал и набросил на себя татарский мужской халат, который лежал на полу недалеко от циновки.

Он пошел на кухню, зажег под чайником конфорку, достал из шкафчика для посуды две фарфоровые чашки и поставил их на стол, запахнул халат, закрепив его полы большой мельхиоровой булавкой в виде головы дракона, и направился ко входной двери.

В дверь позвонили. Дюймовочка открыл, не спрашивая. На пороге стоял немолодой мужчина со всклоченной седой шевелюрой.

— Здравствуйте. Простите. Мне ваш адрес дал мой сотрудник Даниил Стриганов. Меня зовут Аркадий Францевич. Э-э-э… Ковард Аркадий Францевич.

Дюймовочка молчал, разглядывая гостя.

— Возможно, вы мне сможете помочь… — заикаясь, выдавил из себя Аркадий Францевич.

— Возможно, — наконец ответил Дюймовочка и отошел в сторону. — Проходите.

Ковард неуверенно переступил через порог.

— Обувь снимите у двери. Дома хожу босиком, — сказал Дюймовочка, повернувшись спиной. — Проходите в кухню.

Аркадий Францевич разулся и аккуратно поставил туфли к стене, потом подумал и снял носки. Он прошел на кухню, не останавливаясь в комнате, но боковым зрением успел отметить странность этого жилища.

— Присаживайтесь, — предложил Дюймовочка Коварду, наливая чай в чашки. — Есть хотите?

— Нет, спасибо, я сыт, но чаю выпью. Я, собственно…

— Догадываюсь. По поводу снов.

— Да. Даниил сказал, что вы можете мне помочь с этим справиться.

Дюймовочка улыбнулся:

— Уверены, что необходимо с этим справляться? Сахар берите.

— Спасибо. Да, уверен. Это очень мешает жить. Переживания во сне настолько острые, что порой кажется, будто настоящая жизнь не здесь, а во сне.

— А вы полагаете, что во сне жизнь ненастоящая?

Ковард достаточно уверенно ответил:

— Конечно, ненастоящая. Сон — это бессознательное отражение реальных переживаний, так сказать, вспышки галлюцинаций малоактивного мозга.

Дюймовочка удивленно поднял брови и раскатисто рассмеялся, но неожиданно оборвал свой смех и посмотрел на Коварда так, как будто тот сказал несусветную чушь.

Глава 20

Верю — не верю

— Отчего это вы так развеселились? — спросил Ковард, чувствуя себя уязвленным.

— Не обижайтесь ради бога, дорогой…

— Аркадий Францевич. Аркадий Францевич Ковард.

— …дорогой Аркадий Францевич. Да, кстати, я-то вам не представился, — Дюймовочка встал, одернул халат и по-гусарски вскинул голову: — Дюймовочка.

— Как? — переспросил Аркадий, полагая, что ослышался.

— Вы не ослышались. Называйте меня Дюй-мо-воч-ка.

— Хорошо, — растерянно ответил Ковард, мысленно кляня себя за то, что поддался на провокацию Стриганова «сходить к знающему человеку». «Этот тип явно шизофреник. Дюймовочка. А у самого ножищи волосатые из-под халата торчат. Надо отсюда по-быстрому убираться. И зачем я снял носки?»

— Скажите мне, пожалуйста, дорогой Аркадий Францевич, не встречался ли вам сегодня человек, с виду бродяга, у него еще шахматная доска под мышкой была?

— Встречался. А вы откуда знаете?

— Он мне об этом сам рассказал.

— Кто? Стриганов?

— Да нет же! При чем здесь Стриганов?

— Э-э-э… Нет… Бродяга рассказал?

Дюймовочка посмотрел на Коварда долгим взглядом.

— Вы не представляете, насколько это все серьезно.

— Что?

— Ваши сны.

Ковард с какой-то безнадежной неотвратимостью осознал, что его надежды на то, что случится чудо и этот человек поможет ему обрести спокойствие, равновесие и вернуть ощущение радости жизни, — химера. Все еще больше запуталось. Сны — это серьезно, бродяга с шахматами — не случайно, а этот мужик с волосатыми ногами просит называть его Дюймовочка.

— Да вы не напрягайтесь так, Аркадий Францевич! Просто примите как данность свои сны. В них нет ничего страшного! Вот в этой жизни вы, например, Аркадий Францевич, я — Роман Владимирович, а во сне я — Дюймовочка, вы — крыса. И что в этом ужасного?

Ковард вскочил, у него сдали нервы:

— Знаете, я, пожалуй, пойду. Извините за беспокойство.

— Вы, конечно, можете уйти. А ночью вам опять приснится сон. И вы не будете знать, что с этим делать, и в конце концов окажетесь в сумасшедшем доме. Идите.

— Господи, ну так что же мне делать?

— Успокойтесь и сядьте. Хотите еще чаю?

— Нет. Послушайте, а откуда вам известно, что я видел себя во сне в образе крысы?

Дюймовочка молчал, давая возможность собеседнику самому найти ответ на заданный вопрос.

Ковард все же не мог понять: «Этот человек сумасшедший или ясновидящий?» Его сознание склонялось больше к первому, а чувства — ко второму.

— Бродяга рассказал?

Ковард нашел внутренний компромисс: его сознание позволило чувствам поиграть в игру «верю — не верю».

Дюймовочка кивнул:

— Он. Послушайте, все, кому открывается возможность жизни в сновидениях, а поверьте мне, таких людей мало, проходят через это состояние. Есть только два варианта: принять жизнь в сновидениях как реальную жизнь или отправиться в психлечебницу. Третьего не дано.

Глава 21

Крыса умнее человека?

— Боже! Ну почему это случилось со мной?

— Знаете, любой человек, попадая в какую-то тяжелую ситуацию, непременно задает этот вопрос: «Боже, почему это случилось со мной?» Но во-первых, этот вопрос направлен правильному адресату, который не обязан вам отвечать. Я надеюсь, вы верите в Бога?

Ковард замялся:

— Ну, в общем.

Дюймовочка улыбнулся:

— Смутный ответ «ну, в общем», гораздо правильнее ясного — «нет». Я продолжу свою мысль… а во-вторых, человеку не дано осознать, что есть для него благо, а что наказание. Так что ваше отчаяние может оказаться совершенно напрасным.

— То есть вы хотите сказать, — уточнил Ковард, — что я должен воспринимать свои сны как некую реальность и полагать при этом, что то, что я в этой другой реальности не человек, а крыса, есть благо?

— Именно.

— Нет, это уж слишком! Простите, это чистой воды бред! Это за рамками моего понимания!

— Это не бред, — настойчиво уверил Дюймовочка. — Хотя я охотно верю, что это за рамками вашего понимания.

— Крыса! — не мог успокоиться Ковард. — Ну почему именно крыса?!

— А чем же вас не устраивает крыса?

— Я не крыса! Я — человек!

— Человек — это весьма сомнительное достоинство, — спокойно ответил Дюймовочка. — По мне, крыса в реальности сна гораздо выше человека, да и в этой реальности — тоже. Почему человек не любит крыс? Потому что крыса для человека — загадка. И человек по скудности своего мышления презирает то, что он не может постичь. Разве не так?

— Ну… — замялся Ковард, — действительно, у крыс есть некоторые достоинства.

— Вот видите! — подбодрил Коварда Дюймовочка.

— Биологически — если говорить, в частности, о генетическом уровне — крысы гораздо более приспособлены к жизни, чем человек. Это неоспоримо.

— Вот-вот! — Дюймовочка согласно кивнул. — Крысы — самые древние животные. Я где-то читал, что они живут на земле 48 миллионов лет! Даже трудно себе представить! Древнее динозавров! Уже только за это можно к ним относиться с великим почтением. А если задуматься над тем фактом, что в природе только два вида млекопитающих могут смеяться, — человек и крыса, то возникает вопрос: у кого лучше чувство юмора? Или кто мудрее: человек, танцующий танго на палубе корабля, или крыса, прыгающая в открытое море, поскольку через двое суток этот корабль потерпит крушение, и тогда доплыть до земли даже такому выносливому существу, как крыса, будет не под силу.

Глава 22

Борьба сознания и чувств

— Вы так много знаете о крысах, — изумился Ковард и посмотрел на Дюймовочку с уважением.

— Уверен, что вы вскоре будете знать о них больше, чем кто бы то ни было.

— Получается, — вздохнул Ковард, — что выбор у меня не велик: или крыса, или дурдом.

— Я думаю, да. Увы.

— А у меня есть время для размышления?

— Не знаю. Но выбор у вас есть точно. Или я ваш проводник, или вы уж как-то сами…

— Хм. А что такое проводник?

— Проводник — в прямом смысле. Я буду вас сопровождать в вашем сновидении, чтобы вы не запутались и не наделали глупостей.

— Проводник в сновидении? Разве такое возможно?

— Возможно.

— То есть вы хотите сказать, что будете присутствовать в моем сновидении и подсказывать мне, что я должен делать?

— Совершенно верно.

— Вы знаете, мне кажется, что я уже сейчас в дурдоме.

— Что поделать… просто вы совсем неподготовленный в духовном плане человек, для вас все это осознать, конечно же, непросто. Уж даже не знаю, зачем вы ему понадобились?

— Кому? Бродяге?

— Я бы не стал называть его так, но вы правильно поняли, о ком идет речь. Кстати, вы играете в шахматы?

— Да.

Дюймовочка кивнул:

— Это большой плюс.

Коварду нестерпимо захотелось домой. Ему показалось, что этот день тянется бесконечно. Слишком много событий за одни сутки: сон, ссора с Эльвирой, бродяга, Брыкза, а теперь еще и этот сумасшедший, который просит называть его Дюймовочкой и уверяет его, Коварда, что быть крысой — большое благо!

Аркадий Францевич устало посмотрел на собеседника:

— Пожалуй, я пойду. Что-то сегодня я сильно устал. Слишком много информации для одной… — Ковард постучал себя пальцем по лбу.

— Да. Наверняка вам нужно все как следует переварить. Но я попрошу у вас еще несколько минут. Это правда не долго. Просто для того, чтобы я смог быть вашим проводником во сне, вы должны выполнить одно несложное условие.

— Какое?

— Дайте мне вашу правую руку.

— Зачем?

— Да не бойтесь вы! Не укушу. А впрочем, не надо. Вы знаете, где на руке располагается линия жизни?

— Нет, не знаю.

— Линия, которая начинается между большим и указательным пальцем и огибает большой палец полукругом, — Дюймовочка выставил вперед ладонь правой руки так, чтобы ее мог видеть Аркадий Францевич, а указательным пальцем левой, как указкой, провел по линии, — называется «линия жизни». Перед сном внимательно посмотрите на свою ладонь, постарайтесь ее запомнить, а особенно детально запомните очертания линии жизни. Это поможет нам встретиться в вашем сне.

— Хорошо, — согласился Ковард, хотя и не понял, о чем идет речь. Ему хотелось поскорее закончить разговор и уйти.

Сознание одержало сокрушительную победу над чувствами. Подал голос Злобный Я:

— Мне кажется, Эльвира была права: ты, возможно, и похож на Эйнштейна, но все же больше похож именно на того, кого она назвала. Посуди сам: вместо того чтобы пойти, предположим, в пивную (раз уж тебя домой ноги не несут) пропустить пару бокалов крепкого пива, вернуться домой слегка (а может, и не слегка) нетрезвым и заснуть крепким хмельным сном без всяких сновидений, ты отправляешься к не совсем здоровому человеку и слушаешь его бред. Замечательно!

— До свидания, — сказал Ковард. — Я пойду?

— Не смею вас задерживать, Аркадий Францевич. Думаю, что свидание наше будет скорым. Вас проводить?

— Не стоит. До прихожей я дорогу найду.

В прихожей Ковард не стал возиться с носками — сунул их в карман пиджака, а туфли надел на босую ногу.

Входная дверь оказалась защелкнута, и Коварду не удалось справиться с замком.

«Да что ж это за напасть такая?» — раздосадовался Аркадий Францевич.

— Роман Владимирович, — крикнул Ковард, — я что-то не могу открыть дверь.

На пороге появился хозяин:

— Замок открывается очень просто. Но я все же прошу вас называть меня Дюймовочка.

Коварду стало не по себе:

— Дюймовочка, откройте мне, пожалуйста, дверь, — сдавленным голосом попросил Ковард.

— Пожалуйста. Никто вас не собирается держать в клетке.

Глава 23

Широкие рамки теории относительности

Ковард добирался домой пешком. Как ни странно, тревога и ощущение тяжести исчезли, уступив место спокойным мыслям.

«В конце концов, — рассуждал Аркадий Францевич, — глупо думать, что все в жизни поддается логике и общепринятым законам. Как там сказал Лао-Цзы? «Чем больше знаешь, тем меньше понимаешь». Это точно. Разве можно до конца осознать жизнь как таковую, даже если вести речь только о биологических процессах? Отнюдь! Можно за этими процессами наблюдать, изучать, даже управлять ими, но понять до конца — нет! Все можно упростить и свести к уже известным понятиям. Жизнь — биологический процесс, чувства — химический процесс… Процессы, процессы, явления… Физика, химия… А где же истина? Вот это вопрос. А истина — она непостижима…»

На этом месте своих размышлений Ковард прислушался к себе: он ждал, что Злобный Я подаст голос. Так случалось всегда, когда Аркадий Францевич начинал рассуждать о глобальных проблемах.

Но Злобный Я молчал.

«Странно, — подумал Ковард и усмехнулся своей мысли. — Как все в жизни относительно! Теперь я удивляюсь, что Злобный Я молчит, а когда-то удивлялся, что говорит».

Ковард невольно вспомнил тот день, когда в его голове впервые заговорил Злобный Я…

Глава 24

Внутренний голос

Это случилось спустя два года после свадьбы Коварда и Эльвиры. Накануне Ковард заболел ангиной (попил ледяного кваса из холодильника) и лежал в постели с высокой температурой. Ему казалось, что жена должна хоть как-то проявить свое беспокойство о его здоровье — ведь ему действительно плохо! Но Эльвира как ни в чем не бывало щебетала по телефону с одной из своих многочисленных подружек о какой-то, на взгляд Коварда, ерунде.

— Эличка, вскипяти мне молока с медом, — просипел Ковард слабым голосом. — Пожалуйста!

Жена скосила глаза в сторону мужа и поднесла пальчик к пухлым губкам, мол, не мешай, и ответила в трубку: «Да-да, я слушаю».

Вот тогда впервые подал голос Злобный Я: «Сейчас же, молока она тебе вскипятит! Нашел кого просить!»

Этот голос Ковард услышал так явно, что даже машинально повернул голову, пытаясь понять, кто же стоит у его изголовья? Но секунду спустя он понял, что этот голос прозвучал в его голове!

«Спокойно, — приказал себе Ковард, — это бред. Надо еще раз выпить жаропонижающее».

«Жаропонижающее, конечно, выпить нужно. Но это не бред», — ответил голос.

«Как не бред? Бред! Я же слышу голос».

«Бесспорно, слышишь. Я ведь разговариваю с тобой».

«Вот я и говорю — бред. Тебя ведь нет! Ты же говоришь в моей голове!»

«Верно, я в твоей голове. Но я есть!»

«А ты кто?»

«Я — это ты».

Ковард откинулся на подушку:

— Эличка, дай мне жаропонижающее.

Эльвира Павловна оборвала свою болтовню на полуслове:

— Погоди, дорогая, у меня тут Кадик практически умирает. Дам ему лекарство. Да ничего страшного! Ты же знаешь этих мужчин, чуть что-то не так — полная беспомощность! — она, как птица, вспорхнула с тахты — и уже через секунду во рту Коварда была горькая таблетка аспирина. — Так вот, я хочу жабо и воланы на рукавах…

«А воды ты от нее не дождешься», — заметил голос.

«Да уж, — согласился Аркадий Францевич с голосом, — никакого сочувствия».

«Сам виноват».

Ковард разозлился: «Да что ж это такое! Сколько я тебя буду слышать? Заткнись! Я не шизофреник! Что значит ты — это я! Я не желаю никакого второго я!» — и Ковард с силой стукнул себя по голове.

— Кадик! — округлила глаза Эльвира. — Ты что, с ума сошел? В конце концов, не будь ребенком! Ангина — это не смертельная болезнь. Можно чуть-чуть и потерпеть. Ладно, дорогая, я тебе позвоню. Целую. Ну? — жена вопрошающе посмотрела на мужа.

— Могла бы мне и воды подать! Я дуба дам, а ты и не заметишь!

— Я тебе не сиделка! Можешь встать и взять воды сам! А дуба дам — это не твой случай, — Эльвира резко встала и ушла на кухню.

Глава 25

Это не шизофрения

И опять Ковард услышал голос: «Не желаешь второго я, но тогда ты останешься в полном од иночестве. Твоей обожаемой Эличке нет до тебя никакого дела. А я проявляю заботу».

«Не похоже. Какой-то ты злобный».

«Да? Ну тогда зови меня Злобный Я, не возражаю».

«Ты что же, собираешься поселиться в моей голове навсегда? Даже когда у меня спадет температура?»

«Да. Но я всегда был в твоей голове. Просто у меня не возникало желания вести с тобой беседу».

«Хочешь сказать, что я всегда был шизофреником?»

«Упаси господь! Ты, а следовательно я, никогда не был шизофреником и, надеюсь, им не станешь».

«А разве голос в голове — это не признак шизофрении? Это же раздвоение личности!»

«Раздвоение личности — да, шизофрения — нет. Даже психологи, которые часто выдают бред за истину, в данном вопросе приходят к правильному выводу: «множественная личность — это феномен, не имеющий ничего общего с таким заболеванием, как шизофрения».

«Так с головой у меня все в порядке?»

«Да, все в порядке. Тебе сильно повезло».

«И это ты называешь повезло?

«Я — это ты. Никто больше, чем я, не желает тебе счастья. А то, что назовешь меня Злобным Я, не означает, что стану давать дурные советы».

«Ты собираешься давать мне советы?»

«Конечно. Одна голова хорошо, а две лучше. Но право выбора решения всегда будет за тобой, так как мне нельзя заставлять тебя что-либо делать сообразно моим желаниям, иначе это действительно приведет к шизофрении, что не в моих интересах».

«Хм. И как часто ты собираешься давать советы? — Аркадий Францевич понял, что он невольно втянулся в беседу, и это его испугало и возмутило. — Я не нуждаюсь в советах! Мне вообще не нравится твое присутствие!»

«С моим присутствием придется смириться. А по поводу советов — принимается! Не буду давать советов. Я просто время от времени буду задавать тебе вопросы или комментировать твои действия. Так нормально?»

«Нормально. Только заткнись, пожалуйста, а то мне кажется, что моя голова сейчас расколется надвое».

«Хорошо, я замолкаю. А голова твоя точно расколота надвое, в фигуральном смысле».

…Это воспоминание, как легкое облачко, пронеслось в памяти Аркадия Францевича. Он остановился и мысленно обратился к своему Злобному Я: «Ну, что ты молчишь? Ты не согласен с Лао Цзы?»

«С Лао Цзы я согласен как никогда, — все же подал голос Злобный Я. — Мое суждение об этом Дюймовочке может оказаться ошибочным. Я чего-то не понял».

«Вот и я не понял. То, что он нес, похоже на бред, но с другой стороны, я ведь реально ощущал себя крысой. Может, и он — сумасшедший, и я? Два шизофреника».

«Три», — поправил Злобный Я.

«Ну да, три. И что будем делать?»

«Ты же мне запретил давать тебе советы?»

«Сегодня разрешаю. Я дарю тебе этот вечер. Делай что хочешь! — Ковард наморщил лоб. — Что делаем?»

«Я тебе намекал, между прочим!»

«В пивную? Эх! Не люблю напиваться. Но…» — и Ковард решительно свернул во двор, сокращая путь к уютному кафе с заманчивым названием «Веселый Краковяк», которое находилось на соседней улице.

Глава 26

«Веселый Краковяк» и его посетители

Посетителей было немного: влюбленная парочка подростков, сидящих за столиком у окна, на котором стояла одинокая бутылка минералки; старушка с широким ртом, похожая на жабу, расправляющаяся с большим куском торта, да мужчина средних лет неформальной внешности с кружкой светлого пива. Длинноволосый, с тонкими закрученными усами и бородой-«эспаньолкой», он сразу обратил на себя внимание Аркадия Францевича.

«Колоритный тип», — подумал Ковард, проходя в глубь зала. Он сел за пустой столик и повернул голову к барной стойке, за которой томилась пышногрудая официантка. Та нехотя, покачивая бедрами, подошла к Аркадию Францевичу и положила на стол меню.

— Блюда только заказные. Придется ждать.

— А пиво? — поинтересовался Ковард.

— Пиво можно сразу.

— Тогда кружку пива.

— Темного, светлого? — равнодушно спросила официантка, глядя куда-то в сторону.

«Шлепни ее по заднице, чтоб ожила!» — сказал Злобный Я.

«С ума сошел?» — испугался Аркадий Францевич.

«Ты мне позволил давать советы. Расслабься! Ведь ты за этим сюда пришел! И доверься мне. Я быстро наведу порядок в реальности!»

— Так какое пиво, мужчина? — официантка раздраженно посмотрела раскосыми зелеными глазами.

Аркадий Францевич улыбнулся:

— Давай темное! — и сопроводил свои слова легким шлепком по заманчиво округлой ягодице официантки. — Прости, красавица! Не смог удержаться перед подобным великолепием! Создает же природа такое совершенство!

Все это случилось помимо воли Коварда, и он внутренне оцепенел от ужаса, но внешне оцепенение никак не проявилось, казалось, он совершенно раскован и очарован пышногрудой красоткой.

— Скажете тоже, совершенство, — неожиданно сменила гнев на милость и изобразила смущение официантка. — Может, орешков к пиву? А может, салат с креветками? Он быстро готовится, минут пять, не больше.

— Только пиво. Не вынесу, если исчезнешь даже на пять минут.

Официантка хохотнула:

— Меня, между прочим, Таня зовут.

— Не может быть! Это мое любимое имя!

— Правда?

— Чтоб я сдох! Богиня! Неси пиво!

Таня ушла, качая бедрами с гораздо большей амплитудой.

«Что ты творишь?» — возмутился Аркадий Францевич, обращаясь к Злобному Я.

«А что такого? Сказал женщине пару приятных слов — и всего-то. Вон видишь, как она обрадовалась! Уж не противься, дай душу отвести, а то ты живешь так скучно, что, честное слово, прямо челюсти сводит».

«А у тебя есть челюсти?»

«В том-то и дело, что нет. Но порой загрызть тебя хочется, зануда!»

— Можно?

Аркадий Францевич не успел ответить Злобному Я — к его столику со своей кружкой пива подошел посетитель кафе, тот самый, которого Ковард отметил как мужчину неформального вида.

Глава 27

Злобный Я разбушевался

— Не возражаете, если я вам составлю компанию? — спросил мужчина и уселся напротив Коварда.

— Пожалуйста, — без энтузиазма ответил тот.

«Чего куксишься? — возбужденно зашептал Злобный Я. — Отличная компания: ты, я, Таня и этот лохматый!»

— Валера, — представился мужчина. — Еще меня называют Ферзь, и я охотно отзываюсь. А вас, простите, как величать?

— Я охотно отзываюсь и на Аркадий Францевич.

— Здорово! У вас хорошее чувство юмора, Аркадий Францевич.

Ковард кивнул.

— Люблю это кафе, — продолжил Ферзь, — я частенько сюда захаживаю. Здесь всегда мало народу, а пиво хорошее. Танька при всей ее стервозности не имеет привычки портить хорошие напитки. Сегодня она что-то не в духе, но, кажется, вы ей смогли поднять настроение!

Ковард снова кивнул.

«Ну что ты киваешь, как фарфоровый болванчик, — возмутился Злобный Я. — Поддерживай беседу!»

— Да уж, — выдавил из себя Аркадий Францевич, — знатная у нее… — и он очертил рукой в воздухе полукруг.

— Да, задница у нее как стол — кружку пива поставить можно! — Ферзь засмеялся. — На любителя. Лично я люблю худых, анорексичных или уж совсем полных. Люблю крайности. Все, что утрировано, имеет большую выразительность. Если на бабе хоть капля жира, все — пиши пропало: никакого эффекта! Или уж жира должно быть столько, чтобы на него лечь и им укрыться!

— Бывает, — безо всякого воодушевления сказал Ковард.

— Что-то вы печальный, Аркадий Францевич. Нужно срочно выпить, а то ваше настроение меня тревожит. Татьяна! Неси пиво моему другу!

— Несу-несу, — отозвалась та, выходя из-за стойки с большой кружкой темного пива. — Пожалуйста! — и подарила многообещающий взгляд Аркадию Францевичу.

— Богиня! — сладострастно прошептал Ковард.

«Прекрати безобразничать! — выругался он на Злобного Я. — Ты еще меня к ней в постель затащишь!»

«О! Это был бы сказочный вариант! А ты прекрати меня поучать! Сам ведь подарил мне этот вечер. Я тебя за язык не тянул. Слово — не воробей! Этот вечер мой! И ты уже ничего сделать не можешь! Так что дай нормально отдохнуть. Не будь занудой!»

— Чуть что — я рядом, — ласково сказала, как пропела, Таня и вернулась за стойку.

«Ну что, разве не хороша?» — спросил Злобный Я.

Ковард, устав от борьбы, залпом выпил полкружки пива и, мгновенно охмелев, расслабился:

«Ай! Делай что хочешь. Мне все равно», — ответил он.

«Вот-вот, молодец! Отдыхай!» — радостно воскликнул Злобный Я.

— Я больше люблю светлое пиво, — сказал Ферзь, наблюдавший за тем, с какой жадностью Аркадий Францевич пил хмельную жидкость.

— А я люблю холодное, — весело ответил Аркадий Францевич и откинулся на спинку стула. — Ну-с, теперь и поговорить можно.

Ферзь удивился: в облике Аркадия Францевича произошла разительная перемена. Теперь на него смотрел не печальный задумчивый интеллигент, а разухабистый дядька, вполне довольный собой и окружающим миром.

Глава 28

Начало нескучного вечера

— Так отчего ж вас величают Ферзем? — поинтересовался Аркадий Францевич.

— Это долгая история, будет ли она вам интересна?

— Давай на «ты». Мы же, в конце концов, интеллигентные люди! К чему эти формальности, мешающие сближению и дружбе? Можешь называть меня Кеша.

Аркадий Францевич в глубине сознания чертыхнулся: «Вот он уже мне и имена новые выдумывает!» — но бороться сил не было. Ковард пустил ситуацию на самотек.

— Идет! — согласился Ферзь, предвкушая нескучный вечер.

— Так что за имя такое? — продолжил Аркадий Францевич. — Воровское, что ль?

— Да нет! — обиделся Ферзь. — Удивил своим предположением. Оно говорит, что ты не сильно разбираешься в людях.

— Это почему же? — обиделся Аркадий Францевич.

— Если бы я был вором, то наверняка пытался бы слиться с толпой: надел бы серый пиджачок, остриг бы волосы, мне кажется, я мало похож на вора.

— На рядового вора ты не похож, а на какого-нибудь воровского крестного отца — вполне. Отчего нет? Ферзь — это значительно. Не король, но тоже главный.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ферзь. — В этом что-то есть! Есть! Нет, я не вор. Я — художник. Профессия творческая, хотя и малоприбыльная. Но я не жалуюсь. У меня все в порядке. Я нашел свою тему и с успехом ее эксплуатирую. И имя мое появилось благодаря этой теме.

— Интересно. Готов выслушать твою историю, если она, конечно, не затянется на долгие часы.

Глава 29

История, рассказанная Ферзем за кружкой пива

— Хорошо. Я коротенько. Все мужчины моего рода имели отношение к изобразительному искусству: кто был резчиком по дереву, кто — скульптором, кто портретистом. Все что-то лепили, строгали, малевали, одним словом, ваяли. Не стану утверждать, что кто-то из них навечно прославился своими шедеврами, но признанием однозначно каждый из них пользовался, так как к моменту революции мой прапрадед был весьма состоятельным человеком, ни в чем не нуждался и жил лучше многих дворян. Он писал исключительно ангелов, и работы у него было много: кто фреску себе в часовенку закажет, кто икону ангела-хранителя, то какая-нибудь барышня захочет иметь собственный портрет в образе ангела. И, видно, платили ему прилично: кто ж денег на святое пожалеет? И вот перед самой революцией приходит мой прапрадед к прадеду и говорит, мол, грядут смутные времена, царя свергнут и убьют, антихрист будет править бал, Россия захлебнется кровью, давай, сынок, собирайся, будем бежать. Куда? Зачем? Откуда такие сведения? «А, сынок, — говорит мой прапрадед, — пришел ко мне сегодня ночью ангел и все это рассказал». Ну, мой предок думает: «Сбрендил старик». И отвечает: «Нет, никуда я не поеду». «Напрасно ты мне не веришь. Неволить тебя не стану, но и оставить своего сына без защиты тоже не могу. Вот возьми. Это сбережет тебя от гибели и даст силы преодолеть все тяготы судьбы». И вручает моему прадеду шахматы. Тут прадед окончательно пришел к выводу, что у старика случилась беда с головой. Что это за оберег такой? Добро бы — крест или икона, ну, на худой конец, перстень фамильный. А тут шахматы!

Ковард насторожился: «Опять шахматы?!»

«Все в порядке, — возразил ему Злобный Я, — у меня все под контролем! Спи!»

— И вот, — Ферзь достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Куришь?

— Нет.

— А я с твоего позволения, — Ферзь прикурил сигарету и выпустил тонкую струйку дыма в потолок. — И вот прапрадед мой все продал и уехал во Францию, а вскоре случилась революция. Все точно как он и говорил. Прадеда вместе с женой схватили, а детей, их было восемь душ, определили в революционный приют. И грозил моему славному предку расстрел как контрреволюционному элементу. Но каким-то непостижимым образом прадед сбежал из тюрьмы, кинулся домой взять что-то из одежды, а на месте его дома — пепелище. Сожгли революционеры дом. Ничего не осталось — только стены обгорелые. Стал мой прадед как вкопанный, глядь — а из руин светлое сияние. Мелькнуло и погасло. Он туда — посреди пепла и обгорелых головешек лежат нетронутые огнем шахматы, те, что ему отец оставил. Уж не знаю, что там мой прадед подумал тогда, да только взял он эти шахматы, раскрыл доску и все белые фигуры по карманам рассовал, а черные вместе с доской так и оставил на пепелище. Потом вроде он разыскал своих детей в этом самом революционном приюте, выдал каждому ребенку по фигуре и наказал хранить как зеницу ока. Деду моему ферзь достался. Вот этот.

Ферзь расстегнул рубашку, и Аркадий Францевич увидел на шее своего нового знакомца необычный медальон — массивную серебряную цепочку с кольцом в виде змейки, обвившейся вокруг деревянного шахматного ферзя.

Глава 30

Продолжение нескучного вечера

— Вот, — Ферзь погасил окурок в пепельнице, — эта семейная реликвия и дала мне второе имя.

— Интересно. И что же случилось с вашим прадедушкой дальше?

— Этого я не знаю. В любом случае его уже давно нет в живых. Впрочем, как и моего деда, и отца, но вот эта вещица, — Ферзь взял медальон в руку, — говорит о том, что вся эта история не выдумка.

— И что, эта фигура обладает какой-то силой?

— Думаю, что да. Я знаю многих художников, некоторые из них очень талантливы, можно даже сказать, гениальны, но никто из них не может продать свои картины так, как я. Я еще не закончил работу, а у меня уже очередь желающих ее приобрести. Причем многие пытались работать в той же теме, что и я. У меня покупают, у них — нет.

— А что за тема такая? — поинтересовался Аркадий Францевич.

— Я пишу ангелов, играющих в шахматы. Нет, конечно же, я не сразу нашел эту тему. Я писал и портреты, и пейзажи, и огромные авангардные картины на манер Розенквиста — все это было не то. Редко что удавалось продать, и то за такие смешные деньги, что выгоднее было ничего не писать: холст и краски стоили дороже. А потом я как-то поразмышлял над всей этой родовой историей и написал небольшую работу — белый и черный ангелы за шахматной доской. И работа тут же продалась, причем за баснословные по тем временам деньги. С тех пор я стал писать только на эту тему, и думаю, что мне удалось поймать жар-птицу за хвост.

— Да, интересно…

Ферзь улыбнулся:

— Я тебя не сильно утомил своим рассказом?

— Нет, напротив.

— А ты, Кеша, чем занимаешься? Кстати, Кеша — это же, кажется, Иннокентий?

— Но Ферзь — это тоже не Валера.

Ферзь засмеялся:

— Точно подметил. И все же кто ты в этой жизни?

— Я — ученый. Биолог.

— О! Я почему-то так и подумал, что ученый.

— Почему?

— Ты на Эйнштейна похож.

— Ну да? — засмеялся Аркадий Францевич. — Лестно слышать.

— Глаз художника не обманешь. Только усы отрасти — и вылитый Эйнштейн. Ты еврей?

— Нет. У меня польские корни. Был бы я еврей — давно уехал бы.

— Ну и хорошо, что не уехал. А то мы бы с тобой не встретились. Давай выпьем за слияние науки и искусства!

Они чокнулись и осушили кружки.

Глава 31

Еще немного пива и любви!

— Мальчики, — послышался голос из-за барной стойки. — Еще пива?

Ковард обернулся и посмотрел оценивающим взглядом на официантку:

— Хороша, чертовка!

— А ты, я смотрю, запал на Таньку-то, — Ферзь стукнул кружкой по столу. — Татьяна, неси пиво!

— Несу-несу! — и пышные бедра оказались у столика Коварда и Ферзя. — Пожалуйста, темное, светлое…

— Богиня! — простонал Ковард.

— Ну что вы в самом деле! — Татьяна, похоже, действительно смутилась, так как ее щеки залились нежным румянцем.

— Татьяна! — нарочито строго сказал Ферзь. — Не обижай хорошего человека. Он ученый и, видишь, страдает!

— А чего страдать-то? — с наивным недоумением спросила она. — Пиво свежее, холодное — пейте на здоровье. Я могу и орешки принести для закуски.

— Это ты правильно подметила: страдать не нужно — еще не вечер! Выпьем, Кеша! Орешков хочешь?

— Нет.

— Правильно. И я не хочу. А ты, Танюша, иди работай. Мы тебя попозже за столик позовем. Ты ведь не откажешь Кеше? Он настоящий ученый. Интеллигент.

— Не откажу, — кивнула Татьяна и залилась краской.

— Вот видишь, — сказал Ферзь, когда пышные бедра, словно корабль, отплыли к стойке, — не откажет! Все устраивается лучшим образом. У тебя есть женщина, или Таньке наконец-то повезло?

— У меня есть жена, — ответил Ковард.

— В разводе?

— Нет. Живем.

— О-о! — восхищенно воскликнул Ферзь, — на вид-то совсем не гуляка, а настоящий мужик! Ходок! Дети есть?

— Детей нет.

— А у меня есть. Три жены. И три пацана. Правда, у всех у них уже другие папаши, но кровь моя. Старший в Италии живет. Скоро двадцать два будет. Ему ферзь фамильный достанется. На дизайнера учится. Теперь это модно. Выпьем?

— Выпьем.

Аркадий Францевич даже не пытался остановить Злобного Я, он в отчаянии думал о том, что же случится, если Злобный Я не пожелает больше уходить «на второй план», если ему понравится управлять телом? Телом Аркадия Францевича Коварда! И если раньше он терпел этого самозванца, полагая, что это просто странность гениального человека, что это его второе я помогает найти правильное решение сложных проблем, что это открытый сейф его подсознания, в котором хранятся утраченные человечеством знания. О! Как он заблуждался! Теперь он видит, что это за тип: пьяница и развратник! И имя себе на редкость пошлое придумал: Кеша!

А Кеша и Ферзь продолжали болтать. К ним подсела Татьяна, на столе появились орешки, салат и водка. Татьяна краснела, но не отбивалась от рук Коварда, а вскоре и сама стала его обнимать — нежно, по-матерински. Ферзь хохотал, рассказывал неприличные анекдоты и в конце концов затянул густым баритоном «Ой, мороз, мороз…».

Из кафе уже давно исчезли и подростки, и старуха-жаба, повар, громко крикнув «Пока!», ушел с работы, а застолье только набирало силу.

— Богиня! — шептал Ковард на ухо Татьяне, опрокидывал рюмку водки и запивал ее пивом.

Аркадий Францевич с ужасом наблюдал за безобразием, творимым Злобным Я, и проклинал себя. «Выпустил джина из бутылки», — думал он.

«Я не понял? Это кто похабник? — возражал уже сильно пьяный Злобный Я. — Я нормальный мужик! И веду себя как нормальный мужик!»

— Ферзь, скажи ему, что я нормальный мужик!

— Кому сказать? — поднимал глаза Ферзь. — Я любому скажу: «Кеша — нормальный мужик!», только ты больше не пей, а то Татьяне придется тебя на руках нести.

— И понесу! — соглашалась Татьяна. — Он хороший!

Но ближе к полуночи пьяный Кеша немного отрезвел и, поднявшись, сказал:

— Мне нужно освежиться. Я, видите ли, сегодня как Золушка: скоро полночь — и мне нужно скрыться.

— Брось, — махнул рукой Ферзь, — еще детское время!

— Я ненадолго.

В туалете Кеша умылся и посмотрел на себя в зеркало:

— Красавец…

«Пьяная рожа! — не преминул вставить Аркадий Францевич. — Все. Вечер закончился!»

«Закончился, — согласился Злобный Я. — И я покорно ухожу на второй план. Давай командуй парадом и живи своей бездарной жизнью».

«Бездарная или еще какая — не тебе судить. Это моя жизнь, и ты, возможно, мне ее сегодня сильно осложнил. Что я скажу Эльвире?»

«Вот проблему нашел! Я бы на твоем месте вообще сегодня домой не пошел. А завтра скажешь ей, что был в вытрезвителе».

«В каком вытрезвителе? Я же не пью!»

«А почему бы тебе не начать пить? По-моему, это очень естественно».

«А по-моему, безобразно».

«Моралист!»

«Да. И я сегодня тебя даже слышать не хочу!»

«Пожалуйста. Только не забудь расплатиться за ужин. А то тебя сочтут аферистом».

«Без твоих советов. И слышишь, больше никогда, никогда не смей меня ловить на слове!»

Ковард вернулся в зал. Он был абсолютно трезв.

— Сколько я должен за ужин? — спросил он Татьяну, подойдя к столику.

Этот вопрос прозвучал явно неожиданно. Ферзь и Татьяна переглянулись.

— Кеша, я тебя прошу, не умничай, а? — Ферзь разлил остатки водки по рюмкам. — Мы что, Татьяна, много задолжали твоему заведению?

Татьяна махнула рукой:

— Не смешите! Я завтра эти слезы на кофе отобью.

— Вот, — сказал Ферзь — не суетись. Сядь, выпей.

— Я больше не хочу пить.

— Не хочешь — не надо. Никто не заставляет. Это дело добровольное, но даму до калитки ты проводить обязан. И я очень верю, Кеша, что ты меня не разочаруешь.

— Я мигом, — подхватилась Татьяна, — только со стола приберу.

Ферзь провозгласил тост:

— За вас, голубки!

Аркадий Францевич лихорадочно перебирал в уме варианты развития дальнейших событий, но все они сводились к одному: грандиозному скандалу дома.

«Все, — пришел к выводу Аркадий Францевич, — Эльвира меня выгонит из дома».

«Ну если она тебя выгонит, то может лучше туда вообще не ходить?» — не преминул отозваться Злобный Я.

«Ты мне обещал молчать!»

«Молчу-молчу».

Глава 32

О том, как заканчиваются нескучные вечера

Эта ночь была необычайно звездной, и казалось, что сияние густо рассыпанных звезд гораздо ярче света высоких согнутых, как в поклоне, фонарей, стоящих вдоль дороги. Бледная, круглая, почти белая луна напоминала лицо покорной гейши, которую не может смутить даже самое дикое желание ее господина. Легкий, слегка прохладный порывистый ветерок заставлял чуть пожелтевшую листву высоких тополей трепетать, словно от внезапного волнения, вызванного каким-то тайным непреодолимым желанием. Собачья свора разношерстых дворняг, собиравшаяся каждодневно у дверей «Веселого Краковяка» к моменту его закрытия, терпеливо ожидала объедков, которые им, как правило, выносила Татьяна в большом целлофановом пакете, но увидев свою кормилицу без привычного угощения в сопровождении двух мужчин, собаки понуро разбрелись.

— Ух ты! А на улице-то как славно! — громогласно восхитился Ферзь и вдохнул воздух полной грудью. — Красота! Где мои семнадцать лет?

— Да. Здорово! — согласилась Татьяна. — Только прохладно.

Аркадий Францевич молча снял пиджак и накинул Татьяне на плечи.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась та. — Значит, ты меня все-таки проводишь?

— Конечно, проводит, — тем же тоном, не терпящим возражений, ответил Ферзь.

— Провожу, — тихо подтвердил Ковард.

В глазах Татьяны засветилось счастье:

— Я живу здесь рядом. Всего два квартала. Ну, идем?

— Идем, — кивнул Аркадий Францевич.

— Летите, голубки, — засмеялся Ферзь и поднял руку, прощаясь. — Я удаляюсь с радостью в сердце и благословляю вас: будьте счастливы!

Ферзь, чуть пошатываясь, пошел своей дорогой, Татьяна и Ковард — своей.

Они шли не торопясь.

— Скажи, а это правда? — спросила Татьяна.

— Что?

— Ты действительно считаешь, что я — богиня, совершенство?

Ковард молчал. Что он мог сказать? Что это говорил не он, а совсем другой человек, живущий в его сознании? Рассказать о психологическом феномене раздвоения личности? Глупо. Да и зачем? Не поймет. Не поверит. Обидится.

— Почему ты молчишь? — прервав затянувшуюся паузу, спросила Татьяна. — Просто так сказал? Пошутил?

— Нет, — ответил Ковард и удивился — Злобный Я не подавал признаков жизни.

— Значит, не пошутил, — медленно проговорила Татьяна, будто бы пытаясь в полной мере осознать значение этих слов. — Тогда скажи мне это еще раз. Пожалуйста.

Ковард остановился. Татьяна была рядом, совсем близко. Ее высокая грудь коснулась плеча Коварда.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— У тебя глаза зеленые, — сказал Аркадий Францевич и порывисто обнял Татьяну.

Пиджак медленно соскользнул с женских плеч и упал на асфальт под ноги паре, захлебнувшейся в долгом поцелуе.

Высоко в поднебесье горячие звезды вспыхнули ярче, а луна, словно смутившись, прикрылась прозрачным ночным облачком, и ветер, виртуозный дирижер, превратил шелест листвы в трепетную волшебную мелодию. Весь мир закачался, будто палуба большого корабля, уплывающего в бесконечность, и время стало тягучим как смола, заставив и прошлое, и будущее потерять смысл.

Великое настоящее легко уместилось между двумя ударами сердца и, изменив все мыслимые и немыслимые свойства вселенной, стало огромным настолько, что казалось, способно уместить в себя целую жизнь — долгую, счастливую, радостную и беззаботную.

Но крупные капли дождя, внезапно пролившиеся из набежавшей непонятно откуда небольшой, но тяжелой тучи, заставили неподвижные стрелки часов дернуться и возобновить свое привычное движение, возвратив этому миру утерянную реальность.

— Дождь! — звонко воскликнула Татьяна и счастливо засмеялась. — Мы сейчас намокнем!

— Намокнем! — восторженно согласился Ковард и тоже засмеялся.

— Бежим? — спросила Татьяна и взяла Коварда за руку.

— Бежим! — весело крикнул тот.

И они, взявшись за руки, побежали навстречу счастью, так долго прятавшемуся за ближайшим поворотом судьбы.

Глава 33

Самое необычное утро Коварда

Ковард почувствовал, что пора просыпаться, но открывать глаза не хотелось.

Что это было — сон или реальность? Очень похоже на реальность. Хотя все его сны похожи на реальность. Это был сон. В реальности такое не могло случиться.

Брыкза, Дюймовочка, Ферзь, Татьяна…

Татьяна… Боже! Такая волшебная ночь! Такая страсть! Такое счастье! Как жаль, что это сон!

А что же было в реальности?

Ковард пытался привести мысли в порядок, но всплывали воспоминания: Брыкза, Дюймовочка, Ферзь, Татьяна…

Как же не хочется открывать глаза! Слышать упреки вечно всем недовольной Эльвиры, считать шаги по пути на работу, изображать бурную деятельность в лаборатории, тешить себя мыслями о мировой славе…

— Просыпаемся, — услышал он шепот и почувствовал нежное прикосновение теплых губ к своей щеке.

Ковард открыл глаза и опешил: нет, не сон! Перед ним в домашнем халатике стояла Татьяна.

— Завтрак готов, — улыбнулась она. — К которому часу тебе нужно на работу?

— К половине девятого, — ответил Ковард и почувствовал, как его жаркой волной захлестнула паника:

«О, Господи! Что я натворил?! Я остался у нее на ночь! Что я скажу Эльвире?! Какой кошмар! О господи!»

Ковард вскочил и заметался, разыскивая свою одежду.

— Да не торопись ты! — улыбнулась Татьяна. — Успеешь. Еще семи нет. Я же не знала, когда нужно тебя будить. А одежду твою я привела в порядок: рубашку постирала, брюки отутюжила, пиджак почистила. Кстати, в кармане твоего пиджака я нашла носки. Я их тоже постирала. Не волнуйся. Все в порядке, — она протянула Коварду махровый халат: — Надень, тебе будет удобно.

Ковард остановился посреди комнаты.

— Спасибо, — сказал он, понемногу приходя в себя.

«Действительно, — подумал он, — может быть, все к лучшему?» А затем спросил:

— Я могу принять душ?

— Да, конечно. Идем, я покажу.

Стоя под душем, Ковард пытался смоделировать ход дальнейших событий. Сейчас он оденется и пойдет на работу. Соврать Эльвире, что был в вытрезвителе, — не получится: в вытрезвителе не стирают рубашки и не отглаживают брюки. Ковард ожидал, что Злобный Я подаст голос и предложит какую-нибудь версию или хотя бы как-то прокомментирует его мысли. Но Злобный Я молчал.

«Ты где? — позвал Ковард. — Набедокурил — и в кусты?»

Аркадий Францевич знал, что на такое обвинение Злобный Я не может не откликнуться.

Но Злобный Я молчал. Для Коварда это было вторым потрясением за утро.

«Что это со мной? — испугался Ковард. — Я потерял себя?» Но минуту спустя откорректировал свою мысль: «Нет. Возможно, я не потерял себя, а, наоборот, нашел. Хотя все это очень странно. Посмотрим, что будет дальше. Может быть, Злобный Я вчера сильно перебрал и сейчас спит пьяным сном?»

Аркадий Францевич вышел из душа и вытерся большим мягким полотенцем, которое ему дала Татьяна. А как оно приятно пахнет! Все же замечательное утро!

На столе небольшой уютной кухоньки дымились горячие блинчики.

— Когда ты это все успела? — удивился Ковард.

— Да долго ли умеючи? — улыбнулась та.

— Ну и ну! — покачал головой Ковард. — И постирала, и погладила, и блинчиков напекла! Марья-кудесница.

— Марья не Марья, но такая ночь!

Ковард смутился:

— Да? Все было хорошо?

Татьяна кивнула:

— Более чем.

И опять Злобный Я промолчал!

— У меня никогда не было такого утра, — сказал Аркадий.

— Какого такого?

Ковард задумался и ответил:

— Такого счастливого.

Татьяна пожала плечами:

— Если захочешь быть все время счастливым, я не против.

— Я подумаю.

— Ты будешь кофе?

— Буду.

Татьяна налила в чашку кофе, поставила перед Ковардом:

— Кофе без сахара. Если любишь сладкий, то вот сахар.

— Спасибо.

— А ты действительно ученый?

— Ученый — это громко сказано. Я работаю в области науки. Биолог. Младший научный сотрудник.

— Ты скромный, — Татьяна погладила Коварда по руке.

— Да уж, — вздохнул Аркадий Францевич, — совсем нескромный. Как говорят: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». У меня мечты совсем нескромные. Я мечтаю сделать открытие. Но, увы, для этого у меня нет никаких предпосылок. Похоже, я — бездарь.

Ковард удивился своим словам. Злобный Я всегда говорил именно так. Но эти слова произнес он сам. И, как ни странно, нисколько не кривил душой!

— Ты обязательно сделаешь это открытие.

— Нет. Мне это не по силам.

— А я говорю: сделаешь!

Ковард засмеялся. То, с какой убежденностью Татьяна пыталась спорить, показалось ему смешным.

— Почему ты так решила? — спросил он.

— Потому что я в тебя верю.

— Как же ты можешь в меня верить, если ты меня совсем не знаешь?

— Мне не обязательно знать — я чувствую.

— А-а-а, ну тогда конечно! Ладно, спасибо за завтрак, спасибо за все, мне пора идти.

— Уже?

— Да.

— Ты скоро вернешься?

Ковард пожал плечами.

— Но ты вернешься?

— Не знаю.

— У тебя есть семья?

— Жена.

Татьяна вздохнула:

— Понимаю. Она тоже богиня?

Ковард улыбнулся и покачал головой:

— Да. Богиня. Только имя ее — Мегера. Но…

Ковард замолчал.

— Ты ее любишь, — продолжила его мысль Татьяна.

— Нет, дело не в любви. Просто это моя жизнь, и я не готов так резко ее менять.

Татьяна молчала.

— Ну я пошел? — неуверенно спросил Ковард.

— Иди. Но я все равно буду тебя ждать.

Глава 34

На работу из чужого дома

Утро было пасмурным. Чувствовалось наступление осени. Ветер, так и не угомонившийся после ночных страстей, гнал рваные облака по небу, не по-летнему серому и низкому, и казалось, что кирпичные многоэтажные дома, словно атланты, подпирают его своими крышами.

Клены, стоящие, как стражники, у края проезжей части, начинали ронять свою листву, и в зеркальных лужах плавали желто-зелено-красные кленовые лапы.

Аркадий Францевич не торопясь шел на работу. Он, чтобы не намочить туфли, смотрел себе под ноги и по привычке начал было считать шаги, но вскоре отвлекся: где-то над головой, высоко в кроне дерева весело и громко засвистела птичка. Ковард остановился и задрал голову, пытаясь разглядеть свистунью, но так и не разглядел.

«Вот же, — подумал он, — свистит-то как! Птичка божия не знает ни заботы, ни труда… ни труда… м-м-м! Что это за стихотворение? Ни труда… а дальше как?»

Аркадий Францевич задумался, вспоминая, но вспомнить не мог и, чтобы прогнать навязчивую мысль, придумал продолжение сам:

«Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда.

Целый день она порхает

То туда, а то сюда».

Дальше Ковард пошел веселее, но шаги уже не считал. Он старался не думать о том, что произошло с ним вчера, но чувство волнения все же не покидало его. Он понимал, что его жизнь круто изменилась: Эльвира никогда не простит измены, а если и простит, то все равно будет о ней помнить всегда. Но если быть откровенным, то ему не хочется возвращаться в прежнюю жизнь. Да и что это была за жизнь? Полный бред!

«Эй!» — позвал он Злобного Я, но внутренняя тишина лишь подтвердила его догадку: Злобный Я исчез.

«Ну что ж, — пришел к выводу Аркадий Францевич, — теперь меня можно назвать психически здоровым. Я — это я, и никаких множественных личностей!»

Аркадий Францевич пытался себя убедить в преимуществе произошедшего, но все же испытывал легкий страх от непредсказуемости ближайшего будущего.

«Все устроится, — утешал он себя. — Не нужно торопить события. Будем решать проблемы по мере их возникновения. Сейчас я приду на работу. Расскажу Стриганову о вчерашнем разговоре с Брыкзой. Покажу ему свои разработки. Послушаю, что он скажет. Вечером пойду домой. Если Эльвира начнет скандалить — уйду. Правда, еще не знаю, куда. Может, к Татьяне. Посмотрим.

Татьяна… Да… Как-то все очень сладко получается: и любовь, и рубашка, и брюки с пиджаком, и завтрак, и я в тебя верю, и я буду ждать… Ненатурально это как-то все. Пугает. Но если выхода не будет, то Татьяна — тоже вариант».

Внезапно Ковард понял, что не только его жизнь изменилась — изменился и он сам. Откуда в нем появилось столько расчетливости и цинизма? Он был совсем другим! А может, это уже не он? Может, это Злобный Я? Да нет же! Это, без сомнения, он! Но тогда куда подевался Злобный Я? Загадка…

Аркадий Францевич не заметил, как подошел к институту. «Ладно, подумаю обо всем этом на досуге», — решил он.

Глава 35

Разговор по душам

— О! Что-то вы сегодня рано, Аркадий Францевич, — раздался за спиной Коварда веселый голос Стриганова. — Не терпится отыграться? Как настроение? Как спалось?

— Столько вопросов! На который отвечать? Во-первых, здравствуйте, Даниил! А вы чего так рано?

— Аркадий Францевич! У вас новая рубашка?

— Нет, старая, просто чистая.

— A-а! Старая, но выглядит как новая. Готовы к непримиримой схватке за победу?

— Не до схваток. Есть серьезный разговор.

— Что, прямо вот так с утра?

— Да. Дело касается очень заманчивого предложения.

Стриганов присвистнул:

— Ну тогда идемте скорее.

Ковард положил перед Стригановым тетради.

— Вот. Эти записи видел Брыкза. Рылся в моем столе.

Стриганов удивленно поднял брови:

— И что это?

— Мои разработки по синтезу принципиально нового препарата — генной вакцины. Цель: создание вещества, способного вызвать генную мутацию человека, и придать одному из генов свойства блокировки вирусов, передающихся половым путем. Теоретически это не фантастика. В природе этот факт существует. Один из генов крысы обладает таким свойством. Не могу сказать, что я добился значительных успехов, однако кое-какие интересные результаты получил. Их нужно тщательно проверять, но у меня не было возможности. Вчера Брыкза объявил, что дает мне возможность вести работу над моим проектом, так сказать, дает зеленый свет…

— И?.. — спросил Стриганов, еще не совсем понимая.

— И вы будете работать вместе со мной.

— Я?

— Да.

— Даже не знаю. А как с моей работой? Я ведь заканчиваю кандидатскую. Вы же в курсе моей темы. Бросать все и начинать заниматься новыми разработками — нелогично. После защиты, возможно, да, но сейчас…

— Как?! Вы отказываетесь?!

— Не то что бы категорично. К тому же наверняка это будет невероятно увлекательная работа, но я, увы, отношусь к тем людям, которые предпочитают синицу в руках журавлю в небе. Я вас огорчил?

Ковард досадливо поморщился:

— Да. Я, признаться, сильно на вас рассчитывал.

Стриганов заметил гримасу Коварда, но остался невозмутим:

— Понимаю. Но вы меня тоже должны понять. Мне хочется нормальной, обеспеченной жизни, и я не могу себе позволить играть в неизвестные игры. Кандидатская — это более высокий статус, более высокая зарплата, что тоже немаловажно, так как я собираюсь жениться.

— Да? Неужели? Это новость!

— Собираюсь — это не значит женюсь. Мы знакомы только три недели. Но я… — глаза Стриганова засияли, и он загадочно улыбнулся: — в общем, она — чудо!

— Поздравляю. Однако я не уверен, что вы принимаете правильное решение, отказываясь от моего предложения.

— Возможно. У вас есть веские доводы?

— Весьма. Хотя не знаю, насколько вескими покажутся они вам, но по логике вещей можно заняться и этими разработками, — Ковард указал взглядом на тетрадь, — и не отказываться от ваших планов.

— Это как?

— Вот смотрите: Брыкза заинтересован в скорейших положительных результатах новой темы, так как он видит себя основным автором данных разработок.

— Вот как?! Вы мне об этом не сказали.

— Не успел. А мы вроде как его рабы, работаем ради идеи. На данном этапе это вполне может нас устроить. А если мы взамен попросим скорую успешную защиту кандидатских? Ха-ха! — Ковард стукнул себя по лбу. — У меня уже давно лежит готовая кандидатская. Брыкза умышленно тормозил мою работу. А сейчас он вынужден будет все значительно ускорить. Я, кстати, на свой счет даже об этом не подумал. А почему нет?

И опять Ковард удивился ходу своих мыслей: он ли это или все же Злобный Я?

— Да. Но у меня работа не закончена.

— Какая разница? Мой мальчик, разве вы не знаете, насколько все решают или деньги, или связи? Связи у Брыкзы, что и говорить, ого-го!

— Ну если все так, как вы рассказываете, то, конечно, я соглашусь, — ответил Стриганов, но по выражению лица было понятно, насколько сильны его сомнения в реальности предложений Коварда. — Соглашусь только тогда, когда я буду уверен, что все обстоит именно так, как вы говорите. Извините, Аркадий Францевич, просто все очень неожиданно…

— Вы очень скоро сможете в этом убедиться, — Аркадий Францевич похлопал по плечу коллегу. — В понедельник Брыкза ждет нас двоих у себя после планерки. Там мы и зададим ему все интересующие вопросы. Ждать недолго. Четверг, пятница, а там выходные…

— Да, действительно недолго. Но я должен хотя бы немного войти в курс дела.

— Конечно. Мы можем прямо сейчас этим заняться.

Глава 36

Совместная работа

Стриганов коротко засмеялся и понимающе подмигнул Коварду:

— Так вот отчего вам снились крысы!

— Возможно, — согласился Ковард.

— Кстати, вы ходили к Исмайге по поводу ваших снов?

— Да. Но, к сожалению, я впустую потратил время.

— Почему? — искренне удивился Стриганов.

— Да он совсем сумасшедший! Эта двухметровая каланча убеждал меня, что он Дюймовочка!

Стриганов улыбнулся:

— Да, он кажется, мягко говоря, немного странным. Но однозначно он не псих. Я это знаю точно.

— Да бог с ним. Сегодня я вообще снов не видел. Так что, может быть, и не стоит сильно тревожиться по поводу моих сновидений. В любом случае я уверен, вы хотели мне помочь. Не ваша вина, что этот Дюймовочка не произвел на меня должного впечатления. Давайте-ка я покажу вам результаты своих исследований, ведь в понедельник мы должны быть убедительны.

— Хорошо. Я весь — внимание.

— Ну конечно же, все эти разработки — чистая теория. Сами понимаете, подтвердить мои умозаключения экспериментально не было никакой возможности. И на данном этапе нам с вами предстоит проверить, имеют ли мои предположения смысл или они все же ошибочны. Я вам расскажу вкратце саму идею, а вы за эти дни, надеюсь, найдете время более детально просмотреть мои записи.

Начну с общеизвестной истины: гены крысы и человека схожи на 90 процентов, и вот, оказывается, один из семи генов J имеет прелюбопытное свойство — он блокирует передачу вирусных заболеваний половым путем. Если бы хотя бы один ген человека обладал этим свойством! Представляете, от какого количества проблем избавилось бы человечество?! Вначале я предполагал синтезировать некий препарат, способный вызвать мутацию гена в нужном направлении, но вы себе представляете, насколько это сложно, а главное, практически непредсказуемо. Попасть пальцем в небо очень трудно, и если идти по этому пути, то приходится надеяться только на везение.

— А разве есть другой путь? — Стриганов уже листал тетрадь с записями. — Ничего себе! — восхищенно воскликнул он. — Да-да! Может быть, может быть! Надо проверить!

— Что? — Ковард сунул нос в тетрадь. — Ах, вы об этом? Не-ет… не стоит… очень долгий путь. Есть идея интересней! Эпифиз!

Стриганов непонимающе посмотрел на Аркадия Францевича:

— Эпифиз?

— Да. Эпифиз. Третий глаз. Вы полагаете, что работать нужно с гипофизом? Гипоталамусом? Конечно, с мозгом! Я рассматривал и тот, и другой вариант. Возможно и то, и другое. Но опять же: пальцем в небо. И тут мне пришла мысль: крысы ясновидящие. Факт? Факт! А почему? Работа эпифиза. Да! У человека эта железа — практически атавизм. Цель: активизировать работу эпифиза. Если это получится, то мутация генов неизбежна. Очевидно, что вектор мутации будет направлен на усиление иммунной системы и мы с большой долей вероятности сможем достичь желаемого результата.

— Ковард, это грандиозно! — выдохнул Стриганов. — Ну и ну!

— Да. Но, откровенно говоря, я не знаю, насколько мои предположения обоснованны. Ведь в итоге даже если мы добьемся лабораторного подтверждения моей гипотезы, то в любом случае должны будем довести эксперимент до конца. Вы понимаете, о чем я говорю?

Стриганов кивнул:

— Испытать вакцину на себе?

— Именно.

— Ну… — замялся Стриганов и виновато опустил глаза, — я не могу вам гарантировать, что к этому готов.

Ковард улыбнулся и после паузы с печальной отрешенностью великомученика ответил:

— Я от вас этого не требую. Вы еще слишком молоды, чтобы рисковать собой. У вас впереди долгая счастливая жизнь.

Стриганов закрыл тетрадь:

— Не будем забегать вперед. Поживем — увидим, — и махнул рукой: — Все будет хорошо!

Глава 37

Скандал

Ковард хотел ответить «будем надеяться», но не успел: громкий возглас Эльвиры Павловны, заслонившей собой весь проем открытой двери, заставил собеседников вздрогнуть:

— А-а-а! Как вам это нравится? Я все больницы обзвонила, морги, даже вытрезвители! А он жив-здоров, на работу пришел как ни в чем не бывало! Где тебя носило всю ночь? Кадик, я тебя спрашиваю!

Стриганов поднял изумленные глаза на Аркадия Францевича.

Эльвира, словно огромная грозовая туча, стала надвигаться на мужа, но Ковард вместо привычного страха испытал волну возмущения и гнева, накрывшую его, словно цунами: «Еще на работе семейных скандалов не хватало!» Он покраснел, и глаза его сверкнули:

— Эльвира! — тихо, но жестко сказал он. — Вечером дома поговорим. Не позорь меня и сама не позорься! Иди. Сейчас мне нужно работать.

Эти слова, а главное то, с какой решительностью они были сказаны, заставили супругу остановиться, но боевой дух она не потеряла:

— Скажите пожалуйста! Работать ему нужно! А дома ночевать не нужно?!

Аркадий Францевич резко вытянул вперед руку, пытаясь этим жестом остановить сварливый поток слов Эльвиры, и уже не сказал, а почти прошипел:

— Я сказал иди домой!

Эля гневно поджала губы, гордо вскинула голову и, резко развернувшись на каблуках, пошла к выходу, уже у двери остановилась и угрожающе процедила сквозь зубы:

— Я-то пойду домой. А вот у тебя отныне дома нет! — и она с силой хлопнула дверью.

В лаборатории повисло неловкое молчание. Первым его нарушил Аркадий Францевич:

— Вот как бывает, Даниил. Со временем всякое чудо может превратиться в чудовище. Так что я вам очень советую сильно подумать, прежде чем принять окончательное решение жениться.

— Да уж, — ответил Стриганов. — Я себе представлял вашу супругу совершенно не такой.

— Да я и сам, признаться, до сих пор с трудом верю, что у меня такая супруга.

— А вы что, действительно не ночевали дома? — Стриганов задал вопрос и спохватился: — Ой, простите! Это, конечно же, не мое дело!

— Да. Я действительно эту ночь не ночевал дома. Эту ночь я был у любовницы.

— У вас есть любовница?

Изумление Стриганова заставило Коварда улыбнуться:

— Я и сам этому факту удивлен. Но это факт. У меня есть любовница.

Стриганов покачал головой:

— Ну и ну! И как же вы собираетесь выкручиваться? По всему видно, что дома вас ожидает серьезный скандал.

— Мне к скандалам не привыкать. Но вы же сами слышали, что отныне у меня дома нет. А раз дома нет, то и скандала не будет. Ладно. Как вы только что пытались меня заверить, все будет хорошо! Давайте-ка работать.

Глава 38

Плата за ошибки молодости

В свои тридцать три года Анастасия Летова старалась не думать о будущем. Она знала: будущего у нее нет, и оттого с наслаждением и радостью проживала каждое мгновение настоящего.

«У меня нет времени на пустые мечтания», — говорила себе Анастасия, просыпаясь без будильника ровно в 6.00 утра. Она быстро, по-армейски, надевала спортивный костюм и кроссовки, для того чтобы ровно час выматывать себя бегом трусцой по парковой аллее, недалеко от которой стоял дом бывших парткомовских работников, где Анастасии повезло совсем недорого снять уютную квартиру. Хотя понятие «повезло» для этой молодой и красивой женщины звучало с ироническим оттенком. Никакое «повезло» было не в силах остановить тяжелую неотвратимую поступь приближающейся вечности.

— Ничто не вечно под луной, — говорила себе Анастасия в минуты, когда мысли о случившейся непоправимой ошибке становились навязчивы. — Все там будем.

Она запрещала себе даже думать о своей болезни, не то чтобы говорить о ней с кем бы то ни было, а еще хуже — жалеть себя или плакать по ночам…

Нет! Она, Анастасия Летова, будет бороться за свою жизнь, даже если эта борьба бессмысленна.

О бессмысленности этой борьбы Анастасия не просто догадывалась, она знала наверняка. Ее медицинское образование позволяло ей без преувеличенных страхов, без пустых надежд оценить свои шансы. Они были близки к нулю. Спасти ее жизнь могло только чудо.

Внешним обликом Анастасия походила на светлого наивного ангела, спустившегося на землю и по оплошности потерявшего крылья, но это визуальное впечатление было очень обманчивым. Твердая воля, безупречная логика в сочетании со здоровым цинизмом и хорошим чувством юмора производили ошеломляющее впечатление на мужчин, которые, обманувшись внешностью, пытались, как правило, завязать с ней быстрое, легкое, ни к чему не обязывающее знакомство. Но столкнувшись вместо болтливого кокетства с прямыми и неудобными вопросами, потенциальные кавалеры растерянно улыбались и исчезали.

Анастасия привыкла быть одна. У нее было достаточно много знакомых, приятелей и приятельниц, с которыми можно было при случае нескучно провести вечерок-другой, а потом исчезнуть на два-три месяца, зная, что никто не будет сильно огорчен таким исчезновением.

Хотя страдать от тягостного одиночества Анастасии не приходилось. Ее одиночество не было, да и не могло быть глобальным, так как каждый день к Анастасии Юрьевне Летовой — врачу-психотерапевту частной, весьма дорогой клиники были записаны на прием как минимум пять, а порой и семь человек, которых Анастасия участливо выслушивала. Она тонко, с профессиональной дотошностью разбиралась в проблемах своих пациентов, давала советы, проводила тренинги, выписывала рецепты, назначала физиотерапевтические процедуры и улыбалась, улыбалась, улыбалась…

Но вечерами, когда дневная суета, как рафинад в горячем чае, растворялась в сумерках и большую часть трудового населения неодолимо манили домашние котлеты, телевизоры и диваны, улыбка исчезала с ангельского лица Анастасии, и в ее небесно-голубых глазах появлялась печаль.

Нет, она уже давно не задавала себе вопрос: «Как же могло такое случиться?» Глупо задавать вопросы, если даже правильные ответы на них ничего не могут изменить. Нет, она не впадала в отчаянье, пытаясь увидеть в бурной реке жизни ту спасительную соломинку, за которую можно было бы ухватиться. Она просто жила, не строя планов на будущее и забывая прошлое, жила вместе со своей болезнью, работая, как негр, на лекарства, способные на время замедлить ход смертельного колеса с названием «ВИЧ-инфекция».

Эта беда свалилась на нее неожиданно, как снежная лавина. Анастасия была убеждена, что этого не может быть, наверняка произошла ошибка. Но результат повторного анонимного анализа не оставил никакой надежды. Вся ее жизнь была разрушена в одно мгновение.

И даже странно, как она, Анастасия, могла быть настолько беспечна? Любовь? Сложно сказать, была ли это любовь. Скорее это было затмение.

В ту пору безмятежной и вполне успешной жизни Насте казалось, что именно таким должно быть счастье — остросюжетным, непредсказуемым. Тайные бурные встречи — смесь романтики и экстрима, коктейль из нежности и животных инстинктов, постель из миллиона белых роз с острыми шипами. Теперь же она старалась стереть из памяти все, что было связано с той неудержимой роковой страстью. Увы, это кино было с плохим концом. Летовой пришлось бросить работу, за копейки продать все, уехать, а точнее, сбежать и начать жить по-новому, жить только настоящим, жить, не вспоминая и не мечтая, тщательно скрывая от окружающих свои проблемы.

Глава 39

Подарок судьбы

Понадобилось целых три года, чтобы научиться видеть смысл в каждом мгновении своей жизни и не испытывать страха при мысли о скорой смерти.

Но три недели назад, казалось, уже такой прочный мир Анастасии Летовой снова рухнул. Ей так нестерпимо захотелось отодвинуть неумолимую вечность, которая каменной стеной стояла за спиной, снова обрести давно утраченную надежду на нехитрое человеческое счастье, замереть в томительном ожидании чуда, которое непременно должно вот-вот произойти.

Всему виной был этот рыжий парень, который так неожиданно возник в ее судьбе. Нет, он совсем не был похож на того рокового красавца, мускулистого и мужественного героя вестерна, который в своей злобной мести всему человечеству за болезнь так легко и жестоко сломал ее жизнь. Он, этот рыжий, был похож на солнце — рядом с ним было тепло и радостно.

Боже! С каким восторгом он смотрел на нее! Никто никогда так на нее не смотрел. Даже мимолетное воспоминание о Даньке — так стала звать его Анастасия, ведь он младше ее! — заставляло почувствовать тепло и улыбнуться. Океан. Да, океан чистых открытых чувств без тени пошлости или лукавства. Любовь в чистом виде. Любовь с первого взгляда?

Анастасия как специалист в области психиатрии придерживалась мнения, что любовь — это своего рода психическое расстройство, которое легко устранить: достаточно заставить сознание увидеть объект своих переживаний в другом свете. И чем меньше новый взгляд соответствует восторженному представлению об объекте переживаний, чем более он абсурден и неприятен, тем быстрее можно добиться выздоровления. Но Анастасия не спешила приглушить неожиданно возникшее в ней томительно-радостное чувство, хотя понимала, что продолжения у этого романа быть не может. Рано или поздно придется разорвать ниточку, соединившую две души, — рассказать все или расстаться без объяснений. Но в любом случае — расстаться…

«Да-да, — говорила себе Анастасия, — конечно. Но не сейчас…»

Ей доставляло удовольствие вспоминать их неожиданную встречу — классический сюжет мелодрамы: библиотека, упавшие книги, столкновение лбами, смех, взгляд, любовь.

Анастасия, анализируя это случайное знакомство, более всего удивлялась факту, что все произошло в публичной библиотеке. Почему она, равнодушно проходя мимо здания библиотеки по два раза в день, именно в тот вечер неожиданно решила зайти? Причину она помнила: чтобы взять две детские сказки Андерсена «Девочка и спички» и «Оловянный солдатик». Зачем? Чтобы перечитать их и понять, почему в детстве именно эти две печальные сказки были самыми любимыми. Была ли в этих сказках заложена ее жизненная программа? В самой мотивации не было ничего странного. Это вполне возможное желание для специалиста ее профессии. Но зачем перечитывать сказки? Она ведь помнит их наизусть!

Но как бы то ни было, все случилось как случилось. Пусть пока будет так, как есть. И пусть в ее жизни хотя бы еще недолго светит это рыжее солнце:

— Доктор, спасите меня! Я болен!

— И чем же вы больны?

— Любовью! Любовью к вам, доктор!

— О, это неизлечимо. Тяжелый случай.

— Прошу вас, облегчите мои страдания! — Данька театрально падал на колени и обхватывал ноги Анастасии: — Проявите сострадание!

— Больной! Что вы себе позволяете? Сейчас позову санитаров!

— Не надо санитаров! Я буду смирный! Только пойдемте со мной в кафе. Я закажу вашу любимую пиццу. Ну пожалуйста! Умоляю!

Анастасия улыбалась. Она уже с нетерпением ждала окончания рабочего дня и того момента, когда робко и медленно отворится дверь ее кабинета и просунется рыжая голова. Сегодня они пойдут в кафе «Мороженое», а потом в кино на последний сеанс. Не любовь, а сплошной восторг — школьные каникулы. Удивительно, но, оказывается, так бывает!

Глава 40

Любовь, которая окрыляет

За пять минут до конца рабочего дня Стриганов посмотрел на часы:

— Вот и день пролетел! Аркадий Францевич, я убегаю!

— Уже? — спросил Ковард, не отрывая глаз от микроскопа. — Что-то рано.

— Спешу на свидание. При всем желании задержаться не могу.

— Ну, бегите. Любовь-любовь…

— Ага, любовь! А вы еще будете работать?

— Да, поработаю. Мне торопиться некуда.

— Пойдете домой или?..

— Скорее или, — Ковард печально посмотрел на Стриганова. — Вот так. Живешь-живешь — и в один прекрасный момент оказывается, что идти некуда.

— Да. Ситуация… Но если совсем некуда, то приходите ночевать ко мне. Правда, я буду сегодня поздно, но место для ночлега у меня найдется.

— Спасибо, Даниил. Я тронут вашим участием. Бегите-бегите. Вижу, как вам не терпится.

— Да. Я побегу. Но если что, то не стесняйтесь, приходите.

— Спасибо. Удачи, — и Ковард опять вернулся к прерванным наблюдениям.

Даниилу казалось, что у него выросли крылья за спиной. Он никогда не испытывал такого сильного чувства. Нет, конечно же, у него были увлечения, но ничего подобного ранее с ним не случалось. Он был счастлив. Ему хотелось, чтобы и весь мир был счастлив так же, как он. Как жаль, что это невозможно!

«Ковард. Бедный старик Ковард. Надо же, в какую неприятную ситуацию он попал! Но с другой стороны: любовница — в его-то возрасте! Ну и ну! В тихом омуте… Хотя Ковард, конечно же, вызывает симпатию, несмотря на то что бывает сильно занудлив, а порой даже смешон. Но он профи! Настоящий ученый! И как только такие идеи приходят к нему в голову?»

Мысли о Коварде в голове Даниила Стриганова плавно сменились мыслями, которые можно классифицировать как счастливый бред влюбленного, суть которого сводилась к следующему: Анастасия, Настасья, Настенька, Настюша, люблю, люблю, люблю…

— Дяденька, купите маргаритки!

Стриганов почувствовал, как его дернули за штанину. Он остановился. Перед ним стояла чумазая девчонка лет пяти. В худенькой грязной ручонке она держала небольшой пучок синих маргариток, которые наверняка сорвала на какой-нибудь городской клумбе.

— Дяденька, купите! Мне очень есть хочется!

— Хм, — Стриганов внимательно посмотрел на ребенка. — И сколько же стоит этот шикарный букет?

Этот вопрос явно поставил девочку в тупик. Она наморщила носик, размышляя:

— Сколько? — и тут же, испугавшись собственной нерешительности, выпалила: — Пачку шахматного печенья и пакет молока!

Стриганов опустился перед девочкой на корточки:

— Ладно. Только нет ни молока, ни печенья. Вот держи, — Стриганов достал из кармана и протянул девочке сто рублей.

— А этого хватит? — спросила девочка.

— Конечно. Еще много останется.

— Ой! Тогда не нужно.

— Почему?

— Мне не нужно много. Деньги нельзя просто так брать. Их нужно зарабатывать.

— Но ты же еще маленькая. Как же ты можешь заработать?

— Я могу заработать! — убежденно возразила девочка. — Хотите, я вам песенку спою?

— Так ты еще и петь умеешь? Интересно.

И девочка, не дожидаясь просьбы спеть, затянула звонким, как колокольчик, чистым голоском:

Нету счастья у сиротки.

Как сиротке жить?

Где мне взять сиротке лодку

В небушко уплыть?

Там в высоком синем небе

Ангел золотой,

Даст он мне, сиротке, хлеба

И душе покой.

Девочка закончила петь и поклонилась:

— Ну как? — спросила она, явно довольная собой.

— Потрясающе, — совершенно искренне ответил Стриганов и протянул деньги. — Так ты сиротка?

— Ага, — кивнула девочка.

— А где же твои родители?

— У сиротки нет родителей, — ответила девочка, пряча сторублевку в карманчик грязного платья.

— Ну это понятно. Но у каждого человека когда-нибудь были родители. Куда же твои подевались?

— У меня была только мама. Она сгорела.

— Ох! Вот как! — присвистнул Стриганов. — И давно?

— Давно. Я еще маленькая была.

— Понятно. Мама, значит, сгорела, а тебя пожарные спасли?

— Нет. Пожарных не было. Когда все загорелось, я хотела разбудить маму, но она не просыпалась. Пьяная была. Я побежала за соседкой, чтобы она помогла маму разбудить, но все так быстро сгорело, и мама тоже.

— Очень печальная история, — покачал головой Стриганов. — Ну а дальше?

— А что дальше?

— Где ты потом жила, где ты сейчас живешь?

— Потом жила у соседки Нины в сарае.

— В сарае? Почему в сарае?

— Так Нина говорила, что в доме места нет. А потом мы с Ромкой сбежали.

— А Ромка — это кто?

— Да пацан один. Тоже у Нины на огороде работал.

— И ты работала?

— И я. Только Нина ругалась, говорила, что плохо работаю, зря хлеб ем.

— А Ромка, он тоже сиротка?

— Нет. У Ромки папка есть. Он настоящий летчик. Летает где-то. Просто он пока про Ромку не знает. Но как узнает, обязательно Ромку найдет и с собой заберет.

— Ясно. Ну сбежали вы с Ромкой, а дальше что?

— Сбежали, в город приехали. Стали песни петь на улице, деньги зарабатывать. Косой нас заприметил. В группу взял.

— Косой — это кто?

— Продюсер. Он из нас, уличных талантов, настоящих артистов делает. Мы ему пока все деньги отдаем, на раскрутку.

— А почему вас Косой не кормит?

— Он кормит, но мало. Говорит, что всем артистам поначалу тяжело приходится, зато потом у нас будет все.

— Так вы с Ромкой у Косого сейчас живете?

— Да. Косой нам целую кочегарку в депо снял. Мы все там живем. Но это временно. Потом у нас будет у каждого своя жилплощадь.

— И Косой с вами живет?

— Где?

— Ну в кочегарке.

— Нет! Что ты! Косой ведь продюсер! Ему это, как его… — девочка снова наморщила носик, вспоминая. — А! По статусу не положено.

Стриганов сглотнул комок, внезапно подступивший к горлу:

— Да-а… И много вас, артистов, живет в кочегарке? Ты, Ромка и сколько еще человек?

— Много. Я пока считать не умею. Только Ромка уже в кочегарке не живет.

— Почему?

— Потому что его недавно увезли воротилы шоу-бизнеса, — девочка явно испытывала гордость за друга. — Приехали, посмотрели и выбрали Ромку.

— Они что же, слушали, как он поет?

— Нет. А чего слушать? У нас все хорошо поют. А некоторые и танцуют очень хорошо. Ромка просто внешностью им подошел.

Стриганов на секунду прикрыл лицо, чтобы девочка не заметила навернувшиеся на глаза слезы, а когда отнял ладони, улыбнулся как можно мягче:

— И как же тебя зовут, артистка?

— Агата.

— Бог мой! Какое редкое имя! А меня зовут Даниил. Будем знакомы. Знаешь что, Агата? Я как один из твоих поклонников предлагаю тебе провести вечер со мной, ну и еще с одной тетенькой, она тоже будет твоей поклонницей, мы купим тебе новое платье и сходим в кафе «Мороженое». Идет?

Агата на секунду задумалась:

— Идет, но…

— Что «но»?

— Косой может быть очень недоволен. Это нарушение контракта. Он меня может наказать.

— Знаешь что? — Стриганов лукаво подмигнул девочке. — Я ведь тоже продюсер. Я тебя выкуплю у Косого. Теперь тебя буду раскручивать я. Согласна?

— Я-то согласна, — кивнула Агата. — А Косой согласится?

— Согласится! Куда он денется?

— Значит, ты меня купишь у Косого, как воротилы шоу-бизнеса Ромку?

Стриганов задержал тяжелый вздох и улыбнулся:

— Да. Тебе не стоит об этом беспокоиться. Пойдем?

— Пойдем, — и Агата протянула Стриганову руку.

— Знаешь, — сказал Стриганов, — тетенька нас уже заждалась. Давай-ка я тебя возьму на руки. Так будет быстрее.

Анастасия была удивлена: рабочий день закончился, а Даньки все еще не было.

«Вот ведь! — мысленно одернула она себя. — Уже успела привыкнуть! Не нужно этих глупых иллюзий. С чего бы ему нестись сюда сломя голову?»

По логике вещей она должна была встать и уйти домой, но нашла повод задержаться — стала приводить в порядок истории болезней, пытаясь перехитрить себя: «Когда-нибудь это все равно нужно делать!» Когда же отворилась дверь и рыжая голова Стриганова заглянула в кабинет, Анастасия не смогла сдержаться:

— Наконец-то!

— Прости. Меня задержала одна дама.

— Дама?

— Да. Вот, — и Стриганов завел в кабинет чумазую Агату, которая все еще держала в руках уже немного завявший букет синих маргариток.

Агата, увидев Анастасию в белом врачебном халате, немного смутилась, но постаралась быть предельно вежливой. Она кивнула и пролепетала:

— Здравствуйте. Меня зовут Агата. А это вам, — и протянула вперед руку с цветами.

В первое мгновенье Анастасия опешила, но ее удивление быстро сменилось умилением:

— Боже! Даник! Кто это?

Даниил выразительно посмотрел на Анастасию:

— Это уличная, но очень талантливая артистка. Она — сиротка. И я буду ее продюсером.

— Вот как? — подыграла Анастасия. — Очень приятно. Давай-ка мне твой букет. Надо его поставить в воду. И где же вы познакомились? — спросила она Стриганова.

— На улице. Агата мне спела песню. А я пообещал, что мы купим ей новое платье и сводим в кафе «Мороженое».

— Ну если пообещал, то конечно. Только я предлагаю купить новое платье и, прежде чем его надеть, поехать ко мне домой да хорошенько выкупаться в ванной.

— А можно мне сначала купить молока и печенья? — Агата достала сто рублей и протянула Стриганову.

— Конечно! — ответили Анастасия и Даниил.

В детском магазине Анастасия выбрала шерстяное платье персикового цвета и туфли в тон платью, а еще много разных вещей: детское белье, колготки, пижаму, тапочки, заколки, банты и большую нарядную куклу.

— Нравится? — спросила она Агату.

— Очень, — кивнула та. Когда Анастасия понесла все это богатство на кассу, девочка не могла скрыть радости и тут же поспешила заверить: — Я отработаю!

— Ну уж непременно! Трудяга!

Анастасия задавала себе вопросы и отвечала на них:

«Почему Данька не прошел мимо этой бездомной девочки? Доброе сердце. Но ведь так не принято — подбирать на улице бездомных детей! А что было делать? Пройти мимо? Нет, конечно же! Я бы и сама не прошла мимо. И как быть теперь с этим ребенком? Отвести в детдом? Только не это! Я хорошо знаю, что такое детдома: дети с комплексом недополученной любви, из которых вырастают озлобленные черствые люди с убеждением, что им должен весь свет. Бывают исключения. Бывают, но редко. А девочка хорошая. Какие у нее смышленые глазенки! И кудряшки трогательные! Чудесный ребенок! Я ее удочерю! Боже, что за мысли? Куда мне? Я ведь инфицирована. Ну и что? Что же мне теперь — не жить? А сколько мне осталось? Да сколько бы не осталось! Я сумею сделать эту кроху немного счастливее. Что же мне хоронить себя заживо? Даньке все равно не сегодня завтра придется все рассказать. А так у меня останется Агата. Все ж какая-никакая, а семья».

Стриганов стоял поодаль, с интересом наблюдая за тем, как Анастасия увлеченно подбирала наряд Агате. Только сейчас он понял, что, забрав Агату с собой, совершил поступок, который неизбежно повлечет за собой последствия. Поддавшись чувству сострадания, он взял на себя ответственность за судьбу этой девочки. А готов ли он? Почему этот вопрос не задал себе раньше? В любом случае пройти мимо он не мог. Конечно, заботу о таких детях обязано взять на себя государство. Нужно найти хороший детский дом. Да и в милицию необходимо заявить, пусть разберутся с этим Косым!

Стриганов прервал свои размышления и ринулся к кассе, чтобы опередить Анастасию, которая уже собралась оплатить покупку.

— Стоп-стоп-стоп! — весело воскликнул он. — Дамы, позвольте мне быть мужчиной!

Он рассчитался, и вся троица вышла из магазина.

Глава 41

Стриганов делает предложение Анастасии

— Данька, — сказала Анастасия, — я предлагаю сейчас поехать ко мне домой. Кстати, ты ведь еще ни разу не был у меня в гостях. Посмотришь, как я живу, а заодно вымоем нашу артистку и нарядим в обновки. Да, Агата?

— Да! Ура! — запрыгала и захлопала в ладоши Агата. — Какой сегодня счастливый день!

Вскоре Агату было не узнать: она из чумазого бездомного ребенка превращалась в маленькую принцессу.

Пока Анастасия мыла, заплетала и переодевала девочку, Стриганов приготовил яичницу с ветчиной и сыром и огромную миску салата из всевозможной зелени, которой в холодильнике Анастасии было полно.

— Ужин готов! — крикнул из кухни Даниил. — Прошу к столу!

— Идем-идем.

— Ух ты! — не смог не удивиться Стриганов, увидев девчушку в обновках. — Да ты прямо настоящая звезда!

— Правда? — спросила Агата и посмотрела на Анастасию.

— Чистая правда, — подтвердила та.

Оказалось, Агата никогда не держала в руках вилку и нож, и Стриганов с Анастасией увлеченно начали учить девочку хорошим манерам. Учеба была успешной, и очень быстро Агата совсем по-взрослому, как настоящая леди, стала обращаться со столовыми приборами.

Когда ужин был закончен, убрана со стола и чисто вымыта посуда, Анастасия увела девочку в комнату, усадила в мягкое кресло и включила телевизор, который для Агаты тоже был в диковинку.

— Ого, какой большой телевизор! — восхитилась она. — У нас дома был совсем маленький.

Стриганов ожидал Анастасию на кухне, и хотя он видел, что она с удовольствием заботится о бездомном ребенке, все же испытывал некоторую неловкость оттого, что навязал ей эту заботу.

— Чудная девочка, — сказала Анастасия, вернувшись на кухню. По выражению ее лица Стриганов определил, что Анастасия пребывает в растерянности, и еще больше укрепился в своем чувстве вины.

— Прости меня, — улыбнулся он. — Я не смог пройти мимо. Ведь это же неправильно: дети не должны жить на улице.

Анастасия молчала. После недолгой паузы Даниил продолжил оправдываться:

— Ты не думай, я позабочусь о ней, она переночует у меня, а завтра начну искать для нее хороший детдом…

Анастасия печально улыбнулась.

— Нет, правда! — горячо заверил Стриганов.

— Ты считаешь, что детдом может быть хорошим?

— А почему нет?

— Потому что никакой хороший детдом не заменит ребенку семью, пусть даже и не очень хорошую.

— Но у нее нет семьи, даже плохой, она сирота.

— Я буду ее семьей, — твердо сказала Анастасия.

— Ты?!

— Я. Чему ты так удивился?

— Да, но… — растерялся Стриганов.

— Что «но»?

Даниил почувствовал, что должен сказать Анастасии о своих чувствах, хотя ситуация была совсем не такой, какой он ее представлял. В своем воображении он рисовал романтический вечер при свечах в полупустом уютном ресторанчике, французское вино в хрустальных бокалах, тихую ненавязчивую музыку, огромный букет белых роз на столе, Анастасию в длинном вечернем платье с открытой спиной, себя в безупречном костюме, обручальное кольцо с бриллиантом…

— Что «но»? — повторила вопрос Анастасия.

Стриганов вздохнул и заставил себя говорить:

— Я думал… нет, не думал… я полагал… нет, не полагал… я надеялся, что… что я могу стать твоей семьей. Я все время хотел тебе сказать, но как-то не решался… Я тебя люблю. Выходи за меня замуж.

Анастасия расширила глаза и покачала головой.

Стриганов почувствовал, что ноги стали ватными.

— Я тебя не тороплю, — пролепетал он, — подумай. Я понимаю, что, может быть, я не тот, о ком ты мечтала. Я не богат, не очень красив, но красота для мужчины не такое уж и достоинство, а богатство — дело наживное. Если ты согласишься, я горы смогу свернуть. Правда. А дети? У нас будут свои дети. Такие же красивые, как ты. У нас будет столько детей, сколько ты захочешь. Настя…

Даниил сделал шаг навстречу Анастасии, но та остановила его жестом. Стриганов застыл. Он в отчаянии опустил голову и прикрыл глаза рукой, но через несколько мгновений, совладав со своими чувствами, смог взглянуть Анастасии в глаза и печально улыбнуться:

— Понятно. В общем, я совсем-совсем не тот…

Анастасия отвела взгляд:

— У тебя кто-то есть? — сдавленным голосом спросил Данька.

— Нет. У меня никого нет.

В глазах Стриганова зажглась искорка надежды:

— Так может, у меня все-таки есть шанс?

Анастасия сдержала глубокий вздох:

— Увы. Это у меня нет шансов.

— А-а! — просиял Стриганов. — Ты о разнице в возрасте? Это глупости! Каких-то четыре года! Ты выглядишь на двадцать пять, не больше! Хочешь, я отращу бороду?

— Нет, дело не в возрасте.

— Тогда в чем же?

— Сядь, — попросила она.

Даниил покорно сел. Анастасия села напротив.

— Я не думала говорить об этом сегодня. Но раз уж так получилось… Все равно я должна тебе сказать. Ты мне очень нравишься, и при других обстоятельствах я была бы счастлива, услышав от тебя признание. Но…

— Тогда какие могут быть «но», Настя! — почти крикнул Даниил. — Никаких «но»! Вместе мы все преодолеем!

— Все. Но только не это.

Стриганов схватил Анастасию за руку.

— Что? Что мы не сможем преодолеть?

— Данька, прости меня, что не сказала тебе об этом сразу, но у меня не может быть семьи.

— Почему? Ты хочешь сказать, что у тебя не может быть детей? Ну хорошо, у нас будет Агата! Значит, я ее не случайно встретил! Мы будем жить все вместе!

— Нет, Данька, ты не понял. У меня вообще не может быть семьи: ни мужа, ни детей. Я больна.

— Больна? Как больна? Чем?

— Больна неизлечимо. У меня СПИД.

Даже удар молнии не смог бы поразить Стриганова сильнее. Все мысли из его головы куда-то исчезли. Даниил пустыми невидящими глазами смотрел на Анастасию, и только нестерпимая давящая боль в груди была признаком того, что он жив.

Глава 42

Нелегкий выбор

— Ромка! — вдруг из комнаты послышался громкий крик Агаты. — Скорее! Скорее! Смотрите! Это Ромка!

Словно дробь игрушечного барабанчика, раздались быстрые детские шажки, и в кухню вбежала Агата. Она схватила Анастасию за палец и потянула за собой:

— Идемте! Идемте! Быстрее! Ромка!

Анастасия и Стриганов поспешили за Агатой.

Детская передача «Спокойной ночи, малыши!» уже закончилась, и в информационной программе «Новости» транслировали репортажи «Криминальной хроники».

— Ой! А это Косой! — вскрикнула Агата, указывая пальчиком в телевизор.

— Какой Косой? — удивившись, спросила Анастасия.

— Я тебе потом расскажу, — ответил Стриганов, делая звук телевизора громче.

На экране молодая девушка в форме майора милиции монотонно и без эмоций говорила: «В ходе следственно-оперативных мероприятий была выявлена и обезврежена международная преступная группировка лиц, занимавшаяся торговлей детьми. По нашим сведениям, на детей оформлялись документы опекунства гражданами Румынии, куда и вывозились дети с целью донорства внутренних органов. Следствие по данному уголовному делу еще не закончено, и более подробные сведения пока не подлежат широкой огласке. МВД России обращается к гражданам с просьбой сообщить в случае, если вы знаете что-либо о людях, чьи фотографии видите сейчас на экране».

— Это воротилы шоу-бизнеса, — сказала Агата. — Жалко, что вы Ромку не увидели.

— Воротилы шоу-бизнеса? — побледнев, переспросила Анастасия.

Стриганов взял Анастасию за руку.

— А Косой — это продюсер нашей Агаты, который и продавал талантливых артистов этим воротилам.

— Боже! Какой ужас! — прошептала Анастасия.

— Почему ужас? — подняла глаза на Анастасию Агата и по-деловому добавила: — Все-таки хорошо они работают. Ромку уже по телевизору показывают.

— Да-да, — кивнула Анастасия и прижала девочку к себе. — Пойдем-ка спать, малышка.

— Я уже не малышка, — возразила Агата.

— Конечно, — согласилась Анастасия, — но все равно уже пора спать.

— А где я буду спать?

— Вот на этом маленьком диванчике.

— А ты?

— А я на большом.

— А Даниил?

— А Даниил пойдет к себе домой.

— Почему? А разве на большом диване вы вдвоем не поместитесь? — хитро прищурилась Агата. — Пожалуйста, ну пусть он никуда не уходит.

— Хорошо, мы подумаем над твоим предложением. Но ты уже должна отдыхать.

— А можно Соня со мной будет спать?

— Кто это, Соня?

— Кукла моя.

— Ну конечно, можно.

— Я ей сказку расскажу.

— Сказку? Какую?

— Про оловянного солдатика.

Анастасия удивленно подняла брови:

— Вот как?! Ты знаешь эту сказку?

— Да, — гордо ответила девочка. — Мне ее Ромка сто раз рассказывал. Ох, скучаю я по Ромке.

Стриганов погладил Агату по голове:

— Мы найдем твоего Ромку. А пока ложись спать.

— Ты будешь и Ромкиным продюсером?

— Буду. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Агата и, прижав к себе куклу, юркнула под одеяло.

Анастасия выключила в комнате свет, и они с Даниилом вернулись на кухню.

— Вот такие дела, — сказала Анастасия, глядя в пол. Стриганов обнял ее за плечи и с силой прижал к себе.

— Твоя болезнь меня не остановит. Я буду бороться.

— Бороться с кем? — тихо, словно далекое эхо, прозвучал вопрос Анастасии.

— С твоей болезнью.

— Я не могу подвергать опасности твою жизнь.

— Без тебя мне эта жизнь не нужна. Я хочу быть с тобой. При любых обстоятельствах.

Долгий поцелуй вскружил влюбленным голову, и Анастасии показалось, что все, что было с ней до этого, — тяжелый и мрачный сон, который вскоре забудется, не оставив ни боли, ни воспоминаний. Этот сон никогда больше не повторится и никогда не омрачит ее бесконечное, словно небо, счастье.

Глава 43

Ковард раздражен и голоден

Ковард почувствовал, что усталость от работы дошла до крайней отметки: его глаза отказывались видеть, мысли запутались настолько, что потеряли всякий смысл, а желудок превратился в разъяренного тигра, которого можно усмирить единственным способом: бросить в это чудовище кусок мяса.

Он выключил микроскоп, аккуратной стопочкой сложил бумаги с записями, снял лабораторный халат и прислушался к себе. Обычно его Злобный Я в конце рабочего дня подавал голос, лишенный всякого дружеского оттенка, заставляя Коварда досадливо сжимать челюсти.

«Ну? — вопрошал Злобный Я и делал выразительную паузу. — Еще один бездарный день прожит. Что теперь? Домой? В райское гнездышко, где на кухне еле вмещается твоя дражайшая Эльвира с ужином для гурмана — банкой сайры и стаканом фруктового кефира?»

Ковард в нерешительности потоптался на месте, но так и не услышав традиционной реплики Злобного Я, вздохнул и громко сказал сам себе:

— Ну? Еще один бездарный день прожит. Нет. Совсем не бездарный день. Кажется, я кое-что нащупал. Надо это, конечно, проверить. Но… Все может быть. Что теперь у меня по плану? Домой? В райское гнездышко? Нет. Сейчас у меня по плану «Веселый Краковяк».

— Ой! Аркадий Францевич! — в лабораторию зашла уборщица, которую все в институте называли исключительно по отчеству — Петровна. — Вы еще здесь? Один? А мне показалось, что вы с кем-то разговоры ведете.

— Это я сам с собой, — ответил Ковард без смущения. «Подумает, что сумасшедший? Пусть думает. Пусть хоть одна мысль появится в ее голове!» — Я, знаете ли, люблю поговорить с умным человеком.

Уборщица сделала испуганно-понимающее лицо:

— А! Ну, ежели так…

— А что вас удивляет? Думаете, я сошел с ума? Говорю сам с собой, да? — с неоправданным напором спросил Ковард.

— Ну нет, что вы! — еще больше смутившись, замахала руками уборщица и попятилась к двери. — Пожалуйста, говорите, вы ж ученый, понятное дело.

— И что вам понятно? — не отступал Ковард.

— В каком деле?

— Вот вы говорите: «Понятное дело». Какое дело?

— Да я ничего такого не имею в виду. Просто сказала.

— А я смею вас заверить, что ничего «просто» не бывает. Вот вы моете полы и думаете, что вы их «просто моете». А на самом деле вы не моете полы, а вредите чистоте научных экспериментов!

Лицо Петровны залилось краской, и она в силу своего противоречивого характера, забыв о недавнем смущении, мгновенно разгневалась на столь неоправданное, по ее мнению, заявление и перешла в контратаку. Женщина воинственно сделала шаг навстречу обидчику и, повысив голос, возмущенно спросила:

— Это чем же я врежу вашей чистоте?

— А вот этим! — напора в голосе Коварда поубавилось, но он, решительно выставив палец, указал на половую тряпку, которую Петровна держала в руках. — Это инкубатор вредных микроорганизмов! Вы думаете, что налили в ведро какой-то вонючей гадости и решили проблему? Нет! Вы ее усугубили! А в биологической лаборатории должна быть чистота, близкая к стерильности.

— Да какая ж может быть стерильность? — возмутилась Петровна и, намотав тряпку на швабру, начала мусолить полы. — Сами то чаи гоняете, то бутерброды крошите, то окна открываете — пылюку напускаете! А человек прибирает за вами все это, блюдет порядок, так вы его обидеть норовите. Интеллигенция!

По лаборатории разнесся резкий запах французского сыра, и Ковард, поняв, что схватка с пролетариатом бессмысленна, поспешил покинуть помещение.

Свежий воздух заставил Коварда еще сильнее почувствовать голод. Ноги несли его в «Веселый Краковяк».

«Не беги, а то успеешь!» — неожиданно услышал Ковард голос Злобного Я.

«Вот те на! Объявился! — невольно обрадовался Ковард. — А я думал, что ты навсегда покинул мои мозги!»

«Ха! Я не думаю, что без меня твои мозги способны контролировать ситуацию».

«Почему? У меня сегодня получилось сделать, как мне кажется, серьезный рывок в моей научной работе».

«Может и так. Я в твою научную работу не лезу — я в ней не смыслю, а вот во всем, что касается твоей личной жизни, извини, но самостоятельно ты не можешь и шагу без меня ступить. Творишь сплошные глупости».

«Это ты о чем?»

«Вот куда ты сейчас несешься?»

«В «Веселый Краковяк».

«Зачем?»

«Есть хочу».

«Ужин — это хорошо. А после ужина опять Татьяна? Ты решил накрепко связать свою жизнь с ней, так и не выяснив отношений с Эльвирой? Ты хорошо подумал?»

«Нет. Я над этим думал, но решения не принял».

«Так зачем усложнять ситуацию? Зайди в магазин, купи двести граммов докторской и пакет молока. Этого тебе хватит, чтобы не думать о еде. А мозги займи тем, чтобы определиться, где ты сегодня будешь ночевать».

«Ладно. Уговорил».

Ковард резко остановился и пошел в другую сторону. Увлеченный своими мыслями, он и не заметил, как из полумрака плохо освещенного двора вышел человек и, словно тень, стал неотступно следовать за ним.

«А может, вернуться к Эльвире?» — размышлял Ковард.

«Не думаю, что это удачная мысль, — отозвался Злобный Я. — Ты же слышал, как она решительно прошипела, что у тебя нет дома. Маловероятно, что она за полдня сумела по тебе соскучиться настолько, чтобы принять с распростертыми объятьями. Топай за колбасой и думай о том, где же все-таки ты проведешь эту ночь».

«В твоих словах есть смысл», — согласился Ковард.

Аркадий Францевич бодро дошагал до ближайшего продуктового магазина, купил себе булочку с маком, бутылку кефира и небольшое колечко тминной колбасы.

— В пакетик? — равнодушно спросила продавщица.

— В пакетик, — кивнул Ковард. — Только вы мне ее порежьте кусочками, пожалуйста.

Продавщица окинула взглядом Коварда, хмыкнув, разрезала на три части, засунула в пакет и протянула Коварду.

Выйдя из магазина, Аркадий Францевич направился на другую сторону улицы, надеясь в ближайшем дворике найти тихое местечко, где можно было бы спокойно утолить голод. Ему повезло: первый же дворик, оказавшийся на его пути, был относительно пуст. Ковард, стараясь не выходить из тени, дошел до первой свободной лавочки.

«Ну все! Хватит бегать! Если я сейчас же не поем, то со мной случится голодный обморок!» — подумал он, сел на лавочку и откусил от булочки с маком. Ковард ел торопливо и жадно, глотая плохо пережеванные куски колбасы и булочки и запивая их кефиром.

Глава 44

Новая встреча с бродягой

— Долго жуешь — долго живешь, — хриплый голос, неожиданно раздавшийся почти над самым ухом, заставил Коварда вздрогнуть и повернуть голову вправо.

Перед ним, широко улыбаясь, стоял тот самый бродяга с шахматной доской, которого не далее как вчера Аркадий Францевич встретил по пути на работу.

«О!» — мгновенно отреагировал Злобный Я, реакция же самого Коварда была вполне естественной для обычного человека: он испытал смешанное чувство страха и удивления, отчего поперхнулся непрожеванным куском колбасы и сильно закашлялся.

— Ну-ну-ну, — ласково посочувствовал бродяга и легонько хлопнул Коварда по спине, — нельзя так торопиться. Еда — это очень важный процесс, ритуал, можно сказать. Запейте кефирчиком. Позволите?

И бродяга сел на лавочку подле Коварда.

— Мы с вами, кажется, встречались? — спросил он.

Аркадий Францевич все еще покашливал, борясь с болевым ощущением в горле, и поэтому проигнорировал адресованный ему вопрос.

— Да-да, — ни капли не смутившись, продолжил бродяга. — Встречались. Вчера. Вы еще сказали, что в шахматы не играете. Соврали. Зачем?

— А откуда вы знаете, что я соврал? — почти без удивления спросил Ковард.

— Знаю. Мне по статусу положено.

— Это как? Что вы этим хотите сказать? Объяснитесь!

Внутри Аркадия Францевича поднялась буря. Все, что не поддавалось логике опыта, отвергалось сознанием.

«Этого не может быть! Почему этот бродяга преследует меня?! И этот сумасшедший Дюймовочка упоминал о нем! Ну и что?! По какому праву?! Да и вообще!»

Бродяга мягко улыбнулся и спокойно посмотрел Коварду в глаза. Ковард обмяк.

«Свет…» — подумал Ковард.

«Свет…» — повторил, словно эхо, Злобный Я.

«Свет у него в глазах», — закончил мысль Ковард.

«И мудрость», — согласился с ним Злобный Я.

— Не знаю, как объяснить… — по-прежнему улыбаясь, ответил бродяга Коварду. — Да и зачем? Есть вещи, которые не в компетенции логики, да что там логики! Не в компетенции человеческого сознания. Вы удивлены?

— Нет, — Аркадий Францевич печально улыбнулся в ответ. — Я уже устал удивляться. И вообще, я устал.

— Охотно верю. — Бродяга немного помолчал и добавил: — Лучший отдых — сон.

— Ага, — кивнул Ковард, — сон.

— А почему бы вам не отдохнуть прямо сейчас?

— В каком смысле?

— В прямом. Ночи еще не особо холодные. А я буду следить, чтобы никто не потревожил ваш сон.

«Соглашайся!» — шепнул Злобный Я.

«С ума сошел? — возмутился Аркадий Францевич. — Спать на лавке? Как бомж какой-нибудь?! Да это вообще выходит за всякие рамки! Это форменный бред!»

— Когда человек хочет спать, — сказал бродяга, глядя Коварду в глаза, и этот взгляд, словно направленный луч какой-то неизвестной энергии, прошел сквозь него и затерялся где-то в бесконечности пространства, — то ему все равно, где спать: на пуховой перине или на жесткой лавке. Кстати, я вам до сих пор не представился. Меня зовут Морфей, — бродяга положил шахматную доску на лавку подле себя и протянул Коварду руку.

Глава 45

Колыбельная для Коварда

— Очень приятно, — пролепетал машинально Аркадий Францевич. — Ковард, э-э-э, Ковард Аркадий Францевич, — и так же машинально пожал бродяге руку. Это прикосновение отозвалось в теле Коварда легкой истомной дрожью, которая расслабила его настолько, что желание спать стало не просто сильным — оно стало единственным.

— И мне приятно, — дежурным тоном ответил бродяга. — Да вы не стесняйтесь, Аркадий Францевич, располагайтесь. Лавка широкая. Хотите, доску мою под голову положите.

— Да, пожалуй, я прилягу, — согласился Ковард, заваливаясь набок.

— Э-э-э! Стоп! — бродяга придержал Коварда за плечо. — Глазки пока не закрываем.

— Что такое? — уже еле выговаривая слова, возмутился Ковард. Его тело было расслабленным настолько, что, казалось, лишилось костей.

Бродяга четкими профессиональными движениями опытного кукловода взял левую руку Аркадия Францевича, поднял ее и зафиксировал ладонь на уровне глаз Коварда.

— Смотрим! — голос бродяги звучал необычно, как утробный звук древнего диджериду.

Ковард уставился на собственную ладонь.

— Смотрим? — строго спросил бродяга.

— Смо-отри-им-м… — ответил Ковард.

— Видим? — опять спросил бродяга.

— Ви-идим… — ответил Ковард.

Бродяга отпустил руку Аркадия, и та, упав, повисла, будто веревка.

— Вот и чудненько, — улыбнулся бродяга, помогая Коварду улечься на лавку.

Ковард закрыл глаза. Его лицо стало счастливым и безмятежным, как лицо младенца. Бродяга несколько секунд пристально смотрел на Коварда.

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю… — пропел он тихо и ласково, словно заботливый родитель своему любимому чаду.

Убедившись, что Ковард крепко спит, старик улыбнулся и невнятно пробормотал:

— Вот так-то оно лучше будет. Потом забрал с лавки шахматную доску, резко развернулся и пошел прочь, оставив Аркадия одного, сладко спящего под открытым небом в позе зародыша.

Где-то далеко у линии горизонта, скрытого многоэтажными строениями засыпающего города, дернулась, закачалась и упала с холодной ночной тверди неба зеленая звездочка, оставив за собой на несколько мгновений тонкий огненный след, но ни один из смертных, живущих на Земле, не успел загадать желание.

«Темнота. Надо же, темнота, а видно как днем! Что это за прутья? Железные, толстые. Клетка? Клетка. Это уже было. Я в клетке. Я крыса, и это сон. Я так и думал, что этот сон обязательно повторится».

Ковард посмотрел на свои лапки, но ужаса не испытал.

«Хорошо. Я все помню. Сверху должна быть сырная луна».

Аркадий Францевич поднял голову. На черный бархат неба, усыпанный яркими жемчужинами звезд, выкатилась огромная круглая луна и закачалась, грозя вот-вот сорваться. Эта картина отчего-то вызвала в сознании Коварда тоскливое воспоминание об Эльвире и риторическую мысль: «И как она там без меня?», но движение небесных светил снова отвлекло его, заставив принюхаться и заволноваться. Ощутив поднимающуюся волну животных инстинктов, Ковард попытался справиться с собой:

«Все это ненастоящее. И я ненастоящая крыса. Что ж, это вселяет оптимизм! Этот сон не вечный, я еще проснусь. Помнится, я где-то читал, что сон — это наша жизнь, зашифрованная некими символами, которые вполне можно разгадать. Интересно. Что такое клетка? Возможно, клетка — это моя реальная жизнь. И если я во сне выберусь из клетки, то и в реальной жизни все станет по-другому. Ну, предположим.

Запах. Опять этот сырный запах! Чертова луна! Интересно: запах — это тоже символ? И что он означает? Есть варианты. Возможно, сыр — это моя мечта. Я пытаюсь достичь того, чего на самом деле не существует. Чую сырный запах от луны. Совершенно определенно. Да. Но луна — ведь это не сыр, в конце концов. Это просто мечта. Моя бредовая мечта…»

Ковард заметался по клетке, но тут же попытался себя успокоить новыми рассуждениями:

«А возможно, я найду то, что ищу, хотя все полагают, что это бред. Но разве это бред? Ведь я точно знаю, что луна — это огромная головка сыра. Да-да! Запах — это мечта. Мечта, которая непременно сбудется!»

Ковард стал успокаиваться, но рассуждений не прервал: «Второй вариант интерпретации сна мне нравится больше. Только не понятно, какие выводы нужно сделать из этой интерпретации. М-да…»

Ковард замер на месте и начал крутить головой вправо-влево, внимательно осматриваясь вокруг.

Лунный свет был мягким и приглушенным, пространство клетки он освещал необычно, образуя на каменном полу яркий желтый круг, от которого отходила неширокая извилистая искристая дорожка. Повинуясь некоему непреодолимому желанию, которое внезапно возникло и ощущалось как мощный внутренний приказ, Ковард побежал по этой дороге.

«Это линия моей жизни», — подумал он.

«Линия жизни крысы или человека?» — услышал он голос Злобного Я.

«И ты тут?» — удивился Ковард.

«А куда же я денусь?» — хохотнул Злобный Я.

«Но я ведь крыса! Неужели крысы могут страдать раздвоением личности?»

«Выходит, что могут. Я тоже чувствую себя крысой», — отрешенно ответил Злобный Я.

«И куда же мы бежим? Не знаешь?»

«He-а. А какая разница? Мы ведь спим!»

«Только это и утешает. У-у-у! Я бегу, я хочу бежать! Я не могу остановиться. А-а-а!»

«Сейчас врежешься башкой в прутья — остановишься!» — скептически заметил Злобный Я.

Но прутья клетки, как по волшебству, изогнулись, выпуская Коварда-крысу из заточения.

«Ух ты!» — восхитился Ковард.

«Ага! — с не меньшим восхищением согласился Злобный Я. — Мы на свободе! Ура!»

«А чем эта свобода лучше клетки? Здесь все так же пахнет сыром».

«Но ты ведь сам предположил, что сыр — это твоя мечта. Вполне логично, между прочим. О чем еще может мечтать крыса?»

«Ты так говоришь, как будто логика — это не мой конек. Я всегда логичен».

«Ой ли? Не приписывай себе чужие качества! Все твои логичные поступки были сделаны по моим подсказкам».

«Ха-ха! — издевательски возразил Ковард. — Ты — это часть меня. Так что это не имеет никакого значения. Логика — мой конек! Я бегу-у-у!»

«Беги-беги. Только мне кажется, что скоро придется остановиться. Уж не знаю, сообразил ты или нет, но мы опять в клетке!»

Ковард остановился:

«Да, похоже, ты прав. Опять эти прутья! Я опять в клетке, но искристая дорожка все же выходит за ее пределы. Значит, и эта клетка меня не может остановить! Согласен?

«Вперед!» — скомандовал Злобный Я.

«Вперед!» — крикнул Ковард и, как торпеда, ринулся к прутьям.

Прутья, как и в прошлый раз, изогнулись.

«Ага! Опять свобода!» — радостно воскликнул Ковард.

«Я бы на твоем месте не очень-то радовался, — скептически заметил Злобный Я. — Чувствую, что свобода в данном случае — понятие призрачное».

«Возможно. Я бы сказал точнее: свобода вообще понятие призрачное. Но что поделать? Думаю, нужно с этим смириться».

Глава 46

Загадки сна

«А я думаю, что тебе нужно обратить внимание на то, что в этой клетке пол черный».

«Разве это имеет какое-нибудь значение?» — удивился Ковард и остановился.

Злобный Я самодовольно ответил: «А в предыдущей клетке пол был белый. Возможно, ты этого даже не заметил, ты ведь бежал как ошпаренный! Но это так: в первой клетке пол был черный, во второй — белый, сейчас опять — черный. Тебе это ни о чем не говорит?»

«Это шахматная доска!» — догадался Ковард.

«Именно! И по логике вещей, таких клеток должно быть шестьдесят четыре! Если число клеток конечно, то смею предположить, что где-то за краем и есть та свобода, о которой ты так вожделенно мечтаешь».

«Не факт, — возразил Ковард. — Можно бесконечно бегать по этим клеткам, словно по лабиринту, выбиваясь из сил, да так никогда и не достичь края этой тюрьмы».

«Можно, — согласился Злобный Я. — Но опять-таки, смею предположить, что эта искристая дорожка и есть кратчайший путь к краю. Так что таких клеток будет максимум восемь. Согласен?»

«Это всего лишь гипотеза. Гипотеза, кстати, спорная, — Ковард почувствовал свое логическое превосходство. — Этих клеток может быть восемь, десять и т. д. и т. п. С чего ты взял, что эта дорожка — наикратчайший путь?»

«Да, ты прав. Но если это шахматная доска, то все равно мы имеем шанс когда-нибудь добраться до края. А там, надеюсь, будет что-то более интересное, чем эти клетки, огороженные прутьями».

«Возможно, — Ковард увлекся спором и готов был продолжать его бесконечно. — Но у нас нет ни одного доказанного факта. Все это просто предположения, которые могут быть абсолютно необоснованными, Кстати, и кто тебе сказал, что я вожделенно желаю свободы? Вот чего я по-настоящему желаю, так это сыра!»

Но Злобный Я не отступал: «Брось свои крысиные штучки! Я точно знаю, что желаю свободы. А раз я — это ты, то и ты желаешь свободы! И не юли, а лучше беги! Покаты тут со мной споришь, дорожка стала менее заметной!»

Ковард подпрыгнул и сорвался с места: «Я бегу-у-у!»

Крысиное чутье подсказало ему, что Злобный Я прав и нужно торопиться. Никогда ранее он не испытывал столь сильного нервного возбуждения. Его сердце стучало в бешеном ритме, словно бубен под рукой шамана, вошедшего в транс, и с такою силой, что Коварду показалось, будто все его тело от кончика носа до хвоста безудержно вибрирует.

«Я бегу-у-у! Считай клетки!» — крикнул он Злобному Я.

«Раз, то есть три, четыре…»

Неожиданно твердь под лапами Коварда сменилась пустотой, и он сорвался в темную холодную бездну, но отчего-то страха падения не испытал, а просто сильно удивился: «Это же только пятая клетка. Почему уже край? Может, это вовсе не шахматная доска?»

«Шахматная, — раздался совершенно спокойный голос Злобного Я. — Просто мы были где-то в центре. Интересно, я даже и не подозревал, что так приятно падать!»

«А может, это не падение, может, это полет? — засмеялся Ковард. — Ух! Я птица!»

«Летишь, как ангел, упадешь, как черт, — осадил Злобный Я. — Помнишь, так говорила наша мама?»

«Наша мама? — удивился Ковард. — Озадачил ты меня. Да и вообще, ты часто стал употреблять слово «мы». Мне это не нравится!»

«Ну во-первых, если говорить об этом, то сейчас мы с тобой не два человека, а две крысы. А во-вторых, я действительно собираюсь от тебя отделиться».

«И каким же это образом, позвольте полюбопытствовать?» — ехидно спросил Аркадий Францевич.

«Не знаю, но я…»

Злобный Я не успел закончить свою мысль, поскольку головокружительный и приятный полет внезапно закончился сильным ударом, означавшим приземление.

— Ой ё! — взвизгнул Ковард.

— Ой ё! — взвизгнул Злобный Я.

У Коварда зашумело в голове и перед глазами закружилась золотая мошкара.

«Наверное, я умер», — подумал Ковард. Но шум в голове постепенно ослабел, и к нему стало возвращаться зрение, а сознание медленно стало воспринимать окружающий мир. Первое, что он осознал, было неприятное чувство от чужого сверлящего пристального взгляда. На Коварда в упор смотрела большая серая крыса.

Аркадий Францевич внутренне передернулся: «Вот же мерзость какая!» — но тут же вспомнил, что он и сам крыса. От этой мысли гамма внутренних ощущений мгновенно изменилась, и чувство брезгливости сменилось чувством симпатии: «В этом взгляде чувствуется интеллект!»

— Ты кто? — спросил Ковард.

— Я Аркадий Францевич Ковард. А ты кто?

Ковард удивился («Каков наглец!») и ответил с плохо скрываемым раздражением:

— Самозванец! Это я — Аркадий Францевич Ковард! У меня даже паспорт есть!

— Вот как? — засмеялась крыса. — И предъявить этот паспорт можешь? С фотографией, с пропиской? И на фото будет твоя милая крысиная мордашка? Я так понимаю?

Мысль, словно озарение, пронзила мозг Аркадия Францевича:

— Боже! Так ты Злобный Я?! Ты и на самом деле отделился?!

— Выходит, так. Теперь мы две отдельные крысы. Интуиция меня не подвела.

— Но ведь мы спим. А когда проснемся, то не думаю, что ты сможешь…

— А ты меньше думай! — перебил Злобный Я. — Что ты все загадываешь на будущее? Живи настоящим! Жизнь коротка, и глупо тратить свое время на пустые мечты. Проснемся не проснемся — это все пустое. Сейчас что нужно делать? Ты знаешь?

— Я нет. А ты? — Ковард вопросительно посмотрел на своего собеседника.

Злобный Я стал на две лапки и осмотрелся:

— Да. Унылый пейзаж. Сплошная сырость и серость. Я бы даже сказал, что тут вообще нет никакого пейзажа. В реальности сна все могло бы быть и более привлекательно. Одно ясно: мы уже не на шахматной доске. Хорошо это или плохо — не знаю. Искристой дорожки нет, значит, наше движение, по идее, закончено. Нужно ждать. Сейчас должно что-то случиться. Иначе какой смысл был в этом беге?

— Мы убежали от луны. Наконец-то она не раздражает меня своим сырным запахом! — сказал Ковард больше для того, чтобы что-то сказать. Его смущали собственные чувства: ему ничего не хотелось — ни бежать, ни есть, ни просыпаться. Внутри у него была пустота. Ему показалось, что сейчас так естественно было бы исчезнуть вовсе. Вот решение всех проблем! Нет Аркадия Францевича Коварда — и нет ничего, о чем можно было бы сожалеть или печалиться, ничего, к чему бы хотелось стремиться и чего достичь. Нет ничего. Вообще ничего!

Только вот одна деталь: если он, Аркадий Францевич Ковард, исчезнет, то исчезнет ли с ним Злобный Я? А вдруг нет? Если Злобный Я останется вместо него? И что тогда получится, этого исчезновения никто не заметит? Лжеаркадий Францевич Ковард будет как ни в чем не бывало ходить по земле — принимать решения, совершать поступки, делать научные открытия, спать с его, Коварда, женщинами? И никто не заподозрит подлога? Ужас! Нет, исчезать еще рано!

— Ты слышишь? — голос Злобного Я отвлек Коварда.

Где-то далеко аукал и звал голос ребенка.

— Эй! Эй, крыса! Ты где?

— Здесь! — крикнули Ковард и Злобный Я.

Зовущий голос стал ближе:

— Иди сюда! Нет! Стой там! Я мчусь к тебе! Слышишь?

— Слышу! — опять в один голос отозвались крысы.

Раздался звук ревущего мотора, и через секунду рядом с Ковардом и Злобным Я, поднимая пыль, резко затормозил квадроцикл, которым управляла белокурая девочка.

— Опа! А вот и я!

Девочка спрыгнула с квадроцикла, одернула платьице, рассеянно посмотрела в сторону крыс, видимо, ее мысли были заняты чем-то более важным. Она обежала квадроцикл со всех сторон, проверила надежность крепления багажника, на котором валялся синий школьный портфель с яркой наклейкой — улыбающейся пчелой, лежащей на спине под цветком мака. Надпись на наклейке гласила: «Забей на все!»

Убедившись, что все в порядке, девочка остановилась и посмотрела в сторону крыс. У нее явно было прекрасное настроение: она хихикнула и сделала реверанс:

— Здрасте!

«Дюймовочка», — догадался Ковард.

— Дюймовочка? — спросил Злобный Я.

«Выскочка», — раздраженно думал Ковард о Злобном Я.

— Он самый, — ответила девочка и удивленно спросила: — А почему вы вдвоем? И кто из вас Ковард?

— Я! — разом ответили крысы.

— Ну и ну! — озадаченно помотала головой девочка. — И кого из вас я должен провезти?

— Меня! — взвизгнули крысы и, толкая друг друга, бросились к ногам Дюймовочки.

Девочка испуганно отскочила в сторону:

— Тихо вы, шальные! С ног собьете! Ладно, садитесь! Нет времени с вами разбираться! И так я тут вторую ночь торчу из-за вас! — и, секунду помедлив, решительно, совершенно по-мужски вскочила на квадроцикл. Крысы едва поспели за ней. Машина взревела и сорвалась с места, подняв густое облако пыли, которое, ненадолго зависнув в воздухе, зажужжало, словно пчелиный рой, и осыпалось вниз искрящимся дождем.

— Держитесь! — крикнула Дюймовочка, и ее голова повернулась на сто восемьдесят градусов. — Не поцарапайте сиденье! Вещь казенная: сказано относиться бережно!

— Кем сказано? — попытался уточнить Злобный Я, но малышка еще сильнее нажала на газ.

«Вау! Вот это скорость!» — подумал Ковард и, игнорируя предупреждение Дюймовочки, со всей силы впился своими острыми крысиными коготками в мягкое кожаное красное седло квадроцикла.

— Куда мы так мчимся? — прокричал Злобный Я, который, в свою очередь, тоже не пощадил кожаную обивку.

— Примчались уже, — сообщила Дюймовочка и, заглушив мотор, соскочила с квадроцикла. — Слезайте!

Крысы послушно исполнили приказание.

Увидев исцарапанное сиденье, девочка округлила глаза, а потом скривилась как будто от зубной боли:

— Просила же вас! Э-э-э! — досадливо махнула она рукой. — Нет, ну просила же! Вот твари!

— Попрошу выбирать выражения! — возмутился Ковард. — Нечего было устраивать ралли Дакар! Сама виновата! Как нам нужно было держаться? За воздух?

Дюймовочка оставила без внимания вопрос возмущенной крысы и, казалось, потеряла всякий интерес к своим недавним пассажирам. Она пристально рассматривала глубокие царапины на коже сиденья квадроцикла.

— Да-а… — огорченно протянула она, — испортили такую хорошую вещь. Придется ремонтировать.

Она ловко сняла с багажника школьный портфель. В нем оказались совсем не школьные вещи: скальпель, ножницы, разводной гаечный ключ, пассатижи, набор кожаных лоскутов, тюбик клея с красноречивым названием «Приклею насмерть» и ветошь. Ловко открутив сиденье квадроцикла, Дюймовочка за считаные мгновения срезала с него поврежденную обивку и заменила ее, обтянув сиденье новым кожаным лоскутом.

— Так-то будет лучше, — удовлетворенно сказала она, прикручивая сиденье обратно. — По-моему, я гениальный мастер. Да? — спросила она у крыс.

— Гениальный! — ответили крысы в один голос.

— То-то, рота! — хихикнула Дюймовочка и без разбору запихала инструменты в портфель. — Так! Занимаем места согласно купленным билетам! Концерт начинается!

Глава 47

Приключения продолжаются

— Мне кажется, концерт начался, — съехидничал Злобный Я.

— Какой концерт? — уточнил Ковард у Дюймовочки.

— Концерт сводного оркестра народных инструментов, — ответила Дюймовочка и снова хихикнула.

Крысы недоуменно переглянулись.

— Вы что-то имеете против народных инструментов? — полюбопытствовала Дюймовочка.

— Да, — ответил за двоих Злобный Я. — Мы вообще безразличны к искусству, а лично я ко всякой самодеятельности отношусь крайне отрицательно. Я полагал, что это сновидение станет ключом к разгадке великих тайн. Конечно, я внутренне готов к значительной доле абсурда, поскольку реальность сна — все же некий бред слабо функционирующего сознания, но всему есть предел! Я не желаю никаких народных инструментов!

— Я не согласен! — возмутился Ковард. — И попрошу не обобщать! Что это значит: «Мы безразличны к искусству»? Кто это «мы»? Нет, позвольте! Я не безразличен к искусству. Я искусство люблю! Просто в реальности всегда не хватает времени для всяких там выставок и концертов. Что ж, пусть встреча с прекрасным случится во сне. Я с удовольствием послушаю балалайку, к примеру, или цимбалы, или еще что-то.

Дюймовочка опять хихикнула, но потом усилием воли приняла строгий вид и изрекла:

— Вас никто не спрашивает. Как говорится: «Нравится не нравится — спи, моя красавица!» Концерт состоится, желаете вы этого или нет. А ключ к тайнам еще нужно заслужить. Я доступна изложил концепцию?

Крысы промолчали, а по лицу Дюймовочки пробежала тень сомнения:

— Что-то я не поняла, почему не начинают? Где сцена?

— Хм, еще и сцена? Что-то это серое пространство совсем не похоже на концертный зал, — Злобный Я был явно недоволен отношением Дюймовочки к его персоне. — Не обкурилась ли ты, дорогуша?

— Тс-с! — Дюймовочка приложила палец к пухлым губкам и перешла на шепот. — Никому не говори! Я чуть-чуть, самую малость, так, для куражу, нервишки расслабить. А то все работа, работа. Я ведь не железная. Да где ж они в самом деле? Или мы не туда заехали?

Дюймовочка осмотрелась по сторонам:

— Что-то не узнаю я эту местность. Похоже, мы заблудились. М-да… Хоть бы ориентирчик какой-нибудь…

— Хорош проводник, — едко заметил Злобный Я.

Ковард кивнул в знак согласия:

— Вот именно! — и с удивлением отметил, что скорость мысли крысы гораздо выше скорости мысли человека. За долю секунды он вспомнил в подробностях свою встречу с Исмайгой, их странный разговор и все последующие события и пришел к выводу, что не зря не испытал симпатии к этому человеку. Ковард даже успел не только испугаться внезапно возникшей догадке, что из-за безответственности Дюймовочки вся эта история может закончиться весьма плачевно, но и перебрать в уме сотню вариантов, как прервать это сновидение. Но ни один не показался ему верным. Аркадий запаниковал:

— Что значит заблудились? — воскликнул он. — Я больше ничего не хочу искать! Я хочу проснуться! Выпустите меня отсюда!

— Ладно тебе! Цыц! — неожиданно густым баритоном цыкнула на Коварда Дюймовочка. — Разберемся! О! Слышите?

Острый крысиный слух уловил далекий отзвук звонких лошадиных копыт. Злобный Я встал на две лапки и, зорко вглядываясь в серую пустоту, сообщил:

— Всадник какой-то. Сюда скачет.

— Ага, — кивнула Дюймовочка. — Я же сказала, разберемся!

И действительно, через несколько мгновений из серого тумана, словно вихрь, ворвался на белом ретивом коне царский генерал с шашкой наголо.

— Врешь, турок, не устоишь! — рявкнул генерал и рубанул шашкой воздух.

Конь вздыбился, заржал и стремительно унес генерала. Троица только успела проводить генерала взглядом.

— Кто это? — удивленно спросил Злобный Я.

— А! — махнула рукой Дюймовочка. — Скобелев Михал Дмитрич Славный вояка. Ясно. Чуть промахнулась. Надо было держать немного правее, на восток. Сейчас все исправим.

Дюймовочка опять сняла с багажника портфель и высыпала его содержимое на землю. На сей раз в портфеле оказались другие вещи: атлас «Автомобильные дороги СССР», бинокль, компас, барометр, транспортир, циркуль и громко тикающий будильник. Она быстро пролистала атлас, ткнула пальчиком в какую-то только ей известную точку, определила направление по компасу и, взяв в руки будильник, отшвырнула его в сторону.

— Если мы и опоздаем, то самую малость. Поехали! — по-деловому сказала она, небрежно бросая вещи в портфель, затем, не мешкая, вскочила на квадроцикл и крикнула в сторону оцепеневших крыс:

— Что замерли? Собираетесь здесь торчать вечность?

Картина, возникшая через несколько мгновений, после того, как квадроцикл Дюймовочки с визгом затормозил, была невероятна.

От серой туманной пустоты не осталось и следа. Это была живописная горная местность, где у подножья величественных гор, уходящих острыми вершинами в чистое лазурное небо, на сочных заливных лугах паслись стада белых кудрявых овец, а среди цветущих и благоухающих кустарников важно расхаживали павлины и порхали огромные яркие бабочки. С гор неутомимыми бурлящими потоками стекали прозрачные речушки, впадающие в абсолютно круглое, как будто очерченное циркулем, озеро, из которого то и дело выпрыгивали золотые рыбки с плавниками, напоминающими крылья. Они на несколько мгновений зависали в воздухе и плюхались обратно в воду, поднимая фонтанчики брызг.

Но на фоне этого сказочного великолепия был вырыт огромный строительный котлован, на одном краю которого стояли два экскаватора, трактор и подъемный башенный кран, а на другом высилась свалка строительного мусора и виниловых пластинок фирмы «Мелодия».

— Прибыли, — сообщила Дюймовочка.

— Ну и где же сцена? Где обещанный сводный оркестр? — не скрывая иронии, спросил Злобный Я.

Он не торопился спрыгивать с квадроцикла, поскольку кожаная обивка сиденья снова была повреждена.

— Да, действительно, — поддакнул Ковард.

— Сейчас разберемся, — ответила Дюймовочка и крикнула: — Эй! Есть тут кто живой?

Кудрявые овцы, как по команде, повернули головы в сторону Дюймовочки.

— Понятно. Все как обычно. Срыв сроков строительства. Ну, есть тут кто или нет?

Из-за горы мусора вышел человек в рабочем комбинезоне и в немецкой военной каске времен Второй мировой войны. В руках у него была небольшая стопка пластинок.

— Хайль! Чего орем? — строго спросил он.

— А где все? — абстрактно ответила вопросом на вопрос Дюймовочка.

Человек устало потер переносицу и тоже ответил вопросом:

— Кто это все? Здесь есть я — главнокомандующий масштабной культурно-строительной операцией «Котлован», а по совместительству — прораб. А кто еще нужен?

— Оркестр. Тут концерт должен быть. Стадион и все прочее. Или я что-то перепутал?

— А это?! Филармония? — махнул рукой прораб. — Так это там, — и он указал в сторону котлована.

— Где там? — переспросила Дюймовочка.

— Там. Внизу. На дне. Только концерт уже, кажись, начался.

— Да ладно, — ответила Дюймовочка, направляясь к краю котлована, — ничего страшного, мы себе места найдем. Спасибо, — и с криком «Аллах акбар! Сига-а-ем!» спрыгнула в котлован.

Крысы без разговоров последовали за ней.

У Коварда от прыжка и падения захватило дух. Но это не был тот головокружительный и радостный полет, который он испытал, падая с края шахматной доски: полета вообще не было — это было невыносимое тошнотворное кружение в невероятной воздушной центрифуге, которое вызывало только одно ощущение — панику.

— Не-ет! — закричал Ковард.

— Не-ет! — закричал Злобный Я, и крысы, будто два разнополюсных магнита, притянулись друг к другу и слились воедино.

Глава 48

Пробуждение

Ковард проснулся внезапно от сильного толчка в плечо. Его сознание все еще падало в черную пропасть котлована, и оттого он не сразу понял, что загадочная реальность сна уже закончилась и началась другая, не менее загадочная реальность жизни с бесконечной чередой своих несуразных проблем.

— Гражданин! — услышал Ковард строгое обращение. — Вы меня слышите?

Ковард открыл глаза, но его взор не смог различить ничего, кроме густого белесого тумана. Повинуясь инстинктивному желанию обрести зрение, Ковард сел и протер глаза.

— Гражданин! — настойчиво обратился тот же голос.

Аркадию Францевичу понадобилось несколько секунд, чтобы различить фигуру человека в милицейской форме, стоящего вплотную к лавке, на которой он провел ночь.

Вид грозного стража порядка явно не соответствовал уставу. И хотя его рука была высоко поднята к козырьку сбитой на затылок милицейской фуражки, что говорило о том, что сон Коварда был потревожен не из праздного любопытства, а по долгу службы, но даже не совсем пришедшему в себя после внезапного пробуждения Коварду было понятно, что представитель власти не совсем трезв.

— Почему спим в неположенном месте? — милиционер сурово сдвинул брови. — А? Документики предъявляем!

Волна внутреннего возмущения захлестнула Коварда, но он, сдержав свой гнев, с достоинством поинтересовался:

— А ваши документики посмотреть можно?

Этот невинный вопрос явно озадачил представителя власти. Он опустил руку, и выражение его лица стало не строгим, а удивленным.

— Зачем? — совершенно искренне спросил он.

— Ну как? — все с тем же достоинством ответил Ковард. — Подтвердите ваше право на предъявление ко мне вышеизложенных претензий.

— Чего? — наморщил лоб милиционер. Он был не на шутку озадачен сложностью речевых оборотов правонарушителя.

— Право на предъявление ко мне претензий, — четко повторил Ковард.

— Ты что, слепой? Формы не видишь? — возмутился милиционер.

— Вижу. Форму вижу, а оснований для предъявления вам документов — нет.

Милиционер неожиданно широко улыбнулся и с любовью посмотрел на Коварда:

— Ну ты даешь! Адвокат, что ли?

— Нет, — ответил Ковард и не моргнув глазом соврал, — академик.

— Тю! — присвистнул милиционер. — Шутишь?

— Нет, — повел бровью Аркадий Францевич, — не шучу.

— Ну и ну, — милиционер покачал головой. — Надо же! Академик! О, времена! О, нравы! А почему спим на лавке? Странно как-то…

— Обстоятельства личного характера…

Взгляд Коварда стал тяжелым, и он, обреченно вздохнув, опустил голову.

— Ясно, — посочувствовал страж порядка и, усевшись рядом на лавку, по-дружески обнял Коварда за плечи: — Что? Все так плохо?

— Да. Хуже некуда.

— Баба, — догадался милиционер. — Эх! Вот же стервы! Все как одна стервы. Они и на свет-то появляются, чтобы нам, нормальным мужикам, жизнь портить. Сочувствую. Э-э! — милиционер вздохнул и махнул рукой. — У меня тоже, знаешь ли, баба не сахар. Вот я сегодня чуть выпил — дежурство было, ну, короче, пришлось, обстоятельства так сложились — так веришь, ноги домой не несут. Запилит. Хорошо, что у меня есть запасная берлога, можно спрятаться на время, так сказать, переждать грозу. А с другой стороны, вот так подумаешь о жизни: что есть она, жизнь-то? Тоска, брат, одна тоска…

Ковард молчал. Ему действительно было тоскливо. Он не хотел думать ни о своем странном сне, ни о своих проблемах в реальной жизни, ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем.

— Коля, участковый здешний, — протянул руку Коварду милиционер, и Аркадий Францевич, без особой радости ответив на рукопожатие, произнес свое имя.

— Ты это, вот чего, — деловито продолжил Коля, — не кисни! Приструним мы твою бабу. Ишь! Взяла манеру академиков на лавку выгонять. Никакого гражданского понятия! Адресок говори, я мигом дело устрою. Запляшет у меня как миленькая. Ну, куда идти-то?

— Не надо никуда идти.

— Чего так? — с обидой в голосе спросил Коля. — Я ж помочь хочу.

— Спасибо. Тронут. Но мне сложно помочь.

— Тебе повезло. Я лучший спец по неблагополучным семьям. Они у меня все вот здесь, — и Коля продемонстрировал кулак внушительных размеров. — Я им спуску не даю. Статистика, знаешь ли, штука упрямая.

— Факты.

— Что факты?

— Факты — вещь упрямая.

— А! Ну, один хрен. Давай адресок.

— Не надо, Коля. Я сам разберусь.

— Как знаешь. Но ежели чего, то я могу.

Ковард помотал головой:

— Я сам.

— Ладно, проехали… А ты точно академик?

— Я биолог.

— Уважаю. Всегда удивляюсь: бывают же такие умные люди! Я, например, в школе только физкультуру и пение любил, а всякие там физики, химии, литературы — нет. Одна нервотрепка.

— Ну, каждому свое, — философски заметил Ковард.

— Это точно, — согласился с ним Коля и, помолчав немного, спросил: — Что теперь делать будешь-то?

— На работу пойду, — устало ответил Аркадий Францевич и поморщился. — Эх! Умыться бы мне.

— Ха! — обрадовался Коля, что его гуманное желание помочь попавшему в беду академику не пропадет даром. — Нет ничего проще. Пойдем ко мне в берлогу. У меня по высшему разряду — есть все: и душ, и ванна, — он сделал небольшую паузу и с нескрываемой гордостью добавил: — и даже писсуар! И в холодильнике жратва есть. Позавтракаем. На пустой желудок голова плохо варит. По себе знаю. А для академиков голова — главный орган.

— Да не удобно как-то, — попробовал ради приличия отказаться Ковард, но Коля был настойчив, и тогда Аркадий Францевич с радостью согласился.

Берлога милиционера Коли оказалась в соседнем доме. То, что эта так называемая «берлога» претендовала на «высший разряд», было понятно уже по входной двери — массивная черная металлическая, с телескопическим глазком.

— Проходи! — радостно пригласил Коля, открыв три замка и широко распахнув дверь. — На беспорядок не обращай внимания. Я уже второй год ремонт не могу начать. Вот дверь поставил да сортир привел в порядок. На большее денег пока нет. Да ты проходи, проходи!

Ковард прошел. Коля явно скромничал: по понятию Аркадия Францевича это была шикарная однокомнатная квартира с отличной мебелью.

— Славная у тебя берлога, — искренне восхитился Ковард, — обстановочка как в кабинете у министра.

— Да, с мебелью повезло, — согласился Коля. — Конфискат. За смешные деньги приобрел. А ты проходи, проходи, не стесняйся! Что, сразу в душ?

Ковард застенчиво улыбнулся:

— Хотелось бы сразу, если можно…

— Конечно можно! А я посмотрю, что мы с тобой будем завтракать. Что ты любишь, чай или кофе?

— Все равно. Ох, от меня столько хлопот…

— Да ладно! — Коля хлопнул Коварда по плечу. — У меня дома академики бывают не часто. Точнее, академиков у меня в гостях еще ни разу не было. Так что можно и похлопотать.

Стоя под горячим душем, Аркадий Францевич застонал от удовольствия. Ему казалось, что обжигающие струи воды смывают с него накопившуюся за эти двое суток безмерную усталость и возвращают способность здраво мыслить.

«Да, ну и дела! Это не просто черная полоса в жизни, это сплошной мрак! Расскажи мне кто-нибудь нечто подобное, я бы решил, что это вранье от начала до конца. А ты как думаешь?»

Злобный Я не заставил себя ждать:

«Я думаю, что ты совсем не думаешь! Какого лешего ты поперся к этому менту? Документики, кстати, он тебе так и не показал. Ты уверен, что он тот, за кого себя выдает?»

«Нет, не уверен. А точнее, мне без разницы. Вот я моюсь под душем, и это очень похоже на счастье».

«Мало же тебе для счастья надо. А что ты запоешь вечером? Опять пойдешь спать на лавку?»

«Вот в этом ты прав: с жильем нужно что-то решать. Вариантов всего два».

Злобный Я хмыкнул: «Интересно. И какие же?»

«Известно, какие: можно вернуться домой к Эльвире, а можно попробовать снять комнату. Логично?»

«Абсолютно нелогично».

«Почему?»

«Первый вариант даже и обсуждать нет смысла. Знаешь такую поговорку — уходя, уходи? Ушел, так уж хотя бы подожди, пока тебя позовут обратно. А тебя еще, насколько мне помнится, никто не звал. Второй вариант более логичен, но, хорошо зная тебя, я могу с уверенностью сказать, что тебе жизнь одинокого престарелого холостяка не по зубам. Ты ведь и яйцо всмятку сварить не можешь, не говоря уже о более сложных бытовых вещах, как-то постирать, погладить, протереть пыль…»

«Тогда что ты предлагаешь?»

Злобный я сделал многозначительную паузу и изрек:

«Ну, допустим, попробуй показаться на глаза Татьяне. Кажется, она тебя обещала осчастливить».

Ковард задохнулся от возмущения:

«Ну ты наглец! Ведь это ты убедил меня вчера не идти к ней!»

«Не путай Бабеля с Бебелем! Я тебя не убеждал, а просто призывал хорошенько подумать. Но, похоже, лучше бы я этого не делал. Если выбирать между лавкой и постелью Татьяны, то я выбираю второе».

«Я понял, но, извини, выбирать буду я», — и Ковард решительно перекрыл воду душевого смесителя.

Глава 49

Завтрак с участковым

Коля оказался радушным хозяином. Когда Аркадий Францевич вышел из душа, на кухонном столе в чугунной сковородке шипела пузыристая яичница, поджаренная на сале, на большую овальную тарелку были выложены тонко нарезанные ломтики ветчины и сыра, в плетеной хлебнице двумя отдельными стопочками высились нарезанные ломти черного и белого хлеба. Коля стоял у плиты и помешивал ложечкой в турке кофе, аромат которого вызвал в желудке Коварда сосущее чувство голода.

— Завтрак готов, — весело отрапортовал Коля. — В кофе сахар добавлять?

Ковард улыбнулся:

— Я люблю сладкий, но могу и без сахара.

— Понятно. Я тоже люблю сладкий. Говорят, сахар очень полезен для мозгов. Врут?

— Нет, не врут. Сахар обладает высокой энергетической ценностью, так что для работы мозга это большое подспорье, но вот что касается всего другого, то чрезмерное употребление сахара может привести к крайне нежелательным последствиям и даже болезни, например, такой как инфаркт или сахарный диабет.

— Ну ты точно академик! — восхитился Коля. — Тогда добавим сахара совсем чуть-чуть. Инфаркты нам не нужны! Да ты не стесняйся. Садись за стол.

Ковард уселся на краешек стула:

— Право, мне неловко. Даже и не знаю, чем я заслужил такое расположение.

— А ты не думай об этом. Знаешь скольким людям я помог? О! — и Коля махнул рукой. — Кому словом, кому делом, а кого в тюрьму отправил. Тоже, кстати, помощь. Пусть человек посидит, подумает, баланды тюремной похавает, глядишь, и образумится. А как? Так я говорю?

Ковард вздохнул, что, по всей видимости, должно было означать согласие.

— Ну вот, — Коля разлил приготовленный кофе по чашкам. — Да ты давай начинай. А то яичница остывает.

Аркадий Францевич первым делом наколол на вилку ломтик сыра и отправил его в рот. По телу разлилась приятная истома.

— Хороший сыр, — похвалил Аркадий Францевич и наколол на вилку еще кусочек.

— Да обыкновенный, — отмахнулся Коля. — Вот был у меня один случай… А ты ешь, ешь… — и Коля поплыл по реке воспоминаний, разродившись длительным монологом, из которого следовало, что он, Коля, ни дать ни взять спаситель всего человечества, которое так и норовит погрязнуть в воровстве, бандитизме и разврате.

Ковард уплетал за обе щеки, время от времени согласно кивая, когда Коля делал паузу в рассказах о своих захватывающе геройских трудовых буднях, чтобы положить в рот шкварку со сковороды или кусочек ветчины и спросить: «Так я говорю?»

— А с другой стороны, — в конце концов он подвел итог своим рассказам, — если кто-то и ушел от правосудия, то есть еще закон посуровей уголовного кодекса. Так я говорю?

Ковард вытер рот носовым платком, который прошлым утром заботливо положила ему в карман Татьяна, и ответил:

— Не знаю.

— Как не знаешь? Я про Божий Суд говорю. Божий Закон никакая Дума не изменит.

— Это да, — согласился Ковард. Ему нужно было торопиться на работу. Ковард хлопнул себя по коленям, показывая всем своим видом, что хоть и не хочется, но уходить надо. — Спасибо, Коля. Правда, очень приятно, что есть такие милиционеры, как ты. Даже не милиционеры, неправильно сказал, а такие люди, как ты, — и улыбнулся: — Значит, у человечества еще не все потеряно. Я твой должник. Кто знает, как жизнь повернется. Может, сумею когда-нибудь этот долг отдать.

— Да чего уж там! — улыбнулся в ответ Коля. — Мелочи! Я люблю помогать людям. А ты, академик, ежели чего, забегай. Если с бабой своей по-хорошему сегодня не разберешься, то можешь и на ночь прийти. Пущу. Не дело это — на лавках спать. Хорошо, что я тебя увидел, а вот если бы это был Колдыба, напарник мой, то думаю, тебе бы пришлось долго в участке куковать. Адресок запомнил на всякий случай?

— Запомнил.

— А может, все-таки лучше мне с бабой твоей разобраться?

— Нет-нет, Коля, я сам.

— Ну, как знаешь! Мое дело предложить.

Коля и Ковард простились по-приятельски.

Глава 50

Ковард снова встречается с бродягой

На улице моросил мелкий дождь.

«Не самая лучшая пора года для бездомного одинокого мужчины», — печально заметил Злобный Я.

«Не нужно об этом непрестанно напоминать, — резко осадил Аркадий Францевич. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Во всяком случае, ключи от дома у меня никто не отбирал. Имею я право забрать свои вещи? Плащ, зонтик, белье, в конце концов? Или я должен скитаться, как бездомная собака, по чужим углам?»

«Вот-вот, — отозвался Злобный Я. — Теплое белье — обязательно! С такой погодой запросто можно заработать обструктивный бронхит, а то еще и что-нибудь похуже. Знаешь, а я вот тут подумал: может, Эльвира не так уж и плоха? Нет, в самом деле? Столько лет вместе. Если в молодости не разбежались, то чего уж теперь? Она, конечно, совсем не золото, но с другой стороны…»

«Я тоже об этом думал, — Ковард ускорил шаги: дождь стал заметно сильнее. — Посмотрим. Подумаю об этом вечером».

Кроме собственных мыслей и диалога со Злобным Я в сознании Аркадия Францевича шел еще один процесс: он считал шаги — привычка, выработанная годами. Невидимый секундомер независимо от воли Коварда включался всякий раз, когда тот выходил на улицу и направлялся в сторону работы.

«Шестьсот шестьдесят шесть…»

Ковард остановился у края проезжей части: на светофоре горел красный свет.

«Надо же! — подумал Аркадий Францевич. — От берлоги Коли и от моего подъезда до этого места одинаковое количество шагов?! Шестьсот шестьдесят шесть. Ох! Так это же число дьявола! Конечно, нумерология — это лженаука, но все же… Странно, что я раньше об этом не задумывался. Здесь, у этого светофора, я очень часто останавливаюсь. Стоп! Если горит красный светофор, то я останавливаюсь, сделав шестьсот шестьдесят шесть шагов. И тогда, по моим наблюдениям, день будет неудачным. Вот оно что!»

«Ой! — простонал Злобный Я. — Какой бред у тебя в голове!»

— Самый большой бред в моей голове — это ты! — сказал вслух Аркадий Францевич.

— Что вы сказали? — раздалось за спиной Коварда.

Ковард не вздрогнул. Он узнал этот голос и обернулся. Перед ним стоял бродяга с шахматами под мышкой.

Аркадий Францевич с вызовом спросил:

— Хм, конечно, а как же без вас?

Бродяга, сделав вид, что не заметил недружелюбного замечания, улыбнулся:

— Прекрасная погода, не правда ли? Как спалось?

— Хуже не бывает.

— Это вы о чем: о погоде?

— И о погоде.

— Да? А я люблю осень.

— Послушайте! Какое мне дело до того, что вы любите, а что нет?! Почему вы меня преследуете?

— Зачем мне вас преследовать? Есть вещи совершенно неотвратимые. Помните, как в романсе поется? — и бродяга запел академическим баритоном:

Только раз бывает в жизни встреча.

Только раз судьбою рвется нить.

Внезапно старик прервал пение и пояснил:

— Случается, что пою романсы. Но в основном приходится петь колыбельные.

— Не говорите загадками! Что вам нужно от меня? — нервно вскрикнул Ковард. — Я позову милицию!

Бродяга с удивлением посмотрел на возмущенного Аркадия Францевича и весело рассмеялся:

— Не хотел бы вас огорчать, но в нашем случае милиция ничего не решит. Хотите дам совет? Зачастую жертва важнее приобретения.

— В каком смысле? — нервно спросил Ковард, всем видом показывая, что ответ на вопрос ему не интересен.

Бродяга дружелюбно улыбнулся:

— Да во всех. И в жизни, и в духовных стремлениях, и, разумеется, в шахматах. Без жертвы не бывает победы. Идите! Зеленый свет!

Глава 51

Ковард борется с нумерологией

Ковард, обрадовавшись, что может наконец избавиться от навязчивого собеседника, ринулся через дорогу.

— Хладнокровнее, Аркадий! — крикнул ему вдогонку бродяга. — Все идет по плану!

Аркадий Францевич, не оборачиваясь, стремительно пересек проезжую часть. В его сознании тут же включились прерванные на время разговора с бродягой параллельные мыслительные процессы — счет пройденных шагов и бесконечный внутренний диалог.

«Шестьсот восемьдесят четыре… Сумасшедший. Что он привязался ко мне? Семьсот… И вообще, вокруг меня творится сплошное сумасшествие. Скорее бы прийти в лабораторию. Восемьсот три… Холодно… Пиджак уже совсем промок… Надо обязательно выпить горячего чаю… Девятьсот десять… Интересно, Стриганов уже на месте? Все-таки Эльвира права: я плохо разбираюсь в людях. Мне казалось, что Стриганов не раздумывая согласится работать со мной. Это же такая тема, такая тема! Тысяча шестьдесят два… Стриганов влюбился. Надо же! Хорошо. Любовь — это хорошо. Тысяча двести десять… Татьяна. Эльвира… Татьяна. Я определенно к ней что-то испытываю… Тысяча триста… С ума сойти! Разве я мог предположить, что в моей жизни будет еще кто-то кроме Эльвиры? Тысяча триста семьдесят шесть… А почему нет? Она сказала, что все было прекрасно. Надеюсь, что не врет. А зачем ей врать? Татьяна… Тысяча семьсот восемнадцать… Эльвира. Пришла вчера, словно с цепи сорвалась. Ну да! Привыкла команды раздавать: сидеть, лежать, к ноге… А фигушки! Сколько можно? Всему есть предел!»

Подал голос Злобный Я:

«Ты думаешь, этот предел наступил?»

«Не знаю. Тысяча восемьсот восемьдесят».

«А может, пусть будут и Эльвира, и Татьяна?»

«Ты что! Я честный человек!»

«А при чем здесь твоя честность? Они просто женщины, а ты просто мужчина».

«Да. Эх! Это правда. Я напрасно придаю этому серьезное значение. Это не главное. Это просто сопутствующие факторы! Тысяча девятьсот семнадцать».

«Сопутствующие? Чему?» — спросил Злобный Я.

«Процессу достижения основной цели».

«И что это за цель?»

«Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, о чем я».

«О спасении человечества?» — в интонации Злобного Я прозвучала ирония.

«Именно об этом. Тысяча девятьсот тридцать семь».

Ковард остановился перед знакомым крыльцом своего института. Небольшая перебранка со Злобным Я его совсем не раздражала. Совершенно обычное дело: на то он и Злобный Я. Совсем другое дело — неожиданная мысль, появившаяся в голове Коварда: «Тысяча девятьсот тридцать семь. Тридцать седьмой год — год безудержных сталинских репрессий. Вот уж когда были жертвы! Жертвы важнее приобретения. Почему эта мысль пришла мне в голову? Шестьсот шестьдесят шесть и тысяча девятьсот тридцать семь. Странные совпадения. А что по этому поводу сказала бы нумерология? Не на тех цифрах делаю остановку. Может, от этого все в моей жизни складывается так неудачно?»

«Нумерология — лженаука», — отозвался Злобный Я.

«Да, конечно. Ну а вдруг в этом есть смысл?»

«Если ты такой суеверный, то измени числа своих остановок».

«Логично. Но как это сделать?» — задумался Ковард.

«Тоже мне проблема! Например, потопчись на месте, раз уж ты стоишь у двери!» — дал совет Злобный Я.

«Можно. Но как это будет смотреться со стороны?»

«Да какая разница!»

«Тысяча девятьсот тридцать восемь, девять, сорок, сорок один. О! Война! Сорок пять. Разруха».

«Топчись до оттепели», — подсказал Злобный Я.

— Что это вы, Аркадий Францевич, — раздался за спиной Коварда голос Стриганова, — бег на месте общепримиряющий?

«Пятьдесят три», — досчитал Ковард и ответил: — Типа того: небольшая физическая нагрузка перед мозговым штурмом.

— А, — понимающе кивнул Стриганов и распахнул перед коллегой входную дверь института.

Глава 52

Страдания и надежды Эльвиры Павловны

Эльвира Павловна впервые за много лет не вышла на работу в святую для каждого бухгалтера пятницу — последнюю пятницу квартального периода. Как всякий главный бухгалтер, она была абсолютно уверена в своей профессиональной непогрешимости и в то же время, как абсолютное большинство главбухов, позволяла себе крайне вольное отношение к распределению рабочего времени. А это в итоге приводило к авралам в конце отчетных периодов и, как следствие, — периодическим нервным срывам. Но отчеты в конце концов всегда сдавались вовремя, и у высокого начальства треста «КонсервВинТорг», в котором уже почти пятнадцать лет не менялся главбух, никогда не было повода для предъявления претензий к работе отдела бухгалтерии.

Но сегодня, невзирая на неотложные дела, Эльвира Павловна позвонила начальству и, сославшись на внезапную мигрень, объявила о желании взять отгул. И хотя мигрени не было и в помине, но ее состояние было действительно тяжелое: всю ночь она металась по квартире взад-вперед, временами останавливаясь и прислушиваясь, не поворачивается ли в замке входной двери ключ. И убедившись, что нет, не поворачивается, гневно сводила брови и громко вопрошала у невидимого собеседника: «Ну как вам это нравится?»

Временами внутреннее возмущение доходило до крайней точки кипения, и тогда Эля, рухнув на тахту, стонала: «О, не могу! Умоляю тебя, Кадик, только вернись, только вернись, задавлю!» Но через минуту вскакивала и начинала снова нервно ходить по комнате из угла в угол.

Под утро она обессилела. Ей даже удалось задремать и в коротком тревожном сновидении увидеть Аркадия Францевича, беспечно прогуливающегося по какому-то широкому проспекту. Правда, на себя он был абсолютно не похож: высокий мускулистый блондин в борцовском кимоно. Но Эльвиру Павловну не обманешь — как ни маскируйся, а мужа-то своего она в любом виде узнает!

— Кадик, иди домой! — приказала она супругу, тоскливо осознавая, что это всего лишь сон.

Но Аркадий Францевич упрямо покачал головой и демонстративно уселся в позу лотоса прямо на мокрый асфальт.

— Ну и сиди тут как дундук! — зло сказала Эльвира Павловна и проснулась.

«Нет, это абсолютно возмутительно», — подумала она, открыв глаза.

Внезапная мысль, пришедшая ей в голову, заставила вскочить Элю с постели: «Да он просто свихнулся! Точно! Его нужно срочно показать врачу! Как же я это сразу не поняла?»

Получив от начальства разрешение на отгул, Эльвира Павловна решила, что пора действовать: она не может допустить, чтобы ее бросил муж! В голове Эльвиры уже созрел четкий план действий.

«Во-первых, — думала она, — сегодня нужно выглядеть на все сто. Как кстати я купила себе на прошлой неделе немецкий шерстяной блузон черного цвета! В нем я выгляжу гораздо стройнее.

Во-вторых: глупо пытаться разговаривать с Кадиком. Если он свихнулся (ну конечно, он свихнулся!), что с ним говорить? Нужно сразу идти к начальству. Этот Брыкза — полный придурок. Видела его один раз на новогодней вечеринке — сморчок, а важности-то, важности! Но в данном случае — это хорошо. Наверняка он с удовольствием всунет свой начальственный нос в чужую личную жизнь.

И в-третьих: ни в коем случае нельзя рубить с плеча. И то, что у Кадика проблемы с головой, лучше не афишировать. Зачем? Пусть он вернется, а мозги теперь вполне успешно вправляют. Время такое: в кого ни плюнь — психотерапевт. Модная профессия».

Эти мысли успокоили Эльвиру Павловну, и она направилась душ, чтобы взбодриться после тяжелой ночи, а уж затем тщательно и не торопясь привести себя в порядок.

Не прошло и часа, как она вышла из дома. Она действительно выглядела безупречно и казалась не столь пышной в новом черном шерстяном блузоне.

На улице моросил мелкий дождь, и редкие порывы ветра заставляли трепетать ветви деревьев, срывая с них пожелтевшие листья, которые кружась, словно вальсируя, совершали свой первый и последний полет.

«Не самая лучшая погода для женщины с идеальной прической, — подумала Эльвира Павловна. — Может, вернуться за зонтиком? Как же я могла его забыть?»

Она была в растерянности: вернуться — плохая примета, а не вернуться — через десять минут будешь похожа на мокрое чучело. Двинувшись вперед мелкими перебежками — от дерева к дереву, она, в конце концов, остановилась и с досадой посмотрела на небо. Оно, затянутое густыми низкими серыми облаками, не оставляло надежды: дождь зарядил надолго.

«Все же лучше вернуться», — решила Эльвира Павловна и резко развернулась на каблучках. Но не успела пройти и трех шагов, как неожиданно над ее головой раздался щелчок раскрывающегося зонта. Она на ходу обернулась и увидела мужчину, который, догнав, поравнялся с нею и теперь, держа над ее головой на вытянутой руке зонт, семенил рядом, стараясь попасть в такт ее шагов.

— Кажется, вы забыли зонт? — сказал он. Его улыбка была мягкой, застенчивой. На нее невозможно было не ответить.

Эльвира Павловна мило ответила:

— Да. Так всегда случается, когда торопишься. Придется возвращаться.

— Возвращаться — плохая примета.

— Да. Но что поделать? — вздохнула Эля. — Не мокнуть же!

— Это да, — согласился он. — Красоте мокнуть негоже.

— Да что вы! — Эльвира Павловна смутилась. — Скажете тоже! Конечно же, это приятный комплимент, но красота давно в прошлом.

— Не скромничайте. Это не комплимент. Это объективный взгляд профессионала.

— Профессионала? — внезапная мысль заставила Эльвиру остановиться: «Все ясно — мошенник и вор!» — И что же это за профессия такая? — спросила она, окинув недобрым взглядом попутчика. — Сутенер?

Мужчина остановился. Вопрос его удивил, но не обидел:

— Боже упаси! — он засмеялся. — Я художник!

— Художник? — переспросила Эльвира Павловна и скептически повела бровью. — Разве это профессия?

— А почему нет?

— Не знаю, но если художник хороший, то он непременно нищий, а если так себе, то все равно нищий.

— У вас очень приблизительная информация об этом роде деятельности, — мягко улыбнулся мужчина.

— Да, конечно. Я никогда не имела дела с художниками. А если честно, то и на художественных выставках я практически не была — всего два раза в жизни, да и то в молодости.

— Каждому свое. А вы чем занимаетесь?

— Я — бухгалтер, — ответила Эльвира и отчего-то смутилась.

— Бухгалтер? — переспросил мужчина, и в его голосе прозвучали нотки уважения.

— Да, — кивнула Эльвира Павловна и добавила: — Главный, — и опять смутилась.

— О! Для меня вообще непостижимая профессия. Как можно разбираться во всех этих дебетах-кредитах, у меня бы через десять минут мозг взорвался!

Эльвира Павловна засмеялась. Ей было приятно общество этого случайного попутчика. Она даже поймала себя на мысли, что ей уже не кажется столь важным и срочным разговор с начальником Кадика. Ничего страшного, если этот разговор состоится не с самого утра, а где-то ближе к обеду.

— Вот здесь я живу. Пойду поднимусь за зонтиком. Спасибо вам за укрытие, а то бы моей прическе не уцелеть!

Мужчина мягко улыбнулся:

— Ну что вы, не стоит благодарности, мне это было приятно. Можно я вас подожду?

— А вы не торопитесь?

Взгляд мужчины стал слегка отстраненным:

— Я же художник. У меня в кармане вечность.

— Хорошо. Тогда я мигом, — ответила Эльвира Павловна, и в ее глазах вспыхнул веселый огонек.

Дома она схватила зонтик, в прихожей у зеркала поправила прическу, освежила губную помаду. Ей показалось, что от мрачного настроения уже не осталось и следа: жизнь продолжается!

Мужчина ожидал ее недалеко от подъезда. Эльвира Павловна раскрыла свой зонтик и, слегка прищурив глаза, как следует рассмотрела своего неожиданного попутчика.

«Конечно же, он художник. Только художник может позволить себе выглядеть так: тонкие закрученные усы, борода-эспаньолка, длинные волосы, но зато сложен хорошо и опрятен. Парфюм терпкий, возбуждающий. Наверняка бабник. А может, все же альфонс? Нет. Альфонсы на улицах не знакомятся. А он, кстати, и не знакомился. Не спросил, как зовут, да и сам не назвался… Может, на самом деле я ему понравилась. Почему нет?»

Мужчина сделал несколько порывистых шагов навстречу Эльвире:

— Мы, кстати, не познакомились. Валерий Олегович. Можно просто Валера. Близкие меня зовут Ферзь.

— Эльвира Павловна. Можно Эля.

— Очень красивое имя. Да и вообще, вы красавица.

Эльвира Павловна опустила глаза:

— Не смущайте меня. Я отвыкла от комплиментов.

Они медленно пошли по безлюдной улице. На сером, уже успевшем изрядно намокнуть асфальте пестрела желтая листва, как будто напоминая о том, что маленькие яркие мгновения способны украсить скучную вечность. Ветер затих, подарив ветвям деревьев недолгий покой. Капли дождя стали крупнее и звонко забарабанили по зонтам: «Тук, тук-тук, тук-тук-тук. Так бьется твое сердце: тук-тук-тук?»

— А почему вас зовут Ферзь? — спросила Эльвира Павловна после долгого молчания.

— Это длинная история. Жалко на нее тратить время. Если честно, то я со страхом думаю о той минуте, когда вы скажете: «Ну вот мы и пришли».

— Ну вот мы и пришли, — засмеялась Эльвира Павловна и остановилась. — Мне нужно в это здание.

— Вы работаете главным бухгалтером в этом институте?

— Нет. Это длинная история. Жалко на нее тратить время.

— И что, вы сейчас вот так просто возьмете и исчезнете?

— А есть другие варианты?

— Есть. Я предлагаю вам попить кофе в уютном кафе. Возможно, успею сделать пару портретных набросков. Мне бы хотелось написать ваш портрет.

— Вы шутите?

— Нет. Нисколько.

— А если я соглашусь?

— Согласитесь, пожалуйста!

— Ну хорошо. Пожалуй, у меня найдется часок.

— Здесь недалеко кафе «Веселый Краковяк», там для нас сварят превосходный кофе.

— Для нас? А что, превосходный кофе варят не для всех?

Ферзь улыбнулся:

— Да. Всем варят хороший, но нам сварят превосходный.

— Я не очень хорошо разбираюсь во вкусе кофе.

— Тогда вам придется поверить мне на слово.

Глава 53

Случайное свидание

«Веселый Краковяк» только открылся, и Ферзь с Эльвирой Павловной были первыми посетителями.

Валерий Олегович был необыкновенно галантен, а Эльвира с невозмутимым спокойствием принимала его ухаживания. И хотя такое откровенное внимание со стороны незнакомого мужчины вызывало в ее душе приятное чувство возбуждения, которое все же не могло совсем заглушить боль от переживаний, связанных с семейными событиями. Но эта боль уже перестала быть невыносимой, она как будто спряталась и только время от времени напоминала о себе уколом тонкой иголки в сердце. В конце концов, любому страданию есть предел, а целая ночь страданий — это весьма серьезное испытание.

— Вы часто бываете в этом кафе? — спросила Эльвира Павловна, взяв в руки чашечку с дымящимся кофе.

— Каждый день, — улыбнулся Ферзь.

— И каждый день знакомитесь с женщинами на улице?

— Нет. Это случилось со мною впервые.

— Ну конечно! — засмеялась Эльвира Павловна.

— Не верите?

— Нет.

— Я говорю правду. Вы можете в этом убедиться.

— Убедиться? Очень нужно! А как?

— Вы можете спросить у официантки — ее, кстати, Татьяна зовут — часто ли она видела меня в обществе женщины.

— А может, у вас тут все схвачено и договорено, вы с этой Татьяной в сговоре?

— С целью? — с удивлением спросил Ферзь.

— Что?

— У всякого сговора должна быть цель. Какая у меня может быть цель?

— Ну не знаю, может, вы не художник, а мошенник или вообще баптист!

Ферзь громко засмеялся:

— А вы не пробовали писать детективы?

— Нет, не пробовала, но мои предположения вполне реальны. Сейчас время такое — нужно быть начеку.

— Да. Времечко сейчас веселое. Но я действительно художник. Вот смотрите.

И Ферзь, достав ручку из внутреннего кармана пиджака, прямо на скатерти несколькими уверенными линиями изобразил профиль своей спутницы.

— Конечно, — сказал он, — это не доказывает того, что я не баптист и не мошенник, но тут уж вам решать, верить мне на слово или нет.

— Я вам верю, — улыбнулась Эльвира Павловна.

— Спасибо, — кивнул Ферзь и очертил свой рисунок изящным сердечком.

— Еще что-нибудь желаете? — спросила подошедшая к столу официантка.

Ферзь вопросительно посмотрел на Эльвиру Павловну.

— Нет, — ответила та, — мне уже пора.

— Нет, Танюша, больше ничего не нужно. Спасибо. Я вечером расплачусь.

Татьяна оценивающе осмотрела Эльвиру Павловну, бросила косой взгляд на рисунок на скатерти, хмыкнула и, виляя бедрами, отошла от столика.

Выйдя из кафе, Эльвира улыбнулась Валере:

— Спасибо. Мне было приятно провести с вами время.

— Как? Вы не позволите мне вас проводить?

— Да тут недалеко совсем, буквально два шага.

— Нет. Вы не можете так уйти.

— Почему?

— Я не стану юлить. Вы мне очень понравились. Я хочу написать ваш портрет.

— Ой, даже не знаю. Это все так неожиданно.

— Послушайте. Все лучшее случается неожиданно.

— И самое худшее тоже.

— Да. Но поверьте, я сделаю все, чтобы эта неожиданность была счастьем, а не чем-то другим.

— Хм, — Эльвира Павловна слегка задумалась, а потом со свойственной ей привычкой всегда расставлять точки над «i» спросила: — Вы женаты?

— Был женат. Два раза. Сейчас свободен.

— И как давно вы свободны?

— Давно. Уже лет семь или восемь, не помню.

Смена внутренних ощущений для Эльвиры была обычным делом. Она легко переходила от чувства восторга к раздражению, от умиления к подозрительности, от агрессии к нежности. И на этот раз романтическое настроение уступило позиции и сменилось подозрительностью. Эльвира Павловна прищурила глаза и в упор посмотрела на Ферзя:

— И что, за эти семь-восемь лет так и не нашлось желающих скрасить ваше одиночество?

Ферзь оставался невозмутим. Казалось, он не замечает смену настроения своей спутницы:

— Отчего же? Желающих, возможно, было бы много, но, знаете ли, одиночество нужно заслужить, оно дорогого стоит.

— А! Значит, вы ищете себе спутницу на вечерок-другой, портретик намалевать, то да се. Да?

— А у вас характер! — засмеялся Ферзь. — Ух! Ну и женщина! Нет, я вас не могу просто так отпустить. Пообещайте мне, что мы увидимся.

— Не знаю. К тому же, в отличие от вас, я не свободна. Я замужем.

Художник тихо спросил:

— И вы счастливы в браке?

— Счастлива не счастлива — это дело третье, но шуры-муры на стороне я заводить не собираюсь.

Ферзь печально улыбнулся и отвел глаза в сторону, как будто эта романтика и на самом деле была игрой, игрой, которая стала ему уже неинтересна.

— Простите меня, Эля, — достаточно холодно сказал он. — Я, конечно же, не хотел вас расстроить или обидеть. И, конечно же, не посмею вторгаться в вашу жизнь без вашего согласия. Я был непростительно несдержан. Видимо, я должен исчезнуть. Еще раз простите. Прощайте, — и Валерий, немного попятившись, резко развернулся и пошел прочь.

— Стойте! — крикнула ему вдогонку Эльвира.

Ферзь остановился и повернул голову.

— Стойте, — тихо повторила Эльвира Павловна. — Я согласна.

Глава 54

Трудная пятница

— Ну как ваше свидание, Даниил? Когда свадьба? — спросил Аркадий Францевич, переступив порог лаборатории.

— Скоро, — невнятно ответил Стриганов. — А у вас как дела? Помирились с женой?

Аркадий Францевич вздохнул:

— Нет. Но не будем об этом. Как насчет моего предложения о совместной работе?

— Принимается, — кивнул Стриганов.

— Да? Чудесно! И все же какие ваши условия?

— Принимается без условий.

— Я искренне рад, хотя, если говорить откровенно, в моей нынешней жизненной ситуации естественней испытывать чувство отчаяния, нежели чувство радости.

— Аркадий Францевич! Что, неужели все так плохо? Ох! Я совсем забыл! А где вы сегодня ночевали?

— На лавочке, друг мой.

Стриганов схватился за голову:

— У меня совершенно вылетело из головы, что вы могли ко мне прийти.

— Не переживайте. Никто не должен нести ответственность за мои проблемы. Да и бог с ними, с проблемами, как-нибудь все разрешится. Давайте работать.

— Подождите, Аркадий Францевич. Я чувствую себя виноватым. Может, я как-то могу…

— Оставьте, Даниил. Все в порядке. Любые испытания делают нас сильнее. Если смотреть на мои беды с этой позиции, то мой ночлег на лавочке — отличная профилактика остеохондроза.

— Вы как-то определились? Вернетесь домой?

— Не знаю, Даниил. Честно, не знаю. И все же давайте работать.

— А вам не интересно, почему я все-таки согласился работать над этой темой?

— И почему же?

— Моя подруга, нет, моя невеста… — Стриганов отвел взгляд, — она ВИЧ-инфицирована.

Ковард застыл с пробиркой в руке и только через несколько секунд смог произнести:

— М-да…

— Да, — вздох все-таки вырвался из груди Стриганова, — вот такая вот петрушка получается…

— Вот видите, Даниил, как все в жизни относительно. Мои проблемы по сравнению с этим — луковые слезы. Послушайте, а вы-то сами в порядке?

— В порядке. Во всяком случае, пока в порядке.

— А вы уверены, что вам действительно нужно жениться на этой женщине? Зачем так рисковать?

— Я уверен. Я ее люблю.

— Поверьте мне, Даниил, я старше вас, опытнее. Любовь не вечна. Она, увы, проходит. Иногда быстро, иногда очень быстро, очень редко с годами, но проходит. А жизнь одна. И дети… Дети — это очень важно. Вот у меня нет детей, и я чувствую себя несчастным человеком. Детей любят безоговорочно, навсегда. Понимаете?

— Понимаю. Аркадий Францевич, я все решил.

— Хорошо. Простите. Значит, будем работать над нашей темой. Возможно, нам повезет, и тогда… ну, в общем, не будем загадывать.

— Да, — кивнул Стриганов, — покажите разработки.

Стриганов и Ковард увлеклись работой, и через полчаса все житейские проблемы отошли на далекий план, время превратилось в одно дыхание, а мысли — рассыпанные жемчужины — связались в прекрасное ожерелье.

— Замечательно! — воскликнул Ковард. — Видите, Даниил, как хорошо работать сообща! Прекрасная мысль! Мне не терпится перейти к экспериментальной части. Надо идти к Брыкзе за разрешением.

— Не торопитесь, Аркадий Францевич. В понедельник все и решим. А за эти два дня еще все как следует проверим. Не факт, что мы учли все аспекты.

— Конечно, не факт! Мало того, мы наверняка ошибаемся. Но выявить ошибку мы можем только экспериментально.

— Не согласен. Я сторонник теоретических решений. В эксперименте огромна доля случая. И можно загубить открытие, если начать просто экспериментировать. Нет! Точный расчет! Вот что нам нужно сейчас! Давайте-ка еще раз проверим наши формулы.

И они снова склонились над рабочим столом.

Время… Никто не в силах объяснить его суть. Оно то стремительно, то неторопливо отсчитывает мгновения от прошлого к будущему. Кому же как не ему знать о быстротечности человеческой жизни? О призрачности надежд и глупости стремлений? Время — свидетель великих и бездарных судеб. Оно вступает в смертельный бой со всем, что рождается и всегда побеждает. Время. Лишь влюбленные и одержимые способны не замечать его.

Для Коварда и Стриганова, увлекшихся научным поиском, время остановилось, и только кудрявая головка секретарши Зоси, появившаяся в проеме двери, проговорившая скороговоркой: «У вас опять не работает телефон. Аркадий Францевич, зайдите к начальству», вернула их к реальности.

— Что ему надо? — недовольно пробурчал Аркадий Францевич.

— А я откуда знаю? — ответила головка и, тряхнув кудрями, исчезла.

— Удивительное свойство начальства: напоминать о себе в самый неподходящий момент, — заметил Стриганов.

— Это точно, — согласился Ковард. — Но надо идти. Ой! Я совсем забыл! Сегодня же пятница! Отчет!

— Да, действительно, — кивнул Стриганов. — Сегодня пятница. Как-то быстро неделя пролетела, — он посмотрел на часы и добавил: — Два часа. Обед закончился. По всей видимости, так и есть, он ждет вас с отчетом.

Ковард заторопился:

— Ладно. Я быстро. Вернусь, и продолжим.

— Разрешите, Теодор Иванович?

— А! Ковард! Зайдите!

— Я не подготовил отчета в письменном виде, так как в связи с недавним разговором занялся вплотную…

— Понятно, понятно, — перебил Брыкза, — я сегодня разговаривал с вашей женой.

— Что? — удивился Ковард.

— Я разговаривал с вашей женой, — повторил Брыкза.

— О чем? Где вы с ней разговаривали?

— Она была здесь, и мы разговаривали с ней о вас. Она просила меня быть, так сказать, парламентарием и передать вам, что не сердится на вас и ждет дома. Очень, очень приятная особа. Если честно, завидую вам, Ковард. Я тоже люблю полных женщин.

— Понятно, — холодно сказал Ковард и подумал: «Ты и полных любишь, козлище?» — а вслух произнес: — Спасибо, Теодор Иванович. Я приму ваше мнение к сведению.

— Послушайте, Ковард, что значит «приму к сведению»? Сейчас, конечно, другое время, и моральный облик не обсуждается в профкоме на общем собрании, но все равно подумайте! Ваши семейные неурядицы бросают тень на весь коллектив. А звание ученого… — и Брыкза произнес долгий монолог, из которого следовало, что именно он, Теодор Иванович Брыкза, образец нравственности, достойный подражания. Достигнув кульминации, Брыкза вдруг прервался на полуслове и, пробуравив Коварда взглядом, закончил:

— Ну, вы меня поняли. Идите. И чтобы вечером ни-ни! Только домой!

Ковард развернулся и вышел из кабинета. Внутри у него все клокотало от гнева: «Недоросль! Злобный карлик! Ханжа! Он еще смеет высказываться о нравственности! Да на его лице — все пороки мира! Ну отчего в начальники выбиваются только тупицы и негодяи? Загадка природы. Эльвира тоже хороша! Ну змея! Все же нашла способ, как ужалить! А ты чего молчишь?»

Последний вопрос был обращен к Злобному Я.

«Что сказать? — задумчиво отозвался тот. — Эльвира в своем репертуаре. Глупо было полагать, что она будет бездействовать. Ее оскорбленное самолюбие требует твоего униженного возвращения. Я не об этом думаю».

«А о чем же?»

«Мы с тобою такие разные люди. Пожалуй, если бы… как это точнее сказать? Если бы не один флакон на двоих, мы бы друг друга и знать не хотели, а?»

«Это ты к чему?»

«Ни к чему. Просто так».

Ковард еще больше разозлился и вслух пробурчал:

— Один флакон на двоих? А кто тебя просил быть со мной в одном флаконе? Это мой флакон!

— С кем это вы, Аркадий Францевич, разговариваете? — прощебетала догнавшая его Зося. — Любите поговорить с умным человеком? — она хихикнула, игриво махнула ручкой и, цокая каблучками, обогнала Коварда.

«И что она в этом Брыкзе нашла?» — подумал Ковард, глядя ей вслед.

«Думаю, что ничего. Он — начальник, она — секретарь. Наверное, он ее и брал на работу с таким условием», — ответил на мысль Коварда Злобный Я.

«Как может порядочная девушка согласиться на такие условия?»

«А кто тебе сказал, что она порядочная?» — хмыкнул Злобный Я.

«Да ладно! А мне какое дело?!» — оборвал дискуссию Ковард и ускорил шаг.

— Все в порядке? — спросил Стриганов. — Отчитались?

— Да ну его! — махнул рукой Аркадий Францевич. — Клещ на теле пролетариата.

— Это точно, — кивнул Даниил и ткнул карандашом в раскрытую тетрадь с записями Коварда. — Мне кажется, это весьма спорный момент.

— Где? — прищурил глаза Аркадий Францевич, пытаясь рассмотреть собственную запись. — Возможно. Но согласитесь, коллега, мы не разрешим и сотую часть спорных вопросов, пока не перейдем к экспериментальной работе. Любое самое парадоксальное предположение в итоге может оказаться истиной, а самое логичное — пустотой.

— Согласен. Вы сказали Брыкзе о том, что нам необходимы материалы для эксперимента?

— Нет. Не удалось.

— Напрасно. Я бы на вашем месте сегодня же закинул удочку. Может, к понедельнику он бы созрел для объявления своей высочайшей воли: немедленно приступить к экспериментальной части его личных научных разработок. Я так понимаю: мы с вами к этим разработкам не будем иметь никакого отношения?

— В его планах все именно так.

— Но мы ведь все равно будем работать?

— Не волнуйтесь, Даниил. Я понимаю: речь идет о жизни и смерти. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, вне зависимости от моих личных интересов и планов.

— Спасибо, — растроганно пробормотал Стриганов.

— Хотя какие у меня личные планы? Никаких личных планов нет. Все, что у меня осталось на сегодня, — это только работа.

— Неужели все так плохо?

— Уж не знаю, хорошо это или плохо, но… — Ковард пожал плечами, — настало время перемен, а к лучшему это или к худшему — пока не понятно. Ладно. На чем мы там остановились?

— Знаете, Ковард, — настойчиво продолжил Стриганов, — мы поступим вот как: пока вы разберетесь со своими неурядицами, поживите-ка у меня. Вот вам ключ. Я все равно сегодня домой не попаду, к тому же у меня есть второй комплект. Дверь закрыта только на нижний замок. А с остальным разберетесь. Договорились?

Ковард взял ключ:

— Спасибо. Не стану отказываться. Честно говоря, я так устал за эти два дня, что со страхом думаю о том, что и нынешнюю ночь мне придется остаться на улице.

— А домой вы все же категорически не хотите возвращаться?

— Знаете, Даниил, чем отличается молодой человек от пожилого?

— Возрастом, конечно.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ковард. — Точнее не скажешь. Но я не о том. Пожилой человек ничего не загадывает наперед. Как говорится, человек предполагает.

— Да, наверное, — кивнул Стриганов и закончил мысль Коварда: — А Господь располагает.

— Вот именно. Не буду зарекаться. Но сегодня я, вероятнее всего, воспользуюсь вашей добротой.

Стриганов улыбнулся в ответ.

— А вот интересно, — спросил он, — вы, Аркадий Францевич, верите в Бога?

Ковард ненадолго задумался:

— Верить, наверное, верю. Но может, не в Бога, а в какой-то высший разум, в закон природы или нечто такое, что невозможно обозначить словами, невозможно постичь. Вы меня понимаете?

— Да, понимаю. Высший разум — это и есть Бог.

— Пусть так. А почему вы об этом спросили?

— Не знаю. Потому что очень хочется верить в чудо.

— В чудо?

— Вот однажды проснешься утром — а мир другой: светлый и радостный. Все улыбаются друг другу, щурятся от солнца, угощают друг друга леденцами…

— Леденцами?

— Ну или пряниками, — Стриганов вздохнул: — Какая разница? Главное, что ни у кого нет проблем. Все живы. Все счастливы. Все здоровы. Эх!

— Фантазер вы, Даниил. Это даже Богу не под силу.

— Знаю. Но помечтать-то можно?

— Да, — согласился Ковард. — Мечтать нужно. Без мечты теряются жизненные ориентиры. Вы будете смеяться, Даниил, но я тоже люблю мечтать.

— Отчего же мне смеяться? Что в этом смешного?

— Ну, мол, старый пень, а туда же! Мечтает!

Даниил по-дружески взял Коварда за плечо:

— Какой вы старый пень?! Не наговаривайте на себя!

Ковард печально улыбнулся:

— Что, еще ничего?

— А то! — подмигнул Стриганов и вздохнул.

— Да-а-а, — задумчиво протянул Ковард и вздохнул.

Каждый подумал о своем: Стриганов — об Анастасии и Агате, Ковард — о том, что он смертельно устал.

Глава 55

Счастливая пятница Анастасии Летовой

Эта пятница для Анастасии Летовой началась совершенно необычно. Еще вчера она просыпалась, словно воин, готовый к смертельной битве, — сосредоточенная, собранная, волевая. Но в это утро нежность и счастье, переполнявшие ее, казались безбрежным ласковым морем, теплые волны которого накрывали с головой так, что можно было утонуть. А еще казалось, что счастье — это и есть реальность, а все, что было до этого дня, — сон, который бесследно растаял с первыми утренними лучами.

«Данька, рыжее чудо, не испугался, не сбежал! Это непостижимо! Господи, все же какой прекрасной может быть жизнь! Как хочется остановить время…»

Анастасия то и дело вспоминала счастливые минуты этого волшебного утра, любовалась Агатой, которую пришлось взять с собой на работу. Не оставлять же ребенка одного дома!

Пока Анастасия беседовала с первым и единственным на этот день пациентом, Агата тихонько в уголке рисовала цветными карандашами.

— Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что у тебя получилось? — ласково спросила Анастасия, когда за пациентом закрылась дверь.

— Сейчас, только тучки дорисую.

— Тучки? Ты рисуешь тучки? Покажи!

Рисунок Агаты был фиолетово-синим: четыре смешных фиолетовых человечка у синего дома, синие кусты и деревья, синий зверек, видимо, собачка.

— Ты любишь синий цвет? — озадаченно спросила Анастасия.

— Да, — улыбнулась девочка.

— А расскажи мне, кого ты здесь нарисовала.

— Это Ромка, я, ты и Данька. Мы живем в этом доме. У нас есть Кукса.

— Кукса — это кто?

— Это собака. У нас с мамой была Кукса. Она жила в будке во дворе и умела смеяться.

— Смеяться? Собака?

— Да! Она виляла хвостом и делала вот так, — Агата вытаращила глаза и показала зубы.

— Да, я понимаю. Это здорово. Ты умница.

— Значит, ты, я, Ромка и Даник живем в этом доме?

— Да. И Кукса.

— Конечно. И Кукса. Мне нравится. А почему у тебя деревья синие? Они ведь на самом деле зеленые.

Агата немного растерялась, но тут же со свойственной ей смышленостью ответила:

— Ну мы же пока еще не все вместе, Ромки нет, Куксы. Значит, это еще пока мечта. А мечты все синие.

— Мечты синие? — удивилась Анастасия.

— Конечно, синие! А какие еще?

— Ну да. Наверное, синие, — согласилась Анастасия. — А почему так много облаков?

— Это тучки. Тучки — это люди, которые уже умерли. Они плывут по небу и смотрят на нас. Вот сейчас маму нарисую. Пусть на нас смотрит.

— Теперь понятно. А в твоей мечте может быть солнце? Пусть бы тучки согревались. Как ты думаешь?

— Да. Я думаю, солнце в мечте может быть. Я и солнце нарисую, — Агата потянулась за желтым карандашом.

— Как я рада, что в твоей мечте солнце будет желтым! — просияла Анастасия. — Пусть оно направит свои лучики не только на тучки, но и на наш домик, и на нас. Ведь нам тоже нужно тепло. Ты согласна со мной?

— Да. Я люблю, когда тепло. Не люблю замерзать.

Глядя на эту смышленую девочку, Анастасия умилялась и в мыслях уже называла ее «доченька моя».

— Вот так, — Агата стала старательно закрашивать угол листа желтым карандашом.

— С солнышком твоя мечта выглядит гораздо веселее, — Анастасия погладила Агату по голове.

Девочка подняла глаза, посмотрела на Анастасию и серьезно, совсем не по-детски сказала:

— Ты очень добрая. Мне кажется, что ты самая добрая на этой земле.

— Спасибо, конечно, — улыбнулась Анастасия. — Мне приятно. Легко быть добрым к тому, кого любишь.

— А ты меня любишь? — Агата широко раскрыла глаза, и ее тонкие бровки взлетели вверх.

— Конечно! Разве можно не любить такую артистку?!

— А-а… — разочарованно протянула девочка и вздохнула. — Ты меня за талант любишь…

— Почему сразу за талант? Не за талант. Просто так.

— Правда?

— Ну конечно!

— Ты не думай, — заволновалась Агата, — я буду очень стараться, я буду очень хорошей, послушной! Знаешь, я все умею делать, не только петь! И в доме убирать, и посуду мыть, и долго тихо сидеть на одном месте! Ты только не отдавай меня в детдом, пожалуйста!

— Конечно, нет! Ни за что! Можешь об этом не беспокоиться! — девушка порывисто обняла ребенка.

Еще не прошло и суток с того момента, как в жизни Анастасии Летовой появилась эта бойкая малышка, но без этого милого щебета, без этого доверчивого лучистого детского взгляда, без этих светлых трогательных кудряшек было уже невозможно представить даже минуту жизни. Ощущение короткой остановки перед неизбежным смертельным прыжком в бездну вечности, заставлявшее раньше жить только настоящим, исчезло, сменившись вполне спокойными мыслями, пусть не о далеком, но все же будущем: «Нужно в полной мере насладиться этим счастьем. Дышать полной грудью, смотреть во все глаза, прислушиваться к каждому звуку, тонуть в ощущении времени, пытаясь прочувствовать каждое мгновение, чтобы запомнить его как следует, запомнить…»

Какой все же непредсказуемой может быть судьба! Кажется, уже подписан приговор, обжалования не будет, надеяться не на что — и вдруг потерявшему надежду даруется любовь. Счастливая!

— Ну что, егоза, начнем воплощать твою мечту в жизнь? — ласково улыбнулась Анастасия.

— Прямо сейчас? — обрадовалась Агата.

— Чего ждать? Собирай карандаши!

Агата послушно сложила карандаши в коробку и подняла глаза на Анастасию:

— Пойдем искать Ромку?

— Мы обязательно отыщем Ромку, и Кукса с нами будет жить, и мы все вместе — я, ты, Ромка, Данька и Кукса — будем ходить в парк, это все будет, обязательно будет, но прежде нам нужно сделать одно важное дело.

— Какое?

— Оформить некоторые документы.

— Контракт?

Анастасия засмеялась:

— Да нет же! Паспорт! У каждого должен быть паспорт.

— Нет. Мне еще паспорт не положен. Я маленькая.

— Ух ты! Ты и в этом разбираешься?! — Анастасия заглянула малышке в глаза. — Ну, не паспорт, тогда свидетельство о том, что отныне у тебя есть дом и ты не должна жить на улице. Согласна?

— Да, — кивнула Агата и обняла девушку за шею.

Глава 56

Ковард и Злобный Я философствуют

Ковард откинулся на спинку стула и сильно сомкнул веки в надежде избавиться от рези в глазах. Давно закончился рабочий день, и Стриганов, хотя и задержался немного, но в какой-то момент беспомощно поднял руки и замотал головой:

— Все-все-все! Сдаюсь! Не знаю! Завтра. Подумаем над этим завтра! Хорошо? Мне нужно бежать!

И у самой двери обернулся:

— В случае чего ключ у вас в кармане.

И вот уже настал тот час, когда все же нужно было уходить. Не ночевать же в лаборатории, в самом деле! Ковард открыл глаза — и перед его взором несколько секунд летали светящиеся «мухи».

«Устал, — подумал он. — Боже, как я устал! Столько событий за такой небольшой промежуток времени! Да, да, столько событий — и ни одного приятного».

«Я бы не был столь категоричен», — возразил Злобный Я. Его голос прозвучал весело и оптимистично, что резко контрастировало с настроением самого Коварда.

«Вот как? — раздраженно спросил Ковард. — Впрочем, я не нуждаюсь в твоих комментариях».

«Да ладно! Не будь букой! Война с самим собой не приводит ни к чему хорошему. А пока мы с тобой одно целое, давай уж напряжемся и не будем ссориться!»

«Вот именно — напряжемся! Как я устал напрягаться! Как ни напрягайся, а счастья нет!»

«Э, брат! Ты не бука, ты брюзга! — хохотнул Злобный Я. — А что такое счастье? Скажи, каким ты представляешь счастье?»

Ковард растерялся. Он и вправду никогда не задумывался над этим. Действительно, что такое счастье?

Злобный Я поторопил, он ждал ответа:

«Ну?»

«Счастье?.. — задумчиво спросил Ковард. — Для меня?»

«Ну а для кого же? Для тебя».

«Счастье — это… Счастье — это…»

Ковард почувствовал себя маленьким мальчиком, который все еще верил в сказки и в то, что для всех хороших и послушных детей случается чудо и самое заветное желание, единственное и сокровенное, обязательно сбывается. Простой вопрос «что такое счастье?» заставил его заново пережить детские страхи: «Я — плохой. Я только притворяюсь хорошим. Я хочу быть хорошим, но у меня ничего не получается. И оттого мое заветное желание никогда не сбудется. Тогда зачем ломать голову над этим? Зачем из многих «хочу» выбирать только одно? Я все равно не стану настолько хорошим, чтобы заслужить чудо».

«Ну вот, — констатировал Злобный Я, — ты не знаешь, что такое счастье. И тем не менее сожалеешь о том, что у тебя его нет. Я всегда говорил, что ты нелогичен и непоследователен. Хотя ты достаточно талантлив. В области биологии, конечно. Вот оттого к тебе приставлен я, чтобы твой талант, божий дар, не канул в Лету».

«А ты разве смыслишь в биологии? — ехидно спросил Ковард. — Что-то за тобой я никогда не наблюдал каких-то особенных познаний в этой области».

«Нет. В биологии я не смыслю ровным счетом ничего. Но ты всегда утверждал, что ты замечательный биолог. А я тебе верю! Я знаю, что ты не лукавишь, говоря это. Может, разве только совсем немного. Но если человек в чем-то действительно убежден, искренне и категорически, то в большинстве случаев так дело и обстоит. Ты же помнишь: мыслеформы материализуются?»

«Мыслефомы? Что это за термин такой?»

«Мой новый термин. Если хочешь знать, то я очень талантливый психолог, — Злобный Я засмеялся. — Дивны дела Твои, господи! Внутри недотепы биолога живет тонкий и высокопрофессиональный психолог!»

«Хвастун!»

«Не более, чем ты!»

«Как же ты мне надоел!»

«Так же, как и ты мне!»

«Знаешь что?!»

«Что?!»

«Все! Тишина! Не хватало еще сойти с ума. Все! Ты психолог, я — биолог, мы живем в мире».

«Хорошо. Но ты первый начал».

«Начал и закончил. Интересно, хм… Вот ты как психолог ответь: что сейчас делает Эльвира?»

При мысли о супруге у Коварда защемило в области сердца.

Злобный Я задумался и уклонился от ответа:

«Я психолог, но не ясновидящий. Хотя могу предположить, что… ей тоже не по душе эта история. Она, конечно, не ожидала, что ты возьмешь вот так просто и уйдешь. По ее мнению, настоящего конфликта не было. Все как обычно. Ни больше ни меньше. И вдруг такая реакция!»

«Вот именно! Как обычно! Вдумайся в эти слова! Как обычно, она меня унизила!»

«А что, это случилось в первый раз?»

«Нет!»

«Ну тогда в чем же дело? Почему раньше ты это терпел, а сейчас взбунтовался?»

«Потому что всему, всему, всему, а тем более терпению, есть предел! Стоп! — догадка озарила лицо Аркадия Францевича. Он бросился к столу и буквально впился взглядом в тетрадь со своими записями. — Ага. Вот здесь. На этой стадии поднимаем концентрацию до предела, и тогда… Неужели? Как же все просто!»

«Что там?» — полюбопытствовал Злобный Я.

«Родной мой! Ты даже себе не представляешь!»

«Родной? С каких это пор? Нет, действительно, что произошло?»

Ковард закружился по лаборатории:

«Да! Произошло, произошло, произошло… Произошло чудо! Счастье!»

«Я рад за тебя».

«А я-то как рад! С ума сойти! Вот как бывает: ищешь-ищешь решение, мозги ломаешь. И с одной стороны подойдешь, и с другой примеришься. А решение — вот оно! Под носом! Увеличили концентрацию до предела. А что за пределом? Если не смерть, то что? Перерождение! Вот-вот! А умереть-то мы этой хромосоме не дадим. Не дадим! Вот! Ты уловил суть?»

«Не совсем. Точнее, совсем не уловил. Но это, я так понимаю, для тебя не сильно важно».

«Да ладно! Не забивай себе мозги».

Аркадий Францевич сел и счастливо улыбнулся.

«Все же жизнь прекрасна, — подумал он. — Наверное, счастье — это когда тебе кажется, что жизнь прекрасна»

«Да. Вполне приемлемая формулировка. И знаешь, какое в этой формулировке главное слово?»

«Счастье?»

«Нет. Главное слово — кажется. Счастье — это когда тебе кажется, что жизнь прекрасна».

«Ладно. Пусть так. Но испортить мне настроение у тебя не получится. Можешь зря не стараться. Вот так! А я сейчас возьму и пойду домой!»

«Домой, это куда?»

«Домой — это домой. И не задавай больше вопросов! Я иду домой!»

Глава 57

Возвращение блудного Коварда

Эльвира Павловна сидела на кухне у стола, подперев подбородок рукой, и безучастно глядела куда-то вдаль. Тоскливые мысли в ее сознании плавно сменяли друг друга, вызывая в душе волны смутных предчувствий: в ее жизни все должно перемениться, и, по всей видимости, перемены не принесут особой радости. Вообще, перемены, когда тебе уже слегка за сорок, редко бывают радостными. Оказаться вдруг нежданно-негаданно соломенной вдовой! Такое могло произойти с кем угодно, но только не с ней! Убеждение, что Ковард двинулся умом, все же не было столь твердым, как ей этого хотелось бы. Где-то глубоко в душе Эльвира даже была уверена в обратном. У Коварда с мозгами все в порядке. Просто в их семейной жизни никогда не было ни радости, ни счастья, ни любви… Хотя нет. Все это было. Все это было в самом начале, но с течением времени растерялось, позабылось, ушло…

Почему? Кто в этом виноват? Уж точно не она!

«В конце концов, — мысленно оправдала себя Эльвира, — женщины рождаются для любви, а не для бухгалтерских отчетов и жарки домашних котлет! Кадик никогда меня не ценил и не понимал. Может, оттого и детей у нас нет…»

Эльвира Павловна вздохнула, и ее мысли потекли в другом направлении. «Интересно, почему мне никогда раньше в голову не приходило завести любовника? Если бы я позаботилась об этом раньше, то, возможно, теперь мне бы не было так одиноко. Ну ничего: все вернется на круги своя. Кадик не сегодня завтра придет с повинной. Да и претендент в любовники тоже имеется… Скажи-ка! Знакомство на улице. С ума сойти! Ферзь! И интересный же мужчина, ничего не скажешь! А что? Большинство мужчин любят полных женщин, а остальные — очень полных. Кто это сказал? Не важно. Правильно сказал. Интересно: а Кадик считает меня по-прежнему привлекательной? На стороне у него точно никого нет. В этом можно быть уверенной. Так что поершится-поершится да и успокоится. Нужно только немного подождать. Куда он денется? На развод подаст? Про развод, кстати, он ни словом не обмолвился. Так, сверкнул гневно глазищами, да и только. Значит, все еще не так серьезно, как он хочет это представить. Интересно все же, где он ночует? Ну, где бы ни ночевал, никто терпеть его долго не станет. Одна утренняя зарядка чего стоит! Не говоря обо всем остальном…

Денег у него нет. Наверное, взял в долг… Опять же, вещи: трусы, носки… Не сегодня завтра вернется».

К этому вечернему времени нервное возбуждение, в котором она пребывала уже несколько суток, почти пропало, сменившись усталостью и апатией. Теперь все произошедшее уже не казалось Эльвире Павловне столь ужасным и возмутительным, тем более что факт нового знакомства со столь импозантным мужчиной, прямо заявившим о своих «серьезных намерениях», окрашивал мысли о будущем теплыми розоватыми красками.

И постепенно мысли, рождавшиеся в уставшем мозгу Эльвиры, стали совсем невнятными. Голова отяжелела, веки слипались. «Надо идти спать, — подумала женщина. — Интересно, который час?»

Но посмотреть на часы уже не было сил. Обволакивающая, словно туман, дрема была внезапно прервана жутким грохотом сорвавшегося с гвоздя медного таза. Эльвира Павловна встрепенулась: «Тьфу ты, господи!»

Она несколько секунд с расширенными глазами смотрела на таз и вдруг почувствовала страшную тоску. На самом деле сколь бы она в мыслях ни называла мужа недотепой, сколь бы она ни учиняла ему скандалы по тому или иному поводу, сколь бы ни ругалась и ни бранилась, без него она, как оказалось, не представляла своей жизни. И этот таз, как обычно сорвавшийся с гвоздя в самое тихое время, своим грохотом провозгласил великую истину, которая по каким-то причинам до сих пор оставалась тайной. Не уязвленное самолюбие, не обида, а любовь, обыкновенная человеческая любовь заставила эту уже давно не молодую женщину злиться, страдать, мучиться бессонницей и ждать. Ждать, что все будет как прежде, что вернется именно та жизнь, которую она несправедливо считала обычной и безрадостной.

Медный таз, с момента своего появления в доме служивший главным доказательством никчемности Аркадия Францевича, вдруг вызвал в душе Эльвиры Павловны совсем иные чувства. Этот таз, в котором никогда не варилось варенье, стал главным свидетелем нелегкого семейного счастья, которое, возможно, уже потеряно.

Перед мысленным взором Эльвиры вихрем пронеслись счастливые семейные дни. Оказывается, их было не так уж и мало. Так неужели все разрушено окончательно? Неужели ничего нельзя вернуть? Невольные слезы, словно ручьи, побежали из глаз, из груди вырвался стон, и Эльвира Павловна в порыве чувств бросилась к тазу и, словно самый дорогой и бесценный скарб, прижала его к груди.

— Ах, Кадик-Кадик! И где тебя черти носят?

Она не услышала, как в замочной скважине повернулся ключ. Аркадий Францевич, робко переступивший порог собственного дома, с удивлением наблюдал эту темпераментную сцену.

— Я вернулся, Эличка, — сдавленным голосом произнес он. — Прости меня. Я вернулся.

Таз выскользнул из рук Эльвиры Павловны и с грохотом упал на пол.

— Соседи! — вжал голову в плечи Аркадий Францевич. — Давай, я сейчас же снесу этот таз в подвал.

— Нет, — улыбнулась сквозь слезы Эльвира Павловна. — Нет. Я завтра сварю в нем варенье.

Семейное примирение было бурным. Супругам уснуть удалось только под утро.

— Хорошо, что завтра суббота, — блаженно вздохнул Аркадий Францевич.

— Да, — согласилась Эльвира Павловна. — А я сегодня на работу не ходила.

— Почему? — удивился Ковард.

— Переживала. К Брыкзе твоему ходила. Пренеприятный тип.

— Да ладно, все! Давай больше не будем об этом.

— Давай. Спокойной ночи.

— И тебе спокойной ночи.

Вот уж воистину «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». В эту ночь и Эльвира Павловна, и Аркадий Францевич на широкой супружеской кровати засыпали абсолютно счастливыми.

Но так устроен человек, что всегда пытается искать лучше, чем хорошо. Последней осознанной мыслью Эльвиры в эту ночь была мысль: «Вот и хорошо. Завтра у меня свидание с Ферзем. Нужно под благовидным предлогом улизнуть из дома на пару-тройку часов». А последней мыслью Аркадия Францевича перед сном была мысль: «Как же хорошо ночевать дома! Это такое счастье! Интересно, а как там Татьяна? Обещала ждать… Нужно, наверное, как-нибудь заглянуть к ней в гости. Может быть, завтра?»

Глава 58

Старый сюжет

«Темнота. Ага. Все как и раньше. Клетка, прутья, луна. Оп! Свалилась! Луну не кусать ни в коем случае! Это плечо Эльвиры. Бежим-бежим. Нигде не задерживаемся. Быстренько-быстренько, как ускоренная кинолента. Раз-раз-раз. Край. Летим. Ха-ха! Привет, Злобный Я! Как дела? Дюймовочка. Скобелев. Удачи, вояка! Квадроцикл-цикл-цикл. Прибыли. Горы. Реки. Овцы. Котлован. Что, концерт еще не закончился? Аллах акбар! Сига-а-аем!»

— Тебе не кажется, что мы летим как-то медленно? — услышал Аркадий Францевич голос Злобного Я.

— Да. Можно сказать, планируем. Приятно, правда?

— Да. А Дюймовочка-то — камнем вниз.

— Ну и что? Мне кажется, от нее не много толку.

— Ты заметил, что в последнее время ты часто употребляешь слово «кажется»? — спросил Злобный Я, которого медленное приятное падение расположило к философской беседе.

— Ну и что? Что в этом плохого? — поддержал Ковард.

— Плохого — ничего. Но есть интересные моменты.

— Например?

— Когда человек часто в своих суждениях о самых примитивных вещах говорит «мне кажется»… ой!

Удар о поверхность ознаменовал конец полета.

— Ой! Кажется, приземлились… — Ковард приподнялся на задних лапках и вытянул мордочку вверх.

— Так вот, кажется… — продолжил Злобный Я.

— Слушай, заткнись, а? — и хотя предложение заткнуться могло прозвучать абсолютно по-хамски, но в голосе Коварда не было и тени агрессии.

И оттого Злобный Я просто удивился:

— Тебе не интересно?

— Нет. Мне интересно: куда мы попали? На концертный зал это не похоже. Сцены не видно.

— Нет, не похоже. Это вообще ни на что не похоже. Хотя нет, это похоже на трюм корабля.

— Трюм корабля?! С чего бы это? — удивился Ковард.

— Нет, чует мое сердце, что это корабль. И что нам отсюда нужно поскорее смываться.

— С чего ты взял, что это корабль? «Титаник», что ль? Я бы сказал, что это холл дворца.

— Ты с ума сошел? Тут полно всякого хлама. Если это не трюм корабля, то почему так качает? — Злобный Я был явно напуган.

— Качает?

— Ну да! Сильная качка!

— Вот те на! Я понял! Ты и я видим разные пространства. Ты в трюме, я в холле, но мы говорим и видим друг друга. Парадокс?

— А-а-а! Мне все равно! Как отсюда выбраться?!

— Вот вы где! — невесть откуда появившаяся Дюймовочка была в прекрасном расположении духа. — А я-то думаю, куда это вы подевались? Чего это с ним? — кивнула она в сторону Злобного Я.

— Он в трюме. Вот-вот утонет, — пояснил Ковард.

— А! Бывает, — хихикнула Дюймовочка. — Сон во сне.

— Ну что вы уставились? — паниковал Злобный Я. — Сделайте хоть что-нибудь!

— А что можно сделать? — растерянно глядя на Дюймовочку, поинтересовался Ковард.

— Да врезать ему как следует, чтобы проснулся!

В руках Дюймовочки появился хлыст.

— Не спать! — рявкнула густым басом Дюймовочка и громко щелкнула хлыстом в сантиметре от Злобного Я.

Злобный Я подпрыгнул на полметра, а приземлившись, начал вертеть головой, оглядываясь по сторонам:

— Я где? — удивленно спросил он.

— В Караганде! — грубо ответила Дюймовочка. — Опаздываем! Взялись за лапки и пошли за мной! — она еще раз щелкнула хлыстом.

— Куда? Слушать народные инструменты? — с готовностью полюбопытствовал Ковард.

— Чего? Какие инструменты? — от хорошего настроения Дюймовочки не осталось и следа, и она, с каждым мгновением раздражаясь все больше, отрезала:

— Развлечения закончились! Пора заняться делом! Поторапливаемся! — и резко развернувшись, не оборачиваясь, тяжелой походкой пошла прочь.

Крысы молча поспешили за ней.

— Слушай, — прошептал Злобный Я, — а почему мы должны ее слушаться? Кто она такая, в конце концов?

— Она наш проводник, — ответил Ковард.

— Да какой она проводник? — не унимался Злобный Я. — Она нас заведет, как Сусанин, неведомо куда! Ты что, не видишь: что она обкуренная?

— Ну и что?

— Как ну и что? Разве это нормально?

— А то, что я — это две крысы, это нормально?

— Это нормально. Это сон.

— Вот и я о том. Это сон.

— Я все слышу! — обернула назад голову Дюймовочка. — Я вам скажу больше: это не просто сон, а определяющий сон! И очень надеюсь, что, когда все определится, я вас больше никогда не увижу.

— Взаимно, — съехидничал Злобный Я. — И что же этот сон определит? Или это военная тайна?

— Нет. Этот сон определит, кто же из вас двоих умрет.

Крысы остановились как вкопанные.

— Как умрет? — воскликнули они в один голос. — В каком смысле?

Дюймовочка, услышав вопрос, остановилась и обернулась. Она неожиданно весело рассмеялась.

— Ой, не могу! Умора! Я никогда не думала, что у крысы может быть такая испуганная мордочка! Не дрейфить, курносые! Смерть будет фигуральной.

— Как это понять? — взвизгнул Злобный Я. — Я не понимаю, что это значит?!

— Короче, мне неохота растолковывать вам прописные истины. Кто-то из вас умрет, но умрет фигурально, потому как смерти нет. И к слову, я никогда не прощу вам обивку квадроцикла. Из-за вас я теперь хожу пешком. Все! Привал закончен! Погнали дальше!

Дюймовочка вновь резко развернулась на каблучках и, подняв облако пыли, скрылась за горизонтом.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Ковард Злобного Я.

— Я же тебе говорю, что она обкуренная. Чего ее слушать? Я вообще не хочу никуда за ней идти! И кто это решил, что мне нужен проводник? Да я сам кого хочешь проведу, в смысле провожу!

Облако пыли вернулось обратно.

— Я не понял! — возмутилась Дюймовочка. — Что это мы стоим, в носу ковыряемся? О-паз-ды-ваем!

— Я никуда не опаздываю! — сурово ответил Злобный Я.

— Как хочешь! — хихикнула Дюймовочка. — Победителем будет тот, кто явится на игру. А если никто не явится, то умрут оба. Все просто и гениально. Ну что, — обратилась она к Коварду, — ты идешь со мной?

— Да! — воскликнул Ковард. — Иду!

— И я иду! — запищал Злобный Я.

— Понятно, — хмыкнула Дюймовочка. — Держитесь за подол. А то тянетесь, словно вы не крысы, а черепахи!

Крысы ухватились лапками за подол платья девочки.

— Только не порвите, твари! — весело прокричала Дюймовочка и сорвалась с места.

Крысы почти задохнулись от пыли, но подол платья не выпускали из своих цепких лапок. Коварду показалось, что он попал в зону действия некого силового поля. Тысячи иголочек закололи по всему телу, а шерсть встала дыбом. Он невольно запищал. Запищал и Злобный Я.

— Не пищите! Прибыли! — провозгласила Дюймовочка, резко остановившись, и стряхнула крыс на землю.

Пока те крутили головами, пытаясь привести в порядок мозги, Дюймовочка поправила растрепавшиеся волосы и улыбнулась.

— Все. Дальше вы сами. Моя миссия закончилась. Уж простите, что было мало развлечений. Как говорится, все бывает: человеческий фактор.

— Человеческий фактор? — изумился Ковард. — Здесь есть люди?

— Да ладно. Не придирайся к словам, — надула губки Дюймовочка.

— Я не придираюсь, — парировал Ковард. — Просто не надо валить с больной головы на здоровую. Все накладки — это только от твоей безалаберности!

— Кто б уже пищал, а вот твоя крысиная морда лучше бы молчала! Это вы, твари, лишили меня квадроцикла! — Дюймовочка угрожающе замахнулась. Крысы испуганно прижались к земле. Но она быстро сменила гнев на милость: — Я вас прощаю. Так и быть. И вы не вспоминайте лихом. Пока!

— Стой! — воскликнул Ковард. — А нам куда?

— Надо же! А еще говорят, что крысы очень сообразительные! Разуй глаза, бестолочь! Вот табличка перед твоим носом: «Дворец шахмат»! А вот дверь!

— Так нам туда?

Глава 59

Жизнь или смерть

— А куда же еще? На луну, что ль?

Неожиданно раздавшийся звон упавшей с небес луны заставил всю троицу вздрогнуть.

— От ты, грэцева робота! — чертыхнулась Дюймовочка и смачно сплюнула в сторону. Она вернулась и распахнула тяжелую дубовую дверь. — Давай! Топай!

Пропустив крыс вперед, Дюймовочка еще раз крикнула «Пока!», и дубовая дверь медленно закрылась, разделив весь мир на два пространства — «В» и «ВНЕ».

Дворец в пространстве «В», где оказались Ковард и Злобный Я, поражал размерами и красотой, однако восприятие красоты в сознании крысы имеет совершенно другие критерии. Главный критерий красоты — отсутствие опасности. И хотя это хорошо освещенное пространство огромного зала с колоннами и лестницами выглядело абсолютно пустым и безопасным, острое крысиное чутье заставило Коварда и Злобного Я волноваться.

— Мне это не нравится. Я бы предпочел проснуться, — сказал Злобный Я.

— Я тоже, — ответил Ковард. — Но как это сделать? Ума не приложу.

— Может, нужно вызвать какое-нибудь болевое ощущение? — предложил Злобный Я. — Давай, я тебя укушу?

— А почему ты? Давай я тебя укушу!

— Но я думаю, что боль должен чувствовать ты, а не я.

— Почему?

— В конце концов, это твой сон.

— Ты уверен?

— Не очень. Ты можешь меня укусить. Но учти, я за исход событий не ручаюсь!

— И правильно делаешь, — раздался громоподобный голос, который, на удивление, крысы сразу узнали.

Они машинально подняли голову вверх. По сияющей беломраморной лестнице, начала которой не было видно, в древнегреческом хитоне с шахматами под мышкой спускался вниз бродяга.

— Как тебе моя обитель? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Не стоит думать, что Морфей такая душка-лапочка и принимает всех подряд. Нет. Я не ко всякому благосклонен, но тебе грех жаловаться, Аркадий. Тебя я принимаю по-царски. Что, разве нет?

Он строго посмотрел в пространство между крысами и вдруг совершенно неожиданно расхохотался. Его смех был безудержным и долгим: слезы покатились из глаз, казалось, что бродяга уже не смеется, а задыхается, хватая воздух своим беззубым ртом. Пытаясь остановить этот приступ, он размахивал в воздухе шахматной доской, которая в конце концов раскрылась, и шахматные фигуры, описав в воздухе высокий полукруг, невероятным образом рассыпались на пол: черные фигуры — со стороны Злобного Я, белые — со стороны Коварда.

Смех бродяги оборвался так же резко, как и начался.

— Ну вот, — сказал он, — жеребьевка прошла успешно. Можно начинать матч.

Крысы как загипнотизированные смотрели на бродягу.

— Ты хочешь спросить, зачем тебе играть в шахматы с самим собой? Ты ведь понимаешь, что в этом холле мы с тобой вдвоем? Заметь: вдвоем, а не втроем. Ты правильно делаешь, что ни о чем не спрашиваешь. Ты привык во всем искать логику. Но разве логично, что в тебе самом живут две сути? Они пока ладят друг с другом. А если начнут воевать? Твое сознание будет необратимо разрушено. И мне бы не было до этого дела, если бы не особые планы (бродяга поднял палец, указывая куда-то вверх) на твой счет. Поэтому ты оказался здесь и сейчас будешь играть в самую мистическую игру, которая известна человечеству. Эти шестьдесят четыре клетки и эти тридцать две фигуры сию минуту определят, кто же проснется завтра утром в твоей постели.

— Это будет матч? — холодея, спросил Ковард.

— Да, планировался матч из трех партий, но ввиду неизбежности событий решено сократить количество партий до одной. Ты будешь играть сразу последнюю решающую партию. Советую не затягивать, а приступить к игре незамедлительно.

— Сколько времени дается на партию? — деловито потирая лапки, поинтересовался Злобный Я.

— Глупо спрашивать о времени того, у кого вечность в кармане. Но если тебе нужно время, определи его сам.

— Мне хватит пятнадцати минут, чтобы одержать победу!

Ковард удивленно посмотрел на Злобного Я:

— Одержать победу? Над кем?!

— Разумеется, над тобой.

Ковард хмыкнул:

— Хвастун! Разве ты хоть раз играл в шахматы?

— Я наблюдал, как плохо это делаешь ты!

— Я?! Да кто ты такой, чтобы об этом рассуждать?!

Крысы готовы были броситься друг на друга, но строгий голос бродяги заставил их прекратить спор:

— Цыц! Хватит спорить! Пора начинать игру!

Где-то высоко заиграла арфа и сладкие переливы, словно волны неизвестных физических излучений, затуманили, закружили сознание Коварда, будто в легком, но стремительном танце, погрузив его в состояние, близкое к трансу. Он перестал ощущать себя крысой. Он снова был человеком. Но в нем уже не было ничего от Аркадия Францевича Коварда. Он был другим: молодым, красивым, полным энергии и силы. И этот другой человек жадно желал лишь одного: победы и свободы!

— Эй-эй! — услышал он голос Злобного Я. — Заснул, что ли? Твой ход! Где судья? Включите ему часы!

Ковард очнулся. Его взгляд сфокусировался на шахматной доске с расставленными фигурами. Подняв глаза, Ковард с удивлением осознал, что напротив него сидит здоровенный негр.

«Что за бред? — возмутилось сознание Аркадия Францевича. — Вот только негра еще не хватало!»

— Ты кто? — спросил Ковард.

— Прекрати паясничать! — возмутился негр. И Аркадий Францевич узнал голос Злобного Я. В это же время он осознал, что и сам теперь не крыса, а человек. И судя по цвету кожи собственных рук, европеец.

— Не тяни время! — процедил Злобный Я. — Начинай!

Волна азартной дрожи захлестнула Коварда.

«Я должен выиграть, — думал он. — Я должен наконец избавиться от этого дьявола. Вот его истинная суть: чернота! Ну держись, хвастун!»

1. е4

Ковард энергично выдвинул вперед королевскую пешку и переключил часы.

Злобный Я внимательно посмотрел в глаза сопернику и ухмыльнулся. Его белые зубы блеснули, словно бриллианты. Он медленно, но уверенно ответил:

1. е5

Ковард вспомнил недавнюю партию со Стригановым. Данька часто разыгрывал гамбиты. Острая тактическая борьба нравилась Коварду, но, увы, он часто в ней проигрывал. К тому же играть со Злобным Я свои дебюты — глупо. Злобный Я их знает так же хорошо, как и сам Ковард. Нужно играть нечто, не свойственное себе.

«Давай-ка, дружок! Повертись, как угорь на сковородке!» — подумал Ковард и предложил королевский гамбит — грозное оружие атаки.

2. f4

— Я принимаю твой вызов! — с достоинством произнес Злобный Я и ответил:

2…ef4

Следующие два хода игроки сделали стремительно:

3. Кf3 g5.

«Контратаку готовишь? — мысленно обратился к Злобному Я Ковард. — Хорошо. Я тебя встречу».

4. Сс4.

Злобный Я явно был настроен решительно.

4…g4

Игроков била нервная дрожь. Каждый понимал, что это не просто игра в шахматы, а борьба на жизнь или смерть.

5. Ке5

Злобный Я с чувством собственного превосходства напал на короля соперника.

5…Фh4 +

Ковард вынужден был убрать своего короля из-под удара.

6. Крf1

Злобный Я подлил масла в огонь борьбы! Он не намерен обороняться!

6…Kf6

Ковард ухмыльнулся и тихо проговорил:

— Шах.

7. C:f7+

Теперь подошла очередь Злобному Я отвести короля в сторону.

7…Kpd8

Ковард плотно сжал губы. Пусть это безумие, но он тоже не станет защищаться!

8. d4

У Злобного Я возникло чувство, что дело идет к развязке. Вот она — долгожданная свобода! От этой мысли закружилась голова. Неужели он станет самостоятельной, полноценной личностью, а не каким-то придатком к чужому сознанию? Нет, Ковард на самом деле не так уж плох и совсем не глуп. Но, увы, в смертельной схватке нет места сентиментальности!

8…К:е4

Это не просто сбитая пешка — это нападение на мат!

«Врешь! Не возьмешь! — подумал Ковард. — В конце концов, из нас двоих крыса не я!»

9. Фе2

Брови чернокожего Злобного Я взлетели вверх! Что это? Новая жертва?! О нет! Напрасно Ковард полагает, что его соперник простачок и испугается блефа!

9…Kg3+!

Мозг Коварда работал, как заведенное взрывное устройство. Только победа может предотвратить взрыв. «Ищи, ищи варианты! Они есть! Они должны быть!»

10. hg3

Злобный Я уже чувствовал победу. Это естественно. Джин, томившийся так долго в неволе, должен обрести свободу. Он будет иметь свое тело. Он всю свою жизнь построит по-другому. Не то что этот недотепа Ковард, который без его, Злобного Я, подсказки и шагу ступить не может. Кичится тем, что похож на Эйнштейна. Какая разница, на кого ты похож? Главное, кто ты есть!

10…Ф:h1+

Ковард сжался в комок. Нет! Он не может проиграть!

В неудержимом волнении Аркадий Францевич поднял глаза. В это мгновение мозаичная фреска высокого куполообразного потолка внезапно треснула и стала осыпаться. Осколки полетели вниз, но непонятным образом зависли в воздухе, а затем так же непостижимо превратились в белых голубей, которые взлетели вверх и расселись полукругом на рельефном выступе, обрамлявшем свод потолка. Время замерло и свернулось в молочную каплю, которая со свистом упала Коварду на лоб.

— Шах, — сказал Злобный Я.

Ковард молча сделал ход. Он уже знал, что ему повезет. Только глупый не поймет, что белые голуби — это знак.

11. Крf2

Злобный Я уверенно продолжил.

11…fg3+

Ладони Коварда стали влажными.

«Господи, помоги!» — взмолился он.

12. Kp:g3

Злобный Я уже не контролировал свои эмоции. Он прищурился и зло прошептал:

— Я сожру все твои фигуры!

12…Ф:с1?

Ковард устало посмотрел в глаза сопернику.

— Прощай, Злобный Я. Мне будет тебя недоставать. Шах.

13. Кс6+

Зрачки Злобного Я расширились, но он все же сделал ход.

13…dc6

— Мат!

14. Фе8х

Время бешено закружилось, образовав смерч, который смял пространство «В», как пробитый трамвайный талон, случайно обнаруженный в кармане. А в расширившемся пространстве «ВНЕ» на ревущем квадроцикле с невероятной скоростью гарцевала Дюймовочка, рисуя шинами на влажной поверхности земли знак бесконечности…

Через несколько мгновений в постели Эльвиры Павловны открыл глаза человек, способный покорить мир.

Глава 60

Счастливая троица

«Боже! Боже! Какое счастье! Спасибо Тебе, Боженька, за это счастье! У меня теперь есть свой дом. Анастасия так решила, что мы будем жить все вместе: Данька, Анастасия и я. Вообще-то Анастасия у нас в семье — главная. Как она решила, так и будет. А вот если отыщется Ромка, то и Ромка будет жить с ними. Жаль, что Куксы не будет. Анастасия сказала, что такие славные собаки, как Кукса, быстро находят себе новых хозяев. А новые хозяева ни за что не согласятся отдать Куксу. Они уже к ней сильно привязались. Но зато потом, когда найдется Ромка, вся наша семья — Данька, Анастасия, Ромка и я — пойдем на блошиный рынок покупать щенка. Мы обязательно купим щенка, похожего на Куксу, — пушистого и рыжего. Интересно, а почем сейчас щенки? Дорого, наверное. Друг всегда стоит дорого. А собаки — самые верные друзья. Это всякому известно. Поэтому, наверное, цены на собак очень высокие. Да, обошлась я Анастасии в копеечку…

Все сейчас очень дорого. А одежда для девочек вообще немыслимых денег стоит. Ну ничего. Я отработаю. Стану знаменитой, у меня будет много денег. Я тогда Анастасии бриллианты куплю. Красивые женщины любят бриллианты. И у меня будет много бриллиантов. Но сейчас главное — найти Ромку».

— Агата! Завтрак готов! Ты хорошо вымыла руки? — зазвенел звоночком из кухни голос Анастасии.

— Ой! Забыла! — вскочила с дивана Агата.

— Ну а чего ты сидишь, мечтаешь? Быстренько умываться и зубы чистить! — по-мужски строго пробасил Данька, на секунду оторвавшись от дела. Он чинил большие настенные часы с маятником.

— Я не мечтаю. Я думу думаю.

— Давай быстрее, Спиноза! — подбодрил Агату Данька.

— И спину мыть? — удивилась девочка.

— Нет, — рассмеялся Данька. — Достаточно умыть лицо, руки и почистить зубы.

— Хорошо. Я мигом.

Пока Агата плескалась у умывальника, Данька завершил ремонт часов и, словно мемориальную доску, гордясь собой, водрузил их на стену. Из кухни доносился аромат свежеиспеченных пирожков, и Анастасия, гремя противнем, торопила:

— Ну где вы подевались? Пирожки стынут!

— Идем-идем, — отозвался Данька. — Агатка, ты скоро?

Агата вышла с ванной и похвасталась:

— Я чистая-чистая, будто зеркальная!

— Вот и умница! Пошли завтракать, — Данька подхватил Агату на руки и высоко поднял над головой. — Опа! У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? Какой?

— Потом узнаешь.

Данька поставил Агату на пол, и они важно друг за другом направились на кухню.

Данькиным сюрпризом были три билета в кинотеатр. После завтрака все новоиспеченное семейство дружно отправилось на просмотр полнометражного мультфильма «Маугли».

Агата была в восторге:

— А как Маугли Шархана! По усищам, по усищам!

Этот детский восторг передался и взрослым. Анастасия и Данька тоже смеялись. Они держали Агату с двух сторон за руки, и девочка то и дело повисала у них на руках, поджимая ноги.

— Оп! — восклицал Данька, и они с Анастасией поднимали Агатку вверх, а затем, пробегая несколько шагов, опускали ее на землю.

Эта забава доставляла удовольствие всем, включая прохожих.

Потом счастливая троица поехала в парк, где собрала огромные букеты осенних листьев, с которыми и приехала домой к обеду.

Пообедав остатками утренних пирожков и бульоном из кубиков «Galina Blanka», все втроем улеглись на широкий диван отдохнуть, как сказала Агатка, «прилечь, чтоб жирок завязался».

Агатка вскоре уснула, а Анастасия и Стриганов, тихонько встав с дивана, ушли на кухню.

— Знаешь, — сказала Анастасия Стриганову. — Я никак не могу привыкнуть, что моя жизнь так кардинально изменилась.

— Тебе нравятся эти перемены? — Стриганов взял Анастасию за руку.

— Нравятся. Но…

— Что «но»?

— Но мне кажется, что я не имела права соглашаться на эти перемены.

— Почему? Если эти перемены тебе нравятся, то что в них плохого?

— Ну как ты не понимаешь?! Я больна. У меня короткая жизнь, и лучше никого к себе не привязывать. Уйти в одиночестве.

— А кто тебе сказал, что у тебя короткая жизнь?

— Данька! Данька! — Анастасия крепко сжала пальцы Стриганова. — Чудес не бывает. Я умру, возможно, скоро.

— Ну, знаешь ли, — то ли в шутку, то ли всерьез рассердился Стриганов. — Все мы умрем когда-нибудь. А когда, это известно только одному Господу. Господь Лазаря из мертвых воскресил. А ты говоришь: «Чудес не бывает». Давай не будем загадывать. Давай жить нынешним днем. Вот ты мне лучше скажи, как нам с Агатой быть?

— Нет! В детдом я ее не отдам! Я уже начала оформлять документы!

— Какие документы? — удивился Данька.

— На удочерение.

Стриганов довольно заулыбался.

— На удочерение? — он тихонько присвистнул. — Скажи-ка! Какая ты предприимчивая! Молодец! А говоришь, лучше никого не привязывать…

Анастасия смутилась и залилась румянцем.

— Ну, если ты стала оформлять документы, то, думаю, нам нужно еще один документ оформить.

— Какой?

— Свидетельство о браке.

— О браке? — Анастасия опять растерялась и во второй раз зарделась румянцем, отчего смутилась еще больше, поскольку смущение — это совершенно нетипичное состояние для человека ее профессии.

— Да. Я думаю, что это свидетельство мы должны оформить самым срочным образом.

— Срочно? Почему? Ты уверен, что это обязательно?

Даниил мягко улыбнулся:

— Я уверен, что счастье должно быть обязательным.

Анастасии понравился этот ответ, но она все же попробовала возразить:

— Разве штамп в паспорте гарантирует счастье?

Даниил все понял.

Этот вопрос будто приоткрыл тяжелую, наглухо запертую дверь души женщины, вынужденной, как воин, сражаться в неравном бою со своей болезнью, наверняка зная, что враг силен и беспощаден и шансов на спасение нет. Однако как бы ни был силен враг, он может убить, но истребить надежду — никогда!

Надежда — светлый лучик, спрятанный в самом далеком уголке человеческого сознания. Его не пугают ни распри, ни утраты, ни страдания, ни катастрофы, ни ураганы, ни фатальные неудачи, ни смертельные диагнозы. Этот храбрец только и ждет, что приоткроется тяжелая дверь его темницы — и он выпрыгнет веселым солнечным зайчиком, преображая этот мир, наполняя его розовыми мечтами, воздушными замками и мыльными пузырями.

Даниил снова улыбнулся.

— Не бойся. Любовь — это самый главный гарант. И твой гарант счастья — это я. А мой — ты. Сколько бы времени нам ни было отпущено судьбой, мы проживем его счастливо. Я тебе обещаю. Ты мне веришь?

На глаза Анастасии навернулись слезы.

— Верю.

Они замолчали, но в этом молчании не было напряжения, скорее наоборот, возникло чувство необычайной легкости и нежности, как будто все проблемы в одночасье были решены и обещанное счастье начало свой отсчет времени с этого молчания. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось мерное тиканье маятника настенных часов, починенных Стригановым этим утром. Влюбленные все еще держались за руки, но соприкосновения было уже мало, и, поддавшись непреодолимому чувству, стремительно, словно разнополюсные магниты, прильнули друг к другу, и их губы слились в долгом поцелуе.

Глава 61

Ковард привыкает к новой жизни

«Сны, сны, сны, сны…» — мысленно твердил Аркадий Францевич, нервно ходя по комнате взад-вперед. Он все пытался вызвать на диалог Злобного Я. Ему не верилось, что извечного внутреннего критика и оппонента больше нет. Некие изменения в ощущении реальности были явными, однако он все же не склонен был доверять своим ощущениям.

— Кадик! У тебя какие сегодня планы? — донесся из кухни голос Эльвиры Павловны, о котором можно было бы с полной уверенностью сказать «нежнее елея».

— Я не знаю, — остановившись посреди комнаты, громко ответил Аркадий Францевич. Он несколько секунд ожидал ответной реакции, но не дождавшись, так же громко добавил: — Наверное пойду в лабораторию. Много работы. Срываю сроки.

— У твоей работы всегда ни конца ни края, — совсем без раздражения отозвалась Эльвира Павловна. — Ну что поделать? Тогда иди завтракать.

«Сны. Сны, сны…» — мысленно повторил Аркадий Францевич и, убедившись, что Злобный Я не откликается, довольно поднял бровь и направился на кухню.

На столе дымился золотистый омлет с ветчиной и помидорами, а Эльвира Павловна стояла у плиты и помешивала в турке закипающий ароматный кофе.

Ковард уселся за стол и подумал о том, что иногда такие семейные встряски весьма полезны. Даже если сильно напрячь память, то не вспомнить такого утра, когда Эльвира оказывалась на кухне раньше мужа. А уж про дымящиеся омлеты и горячий кофе и речи не было.

Эльвира Павловна разлила кофе по чашкам и села за стол напротив мужа.

— Омлет вкусный?

— Вкусный, — буркнул Ковард. Несмотря на бурное примирение, в душе у него все же остался осадок обиды на супругу. Эта обида копилась долгие годы, все больше и больше заполняя, увы, не бездонное пространство души, постепенно вытесняя из нее любовь и уважение, превращая семейные отношения в тягучую невыносимую пытку.

Но несколько дней страданий и бездомных скитаний сумели освободить место в уставшей душе, которое очень важно было заполнить светом. Правда, кто или что может дать свет душе Коварда? Эльвира Павловна? Татьяна? Работа? Новая реальность?

Ковард, конечно же, не задавал себе таких вопросов. Он вообще не рассуждал о душе и свете. Но его подсознание, из которого исчез Злобный Я, искало ответы именно на эти вопросы. Вот отчего Ковард обиженно буркнул, а не просто ответил супруге.

— Я рада, — ответила Эльвира Павловна. Она как будто не заметила раздраженного ответа мужа.

Ковард промолчал.

— Знаешь, Кадик, — тихо и задумчиво, глядя куда-то в пространство, произнесла Эльвира.

Ковард поднял глаза на супругу. Такая мягкая интонация голоса была ей совсем не свойственна.

После некоторой напряженной паузы Эльвира Павловна продолжила:

— На самом деле мы с тобой уже не молодые люди.

— С этим трудно спорить, — согласился Ковард.

— Увы, — улыбнулась Эля. — Мы ведь много прожили и пережили вместе. Зачем нам что-то менять? Разрушить все всегда гораздо проще, чем построить.

— Нет, Эля, — сказал Ковард тихо, но твердо. — Я, конечно, не сторонник разрушений. Но когда отношения заходят в тупик, без перемен не обойтись.

У Эльвиры Павловны заныло сердце: впервые муж разговаривал с ней так спокойно и уверенно.

— У тебя кто-то есть? — испуганно предположила она.

Ковард немного смутился, но тут же взял себя в руки.

— Глупости. Ты же сама сказала, что мы уже не молодые люди. Мы и в молодости не были ревнивы. Зачем сейчас начинать?

— Прости, — проговорила Эльвира Павловна и тут же поняла, что Ковард лукавит. Усилием воли она сдержала внезапную волну раздражения, понимая, что скандалить сейчас недопустимо.

— Да, ты прав, — как можно спокойнее ответила она.

Пришел черед удивиться Коварду. Он заметил гневную вспышку во взгляде супруги и ее волевое усилие над собой. Злобный Я в этом случае не преминул бы вставить свой комментарий, но собственное внутренне молчание еще раз убедило Аркадия Францевича в том, что он стал другим человеком: свободным, уверенным, решительным.

— Хорошо, что мы наконец стали понимать друг друга. Давай начнем все с чистого листа, на котором прежде всего напишем большими буквами: «УВАЖЕНИЕ». Потом видно будет.

— А слово «любовь» мы не будем писать? — улыбнулась Эльвира Павловна.

— Возможно, мы его напишем чуть позже. Слишком глубокие раны мы нанесли друг другу. Невозможно их залечить так быстро. Давай закончим этот разговор. Мне пора на работу. У меня есть чистая рубашка?

Глава 62

Странный подарок

Ковард вышел из дома. Необыкновенное чувство радости внезапно охватило его.

«Раз, два, — начал считать он шаги, — три, четыре, пять, шесть…»

Этот многолетний привычный ритуал возвращал ему силы и надежду на успех.

«Я добьюсь своего… тридцать семь, тридцать восемь… Все мои теоретические предположения найдут практическое подтверждение… сорок три, сорок четыре, сорок пять… Я сделаю открытие мирового масштаба… пятьдесят… Я сделаю счастливыми сотни тысяч, нет, миллионы людей… шестьдесят восемь… Моя вакцина станет открытием века… восемьдесят восемь… Я получу нобелевскую премию! Сто…»

В былые времена этот восторженный монолог непременно был бы прерван Злобным Я, но сегодня Аркадий Францевич, захлебнувшись в своих фантазиях, одернул себя сам: «Это уже слишком! Однако занесло меня в моих мечтаниях. Не ради славы и не ради денег я работаю. Ради прогресса! Нет, ну что ж я обманываю себя? Ради славы и ради денег. И ради прогресса… Триста семьдесят… Как-то непривычно без Злобного Я. Ну ничего, привыкну. Теперь я сам себе хозяин. И никто за мной исподтишка наблюдать не будет. И никто не будет приставать со своими дурацкими советами. Слава богу! Шестьсот шестьдесят шесть…»

Ковард остановился у края проезжей части. Зеленый свет светофора сменился красным. По привычке Аркадий Францевич недовольно поморщился: «Красный…»

— Здравствуйте, Аркадий Францевич! — раздался глубокий баритон за спиной Коварда. — Правильно! Правила дорожного движения нужно соблюдать.

Ковард узнал этот голос. Бродяга. Опять он!

— А вы все меня преследуете! И чем я вам так интересен? — спросил Ковард, не поворачивая головы.

— Вот именно! Интересен! Слово подобрано правильно. И мало того, смею надеяться, что и я вам интересен. Разве не так?

— Так. Я хочу знать: вы реальный человек или галлюцинация?

Бродяга ущипнул Коварда за бок.

— Ой! Что вы делаете? Я боюсь щекотки!

— Я ответил на ваш вопрос. Я не галлюцинация.

— А почему вы сегодня без шахмат?

Бродяга широко улыбнулся беззубым ртом.

— Теперь они не нужны. Зачем их зря тягать. Ваша главная партия уже сыграна.

— Вы говорите о партии, сыгранной во сне?

— Да. Кстати, партия была блистательной. Я получил удовольствие, честное слово! Даже я не мог предугадать исход.

— А если бы я проиграл, что было бы со мной?

Бродяга опять улыбнулся:

— Не будем о грустном. Собственно, я остановил вас, чтобы передать вот этот замечательный учебник жизни, — и бродяга сунул в руки Коварду завернутую в газету книгу. — Полистаете на досуге. Будут вопросы — знаете, как меня найти. О! Зеленый. Путь открыт.

Бродяга ткнул пальцем в сторону перекрестка, резко развернулся и пошел прочь.

Ковард несколько секунд озадаченно смотрел на сверток, но заметив, что зеленый светофор стал мигать, поторопился перейти улицу.

Он больше не считал шаги, его охватило чувство внутренней тишины и покоя. Без мыслей и внутренних монологов вскоре дошел до работы.

Кивнув толстой вахтерше, которая совсем по-домашнему пила горячий чай из блюдца, Ковард поспешил подняться к себе в лабораторию. Ему не терпелось развернуть сверток и взглянуть на книгу. Когда наконец он смог это сделать, то в руках у него оказался хорошо знакомый шахматный учебник А. Нимцовича «Моя система».

«Бродяга сказал: «Учебник жизни», — подумал Ковард. — Что он имел в виду?»

Ковард рассеянно открыл книгу и опять удивился: внутри были чистые белые листы.

«Брак типографии? — первое, что пришло в голову Аркадию Францевичу. — Нет, — возразил сам себе, — все не так просто, нет, все непросто».

Размышляя над непонятной ситуацией, он положил книгу на стол и отошел в хозяйственный уголок — включить электрочайник и заварить чай.

«Все-таки не мое это дело — разгадывать ребусы. Не стоит тратить свои мозги на бесполезные занятия. Сейчас выпью чайку и начну работать. Хотелось бы сразу добиться результата. Да… Это сладкое чувство — надежда…»

Ковард улыбнулся и залил кипяток в заварник.

Глава 63

Эльвира Павловна и Ферзь

Эльвира Павловна торопилась на свидание с Ферзем.

«В конце концов, — пыталась она освободиться от некоторого чувства вины, — что в этом плохого? Художник решил нарисовать мой портрет. Разве это преступление? Ну да, он делал мне не совсем пристойные комплименты. Ну и что? Дальше слов дело не зашло. А если зайдет? Ну… Это будет моя маленькая месть Кадику. Ведь у него кто-то был в эти дни! Я это чувствую! Все. Спокойнее. Мы тоже не лыком шиты. Ох! Ну если я узнаю, кто эта прошмандовка, — мало ей не покажется!»

Художник ожидал Эльвиру Павловну на углу у кафе «Парадиз». Недалеко от этого места в пяти минутах ходьбы располагалось здание художественных мастерских, в одной из которых и писал свои шедевры Ферзь.

Стоя на углу кафе, художник обращал на себя внимание прохожих канареечным плащом и большим зеленым беретом. Он был, как всегда, элегантен и небрежно держал в руках белую розу на тонкой длинной ножке.

Эльвира Павловна для приличия опоздала на пятнадцать минут. Валера, завидев ее, широко улыбнулся и шагнул навстречу.

— Ты прелестна, — слегка приобняв Эльвиру Павловну, шепнул он.

— Обольститель, — ответила она.

— Это комплимент или оскорбление?

— И не то, и не другое. Это факт.

— Надеюсь, это не помешает нашему общению, — улыбнулся Ферзь. — Хочу показать тебе свою мастерскую и свои работы. Тебе любопытно?

— Да.

— Тогда нам направо.

Его мастерская была оборудована в мансардной части длинного трехэтажного дома.

— Проходи, осваивайся, — широким жестом пригласил Ферзь, открыв дверь.

Помещение было разделено декоративной перегородкой на две части: мастерскую и жилую комнаты. В последней стояли двуспальная кровать с металлическими спинками, застеленная красным шелковым бельем, и небольшая чугунная ванна, которая благодаря таланту хозяина превратилась в шедевр дизайнерского искусства. Ванна на чугунных львиных лапах была выкрашена в золотой цвет и инкрустирована цветным стеклом. Недалеко на высокой металлической подставке стоял старинный серебряный канделябр с семью оплавленными красными свечами. Кроме этого было еще несколько оригинальных предметов: бамбуковая ширма для переодевания, два стула с такими же, как у кровати, спинками и металлическая инсталляция, напоминающая дерево, которая служила вешалкой для одежды. Часть огромного мансардного окна была превращена в витраж с изображением Эйфелевой башни, отчего создавалось впечатление, что все пространство этой комнаты ни много ни мало уголок Парижа.

В рабочей части мастерской был легкий беспорядок, который говорил лишь о том, что хозяин мастерской любит, чтобы все необходимое находилось под рукой.

На стенах висели несколько незавершенных работ, тут же стояли два оформленных холста, по всей видимости, приготовленных для продажи. И хотя каждая картина была оригинальна, изображенные на них сюжеты перекликались: ангелы, играющие в шахматы.

Эльвира Павловна с интересом рассматривала мастерскую, хотя ее взгляд непроизвольно возвращался к широкой кровати. Глядя на вызывающе ярко-красный шелк постельного белья, она испытывала непривычное волнение, которое с каждой минутой становилось все сильнее. Совсем недавно женщина была полна решимости принять ухаживания этого столь внезапно появившегося в ее жизни мужчины, но сейчас оробела и стала мысленно искать повод, как прервать свидание. Она с ужасом смотрела на широкую двуспальную кровать и понимала, что совершила ошибку.

Характеру Эльвиры Павловны не были свойственны сомнения. Обычно, приняв решение, она без колебаний претворяла в жизнь задуманное.

Не далее как вчера Эля убеждала себя, что всякая приличная женщина должна иметь любовника, и тогда любые семейные неурядицы не смогут стать чем-то, что способно разрушить жизнь до основания. Связь на стороне в этом случае будет душевным утешением.

И вот теперь, впервые в жизни, Эльвира Павловна сомневалась в правильности своего решения. В ее жизни был всего лишь один мужчина — Ковард. Не то что бы Ферзь был ей неприятен или совсем неинтересен, скорее наоборот: приятен и интересен, но мысль о том, что она в этой мастерской оказалась не случайно, а по поводу, который уж никак не назовешь невинным, смущала.

— Не смущайся, — Ферзь порывисто снял плащ и повесил его на ветвистую инсталляцию. — Позволь я за тобой поухаживаю. Обувь можно не снимать, но лучше, чтобы ноги отдохнули. В тапочках тебе будет комфортнее. У меня есть чудные мягкие тапочки. Вот.

Он помог Эльвире Павловне снять плащ и опустился на колено — расстегнуть замки ее сапог.

«Будь что будет, — подумала она, — в конце концов, я в любой момент могу уйти. Не станет же он меня силой держать!»

— К сожалению, картин в мастерской немного. У меня они не задерживаются. Поначалу мне даже было слегка грустно. Говорю всем, что художник, а показать, по большому счету, нечего. Ну а потом перестроил свои мозги, — Ферзь улыбнулся и легонько потер пальцами свои виски, — и понял, что для художника на самом деле важно только вдохновение. А созерцание собственных старых работ — это ловушка, клетка, в которой вдохновению не выжить. Кофе, чай, кальян?

— Ты куришь кальян?

— Да. Но безобидный, — Ферзь засмеялся, — без всякой дури. Что ты стоишь? Присаживайся, — он указал взглядом на большое кожаное кресло, стоявшее посреди мастерской. — Будь как дома. А хочешь — поброди, посмотри, освойся.

Эльвира Павловна коротко улыбнулась в ответ. Она все еще чувствовала себя не в своей тарелке.

— Я сварю кофе, — продолжал суетиться художник.

— Валерий, а как часто вы приводите женщин в мастерскую? — спросила она.

— О! — весело округлил глаза Ферзь. — Обожаю, когда меня ревнуют.

— Еще чего! — хмыкнула Эльвира Павловна.

— Не часто, — ответил Ферзь. — И, кроме того, женщина женщине рознь. Поверь, с тобой сравниться не может никто! Ты просто украла мое сердце.

В его взгляде появилась скрытая страсть. Казалось, еще мгновение — и он набросится на Эльвиру Павловну.

— Понятно, — холодно ответила она, и взгляд Ферзя потух.

— Не веришь? Хм. Я тебе могу это доказать.

— Доказать? И как?

— Смотри. Минуточку, — Ферзь ненадолго скрылся в комнате и появился с бутылкой вина в руках. — Вот.

— И что это?

— Это «Каберне Совиньон» из долины Напа урожая 1941 года. Самая дорогая в мире бутылка вина. Она стоит двадцать тысяч долларов.

— И что с этого?

— Я поклялся, что выпью это вино только с той женщиной, которую полюблю с первого взгляда. Нет, конечно, мне нравились женщины. Но ты та, которая меня действительно ошеломила. Ты — совершенство. Ангел.

— Хм. Меня никто так не называл.

Ферзь подкрутил усы и пригладил эспаньолку:

— Богиня, — проговорил он сквозь зубы. — Будь моей.

Он поставил вино на журнальный столик и стремительно ринулся к Эльвире, пытаясь заключить ее в объятья.

— Что за бред! — возмутилась она и оттолкнула Ферзя. — Что вы себе позволяете?!

— Как?! Разве мы не за этим сюда пришли?! — возмутился Ферзь. — Или это просто капризы? Не понял!

— Нет, не капризы. Я не могу так сразу!

— Хорошо. Я могу подождать. Сколько ждать: час, два?.. — в голосе Ферзя слышалось раздражение.

Эльвира Павловна испугалась. Кровь ударила ей в голову: «Боже, зачем мне это нужно? — в отчаянии подумала она. — Кому и что я хочу доказать?»

Тем временем Ферзь взял себя в руки.

— Прости. Прости меня. Я напугал тебя? Прости. Конечно, ничего не будет, если ты не захочешь. Давай выпьем вина. Я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Эльвира Павловна перебирала в уме варианты. Уйти прямо сейчас глупо — зачем тогда приходила? Лучше побыть немного для приличия и, сославшись на головную боль, все же уйти да забыть эту свою глупость как страшный сон. Она улыбнулась:

— Хорошо. Давай выпьем. Это правда такое дорогое вино? Разве может бутылка стоить как целая квартира?

— О да! Это вино коллекционное. Но поскольку у меня нет погреба, я купил для него специальный контейнер, в котором поддерживается определенная температура. Для того, чтобы вино сохранило свои волшебные качества.

— Я не очень люблю алкоголь, — сообщила Эльвира.

— О! Это не алкоголь! Это вино не нужно пить, им нужно наслаждаться. Я тебе обещаю, что ты не пожалеешь. Присядь. Хочешь, я принесу плед укутать ноги?

— Нет. Спасибо. Мне не холодно.

— Да. Ты права. Плед это лишнее. Давай пить вино.

Ферзь подвинул ближе к креслу, в которое все же уселась Эльвира Павловна, журнальный столик, достал из шкафа-горки два великолепных хрустальных бокала, откупорил бутылку вина.

— Ты только пригуби — и сразу все поймешь, — сказал он, разливая вино по бокалам. — Чувствуешь аромат?

Эльвира Павловна взяла бокал. Тонкий аромат вина был действительно восхитителен.

— Я хочу выпить это вино за здоровье самой прекрасной женщины, которую когда-либо встречал!

Ферзь сделал глоток и вожделенно закатил глаза:

— Да! Это вино стоит таких денег!

И гостья пригубила вино из бокала, но оно ей показалось совершенно обычным.

«Ничего особенного», — подумала она и сделала большой глоток.

— Ну как? — спросил Ферзь.

Эльвира виновато улыбнулась:

— Я не очень хорошо разбираюсь в винах.

— Нет-нет, ты сейчас поймешь. Что ты чувствуешь? Хорошее вино будит любовь в сердце. Сделай еще глоток и прислушайся к себе.

Эльвира Павловна послушно сделала еще один глоток. Возникшее ощущение легких уколов сотен иголок сняло напряжение мышц и заставило посмотреть на происходящее, да и на мир в целом, другими глазами.

— Да, действительно, хорошее вино! Налей еще!

— С удовольствием! — ответил Ферзь. Его глаза блестели, губы растянулись в полуулыбку, спина выпрямилась и напряглась, придав мужскому облику силу и монументальность. — Я знал, что ты это оценишь.

Сделав еще один глоток, Эльвира Павловна почувствовала необычайную легкость. Этот мир для нее потерял реальные очертания. Женщина на секунду закрыла глаза и ощутила нежное прикосновение, которое ее возвратило в далекое прошлое, когда все великие тайны жизни еще не были открыты, но уже притягивали к себе, словно магнит, силе которого не возможно было противиться, и оставалось только одно: расслабиться и наслаждаться новыми ощущениями.

Где-то высоко-высоко загорелись тысячи новых ярких звезд, сияние которых ослепляло даже при закрытых глазах, и Земля, неожиданно сбившись в своем извечном движении вокруг Солнца и пытаясь вернуться на свою орбиту, вдруг запрыгала, словно теннисный мячик.

Этот неповторимый чувственный коктейль усталости и блаженства, эта смесь радости и горечи, величия и бесстыдства — лучшее снотворное, очнувшись от которого уже никому не удавалось остаться прежним.

«Боже мой, который час? — в испуге подумала Эльвира Павловна. — Господи, как же это все случилось?»

— Мне пора!

— Как, уже? — огорченно спросил Ферзь, приподнявшись на локте. — Еще и восьми нет. Побудь еще немного. Пожалуйста.

— Нет. Мне нужно идти. Все. Подай мне мою одежду.

Глава 64

Причины и последствия мужских ошибок

Аркадий Францевич и не заметил, как пролетело время, и только с наступлением сумерек он устало прикрыл глаза рукой: «На сегодня хватит». Посмотрев на часы, Ковард присвистнул:

— Вот это да! Восемь часов! Пора сворачиваться.

Он с удовлетворением подумал о том, как много ему удалось сделать за этот день. Он приступил к экспериментальной части разработки — процессу синтеза вещества, которое станет главной составляющей генной вакцины.

«Хм, — подумал Ковард, — Брыкза считает, что название «генная вакцина» не очень удачное. Вот же демагог! Человек, не способный создавать, обязательно становится критиканом. Какая разница, как будет называться этот препарат? Главное, чтобы он был эффективен».

Аркадий Францевич сделал мысленную паузу, по привычке ожидая комментария Злобного Я, но, спохватившись, прокомментировал эту мысль самостоятельно.

«Конечно, я не уверен в скором получении результата, но в любом случае Брыкза не будет знать действительного хода событий. Уж я сумею ему втереть очки.

Ковард убрал рабочий стол, еще раз подержал в руках книгу, подаренную бродягой, и подошел к стеклянному инкубатору, в который поместил живые клетки человека и крысы, помещенные в физиологическую среду с особым веществом, которое должно обеспечить мутацию генов. По расчетам, через тридцать часов можно будет проанализировать результат.

Сняв лабораторный халат и выключив освещение над столом, Аркадий Францевич покинул лабораторию. Ноги по привычке понесли домой, но мысль о том, что он собирался заглянуть к Татьяне и объясниться, заставила его свернуть со знакомой дороги.

Вечер был теплым, и Коварду пришлось снять пиджак.

«Я, конечно, не стану ей говорить, что все произошло случайно, — убеждал себя Аркадий Францевич. — Ей покажется странным, если я сообщу, что это был Злобный Я. Но просто так исчезнуть некрасиво. А может, стоит все повторить? Не знаю… Поживем — увидим».

Уже перед самым подъездом Татьяниного дома Аркадий Францевич почувствовал сильное волнение.

«Может, это глупость: приходить, чтобы сказать, что больше не приду? Зачем тогда приходить? А вдруг она ждет, страдает? А я сбегу без объяснений. Некрасиво».

Ненадолго мысли сменились:

«Ну и ну! Сам задаю себе вопросы и сам на них отвечаю! Без Злобного Я! Как это удивительно! И как здорово! Я — единое целое! Потрясающе! Я — это Я!»

Эта мысль подняла настроение Коварду. Его волнение сменилось уверенностью в собственной правоте.

Татьяна долго не открывала. Ковард уже собрался уйти, решив, что ее нет дома. Но дверь неожиданно отворилась. Татьяна была слегка растрепана и одета в халатик. Увидев Аркадия Францевича, она округлила глаза и, приложив палец к губам, шепнула:

«Уходи. Невовремя, — и крикнула в пространство квартиры. — Это к соседям! Ошиблись дверью!»

Еще раз прошептав «тс-с!», Татьяна захлопнула дверь перед носом Коварда. Он растерялся и некоторое время стоял как вкопанный, не зная, что делать дальше.

«Вот те на! — подумал Ковард, придя в себя. — Дожил до седин, а наивный, как ребенок. Свято место пусто не бывает. Хе! Вот же старый дурак! Домой! К жене!»

Глава 65

Все ошибки — уроки жизни

Эльвира Павловна вернулась домой раньше мужа. Душевное состояние ее было прескверным. Она чувствовала себя словно школьница, переступившая черту дозволенного и понимающая, что вечно скрывать от родителей свою беременность не получится.

«Почему я чувствую такие невыносимые угрызения совести? — в отчаянии думала она. — Я же хотела завести любовника, чтобы чувствовать себя более уверенно. Ну почему же мне так скверно? Может, это всегда так в первый раз? Первая измена — это как потеря девственности. Да нет же! С девственностью, помнится, было намного проще».

Эльвира Павловна расплакалась, и ей стало легче. «Сейчас придет Кадик, — подумала она, немного успокоившись, — надо приготовить ужин».

Она пошла на кухню и, заглянув в холодильник, поняла, что с таким набором продуктов максимум, что можно приготовить, так это шарлотку с яблоками и изюмом.

«Ну и хорошо. Пусть будет шарлотка».

Аркадий Францевич еще в подъезде уловил аромат выпечки, но никак не ожидал, что этот запах доносится из его квартиры. Эльвира Павловна обычно не утруждала себя кулинарными изысками. Верхом ее стараний в этой области были котлеты из фарша, купленного в магазине. Поэтому, открыв дверь собственной квартиры, Аркадий Францевич был немало удивлен.

— Ау, Эля! Мы ждем гостей? — крикнул он, снимая обувь в коридоре.

Эльвира Павловна вышла из кухни навстречу мужу:

— Нет. Это я ожидаю тебя.

— И печешь пирог?

— Да. Шарлотку. Она готова. Пока заварится чай, ты успеешь переодеться и вымыть руки.

— Ну и ну! — удивленно присвистнул Аркадий Францевич. — Кажется, жизнь меняется к лучшему…

— Да. Так и должно быть, — ответила Эльвира Павловна. — В конце концов, все должно быть хорошо. А если пока нехорошо, значит, это еще не конец.

— Хм. Интересная философия, — опять удивился Аркадий Францевич. — Что-то раньше я не замечал, что ты склонна к каким-либо философским рассуждениям.

— Да. Мы с тобой уже долго живем вместе, а времени понять друг друга так и не нашлось, — ответила Эльвира и, оставив мужа, возвратилась на кухню.

Аркадий Францевич стал переодеваться. Он безуспешно пытался избавиться от неприятного осадка, оставшегося в душе после неудачной попытки встречи с Татьяной.

«Глупости, — в который раз говорил он сам себе и по привычке ожидал услышать голос Злобного Я. Но внутренняя тишина заставляла его продолжать мысль: — Я ведь собирался ей сказать, что у нас ничего серьезного получиться не может. Отчего же я так огорчен? Мне хотелось, чтобы меня кто-то любил? Но ведь, похоже, меня любит жена. Конечно, столько лет, наоборот, казалось, что этой любви совсем нет. Но перемена в ее поведении заставляет задуматься: а все ли так плохо, как казалось? Да, но все равно очень неприятно обманываться в своих ожиданиях. Со всех сторон это мерзко. Татьяна просто похотливая бабенка. «Ах, какая ночь, какая ночь!» А я тоже хорош. Не дай бог Эльвира узнает. Мне кажется, она что-то подозревает».

— Ну где ты? — услышал он голос Эльвиры Павловны.

— Иду-иду, — ответил Аркадий Францевич, прервав свой внутренний монолог.

Шарлотка удалась на славу: пышная, румяная.

— Оказывается, ты неплохо готовишь. Как ты ухитрялась скрывать свои таланты? — улыбнулся Ковард.

— Иронизируешь? — спросила Эльвира Павловна.

— Зачем? Радуюсь!

Эльвира вздохнула.

— Я серьезно. Кажется, у нас появился шанс начать все сначала.

— И тебя что-то не устраивает в нашей жизни?

— Прости, я не хотела начинать этот разговор, но, похоже, нам лучше все же поговорить и сказать друг другу, что было не так. Если честно, то я даже не поняла, что же такого в то утро случилось экстраординарного? Еще раз прости, но это ты ночью устроил черт-те что! Естественно, я была не в духе. Но у нас были скандалы и посильнее!

— Вот именно, — после паузы спокойно ответил Аркадий Францевич. — Если разобраться, то нам, кроме скандалов, и вспомнить нечего. Тебе не кажется это ужасным?

— Ты шутишь!

— Ты думаешь иначе?

— Ничего себе! — Эльвира Павловна удивленно посмотрела на мужа. — Ты действительно так считаешь?

— Хм, — Ковард пожал плечами. — По-моему, ты постоянно твердишь: «Что это за жизнь? Что это за мужчина? Что это за зарплата? Вот у других…» Это я слышу каждый день. Разве я говорю неправду? Что ты молчишь?

— Нет, это правда, но…

— Что «но»?

— Но на самом деле я так не считаю.

— Да?! Тогда зачем ты так говоришь?

Эльвира Павловна опустила голову. В повисшем молчании каждый из супругов невольно вспомнил время начала их совместной жизни. Тогда они были счастливы. Счастливы по-настоящему, ведь они любили друг друга.

Воспоминания Эльвиры Павловны прервались ощущением жгучего раскаяния, хотя не будь этой измены, то, возможно, она бы так и не осознала, насколько ей дорог собственный муж! Но теперь она точно не допустит, чтобы ее семья разрушилась.

А мысли Аркадия Францевича вскоре сменились воспоминанием о ночи с Татьяной. Эта картина потеряла романтическую окраску и вызвала чувство досады. Как она сегодня убедительно закрыла дверь прямо перед его носом! Какая неловкая и унизительная ситуация! Он, конечно, готов возложить всю вину за свой позор на Злобного Я, но себя не обманешь.

— Скажи честно, Кадик, у тебя кто-то есть на стороне?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Эльвира Павловна печально улыбнулась:

— Я видела, какой ты был выглаженный после того, как не пришел домой. Во-первых, где ты был? А во-вторых, кто это тебя так вычистил?

— Так, Эля! Давай оставим этот разговор и не будем к нему возвращаться. У меня никого нет. Клянусь.

— Но был?

— Я прошу, оставим! У меня никого нет. Понятно?

Эльвира Павловна поджала губы:

— Хорошо. И у меня никого нет. Клянусь.

Аркадий Францевич удивленно округлил глаза:

— А кто был?

— И я прошу, оставим. И у меня никого нет. Хочешь еще кусок шарлотки?

— Да, хочу, — Аркадий Францевич удивленно посмотрел на жену, но больше ничего не спросил.

— Знаешь, — продолжила Эльвира Павловна, отрезав и положив на тарелку мужа большой кусок шарлотки, — я вдруг поняла, как нам не хватает детей. У нас даже племянников нет. Понимаешь, как это на самом деле ужасно? Вот оно и получается, что у меня есть только ты, а у тебя — только я. Нам даже отвлечься не на кого. Вот от нас радость и ушла. Как ты думаешь?

— Может быть. Но сама знаешь, что у нас не могло быть детей. Мы давно закрыли эту тему.

— Да. Я знаю, — Эльвира Павловна грустно посмотрела на мужа. — Но мы можем усыновить или удочерить ребенка.

— Что за абсурдная идея? — искренне изумился Аркадий Францевич. — Дети — это очень тяжело и ответственно! И потом чужие! Ты с ума сошла. Это я тебе как генетик говорю. Ты ведь не сможешь даже приблизительно узнать, какой генетический багаж у ребенка. Он может быть с милыми кудряшками, а генетически — маньяк и убийца! И ты с этим никогда не справишься! Нет-нет! Это невозможно! Выбрось это из головы! Тебя не допросишься мужу рубашку выстирать, а тут пеленки, распашонки!

— Ну почему обязательно пеленки, распашонки? Не обязательно усыновлять младенца. Можно найти школьника. Поговорить с ним, показать психологу. Если есть желание, то всегда найдется способ. Я уверена!

— Эля! — Ковард сурово свел брови. — Никаких чужих детей! О чем ты?! Нет и нет! Мы даже между собой договориться не можем. Давай оставим этот разговор.

— Хорошо. Давай пока оставим. Вкусная шарлотка?

— Вкусная. Очень вкусная.

— Я рада.

И хотя разговор за ужином был не из самых приятных, но и Эльвира Павловна, и Аркадий Францевич подумали об одном и том же: «Боже! Как хорошо, что все возвращается на круги своя. И даже если в жизни после этого разговора ничего не изменится — это гораздо лучше любых кардинальных перемен!»

Глава 66

Исмайга запутался

Исмайга проснулся в полной уверенности, что сегодня его жизнь изменится раз и навсегда. Собственная жизнь в сновидениях уже давно не доставляла ему радости. Все, что поначалу удивляло и возбуждало, стало привычным и утомительным. Нынче во сне за очередной партией в шахматы, когда она, Дюймовочка, наконец добилась выигрышной позиции, бродяга улыбнулся и, лучезарно сверкнув глазами, сказал определенно и просто:

— Есть объективный физический предел индивидуума. Ты этот предел исчерпала, красавица, поэтому можешь расслабиться. Крысы были твоим последним заданием. Ты сделала все, что могла.

Он недолго помолчал и продолжил:

— Теперь у тебя начнется другая жизнь. Хе-хе! Если это можно так назвать. Не знаю, поздравлять тебя с этим или сочувствовать. Кстати, ты опять просчиталась. Мат в двенадцать ходов. А могла выиграть. Не огорчайся. Уже значительно лучше. Все значительно лучше.

Дюймовочка нахмурила брови, пытаясь сообразить, о чем сейчас ей поведал бродяга, но не сообразила.

— Вы имеете в виду, я лучше играю в шахматы? — спросила она бродягу.

— Разумеется, и это тоже.

— Вы опять говорите загадками.

— А как ты хотела? По-другому нельзя. Мне положено говорить загадками.

— Про другую жизнь, это о чем? Перестану видеть сны?

— Да Господь с тобой! — махнул рукой бродяга. — Ты уже здесь как дома, а все говоришь о снах. Не разочаровывай меня.

— Простите, — стушевалась Дюймовочка. — Я перестану жить в этой реальности?

— Возможно. И вообще, что такое жизнь? Что такое смерть? И можно ли назвать жизнь жизнью, а смерть смертью? Все, знаешь ли, относительно, призрачно, размыто… А главное — цель. К чему все это? Если честно, то я и сам понимаю смутно. Так было и так будет. Вот и весь сказ. Опа! Кажется, ты выкрутилась! Ай да молодца! Выходит, это я просчитался?! Чудеса, да и только! Ну, выиграть все равно не выиграешь, но ты уже стала зубастой, — бродяга потрепал Дюймовочку по щеке. — Даже интересно с тобой играть. Жаль, больше уже не придется.

Дюймовочка опешила:

— Что-то я вас не поняла. Вы меня пугаете.

— А ты не пугайся. Смело смотри неизвестности в лицо. Будь храброй. Фортуна улыбается храбрым, а не тем, кто делает в штаны по пустяковым поводам. Смерть — это всего лишь смерть. Сама знаешь. Такая же неприятность, какая с тобой случается каждую минуту. Ничего особенного. Ладно, ничья!

От этих слов Дюймовочка испугалась не на шутку. В горле запершило, и она спросила сдавленным голосом.

— Ничья? Что это значит? Смерть?

— Да что ты заладила, как попка: «Смерть, смерть!» Я же тебе объяснял, что и жизнь, и смерть — одинаковая лажа.

— Лажа — это что такое?

— Это слово такое, — ответил бродяга, — скоро будет популярным. Означает проблема, неприятность, непотребное или что-то в этом роде. Но тебе не стоит над этим сильно размышлять, в любом случае — ничего нового, все как обычно, все как всегда. Лажа неистребима. Она везде и во всем. Так что не расстраивайся. Тот, кто живет в лаже этой лажи не замечает…

Исмайга открыл глаза. Минуту он лежал неподвижно, пытаясь проанализировать свое сновидение.

«Сегодня должно что-то произойти. Это что-то такое, что, скорее всего, изменит мир. Или изменит меня. Или и то и другое, хотя и то и другое не очень понятно».

Исмайга терялся в догадках. Он никогда не был оптимистом, и оттого перемены ему не рисовались радужными. О каких радужных переменах может думать человек, не умеющий мечтать?

«Наверное, я все-таки умру, — подумал он. — Но, в конце концов, смерть — неизбежное событие. Так что лучше взять себя в руки и смело посмотреть в глаза вечности. Бродяга сказал, что всему есть предел. Я, по его мнению, дошел до своего предела, значит, идти некуда. Кстати, какой сегодня день? Воскресенье. Символично. Смерть — это, по сути, воскресенье. Воскресенье в другом измерении».

Через несколько часов Исмайга уже был полностью уверен в том, что его земной путь закончен, и стал перебирать в уме варианты, как же ему встретить смерть наиболее достойно. Кому оставить свое пусть невеликое, но все же дорогое сердцу имущество: шахматы, диджериду, бубен, картины? В конце концов картинка в голове сложилась: он напишет завещание. Передаст все Стриганову — своему школьному товарищу. Ближе человека у одинокого Исмайги не было. Может, для Стриганова эти вещи и не представят великой ценности, но, несомненно, они окажутся в руках честного и порядочного человека.

Исмайга все еще лежал на своей циновке с широко раскрытыми глазами и, уставившись в небольшое желтое пятно на потолке, размышлял над тем, как же не оставить свое тело после смерти надолго в квартире и как организовать собственные похороны.

Неожиданно раздался звонок в дверь, заставивший философа вздрогнуть и выйти из оцепенения.

«Кто бы это мог быть? Странно. Я никого не жду».

Звонок повторился. Кто-то настойчиво пытался добиться встречи. Накинув на плечи любимый татарский халат, Исмайга встал с циновки и вышел в коридор. Против обыкновения дверь он открыл не сразу, а спросил:

— Кто там?

Из-за двери отозвался голос, заставивший сердце Исмайги прыгнуть, упасть и забиться с бешеной силой.

— Рома! Это я, Люся. Открой, пожалуйста.

Исмайга был готов к смерти, но услышать голос жены, давно исчезнувшей из его жизни, был не готов. Его ладони вспотели, и он резко спросил:

— Чего надо?

— Рома, — мягко, но настойчиво повторил просьбу голос, — открой. Мне с тобой поговорить нужно.

— О чем нам говорить? По-моему, мы все давно друг другу сказали! Что еще?

Сердце Исмайги не переставало биться, в глазах закружились золотые мошки: «Зачем она пришла? И как ей удалось узнать этот адрес? Значит, искала. Зачем?»

— Рома, — в голосе слышалась мольба. — Пожалуйста.

Исмайга открыл дверь.

Люся практически не изменилась, только немного похудела и осветлила волосы. Она была все так же красива. У Исмайги заныло сердце: похоже, он ее по-прежнему любил, хотя пять лет одинокой жизни заглушили это чувство, позволив спокойно жить, полагая, что оно безвозвратно ушло.

— Можно мне войти? — тихо спросила Люся.

Исмайга молча посторонился. Люся прошла в коридор и робко добавила:

— Мне действительно нужно с тобой поговорить.

— Проходи, — Исмайга жестом пригласил пройти бывшую жену в комнату.

Люся прошла и осмотрелась.

— Вот как ты живешь, — удивилась Люся.

— Как? — мрачно спросил Исмайга. Он был крайне удивлен своему волнению и старался никоим образом не проявить его.

Люся растерянно пожала плечами:

— Скромно.

— Не жалуюсь, — все так же недружелюбно сказал Исмайга и спросил: — Что тебе нужно?

— Может, давай присядем, — предложила Люся и осеклась, поняв, что сказала глупость — кроме шкафов, в комнате не было мебели.

— Давай присядем, — Исмайга уселся на циновку в позу лотоса.

Люся после некоторых колебаний расположилась рядом, поджав ноги под себя.

— Да. Не очень удобно. Ты, я вижу, ведешь спартанский образ жизни.

— Тебя это не касается. Как ты нашла меня?

— Это длинная история.

— Длинных историй не надо. Давай перейдем к сути.

— Хорошо, — покорно согласилась Люся. — Я тебя нашла, потому что…

Люся замолчала.

— Ну? — поторопил Исмайга. — Говори!

— В общем, даже не знаю, как начать…

— Начни с конца.

— Если с конца, то у тебя есть сын.

— Что? — Исмайга вскочил с циновки. — Что ты говоришь?! Какой сын? Откуда ему взяться? Я тебя пять лет не видел!

— Ну ты же просил с конца! — в волнении крикнула Люся. — Да, сын! Когда я уходила от тебя, уже знала, что беременна. Но думала, что это не твой ребенок. Да, я виновата перед тобой. Но уж так получилось. Все в жизни когда-нибудь ошибаются. Я раскаиваюсь. И поэтому здесь. Я исправляю свою ошибку.

Исмайга молчал, и Люся, стараясь говорить быстро, продолжила:

— Мне сложно сейчас оправдываться. Может, это была любовь. А может, и не любовь вовсе, а желание жить красиво, не нуждаясь ни в чем, может, желание реализоваться в творчестве, — она пожала плечами. — Когда есть деньги, очень просто реализоваться.

— Ну, и реализовалась? — мрачно спросил Исмайга.

— Нет. Родился Мишутка, и мои мысли были заняты только им.

— Понятно, — Исмайга исподлобья поглядел на бывшую жену. — Что случилось дальше? Тебя бросил муж, и ты нашла меня, чтобы рассказать эту сказочку?

— Нет, он меня не бросал.

— Значит, просто выгнал?

— Нет. Он умер.

— Еще лучше, — кивнул Исмайга без тени сочувствия. — Он, оказывается, умер. Теперь кому-то нужно кормить тебя и ребенка. И ты решила, что это буду делать я. Ну да! Я ведь известный дурачок! Пока я пахал день и ночь, ты наставляла мне рога. Упорхнула с толстосумом, а теперь что-то не срослось. Да? Я не верю ни одному твоему слову. Сейчас ты сообщишь, что я задолжал тебе алименты за пять лет? А вот тут ты просчиталась! Я безработный. И денег у меня нет. Так что все эти твои стенания бессмысленны. Вот так-то, дорогая! И ни один суд не заставит меня признать отцовство. Так что ты зря ко мне пришла. Это была плохая идея.

— Нет же! Кормить меня не надо. Я единственная наследница моего умершего мужа. У него больше нет родственников. У меня есть деньги. Много денег! Нам с Мишуткой не нужны деньги!

Исмайга растерялся. Он непонимающе посмотрел на Люсю, в глазах которой застыли слезы.

— Тогда что же тебе нужно?

— Мишутке нужен отец. Родной отец. Понимаешь?

— А почему ты решила, что я его отец? Ты же сама говорила, что была уверена в обратном. И что же случилось?

— Да он похож на тебя как две капли воды. Я блондинка, Александр был блондин, а Мишутка жгучий брюнет. Да и родимое пятно на бедре, как у тебя. Александр, царство ему небесное, наверняка сразу понял, что сын ему не родной, но даже и словом не обмолвился. Нянчился с ним, пока не слег окончательно. Два года лежал. Так что у Мишутки фактически отца не было. Рома! Ребенок должен воспитываться в полной семье. Поверь мне! Я за эти годы изменилась. Я знаю, что и ты изменился. Давай начнем все с чистого листа. Пожалуйста!

Люся замолчала. Исмайга тоже молчал. Известие о рождении сына ошеломило его. Мысли о смерти и вечности уже не занимали его. У него есть сын! Вот, значит, о чем говорил ему бродяга!

— Где мой сын? — хрипло спросил он Люсю.

— В песочнице.

— Где?!

— В песочнице. Здесь во дворе.

— Ты оставила ребенка одного?!

— Да. А что?

— Ты с ума сошла! Быстрее к нему!

Глава 67

Каким бывает счастье

Стриганов упивался каждой минутой своего счастья. Он заставлял себя не думать о страшной болезни Анастасии. «Надо жить настоящим, — говорил он себе. — Только настоящим. Есть прошлое и будущее. Но они призрачны, нереальны. Прошлое можно вспомнить. О будущем — помечтать. Но воспоминания и мечты отнимают время у настоящего. А ведь только настоящее можно назвать жизнью. Зачем красть у жизни ее счастливые мгновения? Зачем их омрачать пустыми страхами о возможности того, что еще не наступило? Какая все же великая мудрость заключена в словах: «Живи настоящим!» Завтра наступит неизбежно. Вот тогда я о нем буду думать. А сейчас буду просто наслаждаться жизнью!»

Приблизительно так же думала Анастасия.

И только Агата давала волю своим мечтаниям: «Да. Ромка говорил, что жизнь — очень сложная штука. Но если долго-долго терпеть, когда тебе плохо, если не плакать и не жаловаться, тогда обязательно произойдет чудо, и человек получит все, о чем мечтает, а может, даже еще больше! Вот со мной так и случилось. Теперь у меня есть дом и родители. Боженька у меня забрал маму, а теперь, когда он увидел, что я терпела и не плакала, что научилась зарабатывать, а не стала простой попрошайкой, как многие, то он дал мне новых родителей. И маму! И даже папу! Вот какое счастье! Боженька мне дал больше, чем я просила. Все так, как говорил Ромка. А моя мама сидит сейчас на облаке, смотрит на меня и радуется. Конечно, радуется! Родители всегда радуются. Когда их детям хорошо. Это тоже Ромка говорил. А Ромка обязательно станет летчиком. Чтобы его отец радовался за него. Когда они встретятся, то его отец обязательно обнимет его и скажет: «Я горжусь тобой, сынок!» Вот такая Ромкина мечта. Он мне ее по секрету рассказал, а потом пожалел об этом. Он почему-то решил, что все девчонки болтливы. А если я расскажу кому-нибудь Ромкину мечту, то она никогда не сбудется. Но я никому не расскажу! Никогда! Жалко, что Ромка до сих пор не знает, какое мне счастье привалило. Ну ничего! Даник мне пообещал, что мы найдем Ромку. Обязательно найдем! А Ромку, наверное, просто найти. Его ведь по телевизору показывали. Интересно, меня когда-нибудь покажут по телевизору? Хм. Если я буду мечтать и терпеть, то сбудется. Нужно терпеть, когда плохо. Но мне же теперь так хорошо. Как же быть? Ох, так не хочется больше терпеть».

Такие совсем не детские мысли рождались в кудрявой головке Агаты, пока она изображала глубокий сон, не смея ослушаться Анастасию, которая настаивала на том, что дневной сон для ребенка обязателен.

— Но я не хочу спать! — попробовала возразить она.

— Нет. Ты ляг, закрой глазки, и сон к тебе очень скоро придет. А все дети растут во сне. Ты об этом знаешь?

— Нет. Я никогда днем не спала, а все же выросла.

— Выросла, но ты еще все равно маленькая. А вот если бы ты спала днем, то выросла бы еще больше. Давай-давай, укладывайся и не спорь со мной!

Стриганов и Анастасия шептались. Как Агата ни прислушивалась, слов разобрать ей так и не удавалось.

«Интересно, — уже в полудреме думала девочка, — когда мы пойдем искать Ромку? Может, им напомнить?»

Стриганов держал Анастасию за руку.

— Знаешь, — печально улыбнулась Анастасия, — так хочется верить в чудо.

— Это ты о чем? — Даниил сжал пальцы подруги.

— Да так. Обо всем. Хочется жить долго и счастливо.

— Значит, все так и будет.

Анастасия вздохнула.

— Да. Но, увы, чудес не бывает. В понедельник мне нужно идти сдавать анализы. Всякий раз волнуюсь. Я, кажется, и не думаю ни о чем, но всякий раз задаюсь вопросом: «Сколько еще осталось: месяц, полгода, год, два?»

— А ты просто живи. Живи и радуйся каждой минуте. И чудо придет. Обязательно. Я буду с тобой рядом. И с нами будет Агатка. А может, мы этого пацана найдем, Ромку, — Стриганов улыбнулся. — Я его почему-то смешным представляю, рыжим и лопоухим, как я в детстве.

— Ну да! — подняла бровь Анастасия. — Ты не смешной и не лопоухий. Ты рыжее солнце ласковое и красивое!

— Ну, после таких слов, я обязательно задеру нос!

— И правильно! Задери! А ты думаешь, что нам надо разыскать этого мальчишку?

— А как же! Мы же пообещали Агате. В понедельник этим и займемся. Сдадим твои анализы, я возьму на работе день за свой счет, и попробуем этот вопрос решить. После анализов зайдем в загс, поставим штампы.

— В понедельник? — опять удивилась Анастасия.

— Не беспокойся, за деньги все возможно.

— Да ты просто Рокфеллер! У тебя так много денег?

— Не Рокфеллер, но на необходимые вещи хватает.

— Да. Чтобы удочерить Агату, штамп необходим.

— Даже не будь этой необходимости, я бы все равно настоял на штампе.

— Зачем?

— Не зачем, а почему?

— Почему?

— Потому что я тебя люблю и хочу, чтобы никто никогда не посмел в этом усомниться. Я Синяя Борода! У! Мое! — и Стриганов, смеясь, сгреб Анастасию в охапку.

Глава 68

Старые секреты

Воскресным вечером Ковард сидел в кресле у телевизора, невидящим взглядом следил за мелькающими картинками на экране и думал о невероятных сюрпризах, которые преподнесла ему судьба в эту последнюю неделю по-осеннему дождливого августа. Эти сюрпризы нельзя было назвать чересчур приятными, хотя предложение Брыкзы о свободной работе над темой, которая действительно вызывала в сознании Аркадия Францевича «творческий зуд», в иное время можно было бы отнести к редкой удаче. Однако Ковард не находил в своей душе и толики радости по этому случаю.

«В чем дело? — спрашивал он себя и по привычке прислушивался, ожидая ответа Злобного Я, но внутренняя тишина заставляла его самостоятельно продолжать собственную мысль. — Неужели меня перестала увлекать эта научная идея, которой я бредил такое долгое время? Возможно, перестала. Но почему? Это ведь не пустая прихоть, а жизненно важное исследование, которое спасет многие тысячи жизней. Взять хотя бы невесту Стриганова. Но почему это меня уже не так волнует, как прежде? Я могу спокойно работать и завтра уже проанализирую первый эксперимент. Еще недавно мысль об этом меня бы взволновала так, что я мог сойти с ума от счастья. А сейчас нет. Я совершенно спокоен. Почему? Эх, Злобный Я наверняка ответил бы на этот вопрос. Но увы. А может, не «увы», а к счастью, Злобного Я больше нет. Да, конечно, к счастью! Я теперь сам могу принимать решения, без чьей-то лукавой подсказки могу отвечать на свои вопросы. Хм… Злобный Я всегда отвечал на мои вопросы. И вот впервые в жизни у меня нет ответа на собственный вопрос. Да, на этот вопрос я не могу ответить. Я не знаю ответа. Хотя если откровенно, то у меня появилось какое-то необычное чувство. Мне кажется, что я все же знаю ответ, только не могу его сформулировать словами. Видимо, это то, что называют интуицией. Интуиция заменила Злобного Я? Как интересно! А что такое интуиция? Интуиция — это мудрость души. О! Точнее формулировки не найти! Мудрость души! А чем был для меня Злобный Я? — Ковард на секунду задумался и дал себе ответ: — Злобный Я — это болтливость моего ума. То есть, исходя из этого, исчезновение Злобного Я говорит о том, что я стал более мудрым. Так? Так».

Ковард по-прежнему вел мысленные диалоги. Однако эти диалоги качественно изменились: в них было больше внутренней свободы и, как казалось Коварду, больше логики.

«Да, я стал другим, — говорил себе Аркадий Францевич. — Я стал целостным, а значит, я не только обрел внутреннюю свободу, но и расширил свои духовные горизонты. Хм… Возможно, расширил. Ведь та часть сознания, которую занимал Злобный Я, теперь свободна. А значит, я могу думать шире. Так? Или нет? Не знаю. Злобный Я был моим внутренним голосом. И определенно он мне мешал. Чем же все-таки мне мешал мой внутренний голос? А мешал он мне тем, что постоянно втягивал меня в какие-то глупые споры, заставлял сомневаться, изменять уже намеченные планы, метаться из угла в угол. Он мне не позволял быть самим собой! Вот! Вот это истина! И я ее наконец осознал».

— Кадик! Чай будем пить? — раздался из кухни голос Эльвиры Павловны.

— Нет, — крикнул в ответ Аркадий Францевич.

— Почему? Чем ты там занят?

— Я смотрю телевизор.

Эльвира Павловна вышла из кухни.

— И что там? Что-то интересное?

— Да ерунда, — ответил Аркадий Францевич, — региональные новости. Как всегда, бред.

Эльвира устремила взгляд в телевизор и пыталась вникнуть в суть передачи.

— Почему бред? Репортаж о детях-сиротах. Это не бред. Это ужасно. Как много несчастных детей, — она покачала головой, — с ума сойти. А какие все хорошенькие.

На экране появилось лицо миловидной девушки, бравшей интервью у работников детдома.

— А вот Рома Иванчук, на судьбу которого выпали нелегкие испытания, попал в Детский дом № 6 несколько дней назад, — бодрым голосом сообщила журналистка.

— Рома, расскажи о себе.

— А что рассказывать? Не знаю.

— Расскажи, кто твои родители, где ты жил все это время, как попал в детдом?

— У меня нет родителей. Нет, точнее, у меня есть папка. Он летчик. И я буду летчиком.

— Ты мечтаешь поступить в летное училище?

— Да. В летное или суворовское.

— Замечательно! Значит, ты хочешь быть военным?

— Да. Ну, если не военным, то следователем. Главное, чтобы у меня было оружие.

— Оружие? Зачем оно тебе?

— С оружием легче жить. Никто тебя обижать не станет. Да и вообще, оружие — это сила.

— Ты хочешь стать сильным?

— Я и так сильный. А еще я хочу быть умным. Учиться хочу.

Кадр сменился, и улыбающаяся журналистка, подводя итог своему репортажу, с пафосом провозгласила:

— Дети-сироты — это забота не только государства, но и всякого добропорядочного гражданина нашей большой страны.

— М-да, — улыбнулся Ковард, — смешной мальчуган. В таком возрасте все хотят быть героями, робин гудами. А вот учиться хотят немногие.

— Да, — вздохнула Эльвира Павловна, — славный мальчуган. Симпатичный. Ему лет одиннадцать. Да?

— Похоже, — кивнул Аркадий Францевич, — где-то так.

— И нашему сыну могло быть столько же.

Аркадий Францевич удивленно поднял глаза.

— Нашему сыну? Какому нашему сыну? О чем ты говоришь?!

— Да, Кадик. У нас мог быть сын. Или дочка. Лет одиннадцать назад я была беременна.

— Ты была беременна! И я об этом ничего не знал?!

Эльвира Павловна опустила голову:

— Да. Ты был занят своей работой. А меня только назначили главным бухгалтером. Мне казалось, что карьера важнее детей, казалось, что еще не время, потом как-нибудь. А потом уже ничего не было…

Ковард вскочил с места:

— Как? Как ты могла?!

— Кадик! Ты же всегда получал копейки! А ребенку столько всего нужно! Я… я…

Эльвира Павловна заплакала.

Ковард не мог прийти в себя. Он покачал головой и с горечью спросил:

— Ну почему ты мне не сказала?

Эльвира вытерла слезы фартуком:

— Всю жизнь себя за это корю. Был бы у нас ребенок, может, все было бы по-другому.

Эльвира тяжело опустилась на стул:

— Я теперь часто об этом думаю.

Ковард сел обратно в кресло, рассеянно нажал на кнопку пульта и погасил экран телевизора. Необыкновенная тоска сжала его сердце. В голове не осталось ни одной мысли. Тяжелая тишина повисла в комнате.

— Знаешь, Кадик, — в конце концов произнесла Эльвира Павловна, — я много передумала за эти дни. Неправильно мы с тобой живем.

— Да? Я неправильно живу?

— Вот видишь, как ты сразу! Я сказала «мы». Наши отношения всегда были напряженными, как мне кажется, по одной простой причине: потому что у каждого из нас есть «я», но нет «мы». Ты сам по себе, я сама по себе. Вроде вместе, а «цемента» между нами нет.

— Странно мне это слышать от тебя. Ведь это ты все время чем-то недовольна, тебя все время что-то не устраивает: и то не так, и это не этак! Ты никогда не брала в расчет мое мнение, — Аркадий Францевич распалился не на шутку. — Ты даже не сочла нужным сообщить мне о своей беременности! А теперь оказывается, что наши отношения были напряженными по причине, что у каждого из нас есть «я». Да! У меня есть свое «я», и мне надоело, что ты с ним не считаешься!

— Все, Кадик! Не нервничай! — Эльвира Павловна прикрыла глаза рукой. — Давай не будем ссориться. Я больше не хочу скандалов. Давай попробуем жить по-новому.

Аркадий Францевич удивленно посмотрел на супруг у. Он раньше не слышал от нее таких речей. Выходит, что и Эльвира Павловна стала другой? Странные вещи происходят в последнее время. И все началось с неприятного сновидения. Но в реальности все меняется к лучшему.

— Хорошо. Давай жить по-новому. По-новому — это как? Что ты предлагаешь?

— Я тебе скажу. Только не говори сразу «нет».

— Хорошо.

— Кадик, давай все же возьмем ребенка из детдома.

— Нет. Я же тебе уже говорил. Это невозможно. У ребенка может быть плохая наследственность.

— Плохая наследственность — это что? Инвалид?

— В каком-то смысле да. Моральный инвалид. В его мозгах могут быть непреодолимые пороки. Например, он может иметь тягу к воровству, или алкоголизму, или еще чему-нибудь ужасному. Понимаешь?

— Конечно, про мозги ты знаешь лучше. Но я знаю, что любовь может победить все пороки и все болезни. Главное, чтобы любви было больше, чем порока!

— Это эмоции! — махнул рукой Ковард. — К тому же воспитание ребенка — очень ответственно!

— Конечно, — ответила Эльвира Павловна. Она уже не пыталась вытирать слезы. — Действительно ответственно! Тогда уже просто так из дому не уйдешь! Если, конечно, совесть есть!

Ковард вздохнул и покачал головой:

— Элечка! Не надо плакать. Послушай, но мы же уже не молодые люди. Куда нам маленького ребенка?

— Давай возьмем этого мальчишку, что учиться хочет. Как будто специально для меня сюжет показали! Хороший такой, белобрысый. И улыбка такая!

Ковард задумался:

— Эля! Дети — это не игрушка! Поиграл — и выбросил!

— Послушай! — пыталась убедить мужа Эльвира Павловна. — Я ведь не прошу тебя сразу оформлять документы на усыновление. Давай пригласим мальчика к нам домой. Познакомимся с ним поближе. Пусть поживет вместе с нами недельку-другую. Там видно будет!

— Ну если так, то хорошо, — вздохнул Ковард. — Давай выпьем чаю да пойдем спать. Устал я что-то.

Глава 69

Снова загадки

«Темнота. Надо же, темнота такая, хоть глаз выколи! Опять этот сон! Хотя что-то не так. Почему я ничего не вижу? А нет, небо вижу. Звезд мало, оттого, наверное, и темень такая. Где же эта чертова луна с ее лунной дорожкой?»

Аркадий Францевич напряженно вглядывался в черное небо с неяркими малозаметными звездами, стараясь не прозевать появление холодного светила. И действительно, луна не заставила себя долго ждать. Черный край небес озарился зеленоватым свечением, и на середину небосвода выкатился светящийся, словно лампочка в тысячу ватт, медный таз для варенья.

«Луна! — с удовлетворением отметил Аркадий Францевич и вжал голову в плечи, ожидая звонкого падения таза, зафиксировав в сознании молниеносную мысль о том, что при падении с высоты, равной расстоянию от Земли до Луны, всякий медный таз превращается в головку французского сыра.

Однако в этот раз луна не упала. Она раскачалась, словно маятник старинных часов, и забряцала, как библейский кимвал.

«Что-то новенькое, — подумал Ковард и с удивлением обнаружил, что находится в зеркальном лабиринте и что он не крыса, а вполне симпатичный и привлекательный мужчина, правда, не имеющий ничего общего с реальным Аркадием Францевичем Ковардом.

«О! — воскликнул Ковард, разглядывая в ломаных зеркалах свои многочисленные отражения. — Как я привлекателен! И костюмчик на мне просто загляденье! Как он выгодно подчеркивает мою замечательную фигуру! Йо-хо! А этот сон мне нравится!»

Ковард ясно осознавал то, что находится в реальности сна, но при этом ему удавалось не терять ощущения действительной реальности: мягкая подушка, слегка сбитое тяжелое пуховое одеяло, пышное тело Эльвиры, спящей рядом, звуки все усиливающегося дождя за окном, нудно тарабанившего по откосам, да лай голодных дворовых собак.

Но и это двойственное ощущение реальности не мешало ему испытывать радость от такого кардинального перевоплощения в своем сновидении.

«Однако я красавчик! — думал Ковард, вертясь перед зеркалом и наслаждаясь грациозностью своих движений. — Надеюсь, этот сон будет приятным».

Он прищурил глаза, пристально рассматривая свое отражение в зеркале, и в этот момент заметил некую странность. В отражении он был привлекательным моложавым франтом с немного нагловатой самодовольной улыбкой, в то время как сам Ковард не ощущал на своем лице улыбки, да и руки отражение держало в карманах, а руки Коварда были свободно опущены. Удивленный этой странностью Аркадий Францевич поднял руки и развел их в стороны. Отражение же, как ученик на уроке физкультуры, нехотя повторило это движение, но тут же добавило свой элемент — скрестило руки на груди.

«Да, начинаются странности, — подумал Ковард без тени огорчения. — Надо выбираться из этого Зазеркалья».

Ковард поднял голову. Луна, прикрепленная к тонкой серебряной нити, уходящей куда-то высоко в необозримое небесное пространство, все еще раскачивалась, правда, с заметно меньшей амплитудой.

«Интересно, — подумал он, — насколько прочна эта нить? С виду она совсем тоненькая. Может ли она оборваться?»

Но луна внезапно остановилась, и Аркадий Францевич почувствовал приятное тепло под ногами. Это ощущение вызвала появившаяся на полу Зазеркалья лунная дорожка.

«Ага. Новый сон со старыми правилами. Хорошо, я не стану терять время. Чем лучше понимаешь правила, тем легче играть. Вперед!»

И Аркадий Францевич, резко развернувшись на каблуках удобных и мягких кожаных туфель, легко и неожиданно быстро побежал по лунной дорожке. Он бежал, высоко поднимая и выбрасывая вперед свои сильные ноги, а его отражения несколько мгновений оставались в ломаных зеркалах неподвижными, затем неожиданно оживали и одно за другим поворачивали головы, провожая взглядом бегущего. Когда тот скрывался за поворотом, отражения, словно фантомы, исчезали.

«Я бегу! Бегу! — с восторгом думал Ковард. — Это ведь не шахматная доска, с которой можно свалиться!»

Не успел он так подумать, как почувствовал, что земля ушла из-под ног. Стремительное внезапное падение заставило Аркадия Францевича крепко зажмурить глаза и задержать дыхание. Удар при приземлении Ковард почувствовал как некий щелчок в сознании, вызвавший на мгновение сильную панику, которая тут же сменилась приятным спокойствием. Он увидел себя лежащим на хирургическом столе с плотно закрытыми глазами. Но это видение нисколько не тревожило сознание Коварда. В его ушах зазвучала странная китайская музыка, и тонкий женский голос запел:

Круглая луна —

Лицо послушной гейши.

Смотри и чувствуй.

И действительно, видение сменилось. Аркадий Францевич перестал видеть себя, а увидел бескрайнюю линию горизонта, которая соединяла две синие спокойные, но по ощущениям живые, дышащие плоскости — небо и океан. Легкие Коварда наполнились свежим пьянящим обогащенным кислородом воздухом, который мгновенно вызвал в сознании ощущение счастья и радости. Оно было немного разбавлено болью в области лба, несильной, но обжигающей. Однако Ковард, поддавшись состоянию блаженства, старался не обращать на эту деталь внимания. Он слушал китайскую музыку, пытался понять смысл песни, но мозг его был как никогда ленив и туманен.

Ему снились космическое небо, парад планет, черные дыры вселенной, рождение и гибель звезд, появление Солнца, зарождение жизни на Земле. Он незримо присутствовал при строительстве египетских пирамид, участвовал в крестовых походах, выращивал цветущие сады, наблюдал и изучал жизнь насекомых, пресмыкающихся, млекопитающих. Он посещал секретные лаборатории и следил за ходом экспериментов, анализировал культурное мировое наследие, разбирался в единстве и различиях существующих и давно забытых религий, участвовал в благотворительных и миротворческих движениях, жил во дворцах и прозябал в трущобах. Время в его сознании сплелось в один тугой клубок, так что невозможно было различить — где прошлое, где настоящее, где будущее. Ковард воспринимал эти глобальные знания, которые постигало его сознание, без эмоций, переживаний и удивления.

Они укладывались в его памяти, словно сухая математическая информация — давно понятая, просчитанная, но по каким-то причинам забытая, которую все же пришлось вспомнить.

Параллельно Аркадий Францевич ощущал, как активно начинают работать и взаимодействовать отделы его головного мозга, вызывая интенсивное кровообращение, которое в свою очередь заставляло весь организм очищаться и омолаживаться.

Когда видения закончились, Аркадий Францевич открыл глаза. Из тумана выплыл силуэт человека, склонившегося над ним. Ковард понял, что он находится в операционной, а человек, стоящий рядом, — хирург. А когда же туман рассеялся окончательно, Аркадий Францевич узнал своего мистического преследователя — бродягу.

— Как самочувствие? — улыбнулся тот беззубым ртом.

В какое-то мгновение Ковард испытал чувство, похожее на страх, но мысль, мелькнувшая в голове: «Это сон!», тут же вернула ему полное спокойствие.

— Пока не знаю, — честно, без раздражения ответил Ковард.

— Ну-ну, ничего. Разберешься со временем. Хочешь встать?

— Я хочу проснуться, — ответил Ковард.

— Так ты уже проснулся, — бродяга протянул Коварду руку. — Давай помогу.

Ковард встал.

— Где я? Я же еще во сне?

— А! Ты об этом? — не дождавшись ответной реплики Коварда, бродяга пожал плечами. — А, собственно, какая разница? Ну, во сне. Хочешь чего-нибудь?

— В смысле?

— Ну, поесть, попить, поразвлечься?

Ковард хохотнул:

— Ну и дела! И что же, я пожелаю, а ты исполнишь? Как джин из волшебной лампы, да?

— Типа того. Благотворительная акция для прооперированных.

— Прооперированных?

— Ага. Операция по расширению сознания.

— А! Ясно, — Ковард вздохнул. — Нет, ничего не хочу.

Бродяга просиял:

— Превосходно! Операция прошла успешно. Поздравляю и тебя, и себя! Блеск!

Ковард устало улыбнулся:

— И что теперь делать?

Бродяга снял с рук хирургические перчатки и бросил их на пол:

— А ничего! Живи! Кстати, ты очень невнимательно отнесся к моему подарку.

— К какому подарку?

— Вот видишь! Я прав. Впрочем, я всегда прав. Я тебе подарил учебник, а ты его оставил без внимания, хотя я предупредил, что он тебе может ой как пригодиться!

— А! Речь идет о «Моей системе» Нимцовича?

— Да. Но это совсем не то, что ты предполагаешь. Да и фамилия Нимцович указана только на обложке, а на самом деле, это моя система, и шахматы к ней имеют только косвенное отношение.

Аркадий Францевич удивленно поднял бровь:

— Я не хочу вас огорчать, но в этом учебнике ничего нет.

Теперь пришла очередь удивиться бродяге:

— Как ничего нет?

— А вот так! В этой книге просто чистые листы. Брак типографии, что ли?

Бродяга несколько секунд с удивлением смотрел на Коварда, а потом расхохотался:

— Брак типографии? — смеясь, переспросил он.

— Ну да! А что здесь смешного?

— Прости-прости, — замахал руками бродяга, пытаясь подавить смех. — Ты прав, смешного в этом ничего нет. Просто я не перестаю удивляться тому, как беспечно и невнимательно люди относятся к сокровенным знаниям! Неужели тебе, баранья башка, не понятно, что эта книга создана не в типографии?

Ковард с некоторым недоумением прислушался к себе. Такой откровенно пренебрежительный тон собеседника не вызвал в нем раздражения: внутреннее состояние Аркадия Францевича было спокойным и благостным. Он промолчал, ожидая объяснений бродяги.

— В чистых листах, — продолжил бродяга, — и заключается сокровенная мудрость. Когда человек запутался в своих дорогах, когда его мысли стали грязным слипшимся клубком, когда его поступки непредсказуемы и глупы, когда он перестает думать о счастье — самое время открыть эту книгу и последовать ее рекомендациям: начать все с чистого листа! Неужели ты этого не понял?

— Если честно, то нет, не понял, — признался Ковард.

Бродяга снисходительно улыбнулся:

— Ну ничего. Теперь ты будешь гораздо понятливее. Ладно, уже утро, тебе пора возвращаться. Я думаю, что ты сможешь легко разобраться со всеми своими проблемами. Но если у тебя возникнут вопросы, то мой тебе совет: полистай учебник, в нем ты найдешь ответ на любой вопрос.

— Ответ — это чистый лист?

— Не всегда. Не ленись, листай, в книге не так много страниц, не больше, чем недель в твоей жизни. Удачи. Я буду за тобой наблюдать.

Глава 70

Утро нового дня

Аркадий Францевич опять открыл глаза. В этот раз его взору предстали выцветшие обои стен его собственной спальни.

«Наконец-то проснулся», — подумал он. В мозгах, как эхо, резонировала фраза бродяги: «Я буду за тобой наблюдать».

«Да, — продолжил оборванную мысль Аркадий Францевич, — сны становятся все более и более интересными и пугающими. А вот имеют ли они какой-то смысл? Или это по-прежнему отражение работы моего подсознания? Знать бы ответы на эти вопросы. Все началось с зеркального лабиринта, а затем, как волны бушующего океана, понеслись эти невероятные фильмы! Как будто мне открывали все тайны вселенной. И все в одном сне! С ума сойти можно! Кто управляет моими снами? Бродяга? Бродяга. И опять бродяга. Напомнил мне о своей книге. Да-а. Все необъяснимо и загадочно. Однако пора на работу».

Аркадий Францевич, стараясь не потревожить сон супруги, тихонько встал с постели. Он впервые за много лет не стал делать утреннюю гимнастику, а сразу пошел умываться.

«Как же в жизни все относительно, — рассуждал Ковард, густо намазывая щеки пеной для бритья. — Еще в прошлую среду, после разговора с Брыкзой, я думал о том, что свой главный выбор должен буду сделать сегодня, в понедельник. Каким же я был глупцом! Человек каждую минуту, даже не минуту, а каждое мгновение делает свой главный выбор. И от совокупностей его выборов зависит не только его жизнь, но и жизнь всей вселенной! Конечно, в той или иной степени. Иногда эта степень настолько ничтожна, что ни заметить, ни осознать эту зависимость человеческому разуму невозможно. А с другой стороны, разве мы сами определяем свой выбор? Кажется, в Библии сказано: «Ни один волос не упадет без Моего ведома». Хм. Откуда я это знаю? Я ведь не читал Библию! А! Я ведь ее изучал сегодня во сне! И Тору. И Коран. Хм».

Аркадий Францевич прервал свое бритье. За несколько мгновений в его голове, словно вихрь, пронеслись все знания, накопленные человечеством в области различных религий. Ковард опешил. Разве может человеческий мозг хранить столько информации? Значит, операция, перенесенная во сне, действительно была?

«Боже, как с этим жить?» — в ужасе подумал он.

Но это состояние растерянности и паники длилось не более нескольких секунд, хотя Коварду они показались бесконечно долгими.

«Так, достаточно! — категорично остановил поток собственных мыслей и эмоций Аркадий Францевич. — Достаточно истерики и паники. Все, что ни делается, делается к лучшему. Эту фразу я определяю как свое новое жизненное кредо».

— А ты тут? — услышал он непривычно ласковый голос Эльвиры Павловны. — С добрым утром.

Ковард повернул голову. Жена излучала свет дружелюбия:

— Ты сегодня решил не делать зарядку?

Ковард невольно улыбнулся в ответ:

— Да. Не то настроение. Понедельник и так день тяжелый.

— Ну и правильно, — одобрила Эльвира Павловна. — Отдохни. Станешь олимпийцем на день позже. Ой! Что это у тебя с глазами?

Ковард перевел взгляд в зеркало:

— А что у меня с глазами?

— Не знаю. Что-то не так.

— Что не так? — удивился Аркадий Францевич. — Красные?

— Да нет. Взгляд какой-то странный.

— Странный? Что в нем странного? — Ковард пристально посмотрел на свое отражение в зеркале. — Взгляд как взгляд. Что ты придумала?

— Да? Наверное, показалось. Чайник поставить?

— Лучше свари кофе.

— Ага, — и Эльвира Павловна исчезла, а вскоре по всей квартире разнесся пьянящий аромат свежезаваренного кофе.

Ковард закончил бриться и прошел на кухню. Оказалось, что уже готовы сладкие гренки, сварены яйца всмятку, а невесть откуда взявшиеся деликатесы — сырокопченая колбаса и голландский сыр — нарезаны тончайшими ломтиками и узорно выложены на тарелку.

— О! — радушно улыбнулся Аркадий Францевич. — С утра такой сервис, что и на работу не хочется идти.

Эльвира Павловна восприняла это замечание как приятный комплимент и, улыбнувшись, спросила:

— Кофе с молоком?

— Да, — ответил Ковард, усаживаясь за кухонный стол, — можно и с молоком. Ты тоже будешь сейчас завтракать?

— Только кофе выпью. Хочу сегодня до обеда сходить в детский дом, найти этого мальчишку, которого вчера показывали в передаче.

— Что, прямо сегодня? — удивился Ковард.

— Да. А зачем откладывать? На работе появлюсь после обеда, ничего страшного: квартальный отчет без меня сдали, так что можно не торопиться.

— Как-то ты резко, — не мог прийти в себя Аркадий Францевич. — Может, стоит все еще хорошенько обдумать?

Взгляд Эльвиры Павловны стал колючим, но она тут же, как опомнившись, прикрыла на секунду глаза, а когда вновь их открыла, то взгляд, словно солнце, излучал тепло и свет.

— А давай так, — улыбнулась она, — мы возьмем его на две недели, присмотримся, пусть и он привыкнет, а потом уже будем какие-то судьбоносные решения принимать. Это будет некий опыт и для нас, и для мальчишки. Аркадий! Неужели я так и умру с нереализованным материнским инстинктом?

— Вот те на! Умру! Скажешь тоже! С чего бы это?

— Ну мы все не вечные. А своих детей нам уже точно не иметь.

Аркадий Францевич махнул рукой:

— Хорошо. Поступай как знаешь.

Глава 71

Понедельник — день тяжелый

Аркадий Францевич шел на работу. Впервые в жизни он не считал шаги и голова его была свободна от мыслей. И несмотря на то что с утра Эльвира Павловна озадачила его своим настойчивым желанием взять на воспитание ребенка из детского дома, выйдя из подъезда на улицу, Ковард тут же забыл об этом факте. Его абсолютно ничего не тревожило, и он чувствовал себя превосходно. Один раз мимолетно он вспомнил о предстоящем, по предположению, не очень приятном разговоре с Брыкзой, но мигом отогнал от себя эту мысль.

«Будь как будет», — решил Аркадий Францевич.

Он глубоко, всей грудью вдыхал прохладный сырой воздух, любовался кружением падающих осенних листьев, беззастенчиво рассматривал встречных прохожих, иногда останавливался и, задрав голову вверх и прищурив глаза, глядел на плывущие по серому низкому небу кудрявые облака. Из-за этого на свой путь Ковард потратил около получаса и зашел в лабораторию за три минуты до начала рабочего дня.

Стриганова на месте еще не было. Этот факт удивил Аркадия Францевича: обычно Данька к моменту появления самого Коварда уже сидел за столом перед расставленными на доске шахматами и держал шахматные часы в руках. Это был своеобразный ритуал, в котором обязательно первой фразой после приветствия были слова: «По три, по пять?»

«Странно, — подумал Ковард, — где же это Стриганов? Он ведь знает, что нам нужно идти к начальству! Не хватало еще, чтобы Брыкза начал сразу орать по поводу опозданий на работу!»

Не успел Аркадий Францевич закончить свою мысль, как в лабораторию буквально ворвался разгоряченный Стриганов и на одном дыхании выпалил целую тираду:

— Доброе утро! У меня сегодня сумасшедший день! Я через три часа расписываюсь! Еще мне нужно в комитет по опекунству! Мы с Анастасией хотим удочерить ребенка! Я помню о нашей договоренности!

Надеюсь, Брыкза не станет нас мариновать в своем кабинете?! Иначе мне придется написать заявление за свой счет! Мне по закону при этих обстоятельствах положены три дня! Как ваши дела, Аркадий Францевич? Все утряслось?

— Отдышитесь, Даниил! — улыбнулся Ковард, наблюдая за тем, как Стриганов торопливо зачем-то перекладывал на своем рабочем столе папки, бумаги, блокноты, листки с пометками и записями. — Не торопитесь, а то непременно потеряете уйму времени. Брыкза, я думаю, нас пригласит с минуты на минуту. Я, кстати, в выходные начал экспериментальную часть нашего проекта, но пока ничего не смотрел, не анализировал. Ну а вам, я так понял, сегодня не до работы. О каком ребенке вы вели речь? У вашей невесты есть ребенок?

— Нет. Это не ее ребенок. Мы решили удочерить си роту, — ответил Стриганов, не прекращая рыться в бумагах на своем столе.

— Сироту? С ума сойти, прямо эпидемия какая-то! Да что вы там ищете, Даниил?

— Вы будете смеяться. Ковард! Я потерял паспорт! Комедия! Мне сегодня расписываться, а я паспорт не могу найти! Помнится, я его как-то вытягивал из портфеля на работе. А куда потом положил — не помню!

— Ну вы даете, Даниил! В вашем возрасте такая забывчивость непростительна!

— Да, вы правы. Я сам в шоке. Если я потерял паспорт, то даже и не знаю, что мне делать! Без паспорта ни о какой женитьбе не может быть и речи. Я так умолял заведующую загсом!

— А вот представьте себе, Даниил: я знаю, где ваш паспорт!

— Где? — изумленно округлил глаза Стриганов.

— У Зоси! — торжествующе произнес Ковард. — Помните, она просила вас принести паспорт, что-то ей нужны были ваши данные для каких-то отчетов? Вы ей отдали паспорт, и что-то я не припомню, чтобы она вам его возвращала.

Стриганов стукнул себя по лбу:

— Точно!

В эту же минуту в проеме двери показалась кудрявая головка Зоси:

— Ковард, Стриганов! К начальству! Что у вас с телефоном? Я опять не могу дозвониться!

— Зося! — воскликнул Стриганов, бросаясь к двери. — Зося, постойте!

— В чем дело? — пролепетала Зося, испугавшись столь бурных проявлений эмоций. — Что случилось?

— Мой паспорт случайно не у вас?

— Какой паспорт? Что за паспорт? Не знаю никакого паспорта! — на всякий случай по-боевому, с вызовом ответила Зося. — Мне еще только ваших паспортов не хватало!

Тут и Ковард не смолчал:

— Ну как же! Зося! Вспомните, вам нужно было заполнить какие-то анкеты для отдела кадров, вы не нашли личную карточку Стриганова и попросили у него паспорт. Он вам его дал в руки прямо здесь, в лаборатории. Я это очень хорошо помню.

Выражение лица девушки стало задумчивым:

— А! Что-то припоминаю. Так это когда было! И что, я разве его не вернула?

— Нет! — в один голос воскликнули Ковард и Стриганов.

— Если я этот паспорт не вернула, значит, он у меня в сейфе. А если его в сейфе нет, значит, я его вернула. Идемте. Вам все равно нужно к Теодору Ивановичу.

— Железная логика, — иронично улыбнулся Ковард.

Зося кокетливо улыбнулась, и ее кудрявая головка исчезла за дверью.

— Хоть бы этот несчастный паспорт нашелся! — умоляюще поднял глаза к небу Стриганов.

— Найдется, — уверенно подбодрил товарища Ковард. — Ну что, пойдем предстанем пред ясными очами начальства?

— Да. Но сначала паспорт!

— О боже! — артистично вздохнул Аркадий Францевич. — Как же вам не терпится связать себя тяжкими узами супружества! Когда в организме бушуют гормоны, мозговая деятельность притупляется. Глядя на вас, я наблюдаю бесспорное подтверждение этому факту.

— Возможно, — кивнул Даниил и распахнул перед Ковардом дверь, пропуская того первым на выход из лаборатории, — но природа есть природа. И это тоже факт, от которого просто так не отмахнешься.

До самой двери приемной коллеги обменивались ничего не значащими репликами по поводу предстоящей перемены в жизни Даниила. В приемную Стриганов вошел первым и тут же с порога спросил:

— Зося, паспорт нашелся?

Девушка хмыкнула, пожала плечиками и безразлично повела глазами, указывая на край стола, где уже лежал паспорт Стриганова.

— Вот. Сами виноваты. Это вам нужно помнить о своих документах, а не мне. Сами дали, сами забрали. Тогда никакого пожара не будет.

— Вы, как всегда, правы, Зосенька, — галантно улыбнулся Ковард.

— Еще бы! — гордо кивнула Зося и добавила: — Зайдите. Уже спрашивал.

Когда Стриганов и Ковард переступили порог кабинета начальника, Теодор Иванович вопреки своему обыкновению встал им навстречу.

— Проходите-проходите, присаживайтесь. Ну-с, — продолжил он, вернувшись в свое кресло, — чем порадуете?

— Пока ничем, — ответил за двоих Ковард. В голосе его не было и тени лести. А следующий вопрос и вовсе прозвучал раздраженно и вызывающе: — Собственно, а чего вы от нас ожидаете?

Брыкза сделал недовольную гримасу — он не мог терпеть, когда кто-то говорит не то, что он хочет слышать, а уж о том, чтобы задавать вопросы, и речи быть не могло. Пока Брыкза молчал и закипал, как чайник, оставленный на плите, Стриганов сидел, опустив голову — он предпочел не участвовать в разговоре, понимая, что такой вызывающий тон Аркадия Францевича непременно накличет начальственную истерику.

И Стриганов не ошибся.

— Чего я от вас ожидаю? Это вы от меня ожидаете! Ожидаете, что я буду смотреть сквозь пальцы на ваше разгильдяйство, лень и профессиональную…

Брыкза сделал в крике небольшую паузу, глубоко вдохнул воздух, подбирая в собственном своеобразном лексиконе наиболее обидное слово, а, найдя его, вскочил с места и, подбежав почти вплотную к Коварду, продолжил фразу:

— Профессиональную импотенцию! Чем вы занимались целых три дня? Неужели нельзя было получить хоть какой-то результат?! Я же вас предупреждал, что в понедельник жду вас с подробным отчетом! И что я вижу? Что я слышу? Наглый вопрос: «Чего вы от нас ожидаете?» Распустились! Никакого понимания текущего момента. Саботаж!

Брыкза распалялся все больше. Его выкрики вскоре стали напоминать лай злобной собачонки. Ковард уже пожалел о своей дерзости исключительно потому, что звуковые вибрации начальственного крика, казалось, испытывали на прочность барабанные перепонки, и если эта гневная тирада затянется, то головной боли не избежать. Но, как обычно, Брыкза неожиданно прервал поток своего возмущения на полуслове, вернулся на место, сел в кресло и замолчал, а потом, подняв глаза на Коварда, спокойно сказал свою непременную фразу:

— Ну, вы меня поняли.

Коварда не удивило поведение Брыкзы, он за годы работы в институте хорошо изучил характер начальника и понимал, что эти гневные речи ровным счетом ничего не значат — их нужно воспринимать так же, как плохую погоду. Поэтому он выдержал взгляд шефа и медленно, выговаривая каждое слово, задал вопрос:

— А вы полагаете, Теодор Иванович, что научные открытия можно регламентировать по времени?

— Да. Я в этом уверен, — безапелляционно заявил Брыкза. — В науке всегда формулировались задачи и назначались сроки. Вы разве этого не знаете?

— Да, знаю, — криво усмехнулся Ковард, — пятилетку в три года. Но это не тот случай. Я понимаю, вам хочется поскорее надеть лавровый венок, но я намерен вас еще раз огорчить: я понял, что моя идея создания генной вакцины абсурдна.

— Как?! — воскликнул Брыкза и гневно сдвинул брови.

Стриганов тоже с удивлением посмотрел на Коварда. Но Ковард был невозмутим. Его взгляд был тверд, осанка идеальна, и весь его облик говорил об уверенности и собственном достоинстве. Таким Коварда ни Брыкза, ни Стриганов никогда не знали.

— Объяснитесь, Аркадий Францевич! — потребовал Брыкза, но в его голосе уже не было начальственной интонации, скорее это было сказано недоуменно и растерянно.

— А что объяснять? — все с тем же достоинством ответил Ковард. — Вы ведь, помнится, сами говорили о морали, гуманизме. Не так ли?

— При чем здесь это? — отмахнулся Брыкза.

— А вы подумайте. Иногда, знаете ли, полезно думать. Все ясно: я прекращаю свои разработки, все свои записи уже уничтожил. Вы можете начать самостоятельную работу над этой темой. В этом случае я даже не стану претендовать на авторство идеи. Я просто буду заниматься тем, за что мне государство платит зарплату.

— А вы? — Брыкза перевел взгляд на Стриганова. — Вы тоже отказываетесь работать?

Стриганов пожал плечами:

— Ну, я вообще не в теме.

— Неправда! — Брыкза вскочил с места. — Вы хотите меня облапошить! Оставить на обочине! А это я покрывал ваши несанкционированные разработки! Да я вас в порошок сотру! Я вас посажу!

Брыкза опять распалился. Он забегал по кабинету, размахивая руками и тыкая пальцем то в Коварда, то в Стриганова, выкрикивал угрозы и оскорбления.

Ковард некоторое время наблюдал за беснующимся начальником, а потом неожиданно резко встал и медленно двинулся в сторону Брыкзы.

Это молчаливое движение, а главное — взгляд Коварда, в котором чувствовалась необъяснимая сила, напугали Брыкзу.

— Что вы себе позволяете? — выкрикнул он и выставил вперед кулаки, как боксер на ринге. — Не подходи!

— Послушай, ты, — прошипел Ковард, — ничтожество! Если ты еще раз откроешь свой рот, то это не ты, а я тебя в порошок сотру. У меня имеются достоверные копии некоторых документиков, которыми могут заинтересоваться соответствующие органы, и тогда не мы, а ты сядешь. Сядешь. И надолго, — Ковард взял Брыкзу за пуговицу пиджака так же, как это обычно делал сам Брыкза, и, потянув на себя, спросил: — Я доступно изложил свою мысль?

— Доступно, — пролепетал Брыкза.

— Вот и чудно, — улыбнулся Ковард и отпустил пуговицу. — Я рад, что мы пришли к взаимопониманию. Мы можем идти?

— Да, — кивнул Брыкза.

— Спасибо, Теодор Иванович. Хорошего дня, — Ковард повернул голову в сторону Стриганова: — Даниил, вы остаетесь?

— Нет-нет! — воскликнул Стриганов, вскочив и ринувшись к двери, но прежде чем исчезнуть за ней, обернулся в сторону Брыкзы: — Всего доброго!

Ковард двинулся вслед за Стригановым, Брыкза молча провожал его испуганным взглядом. У двери Аркадий Францевич обернулся:

— Кстати, у Стриганова сегодня свадьба. Он напишет заявление на освобождение от работы. Не возражаешь?

— Нет, конечно, пусть напишет. Никаких возражений, — словно японский болванчик закивал головой Брыкза.

Ковард растянул губы, изображая на своем лице прощальную улыбку, и покинул кабинет.

Стриганов ждал Коварда за дверью.

— Ну вы даете, Аркадий Францевич! — восхищенно выдохнул Стриганов.

— А что произошло? — заинтересованно спросила Зося. Она, как всегда, хотела быть в курсе любых событий.

— Работайте, Зося. Вас это не касается, — ответил Ковард, направляясь к выходу из приемной.

— Подумаешь, — обиженно пожала плечиками Зося. — Какие мы все из себя важные!

Глава 72

Удивительная книга

— Вы что, действительно хотите прекратить работу над генной вакциной? — спросил Коварда Стриганов, как только они вышли за порог приемной.

— Не знаю. Возможно. Но работать во славу Брыкзы я точно не буду.

— Подождите. Но ведь если продолжать работу, то нам нужны реагенты, чистая линия, оборудование и много чего другого. Кроме Брыкзы, нам этого никто не даст.

— Ой ли? — прищурил глаз Ковард.

— Нет? — удивился Стриганов. — А кто нам это даст?

— Бог, — спокойно, не поворачивая головы, ответил Ковард и продолжил свое движение по институтскому коридору.

Стриганов от неожиданности открыл рот и остановился. У него мелькнула мысль, что Аркадий Францевич тронулся умом — настолько разительными были перемены в поведении и в суждениях коллеги.

Опомнившись, он догнал Коварда и, забежав вперед, попытался заглянуть ему в глаза. Тот остановился и улыбнулся:

— Что, Даниил, пытаетесь убедиться, не сошел ли я с ума? Не волнуйтесь, я в полном порядке. Я помню, что обещал вам не покладая рук и не жалея сил работать над созданием генной вакцины, чтобы спасти вашу невесту, но у меня есть твердое убеждение, что все у вас будет отлично и без моего участия.

— То есть, я так понял, мы не будем пытаться создать этот препарат, да?

— Я не знаю, Даниил, — тихо, но твердо сказал Ковард. — А то, что у вас будет все хорошо, я знаю.

— Ковард! Как же так?! Это был пусть слабый, маловероятный, но все же шанс!

— Послушайте, Даниил, не стоит жить пустыми иллюзиями. И пустыми страхами тоже не стоит жить. Все мысли о будущем — пустое. Живите настоящим. Это самый верный рецепт счастливой жизни. У вас сегодня знаменательный день. Насладитесь им в полной мере. А дальше будет видно. Идемте!

Стриганов согласно кивнул.

— Идемте. А кстати, о каких документах вы вели речь в кабинете у Брыкзы? — уже на ходу спросил Даниил. — У вас есть на него компромат?

— Да бог с вами! Какой компромат? Я ученый, а не шпион-разведчик. У меня нет никаких документов. Но зная Брыкзу, я уверен, что у него рыльце в пушку. Да и его реакция на мой блеф подтвердила, что я не ошибся. Думаю, он теперь сто раз подумает, прежде чем начать вставлять нам палки в колеса.

— Если честно, то мне не терпится узнать результат вашего начатого эксперимента, — с блеском в глазах признался Даниил.

— Да? Мне тоже это интересно. Хотя надо сказать, что мой пыл по этому поводу заметно поубавился, — улыбнулся Ковард, открывая дверь лаборатории и пропуская Стриганова вперед.

— Я заметил, — с некоторым сожалением проговорил Даниил, — да вот только не пойму, что же с вами случилось?

— Ничего необычного, — ответил Ковард. — Помните изречение Соломона? Все течет, все меняется.

— Помню.

— Так вот, я изменился. И мое отношение ко многим вещам вследствие этого тоже изменилось.

— Вы не поверите, Даниил, я изменился во сне.

Стриганов удивился:

— Во сне?

— Да. Во сне.

— Я помню, вы на прошлой неделе жаловались, что вас мучают странные сновидения. Вы ходили к Исмайге, я помню, и что он вам ничем не помог, тоже помню. Но что случилось потом?

— Даниил, это длинная история, а у вас нет времени для длинных историй. Думаю, что это время найдется в другой раз. Я, кстати, сказал Брыкзе, что вы напишете заявление за свой счет. Поскольку мы с ним уже полчаса как в конфронтации, то лучше на рабочем месте отсутствовать по уважительной причине.

— Хорошо. У меня есть еще полчаса. Может, посмотрите, что у вас получилось с экспериментом?

— За полчаса не успею. Но посмотреть, есть ли какие-нибудь изменения в цепочке ДНК, посмотрю.

Ковард надел чистый халат, тщательно вымыл руки и исчез за дверью отсека лабораторных испытаний. Стриганов же сел за стол писать заявление на имя Брыкзы о трехдневном отпуске за свой счет. Боковым зрением он увидел книгу, лежащую на столе Коварда. «Моя система», — машинально повернув голову, прочел он.

«Интересно, — подумал Стриганов, — Ковард решил повысить свой уровень образования в области шахматной стратегии?»

Он дописал заявление, поставил дату и подпись, посмотрел на часы.

«Еще есть немного времени, — подумал он. — Анастасия наверняка уже сдала анализы и дожидается результата». Стриганов бросил нетерпеливый взгляд на закрытую дверь лабораторного отсека и, чтобы как-то занять время, взял книгу со стола Коварда. Раскрыв ее посредине, Даниил присвистнул:

«От те на! Ничего нет! Редкий букинистический экземпляр!» Мысли Стриганова улетели далеко.

«Интересно, — подумал он, — изменилась ли ДНК в эксперименте Коварда?»

Даниил держал в руках открытую книгу и не сразу заметил, что на белой, чистой странице проявилось слово: «Да». А когда заметил, то не мог в это поверить.

«Что это?» — мысленно изумился он, и то, что произошло вслед за этим, заставило его вскрикнуть и бросить книгу на пол. В книге слово «да» сменилось словом «чудо».

— Ковард! Ковард! — в ужасе закричал Стриганов.

В проеме распахнувшейся двери лабораторного отсека появился Аркадий Францевич.

— Что случилось? — недоуменно спросил он у Стриганова.

— Это! Это!.. — заикаясь, ответил Даниил, указывая пальцем на лежащую на полу книгу. — Книга!

— Книга, — кивнул Ковард. — И что? Вы никогда не видели книги?

— Видел, — закивал головой Стриганов. — Но там слова сами пишутся!

— Какие слова? Что вы несете? Это учебник с типографским браком. В нем пустые страницы. Что вам померещилось? Вы, наверное, сильно волнуетесь накануне предстоящего события. Женитьба — это не шутки! Так и нервный срыв получить недолго. Вот, — продолжил Ковард, подняв книгу с пола и раскрыв ее. — Девственно чистые, белые страницы. Как фата невесты.

— Там были слова! Они менялись, — все еще не отойдя от испуга, ответил Стриганов.

— Да какие слова?! Что вы придумали?!

Брови Коварда медленно поползли вверх. Он увидел в книге внезапно проявившееся предложение: «Это правда».

— Ничего себе! — прошептал Ковард. — Что это?

В книге фраза «Это правда» исчезла — и проявилось слово «чудо».

— Ковард, вы что-нибудь понимаете? Откуда взялась эта книга? Так не бывает!

Аркадий Францевич не мог справиться с потрясением.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — Что за ерунда? Как это работает?

Слово «чудо» исчезло и сменилось фразой «На солнечном аккумуляторе».

— Так это, похоже, не книга, а некий прибор типа детектора? — разумно предположил Даниил. — Что-то из последних секретных разработок?

На странице появилось слово «да», которое тут же сменилось словом «нет».

— Обалдеть! — покачал головой Ковард. — Ну и ну! Действительно чудо! Получается, эти страницы нечто вроде супертонких электронных экранов. Так, что ли?

На странице появилось слово «да», но Ковард уже не обратил на него внимания. Он захлопнул книгу, повертел ее в руках, рассматривая переплет, потряс возле уха, понюхал.

— Любопытно, — пробормотал он, — очень любопытно.

— Как эта вещь к вам попала? — спросил Стриганов.

— Долгая история. Вы опоздаете, Даниил.

— Все равно нужно с этим разобраться!

— Боюсь, — с сожалением ответил Аркадий Францевич, — чтобы разобраться с этим, у нас не хватит ни времени, ни знаний. Ступайте, решайте свои вопросы. Я думаю, что у нас еще будет возможность вдоволь наиграться с этой игрушкой.

— Подождите, но ведь она отвечает на заданные вопросы!

— Ну и что?

— Так давайте ей зададим самый главный вопрос.

— Это какой же? В чем смысл жизни?

— Хотя бы!

Ковард хихикнул:

— Ну давайте.

Ковард снова открыл книгу и громко спросил:

— В чем смысл жизни?

В книге появилось предложение: «Вопрос задан некорректно».

— Ага, — опять хихикнул Ковард, — бывает и так, оказывается!

— Хорошо, — вошел в азарт Стриганов, — изменим формулировку. — И он, прищурив глаз, задал следующий вопрос: — Какая наиважнейшая мысль хранится в твоей памяти?

На странице проявилось предложение: «Любовь начинает и выигрывает».

— Да-а, — протяжно вымолвил Ковард, — мысль что надо! Ой! Слушай, что-то книга стала горячей!

И действительно, на странице беспорядочно замелькали буквы, а вслед за этим Ковард и Стриганов услышали негромкий, но весьма неприятный зудящий звук. Буквы со страниц исчезли, а сами страницы, словно от времени, пожелтели.

— Вот те на! — присвистнул Ковард. — Сломалась!

Он повертел книгу в руках, задал несколько ничего не значащих вопросов и с сожалением покачал головой:

— Точно сломалась. Правду говорят, что в руках дикаря любая техника — ненужный хлам! Бегите, Даниил! А то невеста вас не дождется!

— Да, действительно надо бежать! Отнесете мое заявление в приемную?

— Отнесу. Удачи!

— А, да! — обернулся возле двери Стриганов. — Что у вас с ДНК?

— Изменения есть. Но что за изменения и на что они влияют, я так и не понял пока. Разберемся.

— Все. Я убежал. Завтра, наверное, появлюсь. До встречи!

— До встречи! — крикнул Ковард вслед Стриганову. — Можете не торопиться!

Даниил уже вышел, но тут же вернулся.

— Что-то еще забыли? — удивился Ковард.

— Да, — Стриганов широко улыбнулся. — Вы окончательно помирились со своей женой?

— Да, помирился, — кивнул Ковард. — А что?

— Хочу пригласить вас вечером в гости. С супругой, разумеется.

— На свадьбу?

— Нет. Свадьбы как таковой не будет. Просто посидим, выпьем по бокалу вина, как говорится, по случаю.

— Неожиданное предложение, честное слово. Мы же уже для вас старики! Наверное, вам, молодым, будет с нами скучно.

— Не прибедняйтесь, Ковард! Я хочу вас познакомить со своей невестой. Надеюсь, она вам понравится.

— Хорошо. Не смею отказать. Мы придем. К вам?

— Нет. Мы пока будем жить у моей невесты. Точнее, уже через несколько часов — моей жены. Я сейчас напишу адрес. Это совсем рядом с институтом.

Стриганов вернулся к рабочему столу и размашистым почерком написал на чистом листе бумаги адрес.

— Вот. Часам к восьми. Хорошо? — спросил он Коварда.

Тот улыбнулся:

— Хорошо. А народу много будет?

— Никого. Ваша семья и моя.

— Польщен, — улыбнулся Ковард. — Будем!

Глава 73

Анастасия

Анастасия каждые полтора месяца делала полный анализ крови, для того чтобы представлять динамику развития своей болезни. Последний анализ, который она делала анонимно в середине лета, не был угрожающим, и это вселяло некоторую надежду на то, что свидание с вечностью может быть отложено на некоторый срок.

В этот понедельник Анастасия, несмотря на необычные планы, которые в корне меняли ее личную жизнь, все же не стала пропускать назначенную дату анализа крови. Уже с самого утра она сидела в коридоре частной клиники и терпеливо ожидала результата.

— Девушка! Вот результат вашего анализа ПЦР. Все прекрасно!

Фраза «все прекрасно» сильно удивила Анастасию, и она, взяв листок с анализом, бегло изучила его. Это был результат анализа абсолютно здорового человека.

— Подождите! Подождите! — крикнула она вслед медсестре.

— Что такое? — удивленно обернулась та.

— Это не мой анализ.

— Как не ваш?

— Очень просто! Это анализ здорового человека.

— Да. Я вам так и сказала. Все прекрасно. Чем вы не довольны?

— Нет. Дело не в этом. Я всем довольна. Только этот анализ не мой!

— Почему вы так решили? Номерок не совпадает? У вас С17?

— Да, С17.

— Тогда в чем дело?

— У меня не может быть такой анализ. Я больна. Неизлечимо.

— Больны? — медсестра взяла листок с результатом анализа в руки. — Чем?

— ВИЧ.

Лицо медсестры выразило крайнее удивление:

— Хм. Хорошо. Подождите одну минутку.

Медсестра на несколько минут исчезла, а потом появилась снова.

— Вы уверены в своем диагнозе? — спросила она.

— Уверена, — ответила та.

— Странно. Это однозначно ваш анализ. Он абсолютно чистый. Может, следует повторить забор крови?

— Давайте повторим. Мне все же необходимо знать реальную картину.

— Извините, но вам придется еще раз оплатить.

— Хорошо, я оплачу. Только мне кажется, что это ваша вина.

Медсестра улыбнулась:

— Возможно. Но раньше ни у кого не возникало таких претензий. И я не вправе что-то решать. Может, вам стоит обратиться к заведующей?

— Нет. У меня не очень много времени. Я оплачу и еще раз сдам кровь. Только, если можно, сделайте этот анализ в первую очередь.

— Хорошо, — кивнула медсестра. — Это займет минут сорок.

— Я подожду.

Анастасия сидела в коридоре перед дверью лаборатории, и ее сердце бешено колотилось.

«Нет, — убеждала она себя. — Это ошибка. Даже не нужно об этом думать. Главное, чтобы анализ показал стабильность состояния».

Время ожидания для Анастасии тянулось невыносимо долго, но наконец появилась медсестра и протянула листок с новым результатом анализа.

— Вот, — сказала она и пристально посмотрела на Анастасию, — то же самое. Анализ не выявил у вас никакого заболевания.

Краска залила лицо Анастасии.

«Этого не может быть!» — подумала она, но вслух сказала:

— Спасибо. Извините.

— Ничего страшного, — улыбнулась медсестра. — Бывает. — А когда Анастасия повернулась спиной и торопливо направилась к выходу, уже и без тени улыбки произнесла: — Больная. На голову.

Анастасия вышла из поликлиники на ватных ногах.

«Ничего не понимаю, — думала она. — Глупо требовать еще раз повторить анализ. Нужно сдать анализ в другой клинике».

Анастасия торопилась домой. Там ее ждала Агата. Девочка проснулась вместе со взрослыми, и Анастасия, уходя из дома в клинику, наказала ей ожидать своего прихода, а чтобы Агата не скучала, оставила ей чистый альбом для рисования и коробку фломастеров.

— Вот, можешь порисовать, а я скоро вернусь. Будь умницей.

— Хорошо, я буду умницей, не волнуйся, — успокоила Анастасию девочка.

Когда девушка открыла дверь своей квартиры и прошла в комнату, Агата смирно сидела за столом и рисовала.

— Ну как ты тут? Не скучала? — спросила Анастасия.

— Нисколечко, — ответила девочка, — посмотри, что я нарисовала.

Анастасия подошла и взглянула на рисунок.

— О! И что это?

— Свадьба. Невеста — это ты, а жених — Данька. Красиво?

— Очень!

— Это мой подарок вам ко дню свадьбы. Вы сегодня женитесь?

— Да, — улыбнулась Анастасия. — А откуда ты знаешь?

— Я слышала. Вы говорили об этом.

— Ты подслушивала наши разговоры?

Агата внимательно посмотрела на Анастасию. Ее взгляд был не по-детски серьезен:

— Я не подслушивала. У меня просто есть уши. И я хорошо слышу даже шепот. Разве это плохо?

— Ну что ты! Это замечательно! Прости, я сказала глупость.

— Ничего. Я не обиделась. А когда мы пойдем на свадьбу?

— Сейчас соберемся и пойдем.

— Ты будешь надевать фату?

— Нет. Фаты не будет. Я просто надену красивое платье.

— Без фаты свадьба ненастоящая. Ты должна быть в фате!

— Даже не знаю, что тебе на это ответить. Может, отменить свадьбу?

Агата на секунду задумалась, а потом замотала головой:

— Нет. Не нужно. А то вдруг потом жених передумает?!

— Ты думаешь, такое может случиться?

— Кто его знает? В жизни всякое бывает.

Анастасия рассмеялась — уж очень смешно было слышать столь философское рассуждение из уст такой малышки.

— Вот именно! — ответила Анастасия. — К тому же фата — это не самое главное в свадьбе.

— А что главное? Любовь?

— Конечно любовь!

— И дети, — назидательным тоном добавила Агата.

— Дети?

— Да. Свадьбы случаются, когда люди хотят завести детей. А у вас есть я, так что, наверное, можно и без фаты. Правда?

— Абсолютная правда! Давай поторопимся, чтобы не опоздать. А то будет некрасиво: свадьба, а невесты нет.

Анастасия с Агатой и Стриганов у здания загса появились почти одновременно. У Стриганова в руках был небольшой праздничный букет белых маргариток.

— Какая ты красивая! — восхищенно сказал Стриганов, целуя Анастасию в щеку. — Вот, держи букет невесты. Нравится?

— Очень! — улыбнулась Анастасия.

— А я красивая? — спросила Агата, дернув Стриганова за полу пиджака.

— Еще бы! Краше не бывает! — засмеялся Стриганов и, схватив Агату на руки, высоко поднял ее над головой. — Ты просто маленькая принцесса!

Агата радостно завизжала.

— Представляешь, — продолжил Стриганов, — я чуть отыскал свой паспорт. Спасибо Коварду. Это он вспомнил, что я его отдавал секретарю. Пошли. Опаздываем.

— Кто такой Ковард? — спросила Анастасия, поднимаясь по ступенькам загса.

— Коллега. Агатка, давай руку!

Несмотря на то что бракосочетание не было торжественным, Стриганов и Анастасия заметно волновались. Работница загса дежурно произнесла положенный текст, молодые обменялись кольцами и поставили свои подписи в книге регистрации. Когда прозвучала традиционная фраза «Отныне вы объявляетесь мужем и женой», Агатка радостно захлопала в ладоши и громко добавила:

— А я дочкой!

И даже строгая работница загса не смогла сдержать улыбки.

Когда новоявленные супруги Стригановы вышли из загса, Анастасия не выдержала и рассказала Даниилу о том, что произошло в клинике.

— Ума не приложу, — закончила она свой рассказ, — что это было. Наверное, завтра нужно еще раз сдать кровь, только в другой клинике.

— А ты не допускаешь, — спросил Стриганов, — что ты теперь здорова?

— Нет, конечно. Это однозначно ошибка. Такие болезни пока неизлечимы. Может быть, когда-нибудь, лет через сто, что-нибудь придумают. Но сейчас это, увы, невозможно.

— Невозможно? То есть ты не веришь в чудеса?

— Я? Нет. А ты?

— А я, представь себе, уже верю.

— Уже? И как давно наступило это «уже»?

— Недавно. Сегодня.

— Это ты об этом? — Анастасия засмеялась и подняла палец с обручальным кольцом.

— И об этом тоже. Хотя об этом в первую очередь! Но я сегодня увидел своими глазами совершенно необъяснимую вещь. И то, что я увидел, иначе как чудом невозможно назвать.

— И что же ты увидел такого удивительного? И где?

— На работе. Когда забегал за паспортом.

— Ну?

— Даже не знаю, как эту вещь правильно назвать. Прибор? Да, пожалуй, прибор. Так вот, этот прибор — абсолютная копия книги, только листы в этой книге чистые. Как будто типографский брак: обложка есть, а внутри ничего не напечатано. Если задать вслух вопрос, то в книге появляется текст — ответ на этот вопрос.

— Ничего себе! — охнула Анастасия. — Этого не может быть!

— Вот и я так думал. Однако я это видел своими глазами!

— И что, ответы на вопросы правильные? И какие вопросы вы задавали?

— Знаешь, мы так растерялись, что ничего серьезного и не спросили, разве только я сообразил задать вопрос: «Какая главная мысль хранится в твоей памяти?»

— Ну и каков был ответ?

— Ответ был такой: «Любовь начинает и выигрывает».

— Какой-то прямо шахматный ответ. Ну и что он означает?

— Не знаю. Но мне кажется, этот ответ очень содержательный.

Анастасия засмеялась:

— Да уж. Ничего не скажешь. Содержательный ответ, который так и не был понят. Мне кажется, ты мне рассказываешь сказки, чтобы я поверила в чудеса.

— Давай вместе поверим в чудо! Предположим, что моя любовь излечила тебя от болезни!

— О какой болезни вы все время говорите? — осмелилась встрять в разговор взрослых Агата.

Даниил и Анастасия настолько увлеклись разговором друг с другом, что забыли о том, что рядом с ними находится ребенок, и этот вопрос заставил их остановиться.

— Так какая у тебя болезнь? — повторила свой вопрос малышка, глядя на Анастасию.

— Ты же слышала, что уже нет никакой болезни, — ответил Стриганов и взял Агату на руки. — Потому что все болезни излечивает любовь. А я люблю Анастасию, и моя любовь ее вылечила, так что ни о каких болезнях и вспоминать не будем.

— Выходит, если мы будем любить друг друга, то никто из нас никогда не заболеет?

— Точно! — кивнул Стриганов.

— А ты меня любишь? — строго спросила девочка.

— Конечно!

— И Анастасия меня любит?

— Конечно! — ответила Анастасия. — Очень!

— Ну тогда я хочу мороженого! Много! Раз вы меня любите, значит, я не заболею ангиной!

Глава 74

Депрессия

Ковард молча сидел за рабочим столом в лаборатории. Перед ним лежала раскрытая книга с пожелтевшими пустыми листами.

«Что это? — спрашивал он себя. — Продолжение сна?»

И хотя все произошедшее было мало похоже на реальность, эти мысленные вопросы были риторическими. Аркадий Францевич знал, что это не сон, мало того, он знал, что эта «игрушка» в XXII веке будет называться айдиридер, она будет общедоступна и заменит домашних психологов. Он знал, что ответы, появляющиеся в книге, — это извлеченные из разума спрашивающего знания, которые сокрыты в подсознании человека настолько глубоко, что человек даже и не подозревает о наличии этих знаний. Он знал, что ему, Коварду, посчастливилось (а может, наоборот?) быть проводником между временными измерениями. Представления современного человека о законах вселенной, в частности, о законах пространства и времени, ничтожны, а во многом ошибочны. Ничего не исчезает и ничего не появляется. Все существует одновременно. И прошлое, и настоящее, и будущее. Нет гениев и провидцев, есть люди, способные трансформировать пространства и перемещаться во времени. Таких людей мало: они, как разведчики, обучаются, шлифуют свое мастерство и управляют миром. Теперь он, Ковард, из их числа. Он только на первой ступени этого великого пути и еще не совсем привык к своему состоянию, но привыкнет, обязательно привыкнет и поймет, как с этим жить дальше.

Ковард уже знал наверняка, что его идея создания генной вакцины — пустая трата времени.

Человек совершенен. Нет необходимости его изменять. Все изменения ведут к регрессу. Главная задача любой цивилизации — научиться использовать сокрытые или по какой-то причине утерянные резервы. Увы, человечество может только открыть путь решения этой задачи, но дойти до самого конца возможно только при условии отторжения телесной оболочки, а следовательно, ни один человек при жизни с поставленной задачей справиться не может. Жаль? Нет. Так устроен мир. И самое правильное воспринимать мир таким, какой есть.

Нужно ли изменять мир? Да. Но только при условии, что это изменение не вредит человеку и человечеству в целом. Тогда изменение оправдано. В противном случае такое изменение — чей-то приговор. Тот, кто виновен, исчезнет навсегда вместе со своей телесной оболочкой. Жестоко? Нет. Справедливо.

Когда Ковард очнулся от своих мыслей, рабочий день подходил к концу.

«Ох! — спохватился Аркадий Францевич. — А заявление Стриганова я так и не отнес в приемную. Нехорошо».

В приемной Зося уже подкрашивала губы, собираясь уходить.

— Зося! — окликнул Ковард.

— А! — Зося повернула кудрявую головку и удивленно посмотрела на Коварда. — Уже конец рабочего дня!

— Я знаю. Это я принес заявление от Стриганова. Он сегодня женился и просит три дня за свой счет.

— Женился? Ничего себе! Сегодня? В понедельник?

Ковард пожал плечами.

— Положите на стол. Завтра зарегистрирую. Кстати, а чем вы так разозлили нашего начальника?

— Разозлил? — переспросил Ковард.

— Ага. Он еще утром после вашего разговора вышел сам не свой. Сказал, что вас в порошок сотрет. И ушел. И до сих пор не возвращался.

— Интересно, — улыбнулся Ковард. — Между прочим, Зося, некоторые вещества в измельченном состоянии только усиливают свои химические свойства.

— Это вы о чем? — недоуменно подняла подведенные брови Зося.

— О том, что меня в порошок стирать опасно.

— А-а! — протянула Зося и смерила Коварда насмешливым взглядом. — Так и передать Теодору Ивановичу?

— Как хотите. Можете передать. Приятного вечера, — пожелал Ковард, покидая приемную.

— И вам не хворать, — пробормотала Зося в уже закрывшуюся дверь.

Впервые за много лет Аркадий Францевич ушел из лаборатории, не задерживаясь после рабочего дня.

Глава 75

Мечты Ромки и Эльвиры Павловны

Эльвира Павловна была непривычно взволнованна. Ее желание отдать свою нерастраченную материнскую ласку приемному ребенку воплотилось в жизнь. Сама Эльвира, оказавшись в кабинете директора Детского дома № 6 и кратко рассказав ему о своих намерениях, была уверена если не в категорическом отказе, то в обязательных долгих и трудных «хождениях по мукам» в различные инстанции за документами и справками. Но, к ее удивлению, вопрос о передаче ей ребенка на две недели решился в течение получаса. Ей всего-навсего пришлось написать заявление с просьбой передать ей ребенка на указанный срок с целью оздоровления и с возложением на себя ответственности за сохранение его физического и морального здоровья. Еще пришлось оставить в залог собственный паспорт и получить в бухгалтерии счет на небольшую сумму, которую необходимо оплатить в течение ближайших трех дней как материальную помощь детскому учреждению. Когда все формальности были соблюдены, директор привел в кабинет смущенного мальчугана.

— Вот и наш герой, — сказал он. — Знакомься, Роман. Это Эльвира Павловна. Эльвира Павловна, это Роман.

Мальчишка посмотрел исподлобья на не знакомую ему женщину, но из вежливости процедил сквозь зубы:

— Здрасьте.

— Здравствуй, Рома, — улыбнулась Эльвира. — Я бы хотела познакомиться с тобой поближе.

— Это еще зачем? — хмуро спросил мальчик.

— Видела тебя по телевизору, ты мне очень понравился.

В глазах ребенка на секунду мелькнул огонек заинтересованности и тут же погас.

— Я слышала, что ты хочешь стать летчиком?

— Ну. И что?

— Знаешь, мой отец тоже был летчиком. Правда, он уже умер, но у меня остался его летный шлем.

— Настоящий? — глаза Ромки загорелись.

— Конечно, настоящий! И очки летные настоящие! И планшет! И карта! Я просто мечтаю отдать все это богатство тебе.

— Правда? Не обманываете?

— Рома! С чего ты взял, что Эльвира Павловна тебя обманывает? — вмешался директор, но Эльвира остановила его взглядом.

— Нет, конечно, не обманываю, — продолжила она. — Если ты согласишься, то мы с тобой пойдем ко мне в гости, и я тебе все эти вещи подарю. Как ты на это смотришь?

— Нормально, — кивнул мальчуган. — Только… — поднял он глаза на директора, все еще стоявшего рядом с ним.

— Никаких возражений, — торопливо произнес директор. — Эльвира Павловна приглашает тебя в гости на целых две недели. Соглашайся. Я уверен, тебе понравится. Только ты обязательно должен будешь вернуться к назначенному сроку. Начинается учебный год, и тебе нужно учиться. И учиться усердно, чтобы догнать своих сверстников. Неграмотных молодых людей в летные школы не принимают.

— Я знаю, — согласно кивнул мальчуган. — Я хочу учиться!

— Вот и умница! — одобрил директор. — Эльвира Павловна обещала с тобой усиленно позаниматься. Ты уж не ленись! Хорошо?

— Хорошо. Я буду стараться.

— Я не сомневаюсь, — улыбнулся директор. — Тогда не смею вас задерживать. Жду тебя, Рома, через две недели. Беги надевай куртку и возвращайся.

Когда Ромка выскочил из кабинета, директор улыбнулся своей посетительнице:

— Я вижу, что контакт установлен. Ловко это у вас получилось. А у вас правда есть все эти летные вещи? А то знаете, обманывать ребенка…

— Все эти вещи, на мое счастье, у меня есть. У меня отец действительно был летчиком. Я бы не стала обманывать ребенка. Это глупо.

— Да-да, простите. Это был некорректный вопрос.

— Ничего страшного. Я вас понимаю.

— Кстати, на всякий случай, если у вас с Романом что-то не сложится в отношениях, то вы можете его привести обратно в любой момент.

— Я надеюсь, у нас все будет хорошо.

— И я надеюсь.

В дверь вошел Ромка. Глаза его светились:

— Я готов.

— Прекрасно! — улыбнулась Эльвира Павловна. — Мы можем идти?

Директор встал с места, прощаясь:

— Да, конечно! До скорой встречи!

— Всего доброго, — сказала Эльвира Павловна.

— Всего доброго, — как эхо, повторил Ромка.

На улице Эльвира Павловна протянула Ромке руку:

— Держись!

— Я не маленький, — воспротивился Рома.

— А кто тебе сказал, что я считаю тебя маленьким? Наоборот, я хочу, чтобы ты держал меня за руку для моей пущей уверенности. Видишь, при моем весе у меня совсем не летящая походка, — Эльвира Павловна засмеялась. — С твоей рукой я буду чувствовать себя уверенней.

— Тогда держитесь. У меня сильные руки.

Ромка робко переступил порог квартиры Ковардов.

— Здорово у вас тут! — восхищенно выдохнул он.

— Ты же еще ничего не увидел, — улыбнулась Эльвира Павловна, принимая из рук Ромки куртку и вешая ее в гардеробный шкаф. — Проходи! Тапочек твоего размера, увы, у меня нет. Но ничего, это поправимо.

Ромка прошел в комнату.

— Хорошо живете, — значительно произнес он. — Богато!

— Я рада, что тебе нравится. Кушать хочешь?

— Ну… — замялся Ромка.

— Понятно. Значит идем мыть руки. Я сейчас тебя накормлю обедом.

— А шлем?

— Шлем потом!

Ромка ел с аппетитом, как говорится, за обе щеки, и Эльвира Павловна с умилением глядела на него.

«Ребенок не умеет прилично есть. Конечно, кто его учил?» — подумала она и спросила:

— С вилкой и ножом управляться умеешь?

— В каком смысле? — не понял Ромка.

— Понятно, — улыбнулась Эльвира Павловна. — Понимаешь, есть определенные правила, как нужно вести себя за столом. Тебе, я вижу, никто о них не рассказывал. Если не возражаешь, то это сделаю я.

— А это обязательно? — поморщился Ромка.

— Ты же хочешь стать летчиком! А летчики — высококультурные люди. Кстати, об учебе. Ты читать-то умеешь?

— Да. Я сам научился!

— Это ты молодец! Я не сомневаюсь в том, что ты очень способный человек!

Ромка смутился:

— Я скоро пойду в школу. Я об этом мечтал очень долго. Я буду хорошо учиться!

— Да я уверена! Скоро придет с работы мой муж, тебе будет интересно с ним познакомиться. Он ученый.

— Ученый? Настоящий ученый?

— Да. Биолог.

— Ух ты!

Эльвира Павловна ласково посмотрела на Ромку:

— Пойдем я тебе шлем покажу. Только давай договоримся так: поел — убери за собой посуду.

Шлем привел Ромку в восторг. Он тут же его примерил и побежал к зеркалу.

— Да. Вещь что надо! Я похож на летчика?

— Спрашиваешь! Конечно!

— А очки?

— Сейчас достану. Только они тебе будут великоваты.

— Ничего. Я вырасту.

— Это уж всенепременно!

Когда Ковард пришел с работы, Эльвира Павловна и Ромка с интересом рассматривали семейный альбом.

— Ну здравствуй, друг! — Ковард протянул Ромке руку. — Тебе очень идет этот шлем. Давай знакомиться!

— Ромка, — мальчишка пожал Коварду руку.

— А я — дядя Аркадий. Очень приятно.

— Я знаю, вы ученый. А вы физику знаете?

— Тебя интересует физика?

— Да! Летчики должны хорошо знать физику.

— Летчики должны знать не только физику, а еще очень много всяких других наук. Хочешь, я тебе помогу?

— Конечно хочу!

— Похвально. А еще летчики должны быть физически подготовлены. Ты физкультуру любишь?

— Не знаю. Но я сильный! О, смотри! — и Ромка согнул в локте руку, показывая чуть вздувшуюся мышцу.

— Да, вижу. Молодец. Но все занятия мы отложим на завтра, а сегодня идем в гости.

— В гости? — удивилась Эльвира Павловна. — Ты меня удивляешь, Аркадий! Какие гости? К кому?

Ковард загадочно улыбнулся:

— Все меняется, Эличка! Вот теперь ребенок у нас в доме, и в гости теперь мы ходим. Идем в гости к моему коллеге — Даниилу Стриганову. Он сегодня окончательно покончил с холостой жизнью.

— На свадьбу? — удивилась Эльвира Павловна.

— На званый ужин в честь бракосочетания.

— А подарок?

— Купим цветы, положим деньги в конверт. А что еще?

— Хорошо. А что я надену?

— Ну надень ты что-нибудь! Шкаф барахлом уже забит!

— Вот именно! Шкаф забит, а надеть нечего!

— Эльвира! Давай-ка ты быстрее! Нас же ждут к восьми.

— А я с вами пойду? — поднял голову Ромка, пытаясь взглянуть на Коварда из-под шлема.

— Конечно!

— Ух ты! Я никогда не был на свадьбе!

— Вот и прекрасно! Сегодня будешь!

— Это платье хорошо? — Эльвира Павловна вышла из спальни в лиловом свободном платье из легкой шерсти.

— Замечательно! — одобрил Аркадий Францевич. — Это новое платье?

— Здравствуйте! Этому платью сто лет!

— А выглядит как новое.

— Я к нему еще черные бусы надену.

— Смотри, чтобы жених тебя с невестой не перепутал! Все! Выходим!

— А можно я пойду в шлеме? — воскликнул Ромка.

— Может, не нужно? — попробовала мягко возразить Эльвира Павловна.

— Не лишай ребенка радости. Пусть идет в шлеме, — сказал Аркадий Францевич, и вся троица вышла из дома.

Глава 76

Счастье всегда рядом!

Дверь открыл Стриганов:

— Проходите-проходите. Как вы пунктуальны! Наши часы только что пробили восемь!

— Поздравляем! — Ковард вытянул вперед руку с бутылкой армянского пятизвездочного коньяка.

— Ничего себе, какие напитки! Здравствуйте, Эльвира Павловна. Проходите, пожалуйста. Стриганов. Даниил. Мы заочно давно знакомы. Я коллега Аркадия Францевича, — суетился Стриганов. — А этого молодого человека я пока не знаю. Ты кто, храбрый летчик?

— Я Ромка.

— Это наш воспитанник, — пояснила Эльвира Павловна. — Вот цветы для невесты.

— Спасибо. Вы ей сами вручите. Настюша! Гости! Летчик, ты так и будешь в шлеме?

— А можно? — спросил Ромка. Он явно не хотел расставаться с милым сердцу шлемом.

— Отчего ж нельзя? — засмеялся Стриганов. — Можно! Тебе не будет жарко?

— Нет.

— Тогда проходи! — и Даниил жестом пригласил гостей в комнату.

Вышла улыбающаяся Анастасия. За ее спиной пряталась смущенная Агата.

— Здравствуйте! — улыбнулась Анастасия. — Рада знакомству. Проходите. Проходите прямо за стол.

Эльвира Павловна, мило улыбаясь в ответ, отдала букет белых роз невесте:

— Поздравляем. Счастья.

И тут все вздрогнули от оглушительного радостного детского крика:

— Ромка!

— Агатка!

Дети, узнавшие друг друга, визжали от восторга.

— Агатка!

— Ромка!

В мире нет ничего более трогательного, чем счастливые детские объятья.

— Ты нашелся! Ромка!

— А я и не терялся! Смотри-ка ты, какой у меня шлем!

— Кто это? — удивленно спросила Эльвира Павловна.

— Это наша дочь, — ответил Стриганов.

— Кто это? — спросила Анастасия.

— Это наш сын, — ответил Ковард.

Эпилог

За окном разгорался рассвет. Аркадий Францевич смотрел на небо из окна. Казалось, что невидимый гений-художник прямо на глазах создает величайшее и непревзойденное по красоте живое полотно. Он создает свой шедевр и улыбается, потому что для Его творений не важны краски, хотя Его чувство цвета безупречно. Но то, что действительно важно, подвластно только Ему. Время. Он не растрачивает его впустую: использует каждое мгновение, хотя знает, что в запасе целая вечность. Какое счастье наблюдать за Его работой и думать о времени, о своей судьбе, о судьбе своих близких, а порой и о судьбе совсем незнакомых или вовсе выдуманных людей!.. Время. У человека его немного. Хотя, кто знает? Знает тот, кто рисует на рассветном небе живые пейзажи. Это Он посылает людям мысли? Но достойны ли мысли людей Его внимания? Видимо, нет. Мысли Ему не интересны. Только Любовь, способная остановить время или вообще повернуть стрелки часов вспять, может привлечь Его внимание. Ведь время — это Его инструмент. Только Любовь может прервать Его вдохновенную работу и заставить улыбнуться.

После эпилога

Тополя в сквере теряли последнюю листву, обнажая свои узловатые длинные ветки, которые все больше и больше напоминали старушечьи руки, простертые к небу в отчаянной мольбе. О чем эта мольба? О том, чтобы продлилась осенняя агония внезапными теплыми деньками? Или, наоборот, об избавлении первыми морозами от извечной осенней тоски, сырости и грязи?

Впрочем, как и большинство молитв, эту молитву никто не слышит.

Все идет своим чередом. И непременно за осенними дождями придет пора «белых мух» и земля покроется теплым одеялом, которое весной растает, как сахарная вата на губах, и побежит веселыми суетливыми ручьями, исчезая в недрах разбухшей почвы, питая обильную поросль на газонах и корни этих тополей, что сейчас молят небо незнамо о чем.

На мокрой лавке в сквере опять сидит бродяга. Перед ним все та же шахматная доска. Он вертит в руке сбитую ладью и считает эндшпиль.

Мимо скамейки, по узкой асфальтовой дорожке, глядя прямо перед собой, идет молодая женщина. Рядом с ней семенит милая девчушка лет пяти в розовой курточке до колен и в шапочке с белым бубоном.

— Дедушка! — радостно крикнула девочка, заметив бродягу. — Ты опять играешь в махшаты? Для фокусов?

Бродяга отвлекся и улыбнулся ребенку:

— Опять. Здравствуй, Лиза.

Молодая женщина удивилась и оценивающе посмотрела на старика. Его внешний вид ей явно не понравился. Она на мгновение остановилась, но тут же, решительно дернув дочку за руку, сквозь зубы проговорила:

— Идем быстрее!

А Лиза все же изловчилась, обернувшись, помахала бродяге рукой и крикнула:

— Мы в «Сказку», за коньками!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Зоя Гарина
Удачная партия

Пролог

Глава 1 Луна с запахом сыра

Глава 2 Изгнание из супружеской постели

Глава 3 Бурные страсти в тихой ночи

Глава 4 Утренняя зарядка и немного воспоминаний

Глава 5 Злобный Я, или «Кто в доме хозяин»

Глава 6 Ковард взбунтовался

Глава 7 По дороге на работу

Глава 8 Откровения Коварда и советы Стриганова

Глава 9 В кабинете начальника

Глава 10 Неожиданное предложение Брыкзы

Глава 11 Хорошая сторона плохого события

Глава 12 Скромный быт и богатая духовная жизнь Исмайги

Глава 13 Духовные поиски и фиаско личной жизни

Глава 14 Двери открываются тем, кто стучится

Глава 15 Удивительный сон Исмайги

Глава 16 Сон во сне

Глава 17 Исмайга ищет учителя по шахматам

Глава 18 Стремительный прогресс начинающего шахматиста

Глава 19 Ковард просит помощи

Глава 20 Верю — не верю

Глава 21 Крыса умнее человека?

Глава 22 Борьба сознания и чувств

Глава 23 Широкие рамки теории относительности

Глава 24 Внутренний голос

Глава 25 Это не шизофрения

Глава 26 «Веселый Краковяк» и его посетители

Глава 27 Злобный Я разбушевался

Глава 28 Начало нескучного вечера

Глава 29 История, рассказанная Ферзем за кружкой пива

Глава 30 Продолжение нескучного вечера

Глава 31 Еще немного пива и любви!

Глава 32 О том, как заканчиваются нескучные вечера

Глава 33 Самое необычное утро Коварда

Глава 34 На работу из чужого дома

Глава 35 Разговор по душам

Глава 36 Совместная работа

Глава 37 Скандал

Глава 38 Плата за ошибки молодости

Глава 39 Подарок судьбы

Глава 40 Любовь, которая окрыляет

Глава 41 Стриганов делает предложение Анастасии

Глава 42 Нелегкий выбор

Глава 43 Ковард раздражен и голоден

Глава 44 Новая встреча с бродягой

Глава 45 Колыбельная для Коварда

Глава 46 Загадки сна

Глава 47 Приключения продолжаются

Глава 48 Пробуждение

Глава 49 Завтрак с участковым

Глава 50 Ковард снова встречается с бродягой

Глава 51 Ковард борется с нумерологией

Глава 52 Страдания и надежды Эльвиры Павловны

Глава 53 Случайное свидание

Глава 54 Трудная пятница

Глава 55 Счастливая пятница Анастасии Летовой

Глава 56 Ковард и Злобный Я философствуют

Глава 57 Возвращение блудного Коварда

Глава 58 Старый сюжет

Глава 59 Жизнь или смерть

Глава 60 Счастливая троица

Глава 61 Ковард привыкает к новой жизни

Глава 62 Странный подарок

Глава 63 Эльвира Павловна и Ферзь

Глава 64 Причины и последствия мужских ошибок

Глава 65 Все ошибки — уроки жизни

Глава 66 Исмайга запутался

Глава 67 Каким бывает счастье

Глава 68 Старые секреты

Глава 69 Снова загадки

Глава 70 Утро нового дня

Глава 71 Понедельник — день тяжелый

Глава 72 Удивительная книга

Глава 73 Анастасия

Глава 74 Депрессия

Глава 75 Мечты Ромки и Эльвиры Павловны

Глава 76 Счастье всегда рядом!

Эпилог

После эпилога