Джулия Энн Лонг

Греховная невинность

Julie Anne Long

A Notorious Countess Confesses

© Julie Anne Long, 2015

© Перевод. В. И. Агаянц, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Глава 1

Церковь – последнее место, где ее стали бы искать, в этом она не сомневалась. Впрочем, Ева не надеялась спасти свою душу, отмаливая грехи. Слишком поздно было каяться. Молва уверяла, будто душа ее так же черна, как вдовий наряд, который она сбросила с непристойной поспешностью, торопясь задрать юбки перед лордом Булманом, графом Уэрреном. Несчастным простаком, которого впоследствии она и убила с той же скандальной стремительностью. Хотя чего еще ожидать от особы… с таким прошлым?

Все это, разумеется, было чистейшим вздором. Ева носила траур ровно столько, сколько предписывал светский этикет (покойный граф велел вытиснить ее имя золотом на обложке книги со сводом правил хорошего тона – он обожал забавные выходки такого рода). Ева изучила книгу вдоль и поперек – разве что не вызубрила наизусть, словно заклинание, которое способно распахнуть перед ней все двери, разрушив стену холодного пренебрежения высшего света.

Вдобавок… если граф и оказался несчастной жертвой, то погубил его… собственный энтузиазм.

Главной ее ошибкой стала наивность. (Ева впервые услышала это словечко от некоего французского принца в изгнании, который назвал ее наивной.) При воспоминании о прошлом Еву и теперь охватывала досада. До того как выйти замуж за графа, она воображала, что эпитафия на ее могиле будет звучать так: «Здесь покоится Ева Дагган. Никому не удалось взять над ней верх». После замужества она позволила себе какое-то время почивать на лаврах и даже предалась мечтам: «Здесь покоится Ева Дагган… преданная жена и нежная мать, в мире не было женщины, которую любили бы сильнее…»

Именно в этом… и заключался непростительный промах. Если б не безрассудные фантазии, Ева, возможно, предугадала бы, что случится дальше. Мечты размягчают. Ей не следовало забывать, что судьба благоволит прагматикам, а не мечтателям.

Теперь же она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы всерьез беспокоиться о спасении своей грешной души. Непривычная усталость удручала ее, пригибала к земле, душила, как тяжелое колючее одеяло.

Ева благочестиво сложила руки на коленях. Тонкие пальцы в элегантных перчатках сами собой образовали фигуру наподобие купола древнего храма. Она всегда предпочитала учиться с помощью подражания. Горничная Хенни, сидевшая рядом, заерзала, устраиваясь поудобнее. Скамьи установили много веков назад, когда мужчины и женщины были куда меньше ростом, что, как подозревала Ева, помогало им проворно карабкаться на деревья и прятаться в листве – так поступают белки при приближении хищника. История Англии полна жестокости и лютой злобы. По крайней мере, так уверял один из восторженных поклонников Евы, вертевшийся за кулисами театра «Зеленое яблоко», где она некогда начинала свою сценическую карьеру. Он мог предложить ей лишь букетики полевых цветов да свою страсть к истории. Это, разумеется, означало, что у него не было ни единого шанса привлечь внимание Евы. Она всегда отличалась практичностью и здравым смыслом, однако питала глубокое уважение к страсти любого рода, а также умела слушать. Оба этих качества сослужили ей неплохую службу.

Безжалостный высший свет превратил печально знаменитую Еву Дагган в испуганную белку как раз в тот миг, когда ей казалось, что она напала на золотую жилу. Волею судьбы оказавшись в Суссексе, в Пеннироял-Грин, она надеялась, что сможет на время укрыться здесь. Затаиться, пока не уляжется шумиха. В конце концов, в этом городке нашли пристанище Эверси, один из которых когда-то ловко сбежал прямо с помоста виселицы, устроив взрыв и исчезнув в клубах дыма на глазах у многотысячной толпы. Разве ее история не меркла в сравнении с этим скандалом?

Однако позорное прозвище, которым заклеймил Еву свет, оказалось чертовски живучим и приклеилось к ней намертво.

Впервые она почувствовала, что собственная судьба ей больше не подвластна. Жизнь, словно норовистая кобылица, вырвалась у нее из рук, оборвав узду. Ева беспомощно завертелась волчком, зашаталась на нетвердых ногах, не зная, куда теперь идти. Возможно, поэтому ее вдруг заворожил звон церковных колоколов, когда вскоре после рассвета карета графини въехала в городок Пеннироял-Грин. Казалось, колокола манят, зовут к себе, и Ева поспешила на зов. Быть может, в этой новой жизни ей предстояло стать благочестивой особой, посещающей церковь, а не роковой красавицей, чье появление на аллее Роттен-Роу в Гайд-парке неизменно вызывало сенсацию – стоило ей выехать на верховую прогулку в сопровождении очередного воздыхателя, как другие всадники сворачивали шеи, провожая ее жадными взглядами, и падали с седел. Кто знает, возможно, со временем ей удалось бы подружиться со здешними женщинами, ведь у нее не осталось ни единого друга, хотя еще недавно Ева думала, будто ее окружает множество друзей.

– Тебе обязательно поминутно ерзать, Хенни? – прошипела она.

– Прошу прощения, миледи, но эта скамейка жесткая, как сердце палача, и узкая, точно крысиная нора. Моя нижняя юбка задралась аж до самой зад…

Две леди на передней скамье повернули головы, широко разинув рты от негодования.

Они уставились на Еву, придирчиво оглядывая отороченную мехом накидку и изящную шляпку, льнувшую к лицу, словно игривые пальцы любовника, оттеняя высокие скулы и изумрудно-зеленые глаза. На перекошенных лицах женщин отразилась богатая гамма чувств: изумление, подозрение, зависть, замешательство и, наконец, откровенное любопытство.

Но, слава богу, не узнавание.

Ева ответила им легкой безмятежной улыбкой.

Наклонившись к госпоже, Хенни пробормотала вполголоса:

– Батюшки мои, здешние горожане на диво любезны, миледи. Пялятся, раззявив рты, прежде чем начнут донимать всякого, кто стоит выше них.

Женщины мгновенно отвернулись, уставившись перед собой. Шелковый цветок на шляпе одной из кумушек мелко трясся, будто от ужаса. О, Хенни умела нагнать страху.

Послышался торопливый шелест, словно ветер заворошил траву на лугу. Мгновение спустя Ева поняла, что означал этот звук: головы всех собравшихся повернулись в сторону алтаря, а обтянутые шерстяным сукном зады беспокойно скользнули по отполированным до блеска деревянным скамьям.

Ева тоже повернула голову.

И тотчас поймала себя на мысли: «Ну, здешний пастор явно слишком высок для духовного лица». Однако, хорошенько подумав, Ева не смогла припомнить, чтобы когда-нибудь видела настоящего священника. Может, устрашающий рост полагается им по должности, без этого их не принимают на службу? Она с удивлением отметила, что у пастора прекрасная фигура: широкие плечи, тонкая талия и узкие бедра. В руках у него зашуршали листы, наверняка исписанные наставлениями, главное назначение которых – очистить и возвысить души прихожан. Священник склонился над своими записями, будто согнулся под тяжестью незримых крыльев.

Ева могла бы поклясться, что плечи всех собравшихся в церкви женщин приподнялись и опустились в едином вздохе, когда пастор поднял глаза и улыбнулся, прежде чем снова уткнуться в страницы проповеди. Его легкая теплая улыбка, не обращенная ни к кому и все же адресованная каждому, сделала бы честь любому священнику. Ева провела достаточно времени на театральных подмостках, чтобы по достоинству оценить актерское мастерство. И она достаточно хорошо знала мужчин и относилась к ним с изрядной долей цинизма.

Мужчины ее больше не интересовали. Ева не нуждалась в них. И это обстоятельство, вне всякого сомнения, выгодно отличало ее новую жизнь от прежней.

Впрочем, Хенни придерживалась иного мнения на сей счет, не разделяя взглядов хозяйки. Похоже, она не осталась равнодушной к чарам молодого священника.

– Силы небесные! – прошептала служанка, вцепившись в руку Евы, и, чуть помедлив, добавила: – Нет, вы только взгляните на этого парня! Я бы не задумываясь пустила его в свою постель, уж не заставила бы его ждать…

Ева с силой ткнула ее локтем в бок.

– Доброе утро. Благодарю вас, что пришли.

Голос пастора поразил Еву: звучный, как колокол, чуть хрипловатый баритон напоминал яркий солнечный луч, проглянувший сквозь нависшие тучи серым пасмурным днем. Хотелось закрыть глаза и наслаждаться чарующей красотой этого голоса. Ева смежила веки, слегка запрокинула голову, будто подставляя лицо солнцу, и замерла.

Однако обостренное чувство опасности заставило ее снова открыть глаза. Она как-то слышала, что один из Эверси уснул в церкви, повалился вперед и разбил подбородок о спинку передней скамьи, прежде чем рухнуть на пол.

Ева вся обратилась в слух.

– Козлы, – произнес священник.

Прихожане заволновались – кое-кто смущенно заерзал. Послышался кашель, похожий на сдавленные смешки и фырканье.

Ева тоже смешалась, но не теряла надежды. Неужели преподобный собрался попотчевать ее проповедью о козлах? Нет, это попросту невозможно. Наверное, он сказал… послы, а не козлы? Это ведь куда интереснее.

– Многие из нас держат этих рогатых животных, – продолжал пастор, – поэтому мы знаем, что те обычно бодаются по двум причинам: ради забавы или… утверждая свое превосходство.

Значит, речь все же шла о козлах! Господи боже! Если бы Еве требовалось убедиться, что она больше не в Лондоне, едва ли нашлось бы более убедительное доказательство. Почему-то ей не приходило в голову, что в Пеннироял-Грин можно умереть от скуки. Скука всегда вселяла в нее ужас. До сих пор Еве неизменно удавалось избегать этой напасти, она обладала настоящим даром. Не зря бессознательное чувство самосохранения подсказывало ей держаться подальше от церквей.

Она бросила отчаянный взгляд на дверь. Вряд ли у нее хватило бы смелости броситься бежать по проходу между рядами, а распахнуть тяжелую старинную дверь она смогла бы разве что налетев на нее всем телом, точно таран, хотя, возможно, Хенни справилась бы с этой задачей успешнее.

Но Хенни восторженно пожирала глазами пастора.

Снова повернувшись к алтарю, Ева обнаружила, что солнце уже довольно высоко и его лучи вливаются в окно церкви, освещая фигуру проповедника. Зрелище заворожило ее. Казалось, перед нею разыгрывалась пьеса на сцене небесного театра. Округлые черты и угловатые контуры лица священника сошлись воедино будто с единственной целью – разбивать женские сердца. Прекрасной лепки подбородок разил наповал, словно отточенный клинок, заостренные скулы заставляли вспомнить о неприступных крепостных стенах, а строгая линия рта ввергла бы в соблазн и святую. О таких лицах стихотворцы слагают поэмы. Причудливая игра света и теней придавала его чертам особую выразительность. В них удивительным образом сочетались чувствительность и непреклонность.

Разумеется, сердцу самой Евы опасность не грозила по той простой причине, что ни один мужчина не сумел бы к нему подобраться. И все же зачем простому священнику из крошечного городка внешность неотразимого красавца, величественная осанка, спокойная властность и уверенная манера держаться? Ева слишком хорошо знала мужчин, чтобы понимать: удивительное внутреннее спокойствие пастора действует на прихожан сильнее привлекательной наружности, именно оно и притягивает к нему все взгляды.

Она съежилась на узкой скамье, внезапно почувствовав, что угодила в ловушку. Пришлось напомнить себе, что она в церкви, а не в тюрьме. А поскольку сбежать Ева не могла, оставалось лишь стоически терпеть. Любоваться священником, как любуются пейзажем за окном кареты, и рассеянно слушать его голос, будто это пение птиц или шум морского прибоя. Такая тактика помогла ей продержаться какое-то время. Но могучее горячее бедро Хенни прижималось к ее бедру, как жаркая подушка, обтянутая саржей, вдобавок яркие лучи, бившие в строгое витражное окно, не только освещали пастора, но и ровным прямоугольником ложились на скамью, где сидела Ева. Солнце пекло немилосердно. К тому же она устала, ужасно устала. Ее мысли медленно текли, цепляясь друг за друга, пока не начали расплываться.

Последнее, о чем она успела подумать, прежде чем ее сморил сон: «Если он ангел, то наверняка падший».

Ева подозревала, что у молодого пастора есть тайны, и твердо намеревалась их выведать.

Когда козел мистера Элдреда напал на мистера Брануэлла, заставив последнего пролететь пять футов по саду, это было не что иное, как ответ на молитвы преподобного Адама Силвейна. Тем утром Адам пребывал в отвратительном настроении. Нещадно грызя в досаде перо, он писал одну пустую банальную фразу за другой, затем хватал листок, яростно комкал и швырял на пол, пока у стены не образовалась гора бумажных шариков, похожих на снежки. Временами он отчаянно ерошил густую копну волос (остриженных не слишком коротко именно с этой целью) и горестно сетовал, что выбрал духовное поприще, а не военное – уж лучше пасть на поле боя от вражеской пули, чем стоять в воскресенье перед толпой прихожан, чувствуя, что тебе нечего, ровным счетом нечего им сказать.

Иными словами, суббота начиналась как обычно.

Но потом в доме священника появился мистер Брануэлл и, дрожа от негодования, продемонстрировал внушительную прореху сзади на брюках. Печальный инцидент (как выяснилось, у соседей вышел спор из-за земельных границ) расшевелил фантазию пастора. Охваченный вдохновением, он схватился за перо, и в одиннадцатом часу (подобное всегда случалось в начале одиннадцатого) «козлиный конфликт» обернулся пламенной проповедью о любви к ближнему. Надо признать, несколько прихожан истолковали эту заповедь слишком буквально и следовали ей тайком. Адам знал об этом, поскольку, прослужив год в приходе Пеннироял-Грин, завоевал доверие паствы. Многие изливали перед ним душу, выкладывали самые сокровенные тайны.

«Преподобный знает подход к людям, – говорили они друг другу. – Он славный малый. Такой спокойный, уверенный. Ему можно рассказать все, и он всегда найдет нужные слова».

Однако в действительности Адам подчас понятия не имел, что отвечать. Нередко ответ приходил к нему, лишь когда прихожане вываливали на него свои беды, с надеждой или с вызовом заглядывая ему в глаза. За год тихой жизни в Пеннироял-Грин, куда он приехал по приглашению богатого дядюшки Джейкоба Эверси, чтобы занять скромное место приходского священника, Адам открыл для себя, что его работа напоминает переход по длинному темному тоннелю с горящим факелом в руке. Слабый свет факела не позволяет видеть ничего далее нескольких шагов. Иногда из темноты на путника бросаются летучие мыши, задевая крыльями лицо. Изредка на его пути встречаются тайники, полные сокровищ, или горы отбросов, а то и ямы с нечистотами. Временами тьма сгущается, и приходится пробираться вперед на ощупь.

По счастью, Адам любил неожиданности. Для него даже неприятные сюрпризы таили в себе необъяснимую притягательность. Впрочем, втайне он сознавал, что принадлежит к породе завоевателей. Младший из шести бойких детей, вечно соперничавших друг с другом, Адам бывал временами дьявольски упрямым. Он не привык пасовать перед трудностями, будь то экзамены в Оксфорде, состязания в меткости или иные доказательства успеха, которым столько значения придавал его отец, человек весьма крутого нрава. Адам не опускал руки в отчаянии, когда проповедь не писалась или надо было придумать, как помочь не погибнуть от голода обнищавшему семейству О’Флаэрти, жившему на окраине городка. Еще мальчишкой он приучил себя добиваться совершенства во всем, за что бы ни брался, а потом следовал этому правилу всю жизнь, весело, обстоятельно и безжалостно покоряя одну вершину за другой, не давая себе поблажек. Кузены Эверси обнаружили в нем это качество не так давно. На состязаниях по стрельбе на первенство Суссекса Адам изумил свою родню, когда спокойно, без всякой шумихи поразил все мишени до единой. Он вернулся домой с серебряным кубком победителя, завоевав уважение всех мужчин в Пеннироял-Грин, тотчас решивших, что внешность священника не имеет значения, коли тот разбирается в ружьях, лошадях и собаках. А Адам Силвейн определенно знал в этом толк.

Появление в городке нового священника местные жители поначалу встретили с известной долей недоверия. Молодой пастор состоял в родстве с Эверси (по материнской линии) и, разумеется, унаследовал от них высокий рост и внешность неотразимого красавца. Последнее обстоятельство привлекало в церковь по воскресеньям толпы народа и наполняло томлением женские сердца. Адам знал: кое-кто из прихожан побаивается (а кое-кто робко надеется), что он начнет завязывать тесные отношения с паствой и соблазнять женщин. Далеко не все Эверси были мошенниками и распутниками. Однако люди обычно помнят не праведников, а грешников.

Адам понимал, что к нему пристально присматриваются, и главное для него – вести себя безупречно. Так он и поступил. Новый пастор любил людей, а потому без малейшего усилия сумел очаровать жителей городка – природа щедро наделила обаянием всех Эверси. Он не строил глазки молодым прихожанкам (среди которых встречалось немало хорошеньких) и не бросал на них томные, загадочные взгляды. Адам никому не оказывал предпочтения, деля внимание поровну между всеми. Он поставил себе целью стать лучшим священником и теперь, оглядываясь назад, находил свое решение попросту комичным. Неустанными упражнениями можно добиться меткости в стрельбе по мишеням, но в духовного пастыря, сколько ни старайся, не превратишься, тут одного желания мало. Это случилось помимо воли Адама. Как жестко ни контролировал он каждый свой поступок, каждую мысль, некоторые вещи, похоже, контролю не поддавались. Адам и представить не мог, что пасторские обязанности, заставившие его погрузиться в жизнь городка, столь многое изменят в нем. Череда рождений, свадеб и смертей, нескончаемая круговерть радостей, бед, тайн, нужд и мелких забот прихожан отшлифовали его дух, словно драгоценный камень, отсекли все лишнее, обнажив самую суть, и привели Адама к смирению. Не ожидая больше ни благодарности, ни признания, он сумел проникнуться людскими горестями и тревогами. Все дни Адам проводил в трудах, у него не было времени даже помечтать о том, чтобы соблазнить женщину. Каждую свободную минуту он отдавал прихожанам. Незаметно для себя он перестал стремиться к первенству и больше не желал сделаться лучшим священником, а лишь молил Господа послать ему терпения и мудрости, чтобы достойно исполнять свой долг. Постепенно набираясь опыта, он умело руководил делами церковной общины, однако в душе сомневался, что достоин своего сана. Адам знал лишь, что всегда будет стараться заслужить эту честь и оправдать доверие людей.

Со временем его все реже мучили ночные кошмары, в которых он совершенно голым стоял у алтаря перед прихожанами.

Однако женская половина паствы по-прежнему с пугающей регулярностью видела во сне эту же самую картину.

Пастор стоял на залитом солнцем церковном крыльце, а прихожане один за другим подходили к нему, чтобы поблагодарить за проповедь и обменяться рукопожатиями. Миссис Снит, почтенная мать семейства, остановилась перед ним, сияя улыбкой. Эта достойная дама воспитала пятерых сыновей, и все ее отпрыски, успешно женившись, добились неслыханных успехов в карьере. Впрочем, под строгим матушкиным надзором они бы не осмелились сплоховать. Теперь миссис Снит возглавляла целый батальон женщин, известный как Суссекское общество попечения о бедных, и видела свое призвание в том, чтобы творить добро и наставлять на путь истинный всякую заблудшую душу, какая только попадется ей в руки. Она как-то призналась Адаму, что ее самое заветное желание – увидеть чудо, настоящее чудо. В беседах с другими прихожанами миссис Снит называла нового пастора «образцовым священнослужителем», что заставило самых закоренелых скептиков отбросить последние сомнения в его непогрешимости.

– Чудесная проповедь, преподобный. Возлюби ближнего своего – прекрасное наставление на все времена, но часто следовать ему бывает ох как непросто. Надеюсь, на будущей неделе вы придете к нам на ужин. Мы обсудим предстоящий аукцион и другие зимние празднества.

В Пеннироял-Грин планировалось провести серию благотворительных мероприятий по сбору средств в пользу бедных: аукцион, городской бал и более многолюдное празднество, на которое дамы собирались пригласить гостей из соседних городов. Миссис Снит со своим комитетом занимались организацией торжеств, однако им то и дело требовались советы и одобрение пастора. Дамы оказывали поистине неоценимую помощь в многообразных делах прихода, требующих постоянного внимания и заботы.

Но, будучи незаменимыми, они и святого могли вывести из себя. Весьма пикантное сочетание, по мнению Адама.

– Я бы ни за что не упустил такую возможность, миссис Снит, – почтительно заметил он.

– Моя племянница из Корнуолла приезжает погостить, она присоединится к нам за ужином, – как бы невзначай обронила почтенная матрона.

Разумеется, кто бы сомневался…

– Буду рад познакомиться еще с одним членом вашей семьи.

– Она замечательная рукодельница. Ее вышивки просто бесподобны.

– Должно быть, вы очень… гордитесь ею.

Адам невольно запнулся, потому что именно в этот миг увидел хрупкую, миниатюрную женщину рядом с другой, огромной, как медведь. Та, что поменьше, сонно моргала и щурилась на солнце, будто вышла на свет из подземелья. И неудивительно. Луч света, словно указующий перст Божий упал на нее во время проповеди, и Адам заметил, что она крепко спит, слегка привалившись к «медведице». Мало того, она, кажется, еще и тихонько похрапывала, судя по трепещущей вуали у нее на шляпке.

Никогда прежде никто не засыпал на его проповедях. До Адама донеслись обрывки разговора.

– Забавно, что ты у нас вдруг стала знатоком правил хорошего тона, Хенни, но когда священник выглядит как…

– …понятия не имею, что значит «чопорный», но оставим в стороне мудреные слова. Я просто изголодалась по зрелищам, с тех пор как мы приехали сюда, если вы понимаете, о чем я, миледи. Так что будьте так любезны…

– …не хочу привлекать к себе внимание, Хенни, а ты знаешь…

– Вам понравился мед, преподобный? – Миссис Кранборн проскользнула на место миссис Снит и, лучезарно улыбаясь, обращалась к Адаму.

– Мед… ах да, еще раз благодарю вас за щедрый дар, вы очень добры.

Пастору вечно преподносили банки с медом, вареньем, яблочным джемом и всевозможными целебными мазями. Адам подозревал, что подобным способом ему намекали, насколько приятнее стала бы его жизнь, решись он вручить бразды правления женщине. Однако преподобный, по выражению его тетушки Изольды Эверси, оставался «опасно неженатым». Впрочем, чувства тетушки можно было понять, учитывая, сколько хлопот и волнений доставили ей в свое время сыновья, Колин и Йен. Самого же Адама вполне устраивало положение холостяка. Правда, на смену кошмару, в котором он видел себя голым у алтаря, пришел другой, где он плыл по дому священника, утопая по шею в черничном варенье, и, добравшись наконец до выхода, обнаруживал, что дверь наглухо зашита разноцветными нитками, а посередине аккуратными стежками выведена надпись: «Благослови Господь наш дом».

К его удивлению, маленькая дама и «медведица» подошли ближе.

Миссис Кранборн бросила взгляд на огромную женщину в темном саржевом платье, вздрогнула и невольно попятилась, изумленно округлив глаза.

Адам впервые внимательно посмотрел на леди, которой наскучила его проповедь. Ее внешность поражала обилием ярких цветовых контрастов: черные локоны на висках оттеняли белый алебастр щек, а ярко-зеленые глаза сияли, как два изумруда, под дымчатой вуалью, свисавшей со шляпки. Элегантная накидка лежала изящными волнами и соблазнительно колыхалась при каждом движении. Лишь самые лучшие портнихи способны достигнуть подобного совершенства – уж это-то Адам знал. Стоявшая перед ним женщина казалась нереальной, словно сошедшей со страниц книги. Определенно, ее можно было назвать красавицей. Но Адама привлекала красота иного рода. Ему нравились женщины земные, простые и бесхитростные, вроде Дженни, дочери леди Фенимор, чьи непослушные волосы не могли удержать никакие шпильки. А эта особа казалась замкнутой, накрепко запечатанной и сияющей глянцем, точно банка с вареньем.

– Надеюсь, преподобный, вы не сочтете мой поступок неподобающим, поскольку нас должным образом не представили друг другу. Я лишь хотела поблагодарить вас за проповедь. – Взгляд, которым она одарила свою компаньонку-гренадершу, явственно говорил: «Ну что, довольна?», словно она произнесла это тоже вслух. – Я графиня Уэррен, а это моя камеристка, Хенриетта Лафонтен.

Графиня Уэррен… имя женщины отозвалось эхом в мозгу Адама. Какое-то смутное воспоминание царапнуло память. Определенно, он что-то слышал о ней. Внешность дамы говорила сама за себя, поэтому его не удивил ни ее титул, ни столичный выговор – чеканные согласные и ленивые, протяжные гласные звуки. Эту разновидность языка Адам называл про себя лондонским ироничным диалектом. Казалось, ничто, ничто в целом мире не способно вызвать у леди Уэррен интерес, поэтому она смотрит на всех равнодушным, насмешливо-снисходительным взглядом.

Однако Адама озадачило, что графиня представила ему свою горничную. Перед словом «камеристка» она сделала едва заметную паузу, словно не могла решить, как же назвать великаншу.

Он учтиво поклонился.

– Рад знакомству с вами, леди Уэррен. Мое имя – преподобный Адам Силвейн. Очень любезно с вашей стороны, что пришли на службу.

Хенриетта почтительно присела в реверансе.

– Ваша проповедь – прямо бальзам на душу, преподобный.

Горничная буравила Адама пронзительным взглядом. Ее маленькие блестящие глазки напоминали черные ягоды смородины, запеченные в сдобном тесте.

– Да, можно сказать, она успокаивает, как колыбельная, – улыбнулся пастор.

Леди Уэррен замерла. На одно краткое мгновение она прищурилась. Большинство не заметило бы этого.

Но Адам заметил.

В следующий миг слабая рассеянная улыбка скользнула по ее лицу, так улыбнулась бы королева крестьянскому ребенку, протянувшему ей маргаритку.

– Еще раз благодарю вас, преподобный, и до свидания. Идем, Хенни.

– До свидания, – вежливо отозвался пастор и, пряча кривую усмешку, отвесил изящный поклон.

Он подозревал, что церковь утратила прелесть новизны в глазах графини. Едва ли капризная дама появится здесь вновь.

Уходя, Хенриетта подмигнула ему.

Глава 2

Ева уселась в карету и хмуро заключила: должно быть, душа ее и вправду так безнадежно черна, что неподвластна ни исцелению, ни духовному обновлению. Во всяком случае, она стойко сопротивлялась проповедям. Заснуть в церкви! Скверное начало жизни в изгнании… то есть новой жизни в Суссексе.

А священник настоящий наглец. Еще и дерзить вздумал, упомянув о колыбельной.

– Вы храпели, – заявила Хенни тоном обвинителя.

– Вот еще глупости, ничего подобного, – вяло возразила Ева.

– Тихонько, и все же храпели, – настояла Хенни и принялась рассуждать об ужине, но Ева слушала вполуха: – Думаю, холодный ростбиф подойдет, а разве вы не просили миссис Уилберфорс купить сыр?

Ева наняла миссис Уилберфорс, чтобы вести хозяйство в доме, но прислугой командовала Хенни, которая давно вышла за рамки полномочий простой служанки. Обладая множеством незаурядных способностей, она выступала в самых разнообразных амплуа, меняя роли столь же часто, как некогда ее хозяйка. Она с равным успехом представала в образе горничной, экономки, камеристки, советчицы и наставницы, бузотерки и задиры, служила костюмершей в театре «Зеленое яблоко» (где Ева с ней и познакомилась), отпугивала докучливых поклонников, а также бегала в аптеку среди ночи. Ссылку в Пеннироял-Грин она рассматривала как своего рода епитимью. Много лет назад, когда у Хенни не было ни пенса за душой, Ева спасла ее от голодной смерти, взяв к себе костюмершей. Хенриетта последовала бы за хозяйкой на край света. Однако она оставляла за собой право жаловаться и брюзжать.

Внезапно экипаж резко накренился и замер. Пассажирок бросило вперед, так что они едва не столкнулись головами.

Карета покачнулась – кучер слез с козел. Открыв дверцу, Ева выглянула наружу в ту самую минуту, когда возница собирался заглянуть внутрь.

Оба отшатнулись друг от друга.

– Прошу прощения, миледи, но, похоже, с одной из лошадей что-то неладно. Вся упряжка встала – и ни с места. Дайте мне минутку. Вы уж извините, надо разобраться, в чем причина.

«Итак, моя жизнь продолжает рушиться», – горько усмехнулась про себя Ева.

– Конечно. Я бы, пожалуй, вышла ненадолго…

Ей вдруг захотелось глотнуть свежего воздуха. Сменив тесную маленькую церквушку на закрытую карету, она еще острее почувствовала, что ее жизненное пространство съежилось до размеров тюремной камеры.

Кучер помог ей сойти с подножки. Ева ступила на дорогу, окаймленную ежиком низкой травы и зеленью, еще не побитой морозами.

Глубоко вздохнув, она оглядела окрестности Пеннироял-Грин, где ей предстояло жить в обозримом будущем: мягкие волнистые холмы, расстилавшиеся кругом, словно запачканное одеяло, кряжистые хвойные деревья, дубы, некоторые из которых еще щеголяли листвой, несмотря на приближение зимы. Над крышами редких домиков, разбросанных среди холмов, вился сизый дымок. Сойдя с дороги, Ева привстала на цыпочки, вглядываясь в даль. Далеко на горизонте она различила серую полоску моря.

Выйдя из кареты следом за госпожой, Хенни лениво потянулась, потом шумно перевела дыхание.

Вскоре появился кучер.

– Леди Уэррен, – заговорил он, отвесив короткий поклон. – Боюсь, у нас возникло затруднение. Одна из лошадей потеряла подкову и может охрометь, если мы продолжим поездку.

Ну разумеется. Затруднение, как же иначе. В последнее время вся жизнь Евы складывалась из одних затруднений.

– Мы далеко от Дамаск-Мэнор?

– Добрых двадцать минут езды, не меньше.

Значит, пешком добираться вдвое дольше. Ева могла бы дойти – видит бог, когда-то, целую вечность тому назад, она была деревенской девчонкой, но Хенни… При ее возрасте и комплекции подобное путешествие просто немыслимо.

Оглядевшись вокруг, Хенриетта приняла командование на себя.

– Вижу, вон из той трубы идет дым. – Она указала пальцем на дом неподалеку. – Схожу-ка я за помощью. Может, какой-нибудь фермер одолжит телегу. Я не прочь размять ноги, а то эти церковные скамьи ужас как тесно составлены. Сидишь точно в колодках.

Ева нерешительно пожала плечами.

– Что ж, если ты настаиваешь. Думаю, хуже не будет.

Хенни поплелась прочь. Взобравшись по склону, она перевалила через небольшой холм, спустилась в долину и побрела по узкой протоптанной тропинке к одному из живописных крохотных домиков, над крышей которого курился уютный дымок.

Над безлюдной дорогой повисла тишина. Лишь изредка слышалось, как переступают копытами лошади да тихонько переговариваются кучер с лакеем. Больше здесь не было ни души. Ева снова обвела глазами деревья и вздрогнула.

Из-за ствола дуба выглядывал маленький светловолосый мальчуган. Он смотрел на Еву внимательно, без смущения, с серьезным лицом, как умеют смотреть дети.

Скосив глаза к переносице, Ева состроила устрашающую гримасу. Мальчишки обожают корчить рожицы, да и она любила подобные забавные выходки. Ей нравилось смешить.

Паренек довольно захихикал. Во рту у него не хватало передних зубов, и почему-то эта щербина неожиданно тронула ее. «Должно быть, ему лет семь или восемь, – подумала Ева. – Шеймус в этом возрасте был настоящим дьяволенком в коротких штанишках. Впрочем, длинные брюки нисколько его не исправили».

– Пауки гадкие, а вовсе не красивые, – проговорил малыш.

Ева привыкла иметь дело с мальчишками и знала, что мысли их вечно перескакивают с одного на другое.

– Ну, об этом мне мало что известно. Но, думаю, что пауки-мальчики находят пауков-девочек красивыми.

Это утверждение показалось пареньку забавным. Он так и покатился со смеху, жмуря сияющие глаза.

Ева не удержалась от улыбки.

– А мальчикам-быкам нравятся девочки-коровы? – выдавил он сквозь смех.

– Несомненно.

– А девочки-собаки кажутся красивыми мальчикам-собакам?

Ева притворилась, будто задумалась.

– По всей вероятности, да. Во всяком случае, некоторые собаки-девочки определенно нравятся некоторым собакам-мальчикам.

– А по-моему, все собаки красивые, – признался мальчуган. – Я всяких люблю.

– Я тоже, – серьезно кивнула Ева. Парнишка притих, смущенный и взволнованный, оттого что вдруг встретил союзницу. – У тебя есть собака? – спросила она.

– Да. Гончая. Ее зовут Среда.

– Прекрасное имя для собаки. И чудесный день недели. А почему ее так назвали?

– В этот день ее отдал мне наш сосед. И разрешил оставить себе.

– О, это явно был особенный день.

– По-о-о-о-ли! Пол! Где тебя черти носят? – послышался совсем близко сердитый женский голос.

– А, так ты, должно быть, Пол, – догадалась Ева.

– Да, это и впрямь был особенный день, – даже не моргнув, отозвался мальчуган, будто не слышал гневного окрика матери.

Женщина, тяжело пыхтя, вскарабкалась на холм и, увидев сына, облегченно вздохнула.

– Поли! Ты опять сбежал? Что я тебе говорила? Твоя чертова собака гоняется за курами, а бабушка ждет нас к…

Заметив Еву, она умолкла. Женщина замерла на полусогнутых ногах, напружинилась, словно охотничья собака, почуявшая дичь. Потом глаза ее подернулись льдом, губы сжались в тонкую прямую линию.

– Видишь, мама? – весело проговорил Поли. – Она вовсе не похожа на паучиху. Она очень красивая. А пауки мерзкие.

О господи. У Евы прервалось дыхание, кровь бросилась в лицо, грудь пронзило болью. Она застыла, чувствуя, как под ребрами разливается мертвящий холод, а щеки пылают. Ее вдруг охватила растерянность, смятение. Боже, как глупо…

Это отвратительное, ненавистное прозвище. Но откуда мальчишке оно известно? Разумеется, он слышал его от матери. Значит, мать, в свою очередь, слышала от кого-то другого. А этот другой от кого-то еще. Выходит, и сюда докатилась молва о Черной вдове.

Вот вам и тихое пристанище в Пеннироял-Грин. Славное начало новой жизни, ничего не скажешь.

– Сколько раз говорить тебе, Пол, не смей приставать к незнакомцам! – Женщина обращалась к сыну, однако по-прежнему, не мигая, смотрела на Еву злым неподвижным взглядом.

– Но она очень милая, мама, и любит собак, а еще она сказала, что собаки-мальчики считают собак-девочек кра…

Женщина схватила сына за руку, резко дернула и потащила за собой. Он было заартачился, но неохотно поплелся за матерью, жалобно бормоча что-то невнятное.

– Потому что я твоя мать, и ты будешь делать так, как я скажу, не задавая вопросов, вот почему, – донеслось до ушей Евы. – Просто она не нашего поля ягода, Пол.

Тоже мне, ходячая добродетель! Какое потрясающее самодовольство! Жалкая лицемерка.

Ева стояла, не в силах пошевелиться. Тело налилось тяжестью, окаменело.

Когда-то подобные шпильки легко и весело отскакивали от нее, точно золотые гинеи, брошенные на игорный стол. Долгие годы ничто не могло ее задеть. Ева перекраивала этот мир по своему образцу, он был для нее податливым воском, на котором она оставляла свой оттиск.

Она вдруг почувствовала, что судорожно прижимает ладонь к груди, к изящной застежке роскошной бархатной накидки – одного из последних подарков графа (он обожал осыпать ее дарами). Пальцы стиснули бархат, будто зажимая рану от стрелы, пробившей грудь.

Ева безвольно уронила руку.

– И не такая уж она красавица, Поли, – послышалось из-за холма.

Ева ожидала услышать нечто подобное, а потому лишь тихонько фыркнула в ответ.

Мгновение спустя она стряхнула с себя унизительное оцепенение. Затем дерзко вскинула голову, скорчила рожицу и показала язык вслед удаляющейся паре.

Круто повернувшись на каблуках, она едва не уткнулась лицом в грудь мужчине, взбиравшемуся на холм позади нее.

Глава 3

Ева сдавленно вскрикнула и отпрыгнула, испуганно прижимая ладонь к сердцу.

– Милосердная Мария, Матерь Божья! Где это видано, подкрадываться тайком, точно кошка! Ах ты здоровенный чертов…

Она осеклась.

Сочный ирландский выговор, долго дремавший, но живой и невредимый, вырвался наконец на свободу, улучив момент, когда Еву застигли врасплох. «Здоровенный чертов…» – прокатилось эхо над холмами.

Ох, какой позор.

Еве захотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю. Как можно глубже. Вместо этого она заставила себя вздернуть подбородок и посмотреть на путника, оказавшегося не кем иным, как преподобным Адамом Силвейном.

Он выглядел невозмутимым. Если не считать глаз, в которых плясали огоньки озорного, откровенно нехристианского веселья.

Одна из лошадей тихонько заржала, разорвав затянувшуюся тишину.

«Будьте джентльменом, – безмолвно взмолилась Ева. – Оставьте все как есть. Притворитесь, будто ничего не слышали».

Брови преподобного поползли вверх.

– Здорове-е-е-нный чертов… – повторил он, ожидая продолжения.

Ева смерила его уничтожающим взглядом. «Мерзавец», – вертелось у нее на языке. Почему бы и нет? Пропадать – так с музыкой.

Священник выжидающе смотрел на нее. Терпеливый, как Иов. Коварный, как Люцифер.

– Священник, – пробурчала она наконец, не найдя ничего лучше.

Преподобный запрокинул голову, будто прикидывал, не слишком ли хорош ответ, чтобы быть правдой, потом коротко кивнул.

– Пожалуй, так и есть, – задумчиво согласился он, хотя голос его подозрительно дрожал. Похоже, пастор с трудом сдерживал смех. – Я действительно здоровенный… священник. Хотя до сих пор никто не обвинял меня в том, что я подкрадываюсь тайком, словно кошка. Может, одно как-то связано с другим, кто знает.

Пастор насмехался над ней (измывался, как говорил ее брат Шеймус), и весьма успешно.

Ева внимательнее вгляделась в его лицо, в глаза, обезоруживающе синие, цвета глубоких спокойных вод озера Лох-Лейн в Килларни, и ее вдруг охватило какое-то смутное беспокойство. Адам Силвейн казался безмятежным, будто в душе его всегда стояла ясная, солнечная погода. «Вот у кого наверняка незапятнанная совесть и чистые помыслы», – язвительно усмехнулась про себя Ева. Складки невзрачного черного шерстяного плаща (сшитого явно не Уэстоном, уж это она могла сказать точно) хлопали на ветру у него за спиной. Налетевший порыв едва не выдернул аккуратно завязанный галстук из-под полосатого серого жилета сомнительного происхождения.

Взгляд Евы, будто притянутый какой-то силой, невольно скользнул вниз по длинным, стройным и крепким ногам преподобного Силвейна (и зачем только священнику такие бедра!) к пыльным, потертым носкам его сапог (определенно не от Хоуби[1]).

Она уставилась в землю, пытаясь подавить волнение, прогнать нелепые мысли о бедрах пастора.

– Я думала, священники носят платье, – едва ли не сварливо произнесла она. Правда, на этот раз ей удалось справиться с предательским ирландским акцентом.

– О, платье вовсе не обязательно.

Ого! Похоже, преподобный перешел в наступление. Его реплика походила на оскорбление.

– Полагаю, под «платьем» вы подразумевали сутану? – любезным тоном добавил он. – Знаете ли, леди Уэррен, в сутане довольно затруднительно подкрадываться тайком, словно кошка. Она обвивает лодыжки и шумно хлопает при малейшем ветерке. А чтобы настигнуть порок, нужна изрядная ловкость.

Порок? Слово прозвучало как пощечина.

Но… может быть, пастор просто пошутил? Ну конечно. Или нет? Неужели этот человек что-то прознал о ней? Выходит, теперь весь этот городок ополчится против нее? И кончится все тем, что ее бросят в котел с кипящим маслом?

– Так вот почему вы появились так внезапно? Почуяли в воздухе запах порока, преподобный Силвейн? И часто вы бродите по просторам Суссекса, вынюхивая грех, точно свинья в поисках трюфелей?

Пастор так долго молчал, что Ева наконец подняла на него глаза.

Он стоял неподвижно, словно прирос к земле.

При виде его застывшего лица Еве невольно пришло в голову, что дразнить преподобного, возможно, опасно. Странная мысль, ведь речь шла о священнике. Однако тот вовсе не казался рассерженным, хоть и не сводил с нее твердого, немигающего взгляда. Он изучал ее, как взломщик разглядывает замок, прежде чем вскрыть его отмычкой. Неподвижность пастора нарушал лишь легкий ветерок, игравший его волосами. Светлые волнистые пряди, кое-где выгоревшие до серебристой белизны, взлетали и опускались, поблескивая в глубине то темным золотом, то бронзой, то медью. В застывшей тишине это зрелище завораживало взгляд.

– У меня целая орава братьев и сестер, а кузенов и того больше, леди Уэррен. Если и вы не единственный ребенок в семье, вас не удивит, что у меня на редкость толстая шкура. Меня почти невозможно задеть.

Вот как?

Пастор говорил ровным, будничным тоном, словно урезонивал капризного ребенка. Казалось, он видит Еву насквозь, будто броня, которой она себя окружила, для него не прочнее луковой шелухи.

– Кое-кто расценил бы ваши слова как вызов, преподобный.

Именно так посчитала Ева, и, похоже, ее захватил азарт борьбы.

Силвейн снова замолчал. Потом улыбнулся. Слабо, едва различимо, однако она успела заметить изящную линию его рта и очаровательную ямочку на щеке. Когда он снова заговорил, Ева скорее почувствовала, нежели услышала его голос, словно гибкие теплые пальцы, играя, пробежались по волосам у нее на затылке. Этот голос звучал мягко, вкрадчиво. Но отнюдь не нежно.

– Вот как, леди Уэррен? Так вы приехали в Пеннироял-Грин, желая бросить вызов?

Ева не сводила глаз с лица пастора. Он пристально смотрел на нее.

И тут, к изумлению Евы, ей вдруг стало трудно дышать, в груди поднялась волна жара, шея и плечи запылали, краска залила лицо. «Никогда еще она не встречала мужчины, который так… хорошо владел бы собой, – неожиданно подумалось ей. – Да, сдержанный, вот верное слово». Внутри него, казалось, бурлила мятежная сила, нуждающаяся в узде. И какова бы ни была ее природа, эта загадочная стихия притягивала Еву, как высохшая земля притягивает влагу. Ева чувствовала, что неведомое «нечто» сильнее ее, но она привыкла яростно бороться за жизнь и до сих пор неизменно одерживала верх.

Она резко отвернулась и сделала глубокий вдох, надеясь, что в голове прояснится, но, должно быть, воздух был напоен винным дурманом, потому что мысли ее спотыкались, как пьяные гуляки в игорном притоне.

Он всего лишь священник, напомнила себе Ева. Мужчина, застигший ее в редкую минуту слабости, когда она оказалась особенно уязвимой. Вот и все. Вдобавок она безумно устала. Разумеется, короткая дремота в церкви не помогла восстановить силы.

Плотнее завернувшись в накидку, Ева посмотрела на неподвижную карету и слегка нахмурила брови. Куда, черт возьми, запропастилась Хенни?

– У одной из наших лошадей слетела подкова, – произнесла она после долгого молчания. Голос ее звучал слабее, чем ей бы того хотелось.

Она дорого дала бы, чтобы узнать, разочарован ли пастор внезапной переменой темы.

Преподобный продолжал ее разглядывать. Еве начинало казаться, что он уже точно подсчитал, сколько у нее ресниц.

– Так я и подумал, – наконец отозвался он. – Я шел навестить одного из прихожан, когда заметил ваш экипаж на обочине. Разбойников на этой дороге не видывали со времен Одноглазого Уильяма, промышлявшего в здешних окрестностях несколько десятков лет назад, а поскольку Пеннироял-Грин – не самое живописное местечко Суссекса, я решил, что случилась неприятность с каретой или с лошадьми.

Одноглазый Уильям? Это шутка?

Ева промолчала.

– Я, пожалуй, переговорю с вашим кучером, если вы не против.

Она не ответила – голос отказывался ей служить, – и пастор отвернулся. Он направился к карете, и звук его шагов заставил Еву необычайно остро ощутить свое поражение.

– Преподобный Силвейн…

Он остановился, оглянулся, вопросительно приподняв брови. Самый верный способ обрести новые силы – пустить в ход чары, которые делают вас сильной.

– Мне следует извиниться перед вами. Боюсь, ваше внезапное появление испугало меня, заставив забыть о вежливости. Вдобавок… я никогда прежде не встречала особ духовного звания. Воображаю, какую важную роль вы играете в жизни города. Должно быть, это захватывающе интересно. Умоляю, расскажите, как люди становятся священниками.

Возможно, Ева лучше всякой любой женщины в Англии знала, как овладеть бастионом мужчины, будь то глава министерства внутренних дел, сам английский король или угольщик. Лесть, приправленная кокетством и пикантными намеками, вот и весь рецепт.

Она пришла в изумление, когда преподобный Силвейн, не клюнув на наживку, мгновенно насторожился. Это выглядело едва ли не комично.

– Один из лучших способов получить приход, насколько мне известно, – состоять в родстве с владельцем земель, – коротко ответил он с ноткой иронии в голосе.

И ничего к этому не добавил.

– Должен ли пастор обладать безупречным нравом? Быть полностью… безгрешным? – Сложив руки на груди, Ева вскинула на преподобного цепкий взгляд из-под длинных ресниц, как стрелок, намечающий цель.

Пастор посмотрел на ее скромно сплетенные пальцы, словно она сжимала в руке пистолет. Потом медленно поднял глаза к ее лицу.

Повисла долгая пауза.

– Полагаю, это зависит от того, как понимать слово «безгрешный».

Какая изощренная уклончивость! Да он настоящий виртуоз.

Синие глаза его потемнели, стали непроницаемыми, будто на окнах вдруг задернули шторы. Ее же глаза, оттененные густыми черными ресницами, сверкали изумрудным огнем, благодаря игре солнечного света и острому желанию очаровать этого мужчину.

– А у вас есть грехи, мистер Силвейн? – В голосе Евы явственно угадывалась надежда, что грехи есть, а игривый взгляд подсказывал, что она готова понять их и простить, возможно, даже назвать очаровательными, поскольку ее собственные слабости прелестно дополняют его изъяны.

Теперь пастор казался напряженным, как сжатый для удара кулак. Легкая морщинка обозначилась у него на лбу между бровями.

Увы, судя по выражению его лица, ко всем уловкам Евы он остался равнодушен. Приписать ему хотя бы малейшую заинтересованность не решилось бы и самое пылкое воображение.

– Ни одного, который показался бы вам любопытным, – тихо произнес он, покосившись в сторону дороги, где, по всей видимости, его ждали дела. Как будто… ему вдруг стало скучно.

Вот тебе и на! Ева на мгновение лишилась дара речи.

– Вы могли бы пройти пешком остаток пути по этому лугу, леди Уэррен. Здесь вполне безопасно, и одинокой женщине ничто не угрожает. Но вы еще не слишком хорошо знаете местность, и, пожалуй, на первых порах не стоит совершать столь длинные прогулки. Может, вам удобнее будет подождать в карете, там намного теплее?

Ева понимала, когда следует признать поражение. Ее отвергли. Ей хотелось колотить кулаками воздух от ярости, но ее удержали гордость и… изумление.

– Заботитесь о безопасности своей паствы? – самым беззаботным тоном проговорила она. От пережитого унижения голос ее звучал чуть приглушенно.

Пастор вежливо улыбнулся.

– Охранять вас меня обязывает долг священника, но также и джентльмена.

«И снова эта холодная учтивая отстраненность», – с досадой подумала Ева.

– Прошу прощения, что испугал вас. Это вышло случайно.

Ева снова с ужасом почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, обжигая щеки.

– Со мной камеристка, – обронила она, пытаясь изо всех сил скрыть смущение. – И холод меня не пугает.

– Тогда, с вашего позволения, я вас покину. Посмотрю, не могу ли я чем-то помочь вашему кучеру.

Ева не потрудилась ответить, и пастор, отвесив галантный поклон, отвернулся. Стоя неподвижно, будто статуя, она наблюдала, как он здоровается с кучером и лакеем. Те радостно приветствовали его. Все трое негромко посовещались, сблизив головы. Взгляд Евы скользнул по напудренному парику лакея к всклокоченной голове коротышки кучера и задержался на светлой шевелюре священника. Завершив переговоры, мужчины занялись пострадавшей лошадью. Пока кучер ласково держал ее голову, мистер Силвейн нагнулся, приподнял блестящее копыто и внимательно осмотрел. Затем на глазах у ошеломленной Евы снял с шеи галстук и бережно, едва ли не нежно перевязал копыто под одобрительные возгласы слуг.

Махнув рукой на прощание, он быстро зашагал по дороге, несомненно, продолжая прерванный путь. Уже без галстука.

Ева проводила его взглядом.

Наконец послышалось шумное сопение Хенни, а потом показалась и она сама. Служанка взбиралась по склону. Саржевые юбки, приподнятые на несколько дюймов над землей, открывали толстые лодыжки, благопристойно обтянутые грубыми шерстяными чулками, которые сбились в гармошку от долгой ходьбы.

– Я стучалась в дверь, но никто не ответил, миледи.

Увидев лицо хозяйки, она выпустила юбки и застыла на месте. Глаза ее округлились. Потом подозрительно прищурились.

Покрутив могучей головой, Хенни заметила удаляющуюся темную фигуру и приложила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в даль. Адам Силвейн, прямой, как солдат, легким размашистым шагом шел по дороге.

Женщины молча смотрели ему вслед. Смотрели так долго, что со стороны это могло показаться странным.

Он так ни разу и не оглянулся.

– Ну вот он, настоящий мужчина, – проговорила наконец Хенни, словно продолжая спор о преподобном.

Ева пренебрежительно фыркнула.

– Твои мозги, должно быть, створожились от деревенского воздуха. – Надменно вскинув голову, она направилась к карете.

Хенни, тяжело пыхтя, припустилась за ней.

– Послушайте-ка меня. Вы считаете себя такой умудренной и важной, думаете, что изучили вдоль и поперек все разновидности мужчин, какие только есть в природе. Но если у вас в саду полным-полно цветов, все они начинают пахнуть одинаково, верно? Вы уже не отличите один аромат от другого. А я говорю вам, этот парень лучше остальных.

– Потому что он священник? Ради бога, Хенни, Силвейн… всего лишь мужчина, – утомленно проворчала Ева. Произнести «всего лишь», говоря об Адаме Силвейне, было легче, когда тот не стоял так близко, что она могла различить оттенки в его шевелюре. – Под одеждой все одинаковы. В конце концов это всегда становится очевидно. И не важно, как они выглядят – подобно ангелам или подобно горгульям.

– Я не говорила, что он святой праведник или даже хороший человек. Я сказала, что он лучше остальных, – упорствовала Хенни.

Этот знакомый назидательный тон уверенного превосходства, который обычно звучал в голосе Хенриетты, когда та не находила убедительных доводов в споре, безумно раздражал Еву. Будто мало обид выпало на ее долю в этот день.

Почему-то особенно больно задело ее слово «лучше». Казалось, у нее самой нет ни малейшей надежды стать лучше. Давным-давно жизнь позаботилась об этом, и запущенный когда-то волчок продолжал крутиться сам собой, все быстрее и быстрее. Однако Ева ни о чем не жалела. Сожаления означали бы, что она могла сделать иной выбор, а ей не приходилось выбирать. Еще недавно она упивалась победой, воображая, будто трезвый расчет вознес ее на вершину успеха, но последующие события разрушили иллюзии, как кий разбивает выложенные треугольником бильярдные шары.

– Тебе следует помнить, Хенни: с возрастом не всегда приходит мудрость.

– Вы вечно говорите что-нибудь в этом роде, когда знаете, что я права. Имейте в виду, этот пастор не для капризных неотесанных девчонок вроде вас.

– Одна капризная неотесанная девчонка слишком долго терпит твое нахальство.

Продолжая добродушно перебраниваться, они дошли до кареты.

Кучер с лакеем как раз закончили перепрягать лошадей. При приближении хозяйки оба встали навытяжку.

– Зачем пастор перевязал лошади копыто? – обратилась Ева к лакею.

– Он настоял, миледи. Сказал, что ему жаль рвать наши ливреи.

– Но… я не понимаю… зачем кому-то рвать ваши ливреи?

– Из предосторожности, миледи. Надо было защитить копыто, пока лошадь не подкуют заново. Подкова слетела, но мерин вроде бы цел. Повезло, что он не охромел. Преподобный умеет обращаться с лошадьми! – с восхищением протянул слуга. – Если мы поедем не спеша, то доберемся до дома, не причинив вреда бедняге. Пастор сказал, что сразу же пришлет к нам кузнеца.

Обычно слуги не докучают графиням подобными докладами, но после смерти мужа Ева осталась единственной хозяйкой в доме, а доходы от имения Монти едва покрывали траты на содержание лошадей, экипажа, кучера и лакея. Мерин, потерявший подкову, стоил немалых денег, вполне естественно, что Еву всерьез беспокоило, не охромеет ли он. Разумеется, для прислуги не составляло секрета положение ее финансов.

Ливреи тоже обходились недешево. Вероятно, пастор об этом знал. Ева невольно смутилась, представив, что значит потеря галстука для провинциального священника. Должно быть, в его бюджете пробита солидная брешь. Она вдруг необычайно остро ощутила резкий контраст между добротой преподобного Силвейна и собственным дерзким бесстыдством.

– Благодарю вас, – мягко сказала она лакею. – Мы поедем медленно, это позволит нам лучше рассмотреть пейзаж и познакомиться с прелестными окрестностями нашего нового дома.

– К вашим услугам, миледи.

Она заставила лакея улыбнуться, что немного развеяло ее дурное настроение. Обычно Еве с легкостью удавалось очаровывать, создавать атмосферу непринужденности, исправлять неловкое положение, а главное – добиваться желаемого. Неудача с пастором привела ее в уныние. В совершенстве владея искусством читать мужские сердца, Ева всегда безошибочно угадывала, чем больше всего гордится мужчина и чего стыдится. Умело превознося достоинства и потакая недостаткам, она обращала любого в податливый воск, из которого можно лепить все что захочется. Покорив мужчину, Ева с ловкостью истинного мастера использовала его сильные и слабые стороны, так опытный возница правит лошадьми, то ослабляя, то натягивая вожжи.

– Ну, даже обладая буйной фантазией, трудно сравнить лорда Аскуита с цветком, – усевшись в карету, фыркнула Ева, продолжая прерванный спор с Хенни, в котором твердо намеревалась оставить за собой последнее слово.

– Да уж, видит бог, это чистая правда, – согласилась служанка, со вздохом откидываясь на пружинную подушку. – Он смердел, как торговая лавка в Севен-Дайлз. Все дело в притираниях от мужской болезни, которые он покупал под покровом ночи в аптеке Макбрайда.

Ева тотчас оживилась. Она отлично знала эту аптеку, поскольку Макбрайд выдавал ссуды под залог и пользовался неплохой репутацией, а актрисам частенько приходится закладывать вещи.

– Откуда тебе это известно?

– Ну, мне только волю дай, я и не такое могу порассказать. В былые дни я тоже была кокоткой, – самодовольно усмехнулась Хенни. – И не из последних. Уж мне есть что вспомнить.

Ева слишком устала, чтобы цепляться к слову «кокотка», вдобавок сказанному с нескрываемой гордостью. Хенни знала свою хозяйку во всех ее ипостасях. И действительно пользовалась бешеным успехом у мужчин.

– Может, тебе стоит попытать счастья, Хенни. Глядишь, тоже заарканишь какого-нибудь графа, и мы обе сможем спокойно насладиться заслуженным отдыхом.

Служанка с явным удовольствием хлопнула ее по бедру.

– Пожалуй, я так и поступлю.

Ева посмотрела в окно на бесчисленные гряды невысоких холмов, простиравшиеся до самого горизонта, на дымящие трубы домиков, рассыпанных по косогорам. Обитатели этих домов скоро начнут судачить о ней и никогда не примут ее в свой круг, подумала она с грустью. Взгляд ее упал на серебристую полоску моря вдали, и на мгновение Ева вдруг утратила ощущение реальности. Этот вид за окном мог быть ее прошлым, настоящим или будущим. Она, словно парусник, послушный воле ветров, носилась по волнам времени, нигде не бросая якорь.

Ева неожиданно поймала себя на том, что, вытянув шею, смотрит в ту сторону, где скрылся Адам Силвейн. Будто он путеводная звезда, сияющая во мраке ночи.

Глава 4

Очнувшись от задумчивости, Адам с удивлением обнаружил, что стоит перед домом леди Фенимор. Достав из кармана часы, он взглянул на циферблат и убедился, что явился лишь на десять минут позднее обычного. Адам щелкнул крышкой и, нахмурившись, сунул часы в карман жилета. Он едва помнил, как добрался сюда, хотя приходил в этот дом каждую неделю уже без малого год. Казалось, время остановилось: два навязчивых образа целиком заняли его мысли, вытеснив все прочее.

Как всегда, дверь открыла дочь леди Фенимор.

– Как чувствует себя сегодня ваша матушка, Дженни?

Девушка испуганно вздрогнула и отпрянула, изумленно округлив глаза.

Адам вдруг осознал, как резко, раздраженно, сердито прозвучал его голос. Это было совсем на него не похоже. Неудивительно, что Дженни отшатнулась.

Он немедленно извинился, ласково улыбнувшись девушке. Та великодушно простила его, одарив в ответ нежной улыбкой, и проговорила, застенчиво накручивая на палец выбившийся из прически локон:

– Все так же, преподобный, но после беседы с вами ей всегда становится намного лучше. Вы можете сразу подняться наверх, если вам угодно. Я как раз поставила на огонь чайник. Думаю, он вот-вот закипит. Наверное, вам захочется выпить чаю после долгой прогулки.

– Вы всегда так внимательны и заботливы, Дженни. Я охотно выпил бы чаю. Хотя путь к вашему дому вовсе не кажется мне долгим, это одна из любимейших моих прогулок.

Щеки Дженни порозовели, краска залила шею и ключицы. Теребя непокорную белокурую прядь, девушка упорхнула на кухню, воодушевленная улыбкой Адама, его любезными словами и своими потаенными грезами. В мечтах она подавала ему чай, нежно растирала широкие плечи и подкладывала под голову мягкие подушки, вышитые собственными руками, чтобы пастору сладко дремалось.

Она нисколько не сомневалась, что проповедь «О любви к ближнему» предназначалась ей одной.

Адам проводил Дженни взглядом. Ее мягкость, простота и наивное стремление угодить ему сгладили неприятное ощущение, возникшее после короткой встречи с графиней. Когда Дженни скрылась за дверью, Адам прошел через холл, мимо зеркала в золоченой раме, висевшего над небольшим столиком, который, казалось, сгибался под тяжестью огромной китайской вазы, полной роз. Леди Фенимор держала оранжерею, хотя подчас возникало ощущение, будто сама оранжерея господствует в доме, куда почтенная леди допущена из милости – все комнаты утопали в цветах, их дурманящий аромат носился повсюду.

Адам собирался уже подняться по знакомой мраморной лестнице, как вдруг замер.

Неслышно повернувшись, словно грабитель, проникший в дом под покровом ночи, он вернулся к зеркалу.

Собственное отражение поразило его угрюмостью: мрачный, рассеянный взгляд, плотно сжатые губы. Глаза сверкали каким-то свирепым огнем, выражая чувство, похожее на гнев, но иное, хотя столь же опасное.

Понятно, отчего Дженни в испуге попятилась.

Следовало прогнать с лица это выражение, прежде чем проницательная леди Фенимор заметит его и поймет, что здесь замешана женщина.

Женщина странная, непостижимая, отталкивающая.

Сначала она уснула в церкви, потом завопила визгливым голосом ирландки из низов (что, грешным делом, изрядно позабавило Адама), потом вдруг сделалась колючей, враждебной и, наконец, начала отчаянно кокетничать – пустила в ход все свои опасные уловки, ослепила фейерверком, бросилась в яростную атаку, словно солдат, осыпающий неприятеля градом камней из катапульты.

Но сквозь всю эту кричащую мишуру отчетливо проступали два образа. Они неотступно преследовали Адама весь путь до дома леди Фенимор.

Мгновение, когда он впервые увидел графиню на дороге. Она стояла неподвижно, прижимая ладонь к груди, два алых пятна горели на щеках. Потом она расправила плечи и выпрямилась, будто борец, оправившийся от удара.

Похоже, Мэгги Лэнгфорд сказала ей что-то обидное.

И еще ее веснушки.

Адам заметил их, когда они с леди Уэррен смотрели друг на друга. Едва заметные крапинки на ее щеках, чуть темнее высохших слез. Эти крошечные светлые пятнышки и зеленые глаза неожиданно пробудили в нем воспоминания о птичьих яйцах и летних солнечных днях. А в следующий миг Адам вдруг задумался, каково это – коснуться ладонью ее шелковистой щеки, нежно погладить пальцами бледные веснушки (наверняка, как все женщины, она считает их истинным проклятием) и одним медленным движением стереть обиду, от которой пылало ее лицо.

Никогда в жизни ему не приходили в голову подобные мысли. До встречи с этой женщиной, которая с самого начала вызвала у него неприязнь.

Он сделал глубокий вдох, выдохнул и повернулся спиной к зеркалу.

Леди Фенимор, одетая в неглиже и накрытая целой горой одеял, полулежала на подушках. Из-под огромного чепца, отделанного пышными оборками, виднелись тонкие, как паутина, седые волосы. Высохшие руки, покрытые сеточкой жилок, словно кружевные перчатки, лежали на стеганом покрывале. Солнечный свет широким потоком вливался в огромные окна, и Адам мог различить каждую морщинку на истончившейся, будто бумажной, старческой коже.

– А, вот и вы наконец, преподобный. Не представляю, что вас могло задержать. Входите и садитесь, беседа с вами скрасит последние мои минуты на этой земле. Возможно, вам следует записать мои мысли для потомков. Нынче утром меня посетили кое-какие любопытные озарения, но будь я проклята, если помню хотя бы одно. Видит бог, никто больше в наши дни уже не способен высказать суждение, которое стоило бы запомнить. Хотя ваш предшественник раз или два блеснул остротой ума. Я с нетерпением жду того же от вас.

В глазах почтенной леди вспыхнул воинственный огонек.

– Быть может, когда-нибудь и меня осенит божественное откровение, но этим я всецело буду обязан вашему благотворному влиянию, леди Фенимор.

Адам и пожилая дама получали истинное удовольствие от беседы, чувствуя себя легко и свободно в обществе друг друга.

Взаимная симпатия возникла не сразу. Поначалу леди Фенимор показалась молодому священнику твердым орешком, об который он едва не обломал все зубы. Он видел в ней пресловутую злобную летучую мышь, накинувшуюся на него из темноты туннеля.

Леди Фенимор улыбнулась. Потом искоса, с подозрением взглянула на Адама.

– Молодой человек, у вас потерянный вид, – вынесла она свой вердикт.

– Я очарован вашим обаянием, вот и все.

Дама насмешливо фыркнула.

– Уверена, я вижу у вас на лице морщину. У левого глаза.

Это небольшое замечание прекрасно объясняло, почему леди Фенимор внушала ужас женскому батальону миссис Снит и отчего именно Адам чаще других навещал ее.

– У вас на удивление острое зрение для умирающей, – сухо обронил он.

– А жаль, верно? Я хотела бы перед встречей с Создателем израсходовать все пять чувств, доступных человеку, хотя некоторые из них пока что служат мне исправно. А вам не следует так много думать. Лучше проводите время в молитвах, чем в раздумьях. Меньше будет морщин. Я постоянно о чем-то думала, и поглядите на меня теперь.

– Пожалуй, я помолюсь, чтобы Отец Небесный не спешил посылать мне новые морщины, раз вы ведете им счет.

Леди Фенимор рассмеялась, но смех перешел в кашель. Когда приступ прошел, она бессильно откинулась на подушки, смежив веки. Адам молча ждал.

Наконец леди Фенимор со вздохом открыла глаза.

– Я раздаю вещи, готовлюсь к… назовем это, пожалуй, моим маленьким путешествием, почему бы и нет? Преподобный Силвейн, будьте так любезны, откройте вон ту шкатулку на столе. – Она подбородком указала на небольшую резную шкатулку с откидной крышкой, стоявшую на столике рядом с кроватью.

Протянув руку, Адам взял шкатулку и открыл крышку. Внутри лежал небольшой золотой крест на цепочке. Пастор достал его, тонкая цепь, гладкая и прохладная, скользнула в его ладонь.

– Этот крестик со мною с юности. Мне подарил его дядя со словами, что он принесет удачу и защитит от зла. Я носила его долгие годы, пока шея не стала слишком толстой. Дженни хотела, чтобы он достался ей, но она и без того унаследует много всего, когда меня не станет, и я сказала ей, что собираюсь отдать его вам. Наверное, вы единственный человек, кому она согласилась бы его уступить. Вещица не дорогая, не подумайте, но я хочу, чтобы она осталась у вас, преподобный. Сдается мне, вам еще встретится немало душ, нуждающихся в защите. Отдайте этот крестик кому-нибудь из них.

Адам замер в неподвижности, не смея поднять глаз. Он вдруг необычайно остро осознал, что скоро ему уже не придется приходить в этот дом.

В его жизни временами выпадали минуты, подобные этой. Неожиданно случайное слово или поступок одного из прихожан глубоко трогали Адама. Он знал, что эти мгновения что-то неуловимо переиначивают в нем, как морские волны меняют очертания континентов. Он становится лучше, добрее, человечнее, мудрее… но вместе с пониманием подчас приходит боль.

Откашлявшись, он поднял голову.

– Благодарю вас, леди Фенимор. Я буду бережно хранить ваш дар и, надеюсь, сумею достойно им распорядиться. Жаль, что я не знал вас раньше.

– О, преподобный, если вам и теперь доставляет удовольствие мое общество… А сейчас закройте, пожалуйста, дверь, я собираюсь вам кое в чем исповедаться. И я не хочу, чтобы меня слышала Дженни или кто-то еще.

О! Адам невольно задумался, сколько еще неожиданностей его подстерегает. Поднявшись, он закрыл дверь и вернулся к стулу.

– Возможно, вас это удивит, молодой человек, но в былые дни я была хороша собой.

– Не сомневаюсь. У вас удивительные глаза.

– Такой молодой человек, как вы, флиртует со старухой вроде меня, – весело фыркнула леди Фенимор. – Постыдились бы! А еще духовное лицо.

– Да, вы правы, я слаб, приношу покаяние в грехах своих.

Почтенная дама не удержалась от смеха и снова зашлась в приступе кашля, а после, отдышавшись, потянулась за платком. Адам терпеливо ждал. Она прочистила горло.

– Какая жалость, что в конце концов вы женитесь на одной из этих деревенских куриц и обзаведетесь выводком красивых, но скучных детишек.

– Подумайте, леди Фенимор, возможно, вы оказываете плохую услугу молодым девицам Пеннироял-Грин.

– Но так и случится, если только не вмешается случай. Как в истории с той девчонкой Редмонд.

– Теперь мисс Вайолет Редмонд замужем за графом. – Адаму не было нужды спрашивать, о какой девчонке Редмонд идет речь. Все в городке знали, что однажды Вайолет, поссорившись с поклонником, угрожала броситься в колодец и едва не выполнила свою угрозу – пришлось оттаскивать ее от края.

«Возможно, все графини отличаются вздорным характером», – пришло в голову Адаму.

– Но ведь он не настоящий граф, а какой-то полудикарь, верно? Одним словом, американец, – презрительно скривилась пожилая леди.

– Графу Ардмею даровал титул сам король.

– Король… – пренебрежительно фыркнула леди Фенимор, будто происхождение короля тоже представлялось ей сомнительным. – Но, как я уже сказала, преподобный, только брак и супружеское ложе способны открыть глаза мокрой курице, превратив ее в женщину. – Адама не смутило, что разговор с прихожанкой вдруг свернул на столь щекотливую тему, как брачный альков, – история его жизни в целом, да и события этого дня научили его ничему не удивляться. – Да, все они курицы. Скучные и пугливые. А я иногда люблю бросить вызов судьбе! Однако всякой благовоспитанной молодой женщине полагается быть курицей, и долг ее матери – позаботиться об этом, – добавила леди Фенимор тоном, не терпящим возражений. – Моя Дженни тоже курица.

Адам подумал о Дженни, мягкой и уступчивой, но тотчас его мысли обратились к другой женщине – воспоминание кольнуло пастора, словно заноза. Он вновь услышал резкий ирландский выговор графини Уэррен и ее протяжный вопль: «Ах ты, проклятый здоровенный…» Уж эта особа определенно не была курицей. Хотя Адам представления не имел, кто ее воспитывал. И как ее, собственно, следовало бы назвать.

– А теперь я кое-что скажу вам, молодой человек. Это слишком давно терзает меня, а мне недолго осталось жить, сами знаете.

– Только с ваших слов, – беззаботным тоном отозвался Адам.

Пальцы старой женщины скользнули по покрывалу и нашли руку пастора. Он сжал ее сухую, почти бесплотную ладонь, в которой, казалось, остались лишь кости, обтянутые ветхим шелком. Однако в этой руке еще сохранилась сила.

– Хочу, чтобы вы знали: я исправно посещала все службы, пока не стала немощной. Я читала Святое Писание и всегда старалась следовать заповедям Господним. Я была хорошей женой и очень любила мужа. Но… отец Дженни – не лорд Фенимор. Будучи замужем, я любила и другого мужчину.

Адам понадеялся, что пожилая леди не почувствовала, как окаменела его рука.

Неожиданное признание потрясло пастора. Подобный поступок не назовешь мелким прегрешением.

Услышанное совершенно не укладывалось в его представления о леди Фенимор. Он быстро справился с первым бессознательным порывом возмущения и подавил в себе осуждение – они оба знали, что старая дама поступила дурно. Адам понимал, что признание далось ей нелегко. Теперь ему хотелось знать лишь одно: чего она ожидала от него.

И снова, в который раз, ему пришлось брести в темноте на ощупь.

Однако Адаму понадобилась короткая пауза, чтобы побороть замешательство и вновь обрести равновесие.

– Вы сожалеете об этом? – осторожно начал он.

– Боже упаси, нет. Нисколько не жалею, – с явным удовольствием заявила леди Фенимор. – В том-то и беда.

– Но вы просите отпущения греха.

Она тяжело вздохнула.

– Хотелось бы мне иметь смелость сказать: «Нет, меня не заботит, согрешила ли я» и рискнуть предстать перед судом Всевышнего. Но я вот-вот встречусь с Творцом, и раз уж Он посчитал нужным назначить вас моим духовным отцом, шепните мне, как… получить местечко на небесах. Я вовсе не горю желанием вступать в пререкания со Святым Петром у небесных врат или столкнуться с каким-нибудь еще неприятным сюрпризом. В ад мне никак нельзя. У меня нет подходящего гардероба.

– Вы были замужем за лордом Фенимором, когда встретили отца Дженни?

– Да. – Если леди Фенимор искала название для своего греха, то имя ему было – «прелюбодеяние», впрочем, это понимали они оба. – Возможно, вам это неизвестно, преподобный, но любовь – истинная любовь, та, что поражает вас внезапно, как молния, – мало похожа на братскую христианскую любовь, о которой упоминается в Первом Послании Павла к коринфянам. «Любовь долготерпит… не бесчинствует, не ищет своего… не мыслит зла» – все это ерунда. О подлинной, земной любви говорится в «Песни Песней» царя Соломона. Любовь – это мучительная ревность, бушующий огонь и бурлящий поток. Это неукротимая стихия, несущая разрушение. Сомневаюсь, что даже вы смогли бы сопротивляться ей, если бы вдруг она настигла вас, неважно где и когда. Не уверена, что пожелала бы вам пережить такое. Любовь… это прекрасное страдание. Законы Божии и человеческие говорят нам, как жить, но Господь создал нас существами из плоти и крови, верно? И ваша красивая плоть, мой дорогой мальчик, похоже, настоящее испытание для священника. Сдерживайте свои порывы и желания, Бог вам в помощь. Пока не появилось настоящее искушение.

Адам почувствовал, как горячая волна заливает шею. «Только бы не покраснеть, – мысленно взмолился он. – Леди Фенимор наверняка заметит, что он смутился, словно школьник, и повеселится всласть». Он не собирался говорить ей: «Ради всего святого, я отнюдь не девственник». Хотя это было истинной правдой. Тем более он не мог сказать женщине, которая минуту назад призналась, что, предавшись страсти, забыла о супружеском долге: «Уж я смогу обуздать свои порывы и желания, когда женюсь, не сомневаюсь».

Он так давно… не наслаждался женским телом, самозабвенно, всецело отдаваясь чувству. Приход завладел им полностью, оставив лишь чистый дух и разум. Адам проводил за работой все дни, и, казалось, стоило ему коснуться головой подушки, как уже наступал рассвет. В последнее время желание лишь изредка охватывало его, налетая внезапным вихрем, пронзая сладкой дрожью. Изгиб бедра идущей впереди женщины или легкий женский смех вдруг напоминали ему об одной страстной вдовушке из Оксфорда, чьи губы творили нечто невообразимое. Упоительно греховное.

И снова мысли Адама вернулись к случайной встрече, острой занозой засевшей в его памяти. Веснушки. Зеленые глаза. Нежные пухлые губы.

Он тотчас одернул себя, понимая, что подобные фантазии – непозволительная слабость.

Прекрасное страдание. Действительно.

– Рано или поздно каждому из нас приходится столкнуться с искушением, – осторожно произнес он, решившись наконец заговорить.

Леди Фенимор задержала внимательный взгляд на лице Адама и улыбнулась, будто распознала его искусную увертку.

– Простите, если невольно задела ваши чувства, преподобный. Признание немного смягчило сознание вины, которое не дает мне покоя. Как вы думаете, Господь простит меня? Я не могу раскаяться в своем грехе. Мне остается только надеяться, что страсть внушает нам Всевышний, ведь это Он дал нам тело, чтобы выразить ее, и сердце, чтобы хранить это чувство. Господь послал мне дочь в память о пережитой страсти, а дети – благословение Божье. Мой муж так ни о чем и не узнал, он любил Дженни.

Леди Фенимор с надеждой посмотрела на пастора.

Адаму часто приходило в голову, что священники, в сущности, – стряпчие Господни на земле. Толкуя законы, они исследуют мельчайшие нюансы и просеивают слово Божье сквозь сито насущных забот в поисках истины.

Иными словами, пытаются угадать ответ.

И снова у Адама возникло чувство, будто он бредет на ощупь впотьмах. Он мог рассуждать о любви Господней и братской любви, но любовь, которую описывала леди Фенимор… Внезапно у него мелькнула мысль: ему вечно не хватало времени, чтобы обдумать, что значит любовь для него. Женщины в городке считали любовью уютный дом, вышитые салфетки и варенье. Адам вспомнил своего кузена Колина, быть может, самого отъявленного прожигателя жизни во всей Англии, который однажды сорвался со шпалеры, пытаясь вскарабкаться на балкон некой замужней графини. Однако, встретив свою будущую жену, тот изменился до неузнаваемости – достаточно услышать, как он произносит имя Мэдлин, чтобы понять, сколь сильно и глубоко его чувство. Или взять, к примеру, кузину Оливию Эверси…

Говорили, будто Оливия разбила сердце Лайону Редмонду, но что бы ни произошло между ними, Адам подозревал, что их чувство напоминало взбесившееся стихийное бедствие – ураган или потоп.

Пожалуй, пример Оливии – один из самых ярких.

Конечно, любовь, о которой говорила леди Фенимор, страсть, что целиком подчиняет себе и превращает в покорного раба, встречается нечасто. Но это не значит, что следует ее отрицать. К чему бы она ни вела.

Адам никогда не знал любви подобного рода.

Его неожиданно кольнула зависть – один из смертных грехов. Неотвязные мысли о красивой женщине с зелеными глазами ввели пастора в этот грех. Ему вдруг снова захотелось испытать чувства.

– Вы, безусловно, согрешили, леди Фенимор, – мягко произнес он. – Думаю, вам следует раскаяться в грехе, но не в любви.

Он надеялся, что почтенная дама не сочтет его слова опасной ересью.

Леди Фенимор моргнула и, склонив голову набок, испытующе посмотрела на него. Адам не солгал, назвав ее глаза удивительными. Огромные, небесно-голубые, они сверкали живым огнем на увядшем худом лице. Он представил ее молодой прекрасной женщиной в объятиях любовника, во власти страсти, оказавшейся сильнее всего, во что она верила.

– Что ж, даже если это не самое разумное решение, мистер Силвейн, – медленно, почти неохотно проговорила она, полуприкрыв глаза, – я так и поступлю. – В ее голосе звучали довольные нотки, словно пастор только что указал ей другую дорогу до Лондона – более широкую и не так изрезанную колеями, на которой в придорожных трактирах подают более свежее мясо. Пожилая леди удовлетворенно откинулась на подушки.

Адам поборол искушение облегченно вытереть пот со лба.

– Не хотите ли помолиться вместе?

– Буду вам признательна. Мне нравится звук вашего голоса, – сонно обронила леди Фенимор, как будто не признавала за пастором других достоинств. – Прочтите что-нибудь из требника. На ваш выбор.

Подавив улыбку, Адам взял в руки книгу и принялся перелистывать потрепанные по краям, хорошо знакомые страницы, размышляя о том, как разительно непохожи друг на друга все, кого он знал.

Ева родилась в доме с земляным полом, где топили торфом, а коровы тыкались мордами в окна, где братья и сестры шумной ватагой врывались в комнату и валились в кучу на кровать, словно котята, но деревню она покинула еще ребенком.

Матерь Божья! Она и забыла, какая тишина бывает за городом.

Усадьба называлась Дамаск-Мэнор. От деревенского дома она отличалась лишь двумя или тремя лишними комнатами (всего их было десять) да надворными строениями, и все же это место таило в себе необъяснимое очарование. К дому вела узкая тенистая аллея, из трех стрельчатых окон открывался вид на Пеннироял-Грин. Сложенный из песчаника дом сиял в лучах полуденного солнца, хозяйские комнаты, выходившие окнами на юг, купались в потоках света. Из просторного холла, выложенного черно-белым мрамором, наверх вела широкая лестница. Небольшой сад выглядел тщательно ухоженным (что навело Еву на мысли о садовнике, еще одном работнике, которому нужно платить). В июне дом будет утопать в розах, подумалось ей. К саду примыкал небольшой клочок земли, пригодной для посадок. Казалось, полмира отделяет усадьбу от Гросвенор-сквер, Сент-Джеймс-сквер и всех владений покойного графа – неотчуждаемой собственности, перешедшей в руки его наследника Персиваля, вздорного, вечно недовольного молодого человека со скошенным подбородком.

Но Дамаск-Мэнор достался Еве, потому что граф выиграл его в карты. Как и ее саму.

Это можно было назвать это роком или капризом судьбы.

В первую минуту Еве показалось, что дом слишком велик для нее, хмурой, как туча, Хенни да горсточки прислуги, содержать которую едва хватало средств. Стоит закричать, подумалось ей, и эхо ее голоса разнесется по комнатам, как утром на дороге, когда она завопила на пастора, словно торговка рыбой.

При воспоминании о той встрече Ева хлопнула себя ладонями по щекам. Какой стыд. Лишь немногие знали о ее прошлом. Ей следовало пораньше лечь спать и надеяться, что во сне жалкие обрывки ее спокойствия и самообладания чудесным образом срастутся вновь в единое целое.

Пока Ева была в церкви, служанка, выполнявшая работу по дому, сходила за почтой в городскую лавку, принадлежавшую мистеру Постлуэйту. Предоставив Хенни проследить за приготовлением обеда, графиня начала просматривать письма. Не пришло ни приглашений, ни цветов, ни подарков. Ей следовало бы привыкнуть к мысли, что отныне так будет всегда, но щедрыми подношениями и иными знаками внимания ее осыпали более десяти лет, подобные вещи не изглаживаются из памяти за одну ночь.

Первым она поспешила вскрыть письмо от брата Шеймуса. Небрежный разухабистый почерк с острыми косыми буквами и жирными петлями выдавал отчаянность и бесшабашность. Что ж, раз он сподобился послать весточку сестре, значит, по крайней мере, у него нашлись деньги на марку. Ева сломала сургучную печать с надеждой и страхом: как правило, Шеймус находил себе сомнительные заработки, зачастую ввязываясь в преступные авантюры. Благодаря дьявольскому обаянию и красоте ему легко удавалось отыскать работу. Однако ненасытная жажда новых впечатлений и перемен, а также любовь к женщинам мешали ему удержаться на одном месте надолго.

«Ты удивишься, моя дорогая сестрица, но я нашел работу! Сама понимаешь, теперь мне нужна новая одежда и жилье, чтобы не лишиться места, а у меня нет ни пенса. Уверен, ты подкинешь мне деньжат, ведь ты же не хочешь, чтобы я поселился у тебя на веки вечные. Хотя мы здорово повеселились бы! Ха-ха!

Обещаю, что когда-нибудь все тебе верну. ДАЮ СЛОВО.

С любовью (ты знаешь, что я в самом деле тебя люблю),

Шеймус».

Ева знала, что брат вправду ее любит, будь он трижды неладен, бесстыжие его глаза. Разумеется, она решила послать ему денег, потому что тоже любила Шеймуса и устала пичкать его наставлениями. Вдобавок, видит бог, ей вовсе не улыбалось, чтобы этот шалопай обосновался у нее, хоть она и скучала по нему.

Она взяла в руки письмо из Килларни, от сестры Коры. Ева развернула листок, и что-то скользнуло ей в ладонь. Золотисто-рыжий локон, шелковистый и нежный, как паутина, срезанный с головки младшего, шестого ребенка.

На мгновение у Евы перехватило дыхание. Ее охватила тоска по близким, по несбывшимся мечтам, по жизни, которой она не знала. Все могло сложиться иначе. Когда-то она была полна надежд, но довольно скоро все они развеялись как дым.

Прерывисто вздохнув, Ева начала читать.

«Ее зовут Ифа. Она прелесть какая хорошенькая, только страдает от колик. В последнее время Тимоти стал раздражительнее, чем обычно. Мы все ходим вокруг него на цыпочках. Остальные детки здоровы и шлют тебе привет».

Сжато, коротко, но с любовью. Ева будто вновь услышала голос сестры. Чудо, что Кора, мать шестерых детей, вообще выкроила время на письмо.

Умница, она назвала младшую дочь в честь сестры. На самом деле Ева носила ирландское имя Ифа. Но ни один английский антрепренер не согласился бы писать его на афише, и ей пришлось из Ифы стать Евой. Кора никогда не просила у нее денег, но Ева, разумеется, посылала их сестре. «Надо бы выбрать подарок для новорожденной, – подумала она. – Быть может, игрушку». Конечно, остальные пятеро детей немедленно набросятся на нее и, возможно, испортят, или мальчишки разломают, чтобы приспособить обломки для чего-то другого. Эта вечная война между детьми воспитывает способность выживать и учит гибкости. Старшая в семье, Ева выросла сильной. Впрочем, судьба не оставила ей выбора.

«По крайней мере, Тимоти, муж Коры, пил меньше, чем ее отец. Тимоти, в отличие от отца, не сбежал от семьи, бросив детей, хотя, возможно, еще пара младенцев – и Кора тоже останется без мужа», – с грустью признала Ева. Короткие послания сестры она легко читала между строк.

«Стал раздражительнее». Ева скрестила пальцы, подавив невольный страх. Младенец с коликами кого угодно выведет из терпения. Оставалось лишь надеяться, что растущее недовольство не заставит Тимоти сбежать.

Третье письмо она оставила напоследок, поскольку сомневалась, что ей захочется его вскрыть. Она узнала с нажимом выписанные буквы – твердую, уверенную скоропись, в которой сквозила заносчивость, – и глубокий оттиск печати на сургуче, оставленный порывистым движением сильной руки.

Эта печать могла бы принадлежать ей, если бы однажды ночью карты легли по-другому.

После недолгого колебания Ева сломала сургуч, открыв ящик Пандоры, принявший вид послания из Лондона. При виде знакомого почерка в ее памяти тотчас ожили яркие образы прошлого: звон бокалов с шампанским; переливы шелка, сверкание драгоценностей в зыбком свете люстр; легкие, игривые разговоры, полные тайных намеков; веселый смех, мужские взгляды, затуманенные желанием. Взгляды, устремленные на нее.

Ева набрала в грудь побольше воздуха.

«Моя милая Ева Зеленые Глаза!

Лондон невыносимо тосклив без Вас. Даже целебный эликсир злословия не может развеять мое уныние. Возможно, потому что сплетни и вполовину не так интересны, когда в центре их не Вы, дорогая. Надеюсь, Вы простите мне эти слова. Помнится, последняя волна слухов вокруг Вашей персоны отнюдь не показалась Вам забавной. Я умираю от скуки и жажду услышать Ваш смех. Вдобавок я так мало дорожу мнением света, что не стал бы Вас отговаривать, приди Вам в голову мысль вернуться в Лондон. Если не возражаете, я навестил бы Вас в Суссексе через две недели. (Подумать только, Вы – и вдруг в деревенской глуши! Поверить не могу!) Пришлите мне весточку – сообщите о своем решении. Я по-прежнему люблю ягнятину и все остальное, что мы столь подробно обсуждали при знакомстве. Лелею тайную надежду, что когда-нибудь Вы сделаете меня счастливейшим мужчиной на земле, одарив этими милостями.

Искренне Ваш, Фредерик, лорд Лайл».

О, эти игривые строки мог написать только Фредерик, неизменно элегантный, ироничный и насмешливый, преисполненный сознанием собственной значимости. Какое-то неясное чувство заставило Еву на мгновение замереть, возможно, надежда или промелькнувшее воспоминание. А может, просто голод? Разве Хенни не пора было звонить к обеду? Разумеется, приятно знать, что о тебе помнят и ты по-прежнему желанна. Что тебя добивается баснословно богатый виконт, который наверняка обедает с самим королем.

Так-то вот, преподобный Силвейн. Что вы на это скажете?

Впрочем, возможно, неприступный Адам Силвейн, красавчик с синими глазами и высокими скулами, даже бровью не повел бы, ведь он казался неуязвимым. Самое совершенное оружие из ее арсенала оказалось против него бессильно. Колкости, кокетство, долгий неподвижный взгляд (испытанный прием, который всегда действовал безотказно) – все ухищрения оставили его равнодушным. Ева вспомнила, как пастор, не задумываясь, снял с себя галстук, чтобы перевязать копыто лошади, и устыдилась своих глупых мелочных мыслей. Да, она вела себя не лучшим образом. Но оставалась еще надежда все изменить.

Вот если бы она могла изменить его.

Холодная отстраненность и спокойная уверенность пастора, пронзительный взгляд синих глаз, будто видевших ее насквозь, вызывали у Евы отчаянное желание пробить этот панцирь бесстрастности. Она и сама не знала зачем. Возможно, ей хотелось доказать, что она на такое способна? Доказать, что она может взять верх над тем, кто лучше ее, как изволила выразиться Хенни, над тем, кто без малейшего усилия, почти ничего не сделав, сумел привести ее в смятение? Или, скорее, она желала выведать, отчего преподобный Силвейн так замкнут и сдержан. Ева чувствовала: стоит раскрыть эту тайну, и пастор утратит необъяснимую власть над ней, так трюк фокусника теряет все свое магическое очарование, когда знаешь, в чем секрет. Она не могла припомнить, чтобы в прошлом какому-нибудь мужчине оказалось под силу обезоружить ее, обронив лишь несколько слов.

Много лет назад Ева поклялась, что никогда не окажется во власти мужчины. Она всегда безошибочно угадывала, кому оказать милость, а кого бросить, предпочитая делать выбор сама.

Печальная история ее матери показывала, что бывает, когда женщина доверяется мужчине.

Ева рассеянно повертела в пальцах письмо Фредерика. Наверное, ей следовало написать виконту, что она зареклась связываться с мужчинами, что отныне ни один из них не сможет пробудить в ней желание. Она больше не будет для них приятным развлечением, игрушкой.

Однако она слишком хорошо знала Фредерика: препятствие лишь разожгло бы его пыл, и он помчался бы в Суссекс быстрее ветра.

Тогда, по крайней мере, ей не было бы так одиноко.

Ева отложила письмо, решив, что, возможно, ответит позднее. Ей не хотелось думать о Лондоне, но острые, как бритва, воспоминания полоснули по сердцу. Едва она оправилась после потери мужа, как былые друзья набросились на нее с безжалостной злобной радостью, точно стая стервятников.

И снова вокруг нее сомкнулась тишина. Задумчиво постукивая кончиком пера по подбородку, Ева посмотрела в окно, но не заметила ничего примечательного. Все те же волнистые холмы Суссекса, поросшие мелким кустарником да редкими зелеными деревьями. Волшебный, полный чудес мир для какого-нибудь мальчишки вроде Поли, который вырос здесь и знал как свои пять пальцев каждую травинку, каждый листок.

Но разве не за этим она приехала сюда? Наконец-то у нее появилась возможность творить собственную историю. Начать все с чистого листа. Решить, чего она хочет на самом деле, вместо того чтобы жить в плену необходимости, подчиняясь жестоким законам борьбы за выживание. Однако… черт побери, как бы не умереть от скуки в этой глуши.

Ева не собиралась томиться и чахнуть, словно королева Шотландии[2] в изгнании (тем более что бедняжка плохо кончила). Сколько можно бесцельно шататься, будто запущенный волчок, готовый завалиться набок. Сделанного не воротишь. До Пеннироял-Грин, похоже, уже докатились слухи о ней. Во всяком случае, кое-кто что-то о ней слышал, а значит, довольно скоро весь городок будет судачить о новой владелице Дамаск-Мэнор. Так что сохранить инкогнито ей не удастся.

«Впрочем, возможно, это и к лучшему», – заключила Ева. Потому что теперь она вольна делать то, что всегда удавалось ей лучше всего (по крайней мере, когда она выступала на сцене «Зеленого яблока» и «Ковент-Гарден» или когда ловила в свои сети мужчину, на которого пал ее выбор), – очаровывать и покорять.

«В этом деле нужен союзник, – подумала она. – Связующее звено между нею и женщинами городка. Быть может, подойдет тот, кто привлекает восторженное внимание женской половины Пеннироял-Грин каждое воскресенье на утренней службе. Тот, кого долг священника обязывает проявлять сострадание и терпимость к прихожанкам, даже если те встречают его бранью и вопят дурным голосом с давно забытым ирландским выговором».

Иными словами тот, кто не так давно лишился галстука.

Помедлив всего мгновение, Ева потянулась за листом писчей бумаги. Нужно дать ему почувствовать себя победителем.

Обмакнув перо в чернила, она приступила к исполнению своего замысла.

Глава 5

– О, преподобный, вы вернулись от леди Фенимор. – Миссис Далримпл, экономка, нерешительно застыла в дверях. Ее длинное лицо вытянулось еще больше обычного, губы дрожали, а большие глаза смотрели печально и виновато. Адам уловил в ее голосе предостережение. – К вам… посетительница… Она ждет в гостиной.

Слово «посетительница» миссис Далримпл произнесла с нажимом, подчеркивая некий тайный, явно зловещий смысл.

– Возможно, у этой… посетительницы… есть имя? – попытался выяснить Адам.

– Она не представилась. – На сей раз экономка многозначительно выделила слово «она».

Миссис Далримпл всегда ревностно охраняла покой пастора, ей хватало ума и решительности держать на расстоянии назойливых посетительниц. Осторожная и прозорливая, она пресекала любые попытки восторженных прихожанок проникнуть в дом преподобного Силвейна, действуя мягко, но непреклонно. Своей кротостью она могла бы остановить армию.

Адам вздохнул.

– Благодарю вас. Я сразу пройду в гостиную. Вы предложили…

– Чай. Да, сэр. Чайный серебряный сервиз, сэр.

Значит, миссис Далримпл сочла посетительницу достойной чайного серебра.

Несмотря на усталость, в Адаме невольно пробудилось любопытство.

– Вы чудо, миссис Далримпл.

– Я делаю все, что в моих силах, сэр, – тихо произнесла экономка.

Остановившись возле зеркала, преподобный Силвейн пригладил волосы, потом поднял руку, ткнулся носом под мышку и принюхался, не пахнет ли потом – ведь он весь день провел на ногах. Проверка его удовлетворила: выглядел он не слишком устрашающе и не смердел. Адам снова бросил взгляд в зеркало и вздрогнул – странно было видеть себя в сюртуке без галстука. Он тотчас вспомнил происшествие на дороге, его мысли, словно притянутые невидимыми ниточками, вновь устремились к графине. Нахмурившись, он тряхнул головой, прогоняя их прочь.

Теперь он был готов к беседе с неведомой гостьей.

Ту, что ждала его в гостиной, Адам меньше всего ожидал увидеть. Он застыл в дверях, глядя на красивую молодую женщину в платье из тяжелого синего шелка. Густую вуаль, какую надевают дамы, желая остаться неузнанными, она подняла на лоб, открыв лицо.

– Леди Ардмей. Чему обязан удовольствием вас видеть?

До недавнего времени леди Ардмей носила имя мисс Вайолет Редмонд. Леди Фенимор и теперь звала ее девчонкой Редмонд. «Вот уж поистине легка на помине!» – отметил про себя Адам.

– Добрый день, преподобный Силвейн. Как вы понимаете, я здесь не была. Вы меня не видели.

Адам понимал.

– Я не занимаюсь сплетнями и не поощряю злословия, так что можете не опасаться, о вашем визите никто не узнает.

Леди Ардмей примирительно улыбнулась.

– Простите. У меня и в мыслях не было подозревать вас. Просто… никто не знает, что я здесь. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы незаметно проскользнуть в пасторат. Возможно, вы не удивитесь, узнав, что я никогда прежде не беседовала со священником. Но, откровенно говоря, дело у меня весьма щекотливое.

«Об этом нетрудно догадаться», – подумал Адам. Уловка с вуалью и отказ назвать свое имя экономке красноречиво указывали на какую-то тайну. Как будто миссис Далримпл не узнала Вайолет Редмонд по голосу, фигуре и особой, горделивой, властной манере держаться.

– Пожалуйста, окажите мне честь – налейте нам чаю. – Он жестом указал на поднос с приборами.

Леди Ардмей исполнила его просьбу, и несколько минут прошло в молчании, нарушаемом лишь легким позвякиванием ложечек о чашки, в которых растворялись кусочки сахара. Наконец гостья заговорила:

– Я жду ребенка, преподобный.

Адам постарался придать лицу бесстрастное выражение, готовясь выслушать признание, от которого обычный человек состарился бы сразу лет на десять. Поскольку речь шла о Вайолет Ардмей (в девичестве Редмонд), пастора не удивило бы, если б отцом ребенка оказался сам архиепископ Кентерберийский. Однако архиепископа ожидала незавидная участь, узнай эту новость граф Ардмей.

– Примите мои поздравления. Дети – это прекрасно, – осторожно отозвался он.

Графиня благодарно кивнула в ответ.

– Я здесь из-за ребенка. Видите ли… так вышло, что у меня оказалась одна вещица… Год назад я не задумываясь выбросила бы ее в реку Уз, ведь я не имею к этому делу ни малейшего отношения. Но за последний год я кое-что узнала о… любви. – Она дерзко, едва ли не с вызовом вскинула глаза на Адама, будто считала любовь богохульством или ересью, грубой материей, не предназначенной для ушей священника. Знала бы она о недавней беседе пастора с леди Фенимор. – Думаю, здесь замешана любовь. Я… хочу поступить правильно. Для меня важно снять груз с души, прежде чем родится ребенок, и я решила передать эту вещь тому, кто распорядится ею мудро, согласно законам нравственности и добра, ибо к этому его обязывает пасторский долг.

В устах бывшей мисс Редмонд подобное толкование священнического долга звучало забавно.

Она протянула к Адаму руку и раскрыла ладонь, в которой оказалась изящная миниатюра.

В первое мгновение Адам не узнал лицо на портрете. Изображенная женщина казалась более юной, радостной, нежной, более невинной. Полной надежд.

– Это моя куз… это мисс Оливия Эверси?

– Да.

Адам недоуменно нахмурился. Откуда у Вайолет портрет Оливии?

Потом вдруг в голове у него мелькнула догадка, яркая, как внезапно вспыхнувший свет. Он почувствовал, как по шее пробежал холодок, волосы на затылке встали дыбом.

– Можно… – Бережно взяв миниатюру, он перевернул ее и увидел надпись, выведенную девичьей рукой: «Твоя навеки, О.»

Адам вспомнил нынешнюю Оливию, по-прежнему прелестную, но хрупкую, как стекло, ускользающую, неприступную. Она так искусно отвергала поклонников, что те и не подозревали, что их отвергли. Лишь одному человеку на земле Оливия могла бы подарить свой портрет, подписанный «Твоя навеки».

После недолгой паузы Адам отважился задать нескромный вопрос (впрочем, Вайолет пришла к нему по доброй воле, и, сказать по правде, его нисколько не заботило, что вопрос может показаться ей бесцеремонным). В эту минуту все его мысли занимала Оливия.

– Миниатюру отдал вам Лайон, ваш брат?

Он не сводил внимательного взгляда с лица Вайолет. Его немного забавляло, что та оказалась в замешательстве: лгать священнику – великий грех, однако пастор принадлежал к клану Эверси.

– Да, – выдохнула она наконец.

Казалось, сгустившаяся тишина в комнате пульсирует, словно сердце.

Адам понимал, что собирается задать вопрос, не относящийся к делу и, возможно, даже бесчестный, однако даже не подумал остановиться. Он решился спросить ради Оливии. Голос Адама звучал ровно, почти безучастно, хотя сердце тяжело бухало в груди – так топают солдатские сапоги по пыльной дороге.

– Недавно?

Он следил за Вайолет взглядом хищника, заприметившего добычу. Она медленно перевела дыхание. Вздохнула раз, потом другой. В любое мгновение она могла пролить свет на тайну, занимавшую жителей Пеннироял-Грин, да и весь высший свет Англии. А в особенности Редмондов и Эверси.

Леди Ардмей потянулась за чашкой. Руки ее дрожали, отчего чай подергивался рябью.

– Наверное, Лайон хотел, чтобы портрет передали Оливии. Надеюсь, вы решите, вернуть ли его владелице.

Теперь Адам уже не сомневался, что Вайолет видела брата. А если не видела, то знала, где он.

Он набрал в грудь побольше воздуха и задержал дыхание, обдумывая эту мысль. Вот уже долгие годы никто не видел Лайона Редмонда. Тот как в воду канул, и жителям Пеннироял-Грин только и оставалось, что ломать голову да строить догадки, где он. Известно было лишь, что старший Редмонд, всеобщий любимец и баловень, покинул город, когда Оливия Эверси разбила ему сердце. Исчезновение Лайона повергло в глубокое горе его близких и, разбередив старые раны, вновь разожгло между двумя семьями вражду, которая всегда медленно тлела под спудом, прикрываемая показной вежливостью.

Ни один человек не знал всей правды о том, что предшествовало исчезновению Лайона.

Разве что Оливия, но та не обмолвилась ни словом.

– Так Лайон жив? Он в Суссексе? Где он?

Адам говорил прежним сдержанным тоном. Но быстрые, отрывистые вопросы требовали ответа, а когда преподобный Силвейн чего-то требовал, он неизменно получал желаемое.

Он устремил на Вайолет долгий немигающий взгляд, не выражавший ни сочувствия, ни осуждения. Та нервно вскочила, не в силах усидеть на месте, но не смогла уклониться от ответа.

Адам тотчас поднялся, бессознательно следуя правилам вежливости.

– Скажу вам откровенно: я не знаю, – проговорила леди Ардмей, явно торопясь сбежать. Они настороженно смотрели друг на друга. – Пожалуйста, возьмите миниатюру, преподобный. Я предоставляю вам решать, следует ли вернуть ее Оливии. Она, похоже, несчастлива. А годы идут, ее молодость уходит. Впрочем, кто знает, возможно, она заслужила наказание, которое теперь несет?

Адам уловил в ее словах нотку горечи. Что бы ни произошло между Лайоном и Оливией, в итоге Вайолет лишилась брата.

– Благодарю, что доверили мне эту вещь, – только и произнес он.

После столь безумного дня дверь в трактир «Свинья и чертополох» показалась Адаму райскими вратами (он искренне надеялся, что Господь простит ему это сравнение). Его кузен Колин, сидевший вместе со своим братом Йеном за одним из потертых, но крепких деревянных столов, приветственно помахал ему. Адам опустился на стул напротив братьев. Они наблюдали, как Джонатан Редмонд с изумительной точностью и быстротой бросает в мишень дротики один за другим.

– Которого из Эверси, по-вашему, он представляет, когда швыряет дротик? – лениво поинтересовался Колин.

Йен насмешливо фыркнул.

Адам не произнес ни слова, поприветствовав кузенов кивком. Он откинулся на спинку стула, якобы вырезанного из дерева, которое некогда росло в Ашдаунском лесу, вытянул ноги и закрыл глаза, наслаждаясь теплом огня, рассеянно слушая ровное жужжание голосов. Пастор наконец позволил себе роскошь отдаться чувствам. Слишком уж давно он старательно подавлял их или не замечал – все события этого долгого дня, все, что Адам успел пережить и обдумать за минувшие часы, напомнило ему об этом.

Когда он разомкнул веки, перед ним стояла Полли Хоторн, дочь Неда. Адам улыбнулся ей. Та покраснела до корней волос.

– Мне очень понравилась ваша проповедь о любви к ближнему, преподобный Силвейн.

– Рад это слышать, Полли.

– Знаете, я так и поступаю. Люблю своего ближнего. – Большие темные глаза Полли смотрели на него с благоговейным обожанием.

– Что ж, это хорошо. Прекрасно, – осторожно отозвался Адам.

Его кузены с трудом сдерживали улыбки. Полли, девушка лет шестнадцати-семнадцати, давно питала нежные чувства к Колину, однако тот не отвечал ей взаимностью, хотя ему и льстило подобное внимание. Полли так и не простила ему женитьбы на Мэдлин, затаив обиду с безжалостностью и непреклонностью, достойной Медичи. Она взяла за правило намеренно не замечать Колина, поэтому заказывать эль всегда приходилось Йену. Однако в последнее время Адам, похоже, вытеснил вероломного Колина из сердца Полли.

– Принеси Адаму большую кружку темного пива, милая, – вмешался Йен, заметив, что девушка застыла, пожирая глазами пастора, и молчит уже добрую минуту.

Полли вздрогнула, будто пробудилась от сладкого сна, лучезарно улыбнулась и с грацией шелки[3], дочери моря, скользнула в толпу завсегдатаев трактира.

– Мне тоже понравилась твоя проповедь, преподобный, – с самым серьезным видом произнес Колин. – Слушая тебя, я впрямь почувствовал, как душа моя очищается и воспаряет ввысь.

Адам зевнул.

– Замечательно. В таком случае еще несколько тысяч подобных проповедей, и тебе точно обеспечено место в раю.

Йен расхохотался.

– Да ладно, преподобный… что тебя так утомило? Все думал о своей новой прихожанке-грешнице и о смуте, которую она принесла с собой?

Еще один сюрприз?

– А у меня появилась новая прихожанка-грешница?

– Кажется, вы сегодня встречались. Говорят, она была утром в церкви. Впрочем, сам я ее не видел. Эта леди поселилась в Дамаск-Мэнор. Вроде бы усадьба досталась ей в наследство от покойного мужа. Одна служанка шепнула другой, а та слышала новость… от кого-то еще. Сам знаешь, как это бывает. К полудню молва обежала весь Пеннироял-Грин.

– Ах да, конечно. Графиня Уэррен. Я уже познакомился с ней. – Глубокая усталость путала мысли Адама, воспоминание о графине нахлынуло оглушающей волной, ударило в голову, словно хмельное темное пиво, которое подавали в «Свинье и чертополохе», терпкое, горьковатое, бархатно-мягкое.

– Что ты о ней думаешь? – поинтересовался Колин, отхлебнув глоток эля.

– М-м… – Адам вскинул голову. – Она забавная, но немного напомнила мне… раненую дикую птицу, попавшую в беду.

Колин, фыркнув, пробормотал что-то невнятное. А Йен застыл, не донеся до рта кружку с элем.

– Какого дьяв… да что такое с вами обоими? Это всего лишь простое наблюдение, – возмутился Адам.

– Чертовски поэтичное наблюдение, – развеселился Йен. – Разве ты не знаешь, кто такая эта твоя… как ты ее назвал? Горлица?

– Раненой пти… так кто она?

Полли с грохотом поставила на стол перед Адамом кружку темного пива. Тот рассеянно нашарил в кармане мелочь и поднес кружку к губам, не глядя на девушку. Глубоко уязвленная, она гордо удалилась.

– Черная вдова, – просто ответил Йен. – Неужели ты не слышал о ней? Похоже, ты не читаешь лондонских газет.

– Нет. Я занимаюсь тем, что очищаю людские души, как тебе известно. Так что же означает прозвище Черная вдова?

– Колин, почему бы тебе не рассказать эту историю, ты знаешь ее лучше всех? – предложил Йен.

Колин лениво потянулся, хрустнул пальцами и откашлялся, прочищая горло.

– Ну, преподобный Силвейн, – протянул он, – вначале графиня Уэррен выступала на сцене театра «Зеленое яблоко». Тогда ее звали Ева Дагган. Она немного танцевала, немного пела, немного играла, показывала изящные лодыжки, надевала полупрозрачные наряды. Исполняла песенки о пиратах, презабавно дрыгая ногами. Я находил их прелестными. Эта женщина буквально околдовала Лондон. Мы все яростно соперничали, добиваясь ее внимания. Я неоднократно тратил все свои деньги на цветы для нее. Разумеется, она не принимала всерьез мои ухаживания, поскольку хорошо знала, чего хочет, а я был для нее слишком мелкой рыбешкой – ни состояния, ни титула. Однако, хочу вас заверить, она никогда не скрывала своих устремлений и вовсе не была злобной или жестокой. Неотразимые чары прекрасной мисс Евы Дагган быстро вознесли ее на вершину успеха. Она начала появляться на сцене «Ковент Гарден». А затем…

– Слушай, Колин, не помнишь, кто свалился с балкона в оркестровую яму, пытаясь заглянуть ей в корсаж? – перебил брата Йен, барабаня пальцами по кружке с элем. – В тот вечер в театре давали «Мистраль», а Ева пришла с графом. Ходили слухи, так, впрочем, и не подтвердившиеся, что если подобраться поближе, можно разглядеть в вырезе ее соски.

– Кэрридж, – отозвался Колин. – Бедняга повредился рассудком и с тех пор так окончательно и не оправился.

– Надеюсь, он хотя бы успел заглянуть в вырез ее платья, пока падал. У нее восхитительная грудь. Насколько… я могу судить.

– …А затем, говорят, в ее сети попался достаточно богатый мужчина, – продолжил свой рассказ Колин, – во всяком случае, она оставила сцену и стала содержанкой. Потом у нее появился поклонник еще более богатый и влиятельный, тогда она бросила первого покровителя. А после рассталась и с ним, чтобы выйти замуж за графа. Иными словами, графиня Уэррен, твоя «раненая дикая птица» – бывшая… куртизанка, Адам.

Казалось, скабрезное слово лениво растянулось на столе трактира, словно обнаженная натурщица на кушетке художника.

Оно вызывало ощущение неловкости и распаляло чувственность.

У Адама на миг перехватило дыхание. Опасное слово отравляло воздух ядовитыми миазмами, сея хаос в душах, разлагая все моральные устои. Оно принадлежало к миру полусвета, окружавшему достойных, богобоязненных людей, словно стая волков овчарню. По крайней мере, так думали многие прихожане Адама. И этому учили своих дочерей большинство матерей в Пеннироял-Грин.

Долг священника и духовного пастыря обязывал Адама сторониться порока. Так он и поступал. Однако не прочь был послушать о греховности. Тем более в беседе с родней, которая охотно пускалась в разговоры подобного рода.

– Ради всего святого, Колин, я знаю, что такое куртизанка, – раздраженно проворчал он. – Тебе нет надобности гримасничать, произнося это слово, словно ты злодей в пантомиме.

Ему с трудом удалось выговорить коварное слово. Разум приказывал Адаму отшвырнуть его от себя. Но чувства мешали сделать это.

– Это верно. Он священник, а не святой, Колин, – пришел на помощь кузену Йен. – Подозреваю, ты расстался с невинностью целую вечность тому назад, Адам. Я прав? Небось, с какой-нибудь горничной? Вот повезло милашке.

Адам смерил кузена уничтожающим взглядом. Хотя Йен угадал правильно.

Колин вернулся к своей истории.

– Итак, в свое время Ева пользовалась головокружительным успехом. Как-то раз двое ее поклонников сражались на дуэли, из-за того что она подмигнула не тому мужчине. А один богатый наследник потерял имение, опрометчиво заключив пари, что проведет ночь с мисс Дагган. Я мог бы продолжать бесконечно. Политики и вельможи, даже сам принц-регент увивались за ней. Ее осыпали драгоценностями, самые влиятельные особы королевства лезли из кожи вон, добиваясь ее благосклонности. Блистательное восхождение этой звезды завершилось замужеством, когда граф Уэррен выиграл в карты право жениться на ней.

Адаму казалось, что каждая фраза Колина хлещет его по лицу.

– Конечно. Разумеется.

Схватив кружку с элем, он в несколько глотков осушил половину.

– Да, графу повезло в картах, он обыграл другого джентльмена, желавшего взять в жены мисс Дагган, – усмехнулся Колин. – Хотел бы я сказать, что они жили долго и счастливо, но вскоре после свадьбы граф Уэррен умер. Поползли слухи, что его убила жена. Разумеется, это совершеннейший абсурд, поскольку почти все имущество графа – неотчуждаемая собственность, доставшаяся его наследнику. А вслед за этим мистер Майлз Редмонд – тот Редмонд, знаменитый исследователь экзотических стран, он еще вечно возится с насекомыми и прочими тварями… словом, вы его знаете, так вот, он прочел в Лондоне лекцию о ядовитых пауках. В Америке водится паук, получивший название Черная вдова. Его самка убивает и съедает самца после спаривания. Лондонский свет пришел в восторг. Прозвище тотчас подхватили. Оно намертво приклеилось к графине Уэррен.

Наступило недолгое молчание – Адам осмысливал услышанное.

Потом, резким движением взлохматив волосы, он отбросил их назад и простонал в досаде на себя:

– О боже!

Он с опозданием понял, что, сам того не желая, заговорил вслух.

– Думаю, ей часто приходилось слышать это нелестное прозвище, – лениво протянул Йен.

– Не в этом дело. Просто… я кое-что сказал ей сегодня…

Адам упомянул о пороке. «Нужна изрядная ловкость, чтобы настигнуть порок», – вот его слова. Он лишь пошутил, только и всего. Но графиня вздрогнула, как от удара.

Он почувствовал, что задыхается от стыда, словно грудь сдавило железным обручем. Разумеется, принести графине извинения он не мог. Что бы он ей сказал? «Знай я, что вы известная кокотка, осторожнее выбирал бы слова»?

– Так ты сумел вовлечь в разговор Марию Магдалину? – поинтересовался Йен.

Адам медленно покачал головой.

– Как бы то ни было, старина… не вини себя. Я сильно сомневаюсь, что твоя «дикая птица» – хрупкое, ранимое создание. Невинности в ней ни капли, – заметил Колин, не скрывая восхищения. – Эта женщина всегда превосходно знала, чего хочет и как добиться своей цели. Заполучив Уэррена, она достигла желаемого. Именно этого безжалостный свет и не может ей простить. Меня многое в ней восхищает, начиная с ее зеленых глаз и кончая честолюбием, в этом ей нет равных. И все же она настоящее чудовище – под шелковым покровом скрывается холодный металл. Женщины ее сорта и пальцем не пошевелят без причины – у них всегда что-то на уме.

Женщины ее сорта. Адаму внезапно вспомнились слова Мэгги Лэнгфорд: «Она не нашего поля ягода».

Он вновь увидел застывшую фигуру графини – рука судорожно прижата к груди, на щеках пламенеют два алых пятна – и вдруг осознал, что сам держится за сердце, будто ее боль передалась ему.

Украдкой опустив руку, он вцепился в пивную кружку.

В голове у него крутились обрывочные фразы, клочки только что услышанной истории леди Уэррен. Хрупкой женщины с невинными веснушками и нежными, чувственными губами, со сверкающими зелеными глазами и безупречным выговором аристократки, который, стоило ей испугаться, рассыпался в прах, словно ржавые доспехи, открывая… ее подлинную суть. Вздорный, вспыльчивый нрав, резкий ирландский акцент и готовность огрызнуться.

Остальное – повелительная манера держаться, безукоризненная речь, дерзость, тайные намеки и кокетство – не более чем подражание. Должно быть, она научилась этому у какого-нибудь покровителя. Или у многих покровителей.

Актрисы мастерски копируют других.

Как женщина становится куртизанкой? Что толкнуло Еву Дагган на этот скользкий путь? Что вытеснило на обочину жизни, заставив навсегда отказаться от порядочного общества? Однако одна роковая карточная игра все изменила.

Адам подавил удивленный, немного нервный смешок. Он вдруг поймал себя на мысли, что уже многие годы не произносил таких слов, как «куртизанка», «актриса» или «покровитель», бесконечно далеких от его повседневной жизни. И от жизни почти всех остальных обитателей Пеннироял-Грин. За исключением его кузенов, разумеется.

– Кто-нибудь из вас знает, откуда она родом, из какой семьи?

Ирландский акцент был лишь крохотным кусочком головоломки.

– Похоже, здесь кроется какая-то тайна, – отозвался Йен.

Поймав взгляд Полли, он небрежным кивком велел ей принести еще эля для всех. Девушка тотчас явилась с тремя кружками, одарив Адама сияющей улыбкой. Однако тот, погруженный в раздумья, ее не заметил, в очередной раз ранив нежное сердце бедняжки.

– Впрочем, я никогда над этим не задумывался, – добавил Йен.

В ответ Адам промычал что-то невнятное. Он охотно верил, что графине есть что скрывать: эту женщину постоянно окружал ореол скандала.

Он мог бы высказать свои догадки, однако предпочел промолчать. В нем заговорила осторожность, внезапное желание защитить леди Уэррен, да и себя самого. Адам и словом не обмолвился о встрече с графиней на холмах и о ее ирландском акценте.

– Что, по-вашему, привело ее в церковь сегодня утром?

Колин задумчиво пожал плечами.

– Запоздалая забота о своей бессмертной душе? А может, жажда новых ощущений? Думаю, когда подвернется какой-нибудь мужчина, достойный ее внимания, она упорхнет из Пеннироял-Грин. А до тех пор едва ли кто-то откроет для нее двери своего дома, даже если она снизойдет до визита. И никто в городе не придет к ней. Ну, разве что приходской священник, разумеется. Скажем… из пасторского долга.

Наступила короткое молчание, в котором чувствовался вызов и настороженность.

В отличие от кузенов Адам никогда не мог позволить себе вести разгульную жизнь, предаваясь бесшабашным кутежам. Нельзя сказать, что он влачил безрадостное существование, но для широкого разгула – игорных домов, скачек, непристойных пьес и куртизанок – требуется масса денег и свободного времени.

Однако волей Божьей ни одному из кузенов Адама не приходилось соборовать умирающего младенца, а затем утешать рыдающую мать.

Иными словами, хотя обычно он не задумывался над этим, между ним и его кузенами лежала пропасть – в жизненном опыте, в возможностях и обязанностях. В каком-то отношении Адам был сущим младенцем по сравнению с обоими кузенами, но в чем-то другом он годился им в отцы.

То же касалось и графини.

Теперь духовный сан требовал, чтобы Адам берег свою безукоризненную, незапятнанную репутацию. По иронии судьбы, ему надлежало стоять перед прихожанами, напоминая об опасностях, подстерегающих доброго христианина, которому вздумается подражать закоснелым грешникам вроде Эверси.

Или овдовевшей графини Уэррен.

Жизнь Адама разбилась бы вдребезги, если бы молва хоть как-то связала его с графиней. Однако если бы Йен захотел приударить за ней, его ничто не могло бы удержать. По правде говоря, жители городка ожидали от него чего-то в этом роде.

Все трое кузенов отлично это знали.

Куртизанка. В своем воображении Адам все глубже и глубже погружался в это слово, как зарываются пальцы в густой мех. Он тонул в нем, как в патоке, беспомощно барахтался, не в силах вырваться. Казалось, само это слово заключает в себе неведомые миры, где властвует наслаждение.

Он слишком давно не испытывал наслаждения и, возможно, уже забыл, что это такое. Вот в чем беда.

И снова его пальцы стиснули пивную кружку.

– Думаю, я мог бы навестить ее. Возможно, забраться к ней на балкон по шпалере, обвитой плющом. Разве не так обычно наносят визиты графиням? Или мне следует влезть в окно?

Колин однажды сорвался со шпалеры, подбираясь к балкону некой замужней графини. А Йена как-то раз самым позорным образом выставили из спальни невесты некоего герцога, ему пришлось голым выпрыгнуть из окна и, спасаясь бегством, вернуться домой в одном сапоге.

Оба терпеть не могли, когда им напоминали об этих происшествиях.

– Тебе нужно жениться, Адам, – не без сочувствия предложил Йен. – Колину это помогло… – Он произнес это так, будто распутство Колина было заразной болезнью, исцеленной женитьбой. – Имей в виду, долгое воздержание приводит к тому, что снова становишься девственником.

Адам раздраженно закатил глаза.

Послышались нестройные шумные возгласы подвыпивших посетителей трактира – Джонатан Редмонд снова превзошел всех в метании дротиков. Трое кузенов оглянулись на шум, и в эту минуту сидевший за соседним столом мужчина поднял голову. Темные глаза, крупный нос, твердый квадратный подбородок – грубоватые черты его лица не отличались изяществом, но выдавали сильный, решительный характер. Мужчина вежливо кивнул, подняв стакан. Адам, Йен и Колин ответили на приветствие кивками.

– Лорд Ланздаун, – произнес Колин, понизив голос. – Последние две недели он каждый день посылает Оливии цветы. И всякий раз букет немного иной, так он надеется пробудить в ней интерес. На самом деле его настойчивость приводит ее в раздражение. И все же, думаю, она с нетерпением ждет очередного букета. Дьявольски умный ход. К букету он прилагает записку, что будет счастлив нанести ей визит.

Адам наконец вспомнил, почему имя лорда показалось ему знакомым.

– Это тот, что оставил свое имя в книге для записей пари в клубе «Уайтс»? Предметом спора стала Оливия?

Ланздаун совершил весьма примечательный поступок. После исчезновения Лайона Редмонда никто из великого множества обожателей Оливии не осмеливался заключить пари на нее. Оливия мягко, но решительно дала всем понять, что подобный спор неизбежно окончится поражением.

«Мучительная ревность, бушующий огонь и бурлящий поток…» Что заставляло лорда Ланздауна столь упорно добиваться Оливии? Ее недоступность? Охотничий азарт, желание принять брошенный вызов? А может, Оливия для него сродни осколку стекла, вонзившемуся в плоть? Непокорная женщина, которой удалось увлечь лорда, заставив осыпать ее цветами?

В «Песни Песней» Соломона нет ни слова о человеческой глупости. Возможно, Ланздаун станет тем, кто воспоет глупость в стихах?

– Но ему нипочем не выиграть пари, – с мрачной уверенностью заметил Колин. – Он не знает Оливию. А я вам вот что скажу: нет ничего героического в тщетных попытках добиться цели. А насчет брака Йен прав. Женитьба – лучшее, что я сделал в жизни. Неужели ты и вправду хочешь узнать, можно ли снова стать девственником?

Адам шумно вздохнул и, оттолкнувшись от стола, поднялся.

– Доброй ночи, кузены. Как всегда, беседа с вами свелась к нравоучениям. Раз так, можете заплатить за вторую кружку эля, что я выпил.

– Говорят, длительное воздержание делает мужчину вспыльчивым и брюзгливым, – обронил Колин ему вслед. – Так я слышал.

Йен ехидно рассмеялся.

Адам, уходя, совершенно случайно наступил ему на ногу.

Глава 6

Вернувшись домой после десяти часов, Адам обнаружил, что миссис Далримпл собрала и бросила в огонь все скомканные листы. И правильно, там им самое место, отметил он про себя. «Всему свое время и время всякой вещи под небом»[4]. Суббота – время сминать листы, воскресенье – время сжигать.

– Они прекрасно горят, преподобный. Мне нравится думать, что ваши слова взлетают к Господу вместе с дымом, – сказала экономка.

– Уверен, Господь испытал облегчение от того, что я сжег черновики проповеди, а не навязал их своей пастве, – сухо произнес Адам.

Часто в конце дня, после непрерывных бесед с прихожанами, выслушивания бесконечных споров, жалоб и излияний вроде распри из-за козла или покаяния леди Фенимор ему хотелось насладиться минутами блаженной тишины. Но на этот раз, придя домой из теплого шумного трактира, он вдруг почувствовал, как на него обрушилась мертвая, гнетущая тишина пастората. Бывали дни, когда он особенно остро ощущал свою оторванность от мира, одиночество, неизбежное в жизни священника. Он отдавал себя всем и никому в отдельности.

Усевшись за стол в сияющей чистотой кухне, Адам взглянул на свои сапоги и угрюмо подумал: «Будь я женат, мне, по крайней мере, помогли бы разуться».

Он попытался представить себе эту сцену. Как, к примеру, Дженни опускается перед ним на колени и стягивает с него сапоги, ее мягкие белокурые волосы сияют в свете…

Картинка ускользала. Капризное воображение упорно подсовывало ему вместо фигурки Дженни стройный силуэт изящной брюнетки. Слава богу, крепкий ночной сон помогает исцелиться от подобных фантазий.

Услышав тяжелые шаги миссис Далримпл в холле, Адам открыл глаза и поднял голову.

– О, преподобный Силвейн, я слышала, как вы вошли. Тут кое-что пришло, пока вас не было.

Адам, как всегда, всмотрелся в лицо экономки, пытаясь угадать, о чем идет речь, но увидел лишь привычное сдержанное, терпеливое, слегка неодобрительное выражение.

Он перевел взгляд на руки миссис Далримпл. Она держала послание двумя пальцами с такой осторожностью, будто боялась обжечься или запачкаться. Адам заметил сургучную печать. Под мышкой экономка зажала мягкий на вид сверток, обернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой.

– Я подумала, что вы, возможно, захотите прочесть письмо прямо сейчас. Его доставил лакей. Волосы напудрены, а сам разряжен, точно попугай, в алую с желтым ливрею. Этот сверток он принес вместе с письмом.

Адам уставился застывшим взглядом на миссис Далримпл. Лакей в алой с желтым ливрее?

– Преподобный? – несколько мгновений спустя осторожно спросила экономка с ноткой тревоги в голосе.

Адам вдруг поймал себя на том, что невольно затаил дыхание, и медленно перевел дух.

– Да, конечно. Благодарю вас, миссис Далримпл. Думаю, стоит взглянуть, что бы это могло быть.

Экономка протянула ему записку и сверток. Потом замерла в ожидании. Ей определенно не терпелось поскорее бросить в огонь и то и другое.

– Спасибо, миссис Далримпл, – тихо, но твердо произнес Адам.

Почтенная дама неохотно отступила, явно опасаясь оставлять преподобного наедине с опасным свертком.

Но Адам хотел остаться один.

Он помедлил, разглядывая почерк графини, словно надеялся разгадать ее тайну. На самом деле ему хотелось оттянуть мгновение, когда, прочтя письмо, он узнает о ней больше. Хотелось продлить радостное волнение, охватившее его при виде письма. Поскольку содержимое послания могло отравить радость.

Наконец он сломал печать.

«Преподобный Силвейн!

Боюсь, Ваш галстук безнадежно испорчен. Уверена, наша лошадь поблагодарила бы Вас за милосердие, если б могла. Надеюсь, Вы не откажетесь принять мое скромное подношение в знак благодарности за Вашу доброту. Эта вещица принадлежала моему покойному супругу, но поскольку его уже нет в живых, а в его гардеробе сорок семь подобных безделиц, думаю, Вы не сочтете мой жест неподабающим (я вечно сомневаюсь, какую букву поставить в этом слове, надеюсь, Вы великадушно простите мне ошибки в письме). Впрочем, как Вам известно, в том, что касается приличий, едва ли можно полагаться на мое суждение. Хочется думать, что мы могли бы начать заново наше знакомство с чаепития в Дамаск-Мэнор, скажем, в следующий вторник. Я попытаюсь показать Вам, что не забыла о хороших манерах; возможно, мне удастся немного развеять Ваше нелестное мнение обо мне. Должно быть, у прихожан Пеннироял-Грин вошло в обычай угощать своего пастора, вот и я последую их примеру – верно говорят: в Риме живи как римлянин! Постараюсь не нагнать на Вас скуку.

Ваша соседка, графиня Уэррен».

Адам замер, неожиданно тронутый исковерканной орфографией и извинениями графини.

Потом перечитал письмо со смешанным чувством сострадания и недоверия. Эта женщина достигла немалых успехов в искусстве очаровывать.

Пробежав глазами строки в третий раз, он вдруг поймал себя на том, что улыбается.

Медленно развернув галстук, он пропустил между пальцами мягкую ткань. Это был шелк, легкий, без единого пятнышка, точно душа святого.

Некогда этот галстук принадлежал мужчине, выигравшему в карты право назвать Еву Дагган своей женой.

Разумеется, священникам не дарят подобные вещи. Но в этом таилось особое очарование и опасность запретного подарка.

Адам старался не обделять вниманием никого из прихожан. Он побывал почти во всех домах, жители Пеннироял-Грин постоянно приглашали его отобедать. И если графиня Уэррен собиралась примкнуть к его пастве, едва ли он мог отклонить ее приглашение.

«Эта женщина и пальцем не пошевелит без причины», – предупредил Колин.

Кузены описали ее как рассудочную особу, живущую расчетом. Женщину, хорошо знающую, чего она хочет, привыкшую неизменно получать желаемое. Определенно, она что-то задумала, для того ей и понадобился пастор.

«Помоги мне, Господь», – подумал Адам. Ему не терпелось узнать, что у нее на уме.

– Никаких драгоценностей. – Хенни твердо стояла на своем. – Он же священник. Наверняка ему уже известно, что вы были содержанкой. Ни к чему лишний раз напоминать об этом, обвешиваясь дорогими побрякушками.

За несколько дней, прошедших после приезда в Пен-нироял-Грин, Хенни выяснила, что преподобный Силвейн по материнской линии состоит в родстве с Эверси. И что сестра миссис Уилберфорс, служанки Евы, вела хозяйство в доме местного доктора. Это объясняло загадку, как весь город узнал, кто новая владелица усадьбы Дамаск-Мэнор.

Ева последовала совету Хенни и обошлась без украшений, оставив лишь медальон с изображением святого Христофора, который никогда не снимала. Она ожидала пастора в гостиной. Изящный медальон уютно покоился в ложбинке на груди. Ева безотчетным движением прикоснулась к нему и вытянула шею, следя за тем, как преподобный Силвейн вручает лакею шляпу и плащ. Слуга выглядел озадаченным – ему еще не приходилось видеть одежду в столь плачевном состоянии, обычно гости графини сбрасывали ему на руки элегантные щегольские плащи, безукоризненно вычищенные камердинерами.

Пастор вошел в комнату, но, сделав несколько шагов, остановился. Он увидел хозяйку, стоявшую у камина, под огромным портретом угрюмого бородатого молодца с пышной шевелюрой, должно быть, одного из предков покойного графа.

Как она могла забыть, что преподобный такой высокий?

Хотя вернее было бы сказать, рядом с ним человек обычного роста невольно чувствовал себя маленьким и хрупким.

Сам воздух в комнате, казалось, расступился перед ним. Ева так остро ощущала близость пастора, будто от него исходили невидимые волны. Бурные, стремительные, они вздымались и сталкивались, накатывая на нее. Прижав локти к бокам, она сцепила пальцы в замок. Ее руки льнули друг к другу, словно два беспомощных зверька, ищущих убежища. Ева не двинулась с места, чтобы поприветствовать преподобного, и не произнесла ни слова – язык будто прилип к гортани. Все ее чувства внезапно ослабели, осталось лишь зрение. Она смотрела на гостя пристальным неподвижным взглядом.

Пастор смотрел на нее. Казалось, ковер между ними – море, разделяющее два враждебных лагеря.

Только тогда Ева заметила, что он держит в руке маленький букетик ярких цветов. Любой другой мужчина на его месте выглядел бы жалко. Но не преподобный Силвейн. Свой букет он держал точно скипетр.

Прошло несколько дней с их первой встречи, и, глядя на пастора теперь, Ева вдруг поняла, что ошибалась, предвкушая легкую победу над ним. Кое-что важное и весьма опасное ускользнуло из ее памяти. Его пронзительный взгляд, настигающий вас даже в отдаленном углу комнаты. И эта линия изящно очерченных губ. И поразительная, необычайная уверенность. Уверенность человека, которому нечего себе доказывать, поскольку он уже все доказал.

Ева задумалась, откуда в нем эта сила. Ведь он всего лишь священник. Пишет проповеди о козлах и читает их жителям городка по воскресеньям. Живет в Суссексе, будто в теплице, не зная ничего другого. Вот и весь его мир. В то время как она сама совершила немыслимый взлет от торфяных болот Ирландии до резиденции принца-регента в Карлтон-Хаусе и стала графиней Уэррен. Она могла бы узнать по запаху дыхание Принни[5] – видит бог, тот не раз наклонялся к ней, пытаясь заглянуть в вырез ее платья. Если существовал способ пробить броню сдержанности преподобного Силвейна, Ева собиралась его найти.

Взглянув на старые, потрескавшиеся сапоги пастора, она окончательно утвердилась в своем намерении.

Тем временем преподобный рассматривал ее руки. Наконец он поднял глаза, и уголок его рта насмешливо, с вызовом пополз вверх. О, этот мужчина отлично сознавал свою привлекательность. Он заметил, как Ева нервно сплетает пальцы, и понял, что она с трудом сдерживает волнение.

– Благодарю, что пригласили меня к себе, леди Уэррен.

Ах, этот голос…

Сердце Евы забилось до нелепости быстро и неровно.

– Спасибо, что пришли, преподобный Силвейн. – Сказано в меру непринужденно и любезно, мысленно поздравила она себя.

На этом разговор иссяк.

Ева прочистила охрипшее горло.

– Священникам разрешено употреблять спиртное? Могу я предложить вам хереса? Кажется, так ведут себя радушные хозяйки? – весело проговорила она. – Надеюсь, это докажет, что я еще помню о хороших манерах.

Пастор улыбнулся. На щеке его на мгновение показалась ямочка. Ева восхищенно замерла, словно в комнате вдруг взошла луна.

– Как я понимаю, это только начало. Но я бы предпочел портвейн, если он у вас есть.

Они будто соревновались в искусстве вести беседу ни о чем.

Внезапно поняв, что стоит неподвижно, точно прирос к полу, преподобный плавным, широким шагом прошел в глубину комнаты. Ева заметила, как его цепкий взгляд перебегает с одной вещи на другую: от обитого бархатом канапе цвета коньяка к обтянутым атласом стульям с высокими спинками, потом к портрету бог знает кого, висящему над камином.

Что знал о ней этот человек? Возможно, воображал, как она ублажает любовников на этом самом диване? А может быть, пока он вежливо улыбался, в голове его горело слово «потаскуха», раскаленное, словно кусок железа, только что вынутый из кузнечного горна?

– Конечно, у меня есть портвейн. О, подумать только! Вы пришли с цветами. Как… мило с вашей стороны.

Она вытянула вперед руки, и он церемонно вручил ей букет. Затем, к ее удивлению, пастор достал из кармана сюртука небольшую баночку.

– Поскольку вы недавно переехали в Суссекс… это здешние полевые цветы. А вот мед… собранный пчелами с этих цветов.

Ева насторожилась. Мед, пчелы, перелетающие от цветка к цветку в поисках сладкого нектара… подобными расхожими метафорами пестрели поэмы, которые слагали в ее честь восторженные юнцы. Быть может, в словах священника таился какой-то намек? Или они лишь преамбула, и за ними последует продолжение?

Впрочем, наверное, ей во всем будет видеться скрытый намек, пока она не узнает точно, что именно известно пастору о ее прошлом.

В гостиной появился лакей. Ева с явным облегчением передала подарки ему, попросив подать чай и портвейн.

Потом повернулась к гостю.

– Цветы и пчелы, – оживленно заговорила она. – Немного похоже на начало проповеди. Возможно, о полевых лилиях, которые не трудятся?[6]

– Может быть. Я непременно сообщу вам, если надумаю воспользоваться этой идеей, чтобы вы могли прийти в церковь и поспать.

Ева рассмеялась.

Лицо пастора вдруг радостно вспыхнуло, словно он услышал райскую музыку.

Однако в следующий миг радость исчезла, будто ее вовсе не было, а лицо приняло прежнее вежливое, непроницаемое выражение.

– Садитесь, пожалуйста, преподобный. Вы возвышаетесь надо мной, как башня.

Он медленно обвел глазами кресла, точно решал, которое из них не сломается под ним, и выбрал одно, с высокой спинкой в форме веера и с гнутыми золочеными ножками.

Ева устроилась на канапе. Повернувшись к гостю, она расцепила пальцы и обманчиво небрежным, рассчитанным жестом уронила руки на колени.

Гость и хозяйка встретились взглядами. Они походили на двух дипломатов, представляющих каждый свою державу и готовящихся подписать договор. Следовало бы нанять переводчика, который владеет языком как священников, так и графинь, усмехнулась про себя Ева.

Пастор явно чувствовал себя неуютно в кресле. Он сидел с прямой, как шомпол, спиной, будто опасался прислониться к бархатной спинке, похожей на раскрытый веер. Его скованная поза выдавала напряжение.

– Вы первая, кто заснул на моей проповеди, леди Уэррен.

А вот и первый артиллерийский залп. Любопытно. И что на это ответить?

– О, не сомневаюсь, преподобный. Полагаю, все женщины городка поедают вас глазами, ни одна не хотела бы упустить и минуты из вашего выступления.

Пастор не ответил. Его молчание казалось плотным, почти осязаемым, точно захлопнутая дверь перед носом бродяги, и Ева невольно растерялась.

Боже милостивый… Как это понимать? Красивая женщина сделала ему комплимент. Другой на его месте был бы польщен или по крайней мере заинтригован. Неужели в нем нет ни капли тщеславия? Быть такого не может! Впрочем, гордыня вроде бы – один из смертных грехов? Но мужчина эдакого роста и с такими скулами наверняка грешит самолюбованием.

Ева выдержала паузу, ожидая ответа.

Однако пастор казался невозмутимым, молчание ничуть его не тяготило. Таких, как он, Ева еще не встречала.

– Я прошу прощения за то, что заснула, – немного сбивчиво произнесла она наконец. Впрочем, говорила она искренне. Молчание преподобного вытягивало из нее слова. – Это было по меньшей мере невежливо. Но дело в том, что солнце пригревало вовсю, а я очень устала, и ваш голос… – Она внезапно осеклась, испугавшись признания, которое едва у нее не вырвалось.

– И что же с моим голосом?

Он задал вопрос так мягко, естественно, доверительно… своим бархатным голосом. Еве вдруг захотелось ответить правдиво, принести в дар свою искренность, доставить пастору удовольствие.

Замечательный талант для священника.

Или для соблазнителя.

– Мне нравится ваш голос, – чуть слышно проговорила Ева. Без тени кокетства. Она просто сказала правду.

Эта неожиданная откровенность вызвала у нее чувство незащищенности и легкую обиду, словно признание вырвали силой.

Пастор не произнес ни слова.

И тут губы его медленно растянулись в улыбке, дерзкой, почти бесстыдной, зато теперь Ева могла как следует ее рассмотреть. У нее перехватило дыхание, она едва сумела справиться с собой.

Лицо пастора просветлело, словно из-за грозовых туч показалось солнце, и Ева ощутила, как по спине вверх прокатилась волна жара.

На мгновение ей показалось, что она целиком во власти сидящего рядом мужчины, что, если не погаснет его улыбка, ей грозит смертельная опасность.

Этот служитель Божий наслаждался своей победой, точно сам дьявол.

К счастью, улыбка сбежала с его губ, как скрывается за облаками солнце.

Еве стоило больших усилий сохранять самообладание. Однако она знала: лучший способ защиты – нападение. Нужно было выбить почву у него из-под ног.

– И раз уж я перешла к извинениям, наверное, мне следует попросить прощения за слово «чертов», брошенное вам в лицо. Признаюсь, меня испугало ваше внезапное появление.

– А мне понравилось словечко «чертов», – без тени замешательства отозвался преподобный. – Да и вся ваша тирада. Как видите, я только что тоже произнес это слово. В Риме живи как римлянин, вы верно заметили.

– Но… разве священникам дозволено чертыхаться? – удивилась Ева, отвлекшись от своей первоначальной цели.

– О, я уверен, Всевышний часто прощает нам мелкие проступки. Иное дело, если бы я ругался постоянно, да еще с остервенением, с бешеной страстью.

«С остервенением, с бешеной страстью? Сильное выражение для духовного лица», – подумала Ева.

– Возможно, существует некая тайная квота на подобные слова, и если ее превысить, вас ждет кара Господня.

Улыбка пастора разила наповал, словно молния. Ева невольно подалась вперед, как ребенок, пытающийся коснуться рукой радуги. Снова!

Преподобный принял чуть более расслабленную позу.

– Предлагаю вам попробовать, – откликнулся он. – Думаю, здесь понадобится дерзость и необузданность.

И снова в комнате повисла тишина. Увы, две двусмысленности подряд – «необузданность» вслед за «бешеной страстью» – оборвали нескладную, спотыкающуюся беседу. Ева не сомневалась, что пастору пришла в голову та же мысль, что и ей самой: мисс Дагган, из-за которой мужчины стрелялись на дуэли, падали с балконов и держали пари, рискуя потерять состояние, лишь бы заполучить ее, была воплощением необузданности и бешеной страсти.

Ева почувствовала, как прошлое заполняет гостиную, будто на диванах в разнузданных позах развалились ее бывшие любовники.

Как же вытащить разговор из глубокой канавы, куда он неожиданно угодил?

Вернее, как превратить поражение в победу?

– До моего замужества их было двое, преподобный Силвейн.

– Что, простите?

– Двое. Мужчин, – медленно, отчетливо проговорила Ева. – Только двое. Если раньше вы ничего обо мне не слышали, уверена, теперь вам рассказали о моем прошлом, и, думаю, будет лучше прояснить это сразу. В противном случае, недосказанность неизбежно будет отравлять нашу беседу.

Она невольно затаила дыхание, встретив пронзительный долгий взгляд его синих глаз. Казалось, он заглядывает ей в душу, чтобы сосчитать ее грехи.

– Почему вы ограничились двумя мужчинами? Отчего бы не остановиться на шести? Или на семнадцати? Или жадность – тот единственный из смертных грехов, которого вы избегаете?

Пастор произнес это будничным тоном, и Еве не сразу удалось справиться с потрясением.

Она напряженно застыла, приоткрыв рот. Каким-то чудом ее челюсть не отвалилась, удержалась на месте.

– Я… – Из ее горла вырвался лишь жалкий писк.

Этот человек видел ее насквозь. Он откровенно забавлялся.

– Честно говоря, смутить меня гораздо труднее, чем вы, возможно, думаете, миледи, – мягко добавил пастор.

По губам его вновь скользнула лукавая улыбка.

Ева, сама того не желая, завороженно смотрела на него.

– Всего двое, – бессмысленно пробормотала она охрипшим голосом.

– Я не сужу людей, леди Уэррен, что бы вы обо мне ни думали. Скорее, я указываю им путь, если вы понимаете разницу. Так уж вышло, что мне… коротко пересказали вашу историю.

– О, в самом деле? Передайте Колину привет от меня, – с добродушной иронией усмехнулась она.

Преподобный кивнул.

– А поскольку история эта довольно красочная, вы одна из многих… ярких фигур в нашем городе.

– Ах, какая досада. Я всегда находила утешение в сознании собственной исключительности.

– Уверен, вы можете по-прежнему утешаться этой мыслью, – сухо заметил пастор.

– Я ждала, что вы начнете флиртовать со мной, преподобный. Могу я считать это началом?

– Никоим образом. Я понятия не имею, что значит флиртовать.

– Ну, вы обучились бы в два счета. Возможно, если бы…

– Вы неверно меня поняли. Я не нуждаюсь в уроках. – Сказал, точно топором отрубил. Его прямота граничила с грубостью.

Краска возмущения залила щеки Евы. Ей не сразу удалось заговорить.

– Я думала, священники хоть немного владеют искусством дипломатии, – язвительно проговорила она. Голос ее слегка дрожал.

– Уверяю вас, мне оно не чуждо. Однако я подозреваю, что вы не нуждаетесь в дипломатии, леди Уэррен. Вас не назовешь чувствительной и ранимой. Вдобавок дипломатия занимает слишком много времени, а жизнь коротка.

Ева невольно задумалась, что это – оскорбление или комплимент?

На мгновение она лишилась дара речи.

Пастор побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Знаете, почему мне понравилось, как вы вскрикнули «чертов»? – примирительным тоном произнес он.

Вместо ответа Ева украдкой покосилась на потолок, будто ожидала, что с неба вот-вот ударит молния и испепелит преподобного Силвейна.

– Потому что в ту минуту вы были искренней.

– Мне жаль, что так вышло. Вам открылась моя неприглядная сторона.

Силвейн нетерпеливо фыркнул.

– Вы были самой собой, без прикрас. И такой вы мне нравитесь куда больше. Вам следует знать, леди Уэррен: я очень не люблю, когда мною пытаются манипулировать.

Пастор не повышал голоса, но в его ровном тоне слышалась непреклонность и властность.

Этот несносный мужчина одним точным ударом выбил шпагу у нее из руки.

Ева не стала изображать непонимание: «Что вы хотите этим сказать, преподобный Силвейн? В каком смысле – манипулировать вами?» Лишенный тщеславия, напыщенности, гордыни или иной слабости, которые обычно ослепляют мужчин, давая женщинам власть над ними, он мгновенно распознал, что кроется за кокетством Евы. Попытка заставить его плясать под ее дудку.

Раньше этот прием действовал безотказно.

Кокетство всегда служило Еве чем-то вроде волшебной пыльцы, излюбленного оружия фей. Она бросала его в глаза мужчине, желая одурманить, околдовать. Тот становился послушным воском в ее руках, даже не догадываясь, что им искусно управляют. Прекрасный способ остаться в тени. И избежать боли.

Их взгляды встретились.

Еве хотелось выть от злости и досады, но она надеялась, что надежно скрывает свои чувства.

По крайней мере, смотреть пристально, не моргая, она умела не хуже преподобного Силвейна, и это ее немного утешало.

Быть самой собой. Чтобы выжить, ей долгие годы приходилось играть ту или иную роль. На сцене или в постели с мужчиной. Ева вскинула голову, стараясь сохранять самообладание; рука ее рассеянно нащупала медальон с изображением святого Христофора, спрятанный в ложбинке между грудями.

Взгляд пастора лениво потянулся за ее рукой. Ева заметила едва уловимое движение его подбородка – Силвейн попытался отвести взгляд, но не смог.

Глаза его потемнели, будто он очутился в западне, увяз в густом меду.

У Евы перехватило дыхание.

Казалось, ей передались чувства Силвейна. Она вдруг явственно ощутила, какова на ощупь ее кожа, как если бы прикоснулась к ней сама, – прохладная, шелковистая, словно созданная для нежного поглаживания кончиками пальцев. По телу Евы прокатилась волна жара. Веки отяжелели.

Эта странная слабость длилась лишь несколько мгновений. Рука Евы упала на колени. Взгляд пастора снова метнулся вверх, к ее лицу. Однако в глазах его, все еще затуманенных, потемневших, бушевало пламя. Тень какого-то чувства исказила его черты. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. Ева видела, как он усилием воли укрощает свое тело.

Она потрясенно замерла. Этот несгибаемый, неуязвимый, словно неприступная крепость, человек оказался неравнодушен к ее женским чарам. Ей впору было ликовать, но к приятному волнению Евы примешивалось замешательство. Неожиданное открытие обескуражило ее. Она вдруг поняла, что странное оцепенение, которое всегда охватывало ее в присутствии пастора, объяснялось отчасти его упрямой, могучей волей. Волей, которая помогала ему сдерживать какую-то пугающую, грозную силу.

А Еве доводилось видеть, что бывает, когда вода прорывает плотину. Горе тому, кто оказался на пути бушующего потока.

Она понимала: преподобный Силвейн не из тех легковесных мужчин, которые беспечно порхают по жизни. Такие, как он, ничего не делают наполовину.

И все же в известном смысле она вернула шпагу, выпавшую из ее руки. Ева сознавала, что ведет опасную игру, однако не смогла отказать себе в удовольствии сделать ложный выпад.

– А какое число назвали бы вы, преподобный Силвейн? – вкрадчиво спросила она. – Шесть? Семнадцать? Две? Если холостому священнику не дозволено думать о числах.

Пастор отлично понял ее вопрос.

На миг Ева почти пожалела о своих словах. Неподвижная поза Силвейна неуловимо изменилась. На лице мелькнула гримаса боли. Стиснутые зубы выдавали гнев. Быть может, насмешка его уязвила? Разумеется, в жизни преподобного были женщины. Хотя кто знает, усомнилась Ева, слишком он сдержан. Или святоша ужаснулся и осудил ее, несмотря на свои заверения в обратном? Он прожигал ее взглядом, и Еве пришло в голову, что женщина менее сильная, наверное, сгорела бы в этом пламени.

Тишина стояла такая, что, казалось, было слышно, как бьются их сердца, и с ними в лад, точно третье сердце, громко отсчитывали секунды часы.

Наконец на лице преподобного показалась слабая улыбка, и тело Евы отозвалось дрожью. Он слегка качнул головой в знак отказа.

«Хорошая попытка, леди Булман».

Ева, сама того не желая, улыбнулась.

Пастор взглянул на часы.

– Боюсь, меня ждут другие обязанности, леди Булман. Почему бы вам не сказать, зачем вы пригласили меня сегодня? Подозреваю, у вас была на то причина.

– Вы очень проницательны, от вас ничего не скроешь. Верно, преподобный Силвейн?

– А вы быстро учитесь, леди Булман.

Она изобразила улыбку, внезапно ощутив неловкость и тревогу. Этот человек вел себя крайне осторожно, ей не удавалось подчинить его себе.

Придется сказать ему прямо, чего она добивается, а значит, отворить еще одну дверцу в свою душу. Несправедливо, что из них двоих она одна выставляет себя напоказ.

Ева решительно выпрямилась и откашлялась, прочищая горло. Она никогда не была простушкой.

– Хорошо. Я должна вам кое в чем признаться.

Пастор кивнул.

– Заверяю вас, то, что вы мне скажете, не выйдет за пределы этой комнаты.

– О, вам нечего опасаться, преподобный. Я не стану смущать ваш покой фривольными откровениями. И не надейтесь услышать душераздирающие подробности. – Ева не смогла отказать себе в удовольствии подпустить колкость, бросив на пастора лукавый взгляд из-под полуопущенных ресниц.

Он усмехнулся краешком рта.

– Поверьте, мне это не нужно, но спасибо, что предупредили.

Ева набрала в грудь побольше воздуха, будто собиралась прыгнуть в воду с обрыва, и снова нервно сплела пальцы. К изумлению Адама, щеки ее слегка порозовели.

– Я хотела бы завести друзей.

Глава 7

Ева робко посмотрела на пастора.

– А у вас… – Он не решился закончить фразу. «Нет друзей» прозвучало бы жестоко.

– О, когда судьба мне улыбалась, меня окружали толпы друзей. Многие и сейчас уверяют меня в своей дружбе, но я знаю ей цену. – Ева так крепко сжала руки, что побелели костяшки пальцев. Увидев, что священник это заметил, она тотчас расцепила их. – Жалко, что корабль мистера Майлза Редмонда не пошел ко дну прежде, чем тот вернулся и поведал всему свету историю о черном ядовитом пауке, самка которого пожирает самца после соития! – внезапно выпалила она. – Не знаю, кем надо быть, чтобы всю жизнь ползать по земле в поисках насекомых! Черная вдова, подумать только!

Адам с трудом сдержал улыбку. Вопреки всем доводам рассудка, ему нравились вспышки гнева графини.

Нравился гордо вздернутый подбородок и прямой нос, и мягкий контур щек, и нежная кожа, которая, казалось, светится изнутри, точно фарфор.

Она испытующе вглядывалась в его лицо. В этом графиня походила на него самого, она умела читать по лицам людей. Адам заметил, как напряжение покинуло ее – леди Уэррен решила, что он честен с ней.

– Я глубоко сожалею о смерти Монти. Видит бог, это было ужасно. Мы завтракали. Вокруг сновали слуги. Муж улыбнулся мне и произнес: «Ева, милая, передай, пожалуйста, конфитю…», а в следующий миг упал лицом в тарелку с яичницей и копченой рыбой. Экономка завизжала. Яичные брызги попали ей на лицо, покрыли волосы. Никогда не забуду этот крик. – Графиня содрогнулась.

Адам мысленно поздравил себя с тем, что принес мед, а не конфитюр.

– Какой ужас, – тихо отозвался он. – Вы испугались?

Вопрос немного озадачил леди Уэррен.

– Пожалуй. Но что толку визжать? Ну, разве что если на вас напал грабитель и нужно позвать на помощь, хотя я и тогда предпочла бы просто огреть его чем-нибудь увесистым или двинуть коленом по его причиндалам. Я попыталась нащупать пульс на шее у Монти. Но его сердце не билось. И тогда я… – Она вдруг опустила глаза, погрузившись в поток мучительных воспоминаний. Это длилось всего одно мгновение, и менее внимательный наблюдатель, возможно, не заметил бы короткой паузы. Вздохнув, Ева продолжила свою историю: – Я усадила его прямо, взяла салфетку и вытерла ему лицо. Он всегда был таким аккуратным, терпеть не мог неряшливости.

Адам не смог сдержать восхищения. На миг ему отказал голос. Он безошибочно распознавал в людях силу духа.

Колин назвал эту женщину чудовищем. Адам не стал бы с этим спорить.

Но и чудовища бывают уязвимы.

И снова в нем вспыхнул гнев на беспощадный свет, обошедшийся с графиней слишком жестоко, как бы та ни распорядилась своей жизнью. Его взяла досада на Колина, который небрежно отмахнулся от этой женщины, забыв о милосердии.

Адам ненавидел несправедливость.

– Я сочувствую вашей утрате, леди Балмейн.

Она прищурилась, глядя на него, будто решала, можно ли ему верить.

Потом дернула уголком рта и протяжно вздохнула.

– Монти был добрым, забавным, и что бы ни говорили обо мне, я заботилась о нем. Видит бог, я собиралась быть ему хорошей женой, потому что он изумил даже меня, когда сдержал слово и женился, благослови его Господь. К несчастью, он был немолод. Доктор сказал, что излишняя… ретивость на брачном ложе… вредна для его сердца. Если бы я знала! Лишь одно утешает: он умер счастливым.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

Графиня насторожилась. В ее глазах отразилось удивление.

Адам удивился не меньше, что произнес эти слова.

И вдруг губы леди Уэррен дрогнули в улыбке, глаза потеплели.

– А это уже похоже на флирт, преподобный, – тихо проговорила она.

На мгновение Адаму показалось, что он, легкий как перышко, парит в воздухе. Весь мир вдруг исчез, осталась лишь ее улыбка.

– Правда? Полагаюсь на ваше слово, ведь вы знаток.

Он отважно встретил взгляд графини. Адам Силвейн не был трусом.

Он тотчас понял, что допустил опасную ошибку. Эта безрассудная выходка могла обойтись ему слишком дорого. Ей следовало положить конец.

Но графиня снова удивила его. Она сдалась, первой опустив голову. Со смешанным чувством торжества и разочарования Адам понял, что ему удалось ее смутить.

«Наверное, это к лучшему», – подумал он.

Леди Уэррен поднесла к губам чашку из тонкого фарфора и сделала глоток. Зеленые глаза над чашкой смотрели на него настороженно, едва ли не с опаской. На протяжении всей беседы Ева пристально изучала пастора и оценивала. Эта мысль забавляла Адама. Похоже, графиня не придала значения его словам и продолжала попытки помыкать им при помощи кокетства, как гоняет овцу пастушья собака. Когда же она наконец убедится, что все ее усилия тщетны? Когда отбросит притворство и станет самой собой?

Но тогда… она может стать еще опаснее, достаточно вспомнить ее смех. Если свет можно выразить в звуках, то это и есть ее смех. Лицо леди Уэррен радостно вспыхнуло, глаза заискрились весельем, и Адама охватило чувство, что истинный смысл его жизни – заставить ее рассмеяться снова.

Он начал понимать, как ей удавалось покорять толпы мужчин. А ведь ему довелось лишь на мгновение испытать на себе действие ее чар. Приблизиться к пламени, которое едва не опалило его.

Адам обрадовался наступившей тишине. Передышка позволила ему отдалиться от графини.

Похоже, чай взбодрил ее.

– Когда Монти умер, я снова осталась одна. Знаете, мне никогда не нравилось одиночество. Я выросла в окружении множества братьев и сестер в маленьком домике в Килларни…

– Так вот откуда у вас ирландский акцент.

Ева улыбнулась:

– Да. Я ирландка. Не знаю, часто ли вам приходилось бывать в Лондоне, но это настоящий муравейник, так что я и там никогда не оставалась в одиночестве, даже в Севен-Дайлз. Хенни всегда была рядом, хотя как я ее терплю, сама не понимаю. Я проводила время, предаваясь веселью в кругу друзей, до самой смерти Монти. – Она вдруг наклонилась вперед. – Прислушайтесь! Вы слышите?

В Севен-Дайлз? Она обронила эти дразнящие слова случайно. На мгновение Адам замер в неподвижности.

Еще один ключ к разгадке этого непостижимого характера. Закаленного, твердого, как стальной клинок.

Часы на каминной полке захрипели, готовясь отбить положенное число ударов. Вот и все, что он услышал.

– Прошу прощения, что вы слышите?

– Совершенно ничего! В том-то и беда! Здесь тихо, как в могиле, в этой вашей деревенской глуши! Но если прислушаться – очень, очень внимательно, – можно различить, как похрапывают мыши на стропилах.

Адам не смог удержаться от смеха. Графиня улыбнулась, как будто он удостоил ее наградой.

– Я хотела обратиться к вам за помощью, преподобный Силвейн. У меня есть причины подозревать, что женщины в городке знают о моем прошлом. Едва ли они примут меня с распростертыми объятиями. Признаюсь, в воскресенье я подслушала, как вы в церковном дворе говорили с одной из дам о зимних празднествах. И о женском благотворительном обществе Пеннироял-Грин. Я тоже буду рада внести свой вклад, – весело проговорила она.

Адам похолодел, ощутив в голове пугающую пустоту.

У него едва не вырвалось: «Боже милостивый, все что угодно, только не это! Можете спеть скабрезную песенку перед церковью в воскресенье, если хотите, но не мечтайте войти в их круг».

Он попытался вообразить, как приходит с подобной новостью к миссис Снит, и не смог.

– Вы хотите войти в женское благотворительное общество?

Она кивнула.

Адам задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Скажите мне, леди Булман… и, пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь… – вежливо начал он.

– Хорошо, – осторожно отозвалась графиня.

– Правда, что вы однажды подмигнули мужчине, и это привело к дуэли?

– Да. Знаете, мне что-то попало в глаз. Произошло просто недоразуме…

– Верно, что некий молодой человек свалился с балкона в театре, пытаясь заглянуть вам в корсаж?

– Его ввели в заблуждение, – поспешно возразила графиня. – Зрелище самое обыкновенное, всего лишь…

– Вы показывали лодыжки на сцене в театре?

– А иногда… и икры, – слабым голосом призналась она.

– Вы вступили в брак, став призом в карточной игре?

– Можно ли осуждать за это мужчину? Я трофей, перед которым трудно устоять. – Ева попыталась изобразить очаровательную улыбку.

Адам вздохнул, запрокинув голову на бархатную спинку кресла, и смерил графиню хмурым взглядом.

А он-то было подумал, что его уже больше ничем не удивить.

Чем дольше пастор молчал, тем ярче разгорался румянец на ее щеках. Что это – гнев или смирение? Если бы зашла речь о пари, Адам, скорее, поставил бы на первое.

– Значит, вы судите, достаточно ли я хороша для местного женского общества. – В ее тихом голосе слышалась сдержанная ярость. – Хоть вы и уверяли, что судить – не ваше дело.

– Я сомневаюсь в том, что вы всегда делали верный выбор.

– Откуда вам знать, какую жизнь я вела и что заставляло меня делать тот или иной выбор?

– В том-то и дело, леди Булман. Я не представляю.

– Как вы смеете…

Адам протестующе поднял руку.

– Позвольте, я попытаюсь объяснить. – Он шумно вздохнул. – Многие мои прихожане прожили всю жизнь в Пеннироял-Грин и никогда не бывали в Лондоне. Они привыкли следовать правилам, которые, как им кажется, никогда их не подводили. Правила эти означают: регулярно посещать церковь, стараться не появляться на страницах бульварных газет, не устраивать скандалов в опере, надевая платье, которое, возможно, открывает соски, а возможно и нет, и не принимать денежное содержание или роскошные апартаменты в обмен на интимную связь с членом парламента. Большинство жителей городка считает подобные вещи опасной угрозой всему, что им дорого.

В словах пастора слышалось неодобрение.

Дыхание графини участилось.

– Это не единственная причина. Роскошные… апартаменты и содержание.

Адам почувствовал, что причинил ей боль. Мысль о том, что он заставил сильную женщину заикаться от стыда, вызвала у него отвращение. Его охватило сочувствие. Он ощутил, как внутренности скручиваются в тугой узел.

– Это лишь… пожалуйста, попытайтесь понять. Это моя паства, леди Булман. Я забочусь об этих людях. Их вера для меня бесценна. Вы хотите втереться к ним в доверие и просите меня помочь. А моя единственная цель – оберегать их, сколько хватит сил. Они полагаются на мое благоразумие, рассудительность и осмотрительность. Мне хотелось бы услышать доводы, почему я должен доверять вам. Вы способны меня убедить?

Графиня сделала глубокий вдох, плечи ее приподнялись. Медленно выдохнув, она тщательно разгладила платье на коленях, словно пытаясь стереть прошлое.

Потом выпрямилась, высоко вздернув подбородок, точно солдат, идущий на битву с поднятым знаменем.

И снова Адам испытал невольное восхищение.

– Что ж, хорошо. Знаю, все это звучит ужасно, преподобный. Но из того, что вы слышали, легко сделать верные выводы. Вас это, возможно, удивит, но я никогда не могла себе позволить такую роскошь, как безрассудство. Ни один мой поступок не объяснишь пустым капризом или испорченностью. Все перечисленное вами – прыжки с балкона, дуэли и прочее – совершали другие люди. Я не внушала им свою волю, словно гипнотизер, при помощи магических пассов – один взмах руки, и они бросаются исполнять мои приказы. Нет.

«Скажите еще что-нибудь в свою защиту», – хотелось ответить Адаму, но графиня, похоже, не собиралась продолжать. Она явно считала, что сказанного ею довольно.

– Безумства этих людей – ответ на ваши поступки. Вы рассуждаете, как муза хаоса.

Она сражалась, но проиграла битву. По ее губам скользнула кривая, злая усмешка, и Адам не удержался от улыбки.

– Зачем вам друзья? Почему я должен верить, что это не очередная прихоть пресыщенной, избалованной женщины, которая всего лишь ищет новых развлечений? Мои прихожане – не игрушки.

Его слова прозвучали резко, но графиня и бровью не повела. Адам почувствовал невольное уважение.

Она сидела неподвижно. Адам испытал удовольствие при мысли, что силой духа эта женщина не уступает ему самому. Он начинал понимать, как она сумела вознестись так высоко.

– Вы, безусловно, верите: каждый заслуживает, чтобы ему дали шанс начать новую жизнь. Не так ли, преподобный Силвейн? Теперь Пеннироял-Грин – мой дом. Я не выбирала его, однако уезжать отсюда не собираюсь. Но тосковать здесь, изнывая от скуки, мне тоже не по нраву. Выходя замуж за графа Уэррена, я надеялась, что смогу полностью изменить свою жизнь. Все те эпизоды, которые вы описывали, я оставила далеко позади, преподобный. Театр, дуэли, карточную игру, бульварные газеты… – Она выдержала многозначительную паузу. – Мужчин.

Последнее слово прозвучало решительно, почти как вызов.

Ах, эти выразительные паузы. Адам их обожал. Сам того не желая, он любовался графиней. Ее тирада выдавала сценический опыт и известное актерское мастерство. Адам готов был биться об заклад: эта женщина никогда не сможет оставить позади все свое прошлое.

– Значит, вы больше не скучаете по публике, леди Булман?

– Это говорит мне человек, к которому прикованы все взгляды каждое воскресенье на утренней проповеди.

– И вы уже не испытываете желания вызывать… волнение?

– Я просто… хочу получить шанс завести друзей. Стать прежней. Быть… самой собой, – проговорила она просительным тоном, пытаясь польстить пастору.

Эта попытка оказалась чуть более успешной. Графиня выглядела искренней, кроткой и смиренной. Ее щеки пылали от смущения, а руки нервно мяли шелк платья. Адам подозревал, что она не привыкла прямо просить о чем-то.

Боже, смущенная, она казалась еще прелестнее. Пожалуй, больше всего поражали в ней резкие контрасты: чарующая мягкость и резкость, гордость и уязвимость обиженного ребенка.

Адам тяжело вздохнул. Стоящая перед ним проблема могла показаться забавной, если взглянуть на нее со стороны.

Его уговаривали ввести в круг добропорядочных женщин чужачку, особу сумасбродную и опасную, иными словами, запустить лисицу в курятник. Кто знает, не обернется ли это знакомство кровавой расправой? Хоть графиня и носила титул, ее изысканные манеры, наносные, не привитые воспитанием, напоминали позолоту, уже начавшую облезать. Адам хорошо понимал, что эта женщина непредсказуема, а прихожане Пеннироял-Грин, за исключением, разумеется, его кузенов, цепко держатся за традиции, за незыблемость раз и навсегда заведенного порядка: смену времен года, сбор урожая, рождение телят, крещение младенцев и проделки Эверси.

Однако Адам всегда уважал мужество и отвагу. И защищал надежду.

С другой стороны, ему следовало подумать о собственной репутации. Он представил себе лицо Колина, когда тот услышит о том, что его кузен согласился выступить в роли эмиссара графини.

Но разве не помощь людям – его призвание на земле? Разумеется, сознание долга и двигало им в первую очередь.

Дав слово, он уже не смог бы взять его обратно. И все же Адам решился.

– Хорошо, – тихо произнес он. – Я помогу вам.

Пастор сделал свой выбор со странным чувством, что отныне на кону его судьба.

Лицо графини озарилось радостью.

– Благодарю вас, преподобный Силвейн. Вы не пожалеете.

И в это мгновение Адам вдруг почувствовал, что истинное его предназначение – вызывать у нее улыбку.

Аукцион решили провести в бальном зале усадьбы сэра Джона Фьюстера. Тот любезно согласился предоставить свой дом в распоряжение дам, великодушно заверив пастора: «Ради благотворительности ничего не жаль, преподобный». Он также пообещал взять на себя роль аукциониста и стучать огромным молотком – собственно, именно это и побудило его дать согласие.

Прибыв за полчаса до начала торгов, Адам обнаружил, что все женщины столпились в дальнем углу бального зала, словно дом накренился набок и дамы скатились к стене, как бильярдные шары.

Ему тотчас стала ясна причина. В противоположном конце зала, возле входа, стояла изящная темноволосая женщина с корзинкой в руках. При виде ее одинокой фигуры поневоле закрадывалась мысль, что в корзинке ядовитая кобра. Женщина, прямая, как струна, с высоко поднятой головой, смотрела на других дам без всякой заносчивости и высокомерия. Лицо ее казалось безмятежным. Она походила на хозяйку дома, которая предложила гостям пройти в глубину зала и теперь любовалась ими издали.

Выбирая наряд для столь важного события, как аукцион, Ева посоветовалась с Хенни. Та обладала настоящим даром подбирать туалеты и внесла свой бесценный вклад в план хозяйки обзавестись друзьями.

«Вам хотелось бы выглядеть как одна из них, миледи, но не более расфранченной, чем самая завзятая здешняя модница, а потому-у-у… думаю, подойдет голубая ротонда, надетая поверх полосатого муслинового платья с длинным рукавом, и непременно фишю – вы ведь не хотите, чтобы они слишком много думали о ваших грудях».

Важное напоминание, поскольку в прошлом Ева умело пользовалась тем, что окружение глазело на ее бюст, и считала фишю выдумкой лицемеров.

Она почувствовала приближение пастора, прежде чем увидела его. Тень от его высокой широкоплечей фигуры легла к ее ногам. На миг сердце Евы сжалось от сладкого, незнакомого чувства защищенности, будто ее подхватили чьи-то сильные руки. Она тотчас повернулась и, подняв глаза, увидела священника. На губах его играла легкая улыбка.

– Добрый день, преподобный Силвейн.

– Добро пожаловать, леди Булман. Вижу, здесь уже готовят вилы и кипящее масло. Но, думаю, вам ничто не угрожает. Хотя острые, как кинжал, взгляды подчас бывают опасны.

Они покосились на кучку женщин в дальнем конце зала. У стены на столах рядком выстроились корзинки с выпечкой, предназначенной для торгов. Отдельный стол занимали фруктовые наливки и ликеры. «Так вот куда подевались все мужчины в городе», – отметил про себя Адам, посмотрев в ту сторону.

– Меня защищает броня. Взгляните на мое скромное фишю. – Ева погладила кружевной платок на груди.

Она подозревала, что пастору страстно хотелось посмотреть, но это означало бы уставиться на ее грудь на глазах у толпы прихожан, а этого он не мог себе позволить.

Преподобный не сводил взгляда с лица Евы. Этот человек с железной волей походил на неприступную крепость.

– А я думал, что самой надежной броней будет ваша служанка, – весело заметил он.

– О, Хенни испугала бы их еще больше, чем я, поэтому я решила не брать ее с собой. Она считает, что все должны обращаться со мной как с королевой, и буквально свирепеет, когда мне не воздают должных почестей. Разумеется, к ней самой это не относится. Не знаю, как только я выношу ее тиранию! Помнится, вас смутила тирада, которую я выкрикнула от неожиданности, когда вы застали меня врасплох. Слышали бы вы Хенни…

Пастор улыбнулся, и все женщины, наблюдавшие за этой сценой, беспокойно зашевелились, исходя ревнивой завистью, оттого что его улыбка предназначалась не им. Все как одна, будто цапли, невольно вытянули шеи, чтобы погреться в ее рассеянных лучах.

– Хорошо, когда друзья готовы броситься на вашу защиту.

– Да, пожалуй.

Только сейчас Адам заметил, как крепко Ева вцепилась в ручку корзинки.

Ему захотелось коснуться плеча графини, пожелать ей спокойствия и удачи. Но, само собой, он сдержался.

Вскоре им предстояло узнать, насколько безрассудна их затея.

Но один вопрос не давал Адаму покоя.

– Вы в самом деле испекли пирог?

– Откуда это недоверие, преподобный? Я неплохо умею печь. Хотя… прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз раскатывала тесто… – Она озабоченно нахмурила брови и добавила почти с надеждой: – Это имбирный пирог. – Казалось, графиня не вполне уверена в правоте своих слов, но ей хочется верить, что пирог сойдет за имбирный.

Ее рука рассеянно коснулась горла. Адам не раз замечал этот жест во время их беседы за чаем. Тонкая цепочка обвивала шею леди Уэррен и исчезла в вырезе платья. Должно быть, на цепочке что-то висело. Адам невольно задумался, у кого искала защиты женщина, верившая в силу талисмана.

– Почему бы вам не отнести свой пирог на стол? – спросил он ее.

– Да, пожалуй, я так и сделаю. – Ева не двинулась с места, но решительно расправила плечи.

– Бог в помощь, леди Уэррен.

Она кривовато усмехнулась и понесла свой пирог прямо в львиное логово.

Адам проводил ее взглядом. Она шла плавной царственной походкой, словно направлялась на прием к королеве. Графиня приблизилась к миссис Снит. Дамы обменялись несколькими словами. Почтенная матрона выхватила корзинку из рук леди Уэррен и поспешно поставила на стол, будто там и впрямь лежала змея. Потом досадливым жестом, каким обычно отгоняют назойливую муху, указала на ряд стульев позади. Кучка женщин в углу сгрудилась и заворчала, зажужжала, как туча растревоженных пчел.

Когда пастор впервые заговорил о графине с миссис Снит, та долго молчала.

– Леди Уэррен весьма примечательная женщина, – наконец опасливо начала она. – Кажется, ваш кузен Колин некогда водил дружбу с особами этого сорта. Я слышала, она настоящая Цирцея, способная очаровать даже самого стойкого мужчину.

Миссис Снит была далеко не глупа, но деликатностью не отличалась. Похоже, ее встревожило, что у пастора вдруг обнаружилась тайная склонность к распутству.

– В Пеннироял-Грин немало примечательных женщин, не правда ли, миссис Снит? Наверное, поэтому я не вижу в графине ничего необычного.

Адам искренне надеялся, что эта ложь ему простится.

– О, преподобный. – Миссис Снит рассмеялась и покраснела. Позднее она пересказала свой разговор с пастором всем женщинам городка, раздув тлеющие искры их надежд в яркое пламя. – Вы славный человек, преподобный Силвейн, – осторожно отозвалась она с легкой ноткой предостережения в голосе. – Я понимаю, природная жалостливость и христианское милосердие заставили вас передать мне просьбу графини. Но ее пожелание не так-то легко осуществить. Если бы Наполеону преградила путь колонна женщин, готовых защищать свои нравственные устои и моральный дух их семей, возможно, тому пришлось бы отступить и с позором вернуться во Францию.

– А вы не думаете, миссис Снит, что если чьи-то нравственные устои тверды, то одинокой женщине с пирогом в корзинке едва ли удастся их расшатать? Быть может, высокий моральный дух нашей маленькой общины окажет благотворное влияние на эту заблудшую душу?

Адам сильно сомневался, что такое возможно. Графиня не походила на человека, подверженного влиянию. Скорее наоборот, она с легкостью подчиняла себе других.

– Прекрасно сказано! – довольно улыбнулась миссис Снит. – Вот слова истинного священника.

– Разве это не достойный вызов – милостиво принять графиню в свой круг и убедиться, что нравственная твердыня наших дам выдержит подобное испытание?

«Неважно, заметила ли миссис Снит горькую иронию в его словах, – подумал Адам. – Главное, добиться ее согласия».

Казалось, затея увлекла миссис Снит.

– Возможно, если мы будем считать ее блудной дочерью… или… падшей женщиной?

– Думаю, ее можно назвать… погодите… как же? – Адам озадаченно замолчал.

Но в миссис Снит уже пробудился миссионерский дух.

– Заблудшей овцой, вернувшейся в стадо Христово!

Почтенную даму полностью захватила мысль обратить душу грешницы, именно этого Адам и добивался.

Теперь миссис Снит поспешно направлялась к нему.

– Я приняла корзинку графини, преподобный, – оживленно сообщила она, словно фельдфебель, докладывающий главнокомандующему. – Но едва ли стоит надеяться на чудо. Как я вам и говорила, задача куда труднее, чем вы думаете. Общество ее не примет. Между прочим, моя племянница совершенно очарована вами. Она оставила для вас подарок. Я отошлю его в пасторат. Уверена, вам понравится. В самом деле, вы останетесь довольны.

Адам заключил, что скоро в его кладовой появится еще одна банка варенья, и, почтительно поклонившись миссис Снит, отправился в глубину зала, где, к его радости, уже собралась многочисленная публика. В Суссексе было немало бедноты, и Адам надеялся, что жители городка раскошелятся. Пожертвования прихожан помогли бы ему накормить голодных, снабдить одеждой нуждающихся и починить крыши обветшалых лачуг, где ютились нищие семьи. Щедрость паствы облегчала труды Адама.

И все же в целом его жизнь отнюдь не была легкой.

Миссис Снит поспешила к столу аукциониста, а Адам обошел публику и встал возле задней стены, заложив руки за спину.

Чинные ряды собравшихся напоминали клавиатуру фортепиано – мужчины в своих лучших темных сюртуках сидели рядом с женщинами в пышных светлых нарядах. Десятки стульев, любезно предоставленных сэром Джоном, оказались заполнены публикой.

В последнем ряду сидела графиня в голубом наряде. С гордо поднятой головой, прямая, как свеча, – воплощение достоинства и силы духа. Сидела в полном одиночестве.

Между воротником ее ротонды и темными локонами, видневшимися из-под шляпки, белела полоска шеи. Эта нежная шея показалась Адаму слабой и беззащитной. Она будто напоминала, что перед ним всего лишь женщина, которую всякий может обидеть.

Графиня явно выпадала из слаженного черно-белого ансамбля. Адам поймал себя на мысли, что она одна вполне могла заменить собой хор, поющий «Аллилуйя» в оратории Генделя «Мессия».

Вслед за этой мыслью пришла другая, которой Адам не стал бы делиться со своими кузенами. Да и ни с кем другим.

Глава 8

С началом торгов косые взгляды, зевки, потягивания и прочие уловки, к которым прибегали мужчины, чтобы оглянуться и посмотреть на скандально известную вдовушку, наконец прекратились, и у сидевшей особняком Евы появилась надежда, что о ней забыли. Корзинки одна за другой шли с молотка под добродушную болтовню аукциониста, и с каждым новым лотом приближался тот миг, когда вниманию публики представят ее пирог. Ева вдруг обнаружила, что ее обтянутые перчатками руки стали влажными от волнения. Это открытие скорее потрясло графиню, чем позабавило.

Не увидев пастора в зале, она решила, что тот ушел. Должно быть, ему надоело раздавать благословения и выслушивать восторженные излияния прихожан. Прискучило купаться в лучах восхищения и отбиваться от заигрываний дам.

Еве вдруг показалось, что впереди мелькнул профиль мужчины, которого она когда-то знала. На его лице застыла гримаса отвращения. Мгновение спустя он повернулся к аукционисту. Хотя, возможно, ей это просто померещилось от страха? Когда вас преследуют тени прошлого, в минуты волнения и тревоги в самых невинных пустяках чудится что-то зловещее. Ева не раз убеждалась в этом. Ей до сих пор временами снились комнаты в нищих кварталах Сент-Джайлз, и она просыпалась, дрожа от ужаса.

Аукционист со смаком ударил по столу огромным молотком.

– А теперь я предлагаю вашему вниманию легендарные лимонные кексы с тмином, испеченные миссис Бейнбридж. Кто из вас осмелится оскорбить великолепную выпечку миссис Бейнбридж, предложив за нее менее трех шиллингов? Имейте в виду, от этого зависит, пригласят ли вас когда-нибудь еще на обед в ее дом!

По залу прокатился смех, послышались веселые выкрики с мест – началась оживленная торговля.

– Один фунт за кексы, если я получу приглашение на обед!

– Два фунта за кексы. Но я готов выложить десять за ее кухарку!

Последняя реплика вызвала громовой хохот. Посыпались новые беззлобные шуточки. Благодаря всеобщему благодушию, снисходительности и щедрости, подогреваемой фруктовыми наливками, а также содержимым фляг, которые, не стесняясь, доставали из карманов многие мужчины, лимонные кексы с тмином были проданы за неслыханную сумму в два с половиной фунта. Миссис Бейнбридж под громогласный восторженный рев и аплодисменты пришлось встать и сделать реверанс.

Аукционист потянулся за предпоследней корзинкой на столе. Той, что принесла Ева.

Ее сердце взволнованно заколотилось, словно перед началом премьеры в «Ковент-Гарден».

– А в этой корзинке имбирный пирог, преподнесенный нам не кем иным, как… – Сэр Джон Фьюстер надолго замолчал, глядя на листок бумаги, будто надеялся, что под его взглядом буквы сами собой сложатся в другие слова, и ему не придется читать злополучное имя, которым пугают детей. – Графиней Уэррен! – произнес он наконец с вымученной улыбкой.

Веселое оживление тотчас угасло. Публика беспокойно завозилась, задвигалась, скрипя стульями, послышалось смущенное покашливание. Разумеется, все в этом зале знали о прошлом Евы. И никто, ни один человек, не обернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Повисло тягостное молчание.

Аукционист занес молоток.

– Шиллинг за имбирный пирог!

В ответ он услышал лишь встревоженный шум, сменившийся вскоре ледяной тишиной.

Сэр Джон Фьюстер заметно сник. Ева могла лишь вообразить, какая картина предстала перед его глазами: длинные ряды недовольных, хмурых лиц, осуждающие взгляды, полные праведного гнева. Даже многие храбрецы на его месте вспотели бы от ужаса.

– Кто предложит шиллинг за имбирный пирог? Прекрасный десерт к воскресному обеду!

– Имбирный пирог. Это никак новое прозвище Черной вдовы? – раздался мужской шепот. К несчастью, в ватной тишине каждое слово прозвучало отчетливо.

– Я слышал, ее услуги стоят не меньше пяти шиллингов, – подал голос кто-то из задних рядов.

Раздались жидкие смешки, их оборвало оскорбленное женское шиканье.

– Имбирь – превосходное средство для пищеварения! – в отчаянии взмолился аукционист. – Оди-и-и-ин шиллинг, дамы и господа! Ради нуждающихся Суссекса, которые заслуживают милосердия и надеются на ваше сострадание! Во имя Господа нашего…

Наступила долгая мучительная пауза, словно в ночном кошмаре. Ева почувствовала, как желудок свело спазмом и стало трудно дышать. К горлу подступила тошнота, а сердце подскочило вверх, словно ялик на бурных морских волнах. «Если встать и уйти прямо сейчас, – подумала Ева, – возможно, когда-нибудь мне удастся убедить себя, что все это было лишь дурным сном».

Но она понимала, что не сможет. Не столько из-за себя, сколько из-за преподобного Силвейна, который рискнул собственной репутацией ради нее.

– Кажется, среди нас сегодня нет любителей имбирного пирога, – робко промямлил Джон Фьюстер. – Наверное, нам следует…

– Пять фунтов за имбирный пирог.

Голос прозвучал буднично, почти равнодушно.

Все головы немедленно повернулись, как по команде, рты изумленно открылись. По залу пронесся дружный вздох, взметнувший ленты на шляпках дам.

Пастор привык, что его пожирают глазами, а потому даже не моргнул. С безразличным видом он стоял у задней стены, заложив руки за спину и небрежно отставив ногу. На Еву он не смотрел.

Она заметила, что зубы его сжаты, а тяжелый подбородок неподвижен, как у статуи. «Так вот как выглядят мужчины вроде Адама Силвейна в минуты слепой ярости», – догадалась она.

Интересно, пришла ли еще кому-нибудь в голову эта мысль?

Потрясенная публика замерла, глядя на пастора во все глаза.

– Я люблю имбирный пирог, – добавил Адам, будто отвечая на безмолвный вопрос зала.

«К концу недели его как пить дать завалят имбирными пирогами», – подумалось Еве.

– Кто-нибудь предложит шесть фунтов за имбирный пирог? – осведомился слегка ошеломленный аукционист и поднял молоток, готовясь грохнуть им по столу.

Оцепеневшая публика долго молчала. Все находились в явном замешательстве. Взгляды перебегали от графини к священнику и обратно. Потом начались перешептывания. Но, так же как пастор, Ева привыкла быть в центре внимания – ей случалось ловить на себе и восхищенные взгляды, и осуждающие. Как и преподобный Силвейн, для публики она приберегала особую улыбку – легкую, безмятежную, туманную, неприступную, но с ноткой теплоты. Вот и сейчас Ева воспользовалась ею, и любопытные, жадные взоры, не найдя чем поживиться, снова обратились к аукционисту.

– Пять фунтов – раз… пять фунтов – два… пять фунтов – три! Преподобный Силвейн стал гордым обладателем имбирного пирога! Благодарим вас, леди Уэррен, бедняки Суссекса признательны вам за этот сказочно щедрый дар!

Ева ответила ему царственным кивком, не оглянувшись на преподобного Силвейна.

Она испытывала странное, непонятное чувство – смесь облегчения и унижения. Однако ей было ясно одно: пастор только что на глазах у всего города вступился за нее, а значит, хоть и отчасти, связал свою судьбу с ее судьбой.

Ева не могла его подвести.

Вдобавок для священника пять фунтов – целое со-стояние.

Она обернулась, чтобы взглянуть на преподобного. Тот сделал знак аукционисту продолжать торги. Сэр Джон Фьюстер громко откашлялся, разорвав тишину.

– Итак, наш следующий лот. Последний на сегодня! Посмотрим, что тут у нас в корзинке… кажется, это… сладкое печенье со смородиной, любезное подношение миссис Маргарет Лэнгфорд!

Публика встрепенулась и приветствовала миссис Лэнгфорд бурными аплодисментами. Когда все головы повернулись в сторону владелицы корзинки, Ева узнала в ней мать мальчугана Поли, ту самую женщину, которая при их первой встрече одарила ее колючим взглядом, полным ледяного презрения и негодования. Судя по шляпке, слегка сплющенной под тяжестью огромной грозди пыльного винограда, ради аукциона миссис Лэнгфорд надела свой лучший наряд.

– Кто предложит шиллинг за сладкое печенье к чаю? – воззвал сэр Джон Фьюстер. – Со смородиной! Любимое лакомство для детишек!

– Ну же! Шиллинг – бросовая цена за груду камней! – выкрикнул мужчина, сидевший рядом с миссис Лэнгфорд. Его толстая шея выпирала из тесного воротничка рубашки, а короткие жесткие волосы черного цвета напоминали щетину борова. – Камни – вещь полезная!

Кое-кто из мужчин засмеялся.

– Эй, Лэнгфорд, эти печенья будут прыгать по воде, если их бросить в пруд?

«Значит, этот боров – муж Маргарет Лэнгфорд? Еще один довод в пользу противников брака», – решила про себя Ева.

– Я тебе больше скажу, если заметишь лисиц возле своего курятника, можешь смело швыряться в них печеньем моей женушки, убьет наповал!

Послышались новые смешки.

– Да-да, а можешь обнести курятник стеной из сладкого печенья. Думаю, оно запросто выдержит зимние холода! – ввернул кто-то еще.

– А в теплые дни его можно подкладывать под дверь, чтобы не закрывалась!

Мужчины, эти злобные твари, откровенно развлекались. У Евы грубые пьяные шутки всегда вызывали отвращение.

Она смотрела, как женщины обмениваются мрачными взглядами, беспокойно ерзают на стульях или сидят как каменные, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Многие страдальчески морщились, на их лицах читалась сложная, болезненная гамма чувств – от гнева до страха.

Со своего места Ева видела залитую багровой краской шею Маргарет Лэнгфорд. Лицо бедняги стало пунцовым, горло судорожно дергалось. Потом она расправила плечи и подняла голову, желая принять унижение с достоинством.

Порой даже желчные святоши вроде миссис Лэнгфорд вызывают невольное восхищение.

– Два фунта, – объявила Ева повелительным, властным тоном, твердым, точно алмаз.

На несколько мгновений зал оцепенел. Чуть погодя публика зашевелилась, начала переглядываться, послышалось беспокойное, взволнованное перешептывание.

Еву вдруг захлестнуло знакомое чувство азарта, щекочущее предвкушение опасности, приятное возбуждение, как перед выходом на сцену. Возможно, она никогда больше не увидит этих людей. Так что ей терять?

– Хотя… – задумчиво протянула она, повысив голос, – разве можно измерить в деньгах самоотверженный труд женщин этого прекрасного города, любящих жен и матерей, которые проводят день за днем в неустанных заботах о своих семьях, о здоровье и счастье своих близких? Три фунта, – постановила Ева, как будто решила пересмотреть назначенную ею самой цену.

Цифра ошеломила всех. В зале повисла тишина – плотная, почти осязаемая, словно сгустились грозовые тучи, предвещая бурю. Спины женщин напряженно застыли, точно сжатые пружины. Ева видела повсюду плотно стиснутые челюсти, втянутые, дрожащие животы.

Сэр Джон Фьюстер наконец стряхнул с себя оцепенение.

– Кто-нибудь предложит нам три фунта один шил…

Одна из женщин вскочила со стула.

– Три фунта пять шиллингов!

Она бросила презрительный, злой взгляд на сидевшего рядом мужчину, одного из подвыпивших остряков, должно быть, ее супруга. Тот потрясенно отшатнулся.

Мистер Лэнгфорд, здоровяк с мясистой шеей и короткой щетиной на голове, неловко заерзал.

– Постойте… минутку… вы, верно, шутите. Неужто вы думаете, что кто-то выложит три…

– Мне любопытно, сэр Джон, – задумчиво произнесла Ева ледяным тоном, отчетливо слышным даже в дальних уголках зала, – мистер Лэнгфорд намерен выставить на торги пригоршню признательности? Или, возможно, полную корзину хороших манер?

Рискованная реплика графини вызвала взрыв смеха. Отчасти нервного – мужского, отчасти горького и едкого – женского. И все же это был смех.

– Кто готов заплатить четыре фунта один шиллинг? – осведомился аукционист не без злорадства в голосе.

Но Ева только вошла в азарт.

– Стойкость и преданность женщин, всецело отдающих себя семье, поистине не имеют цены. День за днем они проводят в трудах. Заботы, тревоги, бесконечные тяготы жизни требуют стараний, мудрости, опыта и умений, которые даже трудно вообразить! Кто мы такие, чтобы назначать цену? Эти сладкие печенья – истинное чудо. Они прекрасны. В них воплощено все лучшее, что только есть в женщинах и чем по праву гордится наша великая страна.

Миссис Снит, не выдержав, вскочила на ноги. Цветы на ее шляпке воинственно заколыхались.

– Четыре фунта за великолепное печенье со смородиной! – восторженно взвизгнула она.

С места поднялась Оливия Эверси, сидевшая в другом конце зала.

– Шесть фунтов!

Публика потрясенно ахнула. Оливия на мгновение замерла, наслаждаясь триумфом. Все взгляды обратились к ней. Она сияла каким-то особым внутренним светом, точно ангел мщения.

И вдруг все дамы, к ужасу их мужей, начали подскакивать на своих местах, словно мышки, выглядывающие из норок.

– Шесть фунтов один шиллинг!

– Шесть фунтов два шиллинга! – выкрикнула женщина, которая в минувшее воскресенье бросала на Еву уничтожающие взгляды в церкви.

– Шесть фунтов три шиллинга!

Шел оживленный торг, цена взлетала все выше. Мужья униженно скулили, молили жен остановиться, сдавленным шепотом отдавали бесполезные команды, пытались урезонить бунтарок и даже тянули их за юбки, но те лишь отмахивались от супругов, как от докучливых мух.

По всей видимости, шесть фунтов считались внушительной суммой для большинства жителей городка.

Ева обернулась и вытянула шею.

По лицу пастора расплывалась широкая улыбка.

Ева тайком бросила на него торжествующий взгляд, озорно усмехнулась и снова повернулась к аукционисту. Пора было вмешаться, чтобы отвести беду.

– Десять фунтов! – объявила она небрежным, скучающим тоном, который дался ей не без труда.

В зале повисло потрясенное, почти благоговейное молчание. Оно окутало публику, точно пушистое снежное одеяло.

И тут лица всех женщин одно за другим озарились победными улыбками, словно на темном небе вспыхнули яркие звезды.

Когда сэр Джон Фьюстер обрел наконец дар речи, его охрипший голос слегка дрожал от волнения.

– Кто-нибудь предложит нам десять фунтов один шиллинг?

Все глаза, будто по команде, уставились на Еву. Она коротко качнула головой, прекращая торг.

– Десять фунтов – раз… десять фунтов – два… продано леди Булман за десять фунтов! Чудесное печенье миссис Маргарет Лэнгфорд, наш заключительный лот!

Сэр Джон подпрыгнул и с грохотом обрушил молоток на стол.

В следующий миг зал взорвался аплодисментами и ликующими криками.

Глава 9

– Примите мои поздравления, леди Уэррен. Кажется, вы купили себе друзей за десять фунтов. Выгодная покупка. И весьма эффектно разыгранный спектакль.

– Спектакль? Да этот мужлан – форменный осел. Подумать только! Так гадко отзываться о своей жене, прилюдно выставлять ее на посмешище! Он прямо-таки напрашивался, чтобы его поставили на место. Я лишь воздала ему по заслугам.

Пастор насмешливо приподнял брови.

Ева вздохнула.

– Ладно, ваша взяла, это немного напоминало спектакль. Я ведь как-никак актриса и знаю, когда следует подать реплику. Этому учишься, выступая на сцене. Почти все, чему я научилась, оказалось впоследствии чрезвычайно полезным, преподобный. А я научилась многому в былые дни.

Еве хотелось думать, что пастор внутренне краснеет от смущения, хотя и выглядел совершенно равнодушным. Если не считать легкой улыбки. Однако, принимая во внимание, что этот человек люто ненавидел скрытые намеки, Ева добилась некоторых успехов.

Пауза затянулась.

– Спасибо, что предложили цену за мой имбирный пирог.

Лицо преподобного внезапно омрачилось.

– Ну…

Он так и не закончил фразу.

– Искренне надеюсь, что моя выпечка съедобна.

– Пирог за пять фунтов… Пожалуй, его следует покрыть позолотой и выставить в пасторате как памятник благотворительности. Возможно, позднее я велю выгравировать на нем эпитафию. Думаю использовать его как могильную плиту. Пусть меня под ним похоронят.

– Лучше водрузите его на городской площади. И назовите «Сумасбродство священника».

Преподобный рассмеялся. На несколько мгновений вся его сдержанность вдруг исчезла. Еве показалось, что с неба посыпались дождем звонкие золотые монеты. Она невольно замерла, наслаждаясь звуками этого веселого, беззаботного смеха.

Графиня не решилась спросить пастора, есть ли у него пять фунтов, хотя ее тревожили сомнения. По правде сказать, Ева и сама поступила немного безрассудно, предложив десять фунтов за печенье, ведь ей следовало быть экономнее в тратах.

– Я еще не уверена, что одержала победу, заплатив десять фунтов, – обеспокоенно призналась она.

Дамы между тем выстроились в боевую фалангу в углу зала и, пока шло вручение корзинок, настороженно, с робким любопытством разглядывали графиню. Некоторые из них, в особенности те, что отчаянно торговались за печенье миссис Лэнгфорд, выглядели сконфуженными. Похожие чувства испытываешь наутро после шумной пирушки, когда вдруг вспоминаешь, отчего шелковые чулки свисают с люстры, подумалось Еве.

К женщинам приблизилась миссис Снит, в своей ярко-красной шерстяной накидке похожая на солдата королевской гвардии. Дамы тотчас окружили ее, будто железные опилки, притянутые магнитом. Началось оживленное перешептывание, сопровождаемое жестами, затем миссис Снит стремительно, как пушечное ядро, ринулась в сторону графини.

Должно быть, ее назначили эмиссаром.

– Приготовьтесь, леди Булман, сейчас я представлю вас как подобает, – тихо произнес Адам. – Может быть, этот миг станет для вас решающим. – Ева с ослепительной улыбкой расправила плечи. – Леди Булман, я хотел бы представить вас нашей бесценной миссис Снит, без которой сегодняшнее событие никогда бы не состоялось. Ее роль в жизни нашей общины необычайно значима, все мы в неоплатном долгу перед ней.

Миссис Снит благосклонно кивнула с видом человека, принимающего заслуженную похвалу.

Дамы поочередно присели в реверансе, и Адаму вдруг стало не по себе: сцена напомнила ему корриду – в своей красной шляпке и накидке миссис Снит походила на воинственного тореадора, готового помериться силами с быком.

– Леди Булман, – оживленно начала почтенная дама, отбросив церемонии. – Мы, Суссекский комитет попечения о бедных, высоко ценим силу духа, которую вы показали сегодня. Я могу лишь догадываться, какие страдания пришлось вынести заблудшей овце вроде вас в лапах мужчин. Думаю, ваша история послужит предупреждением и назиданием для многих. Возможно, она поможет другим, менее удачливым жертвам стать на путь истинный и вернуть себе доброе имя в глазах общества. Ваша сегодняшняя речь была смелой, по-настоящему отважной.

Лицо миссис Снит лучилось благодушием и одобрением.

Графиня заметила краем глаза, как пастор насторожился, будто услышал нечто неожиданное. Он не произнес ни слова, лишь выжидающе посмотрел на Еву со своим обычным, доброжелательным, спокойным выражением.

Но в глазах его плясали дьявольские огоньки.

– Дайте-ка подумать… о страданиях, которые я терпела в лапах мужчин… – Ева задумчиво побарабанила пальцами по подбородку. – Ну, пожалуй, я действительно страдала, когда после премьеры в «Ковент-Гарден» лорд Энглтон прислал мне нить жемчуга вместо сапфиров, о которых я мечтала. Это было весьма досадно.

Она лениво улыбнулась. Медленно ее сияющая улыбка становилась шире, все больше напоминая волчий оскал.

Лицо миссис Снит застыло. Натянутая улыбка не сошла с ее губ, но цепкий встревоженный взгляд заметался, перебегая с пастора на Еву и обратно.

– Жемчуг я вернула, – печально призналась Ева. – Было бы неправильно оставить его себе.

Миссис Снит облегченно перевела дыхание, словно сбросила с плеч тяжелый груз.

– Конечно, моя дорогая. Принять жемчуг было бы греховно, – твердо изрекла она непререкаемым тоном судьи, чей вердикт решает судьбы и очищает души грешников.

– О, несомненно! Я в самом деле совершила бы грех! Ведь я предпочла ожерелье, подаренное мне лордом Эскитом. Пришлось отослать назад жемчуг Энглтона, чтобы не сталкивать лбами этих двоих. Дуэли так ужасны.

Губы миссис Снит снова дрогнули в улыбке.

– Действительно, – произнесла она после небольшой паузы чуть надтреснутым голосом.

Почтенная матрона бросила на Адама вопросительный, почти заговорщический взгляд, в котором ясно читалось: «Она определенно не понимает сущности греха, не правда ли? Но, пожалуй, ее можно еще вразумить».

Миссис Снит отличалась завидным упорством и слыла женщиной неглупой. Она начала понемногу понимать, с кем имеет дело, хотя пока не решила, как держать себя с Евой.

Преподобный Силвейн коротко кивнул, призывая миссис Снит продолжать. Он стоял, заложив руки за спину, будто готовился насладиться игрой в крикет.

Благочестивая дама бросилась в атаку.

– Всегда приятно видеть, как молодая женщина вроде вас, раскаявшись, решает вернуться на путь праведности. Какой вдохновляющий пример! – Глаза миссис Снит зажглись воинственным огнем. Эта женщина привыкла добиваться своего.

Ева тяжело вздохнула, задумчиво подняла глаза к потолку, потом наклонилась к собеседнице и произнесла, доверительно понизив голос:

– Можно мне кое в чем признаться вам, миссис Снит? Думаю, я должна быть честна во всем.

Пожилая леди встрепенулась и вытянула шею. На ее лице отразилась сложная гамма чувств: торжество, предвкушение триумфа добродетели и жадное, почти бесстыдное любопытство, недостойное столь набожной особы. Миссис Снит явно ожидала услышать захватывающие подробности. Головы женщин сблизились, и Ева прошептала, точно исповедуясь в чем-то глубоко личном, интимном:

– А если я ни в чем не раскаиваюсь, что бы вы на это сказали?

Миссис Снит вконец растерялась. Отшатнувшись, она часто заморгала, словно неожиданно получила подзатыльник.

– Боюсь… думаю, я не…

– О, не бойтесь, – примирительно заметила Ева. – Я совершенно не опасна. Однако я неплохо умею добиваться желаемого, и мне пришло в голову, что в деле помощи неимущим Суссекса вам могут пригодиться мои умения. Еще я хотела бы, чтобы вы передали дамам из своего комитета: не следует позволять мужьям дурно обращаться с вами. Супруг должен боготворить жену и обходиться с ней почтительно, словно с королевой. Если дамам захочется услышать, как этого добиться, я с радостью поделюсь с ними своим знанием.

Сказав это, Ева отстранилась.

Потрясенная миссис Снит с минуту оставалась в оцепенении. Потом веки ее задергались, будто с натугой тронулись и бешено завертелись шестеренки в мозгу. Наконец лицо прояснилось, приняло почти радостное выражение.

– Я передам ваши слова дамам.

– Благодарю вас, миссис Снит. – Ева одарила ее скупой царственной улыбкой, которую та неумело скопировала, прежде чем распрощалась с графиней и вернулась к своему дружному кружку.

– Отчего-то мне сдается, что всюду, где бы вы ни появились, леди Уэррен, начинаются волнения, – заметил Адам минуту спустя.

– Один мудрый человек посоветовал мне как-то быть самой собой.

– Верно. Только я забыл вас предупредить, что мудрости во мне нет ни на грош. Я просто пытаюсь угадать истину, и в большинстве случаев мне, как ни странно, везет.

– Что ж, тогда посмотрим, удалось ли вам верно угадать и на этот раз, преподобный Силвейн. По крайней мере, мне не пришлось умирать от скуки.

– Бывают дни, когда я страстно мечтаю о том, чтобы выдалось время поскучать, – негромко, почти про себя, пробормотал Адам.

– О, взгляните, она возвращается, и, похоже, с подкреплением.

Миссис Снит действительно направлялась к ним. Ее сопровождали миссис Маргарет Лэнгфорд, испекшая достопамятное сладкое печенье со смородиной, и еще две молодые девушки. Одна, со светлыми кудрями, словно одинокий странник, бредущий на свет путеводной звезды, не сводила глаз с пастора. Внезапно она споткнулась, миссис Снит твердой рукой взяла ее под локоть и повела дальше. Другая юная леди, темноволосая, с гордой осанкой, с густыми черными бровями вразлет и с открытым, умным, хотя и немного надменным взглядом, смотрела прямо на Еву. Такие лица встречаются нечасто, их называют интересными, и никогда – хорошенькими. Девушка держалась с высокомерным достоинством, ее платье, вызывающе желтое, наимоднейшего фасона, многое говорило о характере хозяйки. Ева мгновенно угадала в ней дочь богатого отца.

– Леди Уэррен, я хотела бы представить вам миссис Маргарет Лэнгфорд, мисс Эми Питни и мисс Джозефину Чаринг.

Дамы обменялись обычными при знакомстве приветствиями, любезными словами, кивками и реверансами. Блондинка оказалась Джозефиной, а властная, гордая брюнетка – Эми.

Глаза обеих горели пугливым восхищением. Девушки держались немного суетливо, их щеки пылали румянцем. Быть может, этих двоих будоражило столь тесное знакомство с «падшей женщиной», как, вероятно, аттестовала графиню миссис Снит. Они напоминали двух любопытных собачонок. Еву одолевало желание протянуть им руку и дать ее обнюхать.

Она была лишь немногим старше этих девушек, но их разделяла пропасть жизненного опыта шириной с Атлантический океан. Ева могла бы навести на них ужас и заворожить, подчинить себе – подобная ребяческая выходка, возможно, помогла бы развеять скуку, но неизбежно отпугнула бы от нее всех женщин. «Ты хотела завести друзей, – напомнила себе Ева. – Так будь дружелюбной».

Глядя на Еву во все глаза, миссис Лэнгфорд безмолвно протянула ей корзинку с печеньем. Ева взяла ее с грацией королевы, принимающей скипетр из рук вассала.

– Жду не дождусь, когда попробую ваше сладкое печенье, миссис Лэнгфорд.

– Надеюсь, оно придется вам по вкусу, – сухо отозвалась женщина.

– Я в этом не сомневаюсь.

Что, если печенье и вправду твердое как камень? Что ж, тогда можно позвать в гости Поли Лэнгфорда и швырять печенья, как камешки, в пруд позади усадьбы.

Миссис Лэнгфорд обеспокоенно вытянула шею, обводя глазами зал. «Должно быть, высматривает мужа, – подумала Ева. – Тот, похоже, посчитал за благо убраться подальше».

– Мне нужно идти, – пробормотала Маргарет и, сделав быстрый реверанс, поспешила прочь.

Миссис Снит откашлялась – трубный звук напомнил Еве сигнал побудки, которым горнист призывает солдат оставить палатки и занять место в строю.

– Мы посовещались и заключили, что наилучший способ для вас решить, хотите ли вы примкнуть к женскому обществу Суссекса, леди Уэррен, – принять участие в нашей работе. Нас глубоко тревожит судьба неимущих, в особенности детей и стариков. Слабых и беззащитных.

Три пары сверкающих глаз уставились на Еву. Во взглядах женщин чудилось что-то недоброе.

А-а, похоже, дамы задумали устроить ей испытание. Что ж, пусть так и будет. Ева одарила их тонкой царственной улыбкой.

– Прекрасная мысль.

– Мы приглашаем вас завтра навестить вместе с нами семью О’Флаэрти.

– С радостью присоединюсь к вам, – немедленно откликнулась Ева, понятия не имея, о чем идет речь. Ей показалось, что при упоминании имени О’Флаэрти у пастора перехватило дыхание.

– Я заеду за вами в Дамаск-Мэнор в восемь утра. До завтра, леди Булман.

Дамы простились, присев в церемонном реверансе. Уходя, Джозефина послала пастору нежную улыбку.

Повернувшись к Адаму, графиня вопросительно приподняла брови.

– Семейство О’Флаэрти?

– Речь идет о мистере и миссис О’Флаэрти. Это бедная семья. Я договорился, чтобы им помогли привести дом в жилой вид. Мы начинаем завтра.

– Возможно, есть нечто, что мне следует знать об этой семье?

Адам немного помолчал.

– Скажем так, леди Уэррен… думаю, вам решили устроить испытание. Выражаясь метафорически, вам предстоит очистить Авгиевы конюшни.

– Что значит «Авгиевы конюшни»? – Похоже, графиню нисколько не смущали пробелы в ее образовании. Она не видела смысла извиняться за них. Любознательная от природы, Ева никогда не упускала возможности учиться у своего окружения и впитывала знания как губка. В беседе с Адамом она обмолвилась, что находит полезным всякое новое знание и умение.

– Вам доводилось слышать о Геракле? Могучем воине, греческом герое, которому пришлось совершить не один подвиг, чтобы доказать, на что он способен?

– Хм. Кажется, кто-то из знакомых упоминал при мне это имя, – задумчиво произнесла Ева. – Мое образование слегка хромает, преподобный, и, должна признаться, меня не обучали традиционным женским премудростям. Однако я пою, немного играю на фортепиано, сносно шью и знаю немало полезных французских выражений. К примеру, «Je voudrais fumer ton cigare».

Ева прибегла к уловке, желая смутить пастора, и, похоже, ей это удалось. Она обронила непристойность самым будничным тоном.

Фраза, означавшая «Я бы охотно покурила твою сигару», представляла собой пикантный эвфемизм. Разумеется, речь шла вовсе не о сигаре.

Ева с радостью заметила, как лицо преподобного окаменело. Его синие глаза потемнели. Несколько мгновений он смотрел на нее не мигая. Потом слегка покачал головой.

И Ева вдруг почувствовала себя неловко. Краска стыда обожгла ей лицо. Боже, как ему это удалось?

– Авгиевы конюшни были завалены лошадиным навозом, леди Булман, – негромко произнес Адам. – Горами навоза.

– О, преподобный Силвейн, похоже, флиртовать с вами – дело безнадежное.

Он улыбнулся и вежливо коснулся края шляпы.

– До свидания, леди Уэррен. Пойду заберу свой имбирный пирог. Желаю вам удачи. Хочется верить, что завтра все пройдет благополучно.

Глава 10

Вернувшись в пасторат примерно полчаса спустя, Адам обнаружил, что у него на кухне за столом сидит Колин и грызет яблоко.

Безотчетным движением Адам спрятал за спину корзинку с имбирным пирогом.

– А, вот и ты, кузен, – весело протянул Колин. – Рад тебя видеть. Миссис Далримпл впустила меня в дом. – Он аккуратно положил тонкий огрызок на стол.

Потом откинулся на спинку стула, пошарил в кармане сюртука и принялся доставать фунтовые банкноты, выкладывая их на стол перед Адамом. Одну, вторую, третью, четвертую и наконец пятую.

– Говорят, ты потерял голову и купил имбирный пирог за пять фунтов. А я знаю, что ты не можешь себе позволить швырять деньги на ветер.

Должно быть, Оливия проболталась.

Бросив на кузена свирепый взгляд, Адам поставил на стол корзинку с пирогом.

Колин заглянул внутрь.

– И впрямь похоже на имбирный пирог.

– Все эти люди вроде бы собрались, желая помочь бедным. Их так и распирало от самодовольства, однако ни один не решился проявить милосердие и сделать доброе дело всего за шиллинг. Единодушное осуждение доставляло им такое острое удовольствие… Милые, славные люди, которых я хорошо знаю, наслаждались тем, что мучили свою жертву. Я сделал бы то же самое для любого другого, кто оказался бы на месте этой женщины.

– О, кажется, у нас возникла философская проблема. Священнику есть о чем поразмыслить. Если человек лжет, сам того не сознавая, можно ли считать его слова ложью? И ложь ли это, когда обманываешь сам себя?

– А совершу ли я тяжкий грех, если скажу своему кузену проваливать отсюда ко всем чертям?

Колин рассмеялся.

– Ладно. Возможно, ты действительно сделал бы то же самое для любого другого. В конце концов, не каждый день выставляют на торги имбирные пироги, испеченные бывшими куртизанками, которым удалось выбиться в графини. Грех упустить такой товар. Пять фунтов за него – бросовая цена. Дельце выгодное. Никаким донкихотством тут и не пахнет.

– Хорошо. – Адам сбросил плащ. – Предположим, ты испек имбирный пирог и предложил выставить его на благотворительном аукционе. Вот ты сидишь передо мной, примерный прихожанин, любящий помучить своего кузена, владелец земель и скота. Самый обычный малый, влюбленный до беспамятства в свою женушку. Но это чудесное превращение случилось с тобой не так давно. Когда ты сидел в Ньюгейтской тюрьме, тебе не пришлось терпеть унижение и злые насмешки, никто не смотрел на тебя с ненавистью и презрением. Напротив, ты стал легендой, о тебе слагали песни. Владелец одного кабачка в Лондоне как-то рассказывал мне, что бульварный листок с твоей подписью стоил добрую сотню фунтов. Иными словами, в те времена, когда тебе сопутствовала слава неисправимого гуляки и повесы, жители города дрались бы за право купить твой имбирный пирог. Тебе не пришлось бы сидеть в одиночестве в кольце ледяного молчания, когда довольно всего лишь шиллинга, чтобы избавить тебя от пытки. Знаешь, когда я думаю об этом… дай-ка мне перо! Я напишу проповедь о лживости и лицемерии.

Колин невозмутимо выслушал кузена, согласно кивая.

– Ну, не сомневаюсь, если поискать, найдется немало желающих бросить в меня камень. Уверяю тебя, я никогда не был всеобщим любимцем, да и сейчас вокруг меня полно злопыхателей. Но меня заботит не Ева. Знаю, не мне ее осуждать, верно? Я беспокоюсь о тебе.

Адам помолчал, потом устало, с бесконечным терпением в голосе произнес:

– Что именно тебя тревожит?

Колин открыл было рот, чтобы заговорить, но сжал губы и задумался.

– Ты не мог бы присесть… ненадолго? – осторожно начал он после небольшой паузы.

Адам тяжело рухнул на стул и, сорвав с себя шляпу, швырнул ее на стол жестом картежника, сдающего колоду. Шляпа, точно игральная карта, скользнула по гладкому дереву. Ослабив новый галстук, Адам смерил кузена хмурым взглядом. Колин смущенно повертел огрызок яблока. Казалось, он обдумывает, с чего начать.

– Ты когда-нибудь влюблялся?

– Колин, ради всего святого…

– Со мной это случилось. Потеряв любовь, ты чувствуешь пробоину в душе. Эта боль невыносима. Однажды я думал, что навсегда потерял Мэдлин. Клянусь, те несколько дней стали для меня адом. Мне казалось, что эта рана никогда не затянется.

– Наверное, тебе следовало написать об этом поэму. Добавить еще одну балладу к песне о тебе.

Колин добродушно усмехнулся, сделав вид, будто не заметил сарказма.

– Но, видишь ли, до встречи с Мэдлин у меня было немало женщин. Бог свидетель, немало. А Ева Дагган… как бы тебе сказать… Представь, что ты фехтуешь рапирой, а у нее в руке смертоносная сабля. Не тебе с ней тягаться, друг мой. Она в два счета изрубит тебя на куски.

– О господи! Неужели ты не мог придумать ничего оригинальнее этой кровавой метафоры?

– Послушай меня, Адам. Мужчины теряли из-за нее головы и совершали безумства еще с тех пор, как она впервые показала лодыжки на сцене театра «Зеленое яблоко». Ева Дагган в совершенстве владеет искусством разбивать сердца. Она посвятила этому бо́льшую часть жизни. Эта женщина играет сердцами мужчин, тасует их, точно карты, и отбрасывает, оставляя только крупные козыри. Она не жестока, всего лишь практична. Наверное, всем нам приходится подчас изворачиваться, чтобы выжить. Ее неприглядное прошлое может всплыть в самый неподходящий момент, и тогда не миновать нового скандала. Я сам не раз творил безрассудства из-за женщин, выставляя себя полнейшим болваном. Но ты… не такой. Ты похож на Чейза. У тебя есть внутреннее… достоинство. Авторитетность и властность, которые, подозреваю, достались тебе при рождении. Полезные качества для священника. Ты мне дорог, Адам. Мне будет больно видеть, как эта женщина превратит тебя в посмешище. Я даже думать не хочу, что она заставит тебя страдать.

– Я понимаю. Постараюсь не огорчать тебя.

– Надеюсь на твое человеколюбие.

У Адама вырвался короткий лающий смешок, за которым последовал протяжный вздох.

– Если ты столь высокого мнения о моем достоинстве и солидности, отчего бы не допустить возможность, что я по-прежнему в состоянии судить о людях здраво.

Любопытно, что Колин сравнил Адама со своим старшим братом, капитаном Чейзом Эверси, прирожденным командиром, что тот блестяще доказал во время войны. Колину, младшему ребенку в семействе Эверси, следовало бы знать, откуда в Адаме пресловутая серьезность. Что сделало его осмотрительным, научило внимательности и осторожности.

– Эй, старина, ты только что продемонстрировал опасную наивность. Некоторые женщины подобны метеоритам, от них невозможно отвести взгляд. Ты невольно тянешься за ними, пытаясь поймать. Рассудительность отступает на задний план, уступая место… совсем другим вещам.

– Саблям, – язвительно подсказал Адам и добавил, выдержав паузу: – Фигурально выражаясь, разумеется.

– Да, саблям, – согласился Колин. – Сабли всегда побеждают разум. А насколько мне известно, эта дама умело владеет клинком.

Пальцы Адама сами собой сжались в кулаки, так что костяшки пальцев побелели. «Je voudrais fumer ton cigare».

Ему было неприятно слышать дурное о графине. Что убедительно доказывало правоту Колина.

– Надеюсь, горожане объяснят твои рыцарские подвиги во славу имбирного пирога заботой о благотворительности. Я заплачу за твое безрассудство, но если ты снова потеряешь голову и выкинешь какую-нибудь глупость, не обессудь. Я ничего не обещаю…

– Спасибо за заботу. Но я вовсе не терял головы, – возразил Адам терпеливым тоном, – и не собираюсь делать это в будущем. Видишь ли, мое достоинство и солидность этого не допустят.

Колин усмехнулся.

Все, что он говорил о Еве Дагган, походило на правду. Эта женщина в самом деле пыталась флиртовать с Адамом, желая его смутить. Возможно, когда-то она действительно продавала свое тело за деньги. Но Адам видел леди Уэррен и другой. Видел ее лицо, когда она рассказывала о смерти мужа. Видел ее нервно сплетенные пальцы, когда она призналась, что хочет завести друзей. Видел, как графиня отважно бросилась защищать Маргарет Лэнгфорд с ее печеньем, несмотря на безобразную сцену с имбирным пирогом, показавшую общество Пеннироял-Грин далеко не с лучшей стороны. Вдобавок Адам видел ее красоту и, казалось, каждый раз открывал в ней что-то новое. Все это очаровывало его, оплетало тончайшими нитями, все туже и туже, пока на аукционе…

Безучастно наблюдать, как толпа глумится над ней, было невыносимо.

Колин оказался прав. Адам в самом деле потерял голову.

Возможно, такое случилось с ним впервые в жизни. Это вышло невольно, само собой, – так рефлекторно вскидываешь руку, защищая лицо от удара. Не то чтобы у него завелись лишние пять фунтов.

– Знаешь, Адам, моя матушка гордится тобой. Истинная правда. Она думает, именно ты, возможно, положишь начало новой эре – эпохе респектабельности Эверси. Хотя Женевьева тоже внесла свою лепту в общее дело, умудрившись выйти замуж за герцога. «Подумать только, мой племянник – священник, и вдобавок блестящий проповедник. Мы довольны, что отдали приход ему, хотя желающих занять это место было немало». Матушка не устает это повторять.

– Я очень признателен, – рассеянно обронил Адам.

Он испытывал искреннюю благодарность и знал, что это чувство не оставит его никогда. Но в последнее время Силвейн особенно остро ощущал, что респектабельность тяжелым ярмом давит ему на шею.

Кузены немного помолчали, думая каждый о своем.

– Хочешь знать самое худшее, Колин? – заговорил наконец Адам. – Я солгал.

Колин недоверчиво прищурился.

– Я терпеть не могу имбирный пирог.

На мгновение в кухне повисла тишина.

– Вот и прекрасно, – невозмутимо отозвался Колин. – Тогда я избавлю тебя от него. – Он придвинул к себе корзинку.

Адама охватило абсурдное желание отнять пирог. Но вместо этого он положил в карман пять фунтов, решив отдать их в церковный фонд.

– Расскажешь потом, съедобен ли он, чтобы я мог передать твои слова графине.

– Непременно. И еще, чуть не забыл. Тебе тут принесли кое-что. – Он указал на перевязанный бечевкой сверток, лежавший на серванте. – Посылка от миссис Снит. Наверняка подарок ее племянницы.

Адам развязал бечевку и развернул бумагу. Внутри лежала новенькая вышитая подушка. Посередине в изящной виньетке из васильков красовалась надпись: «Возлюби ближнего своего».

На следующее утро на окраине Пеннироял-Грин показалось старомодное ландо миссис Снит, в котором восседала эта почтенная леди вместе с Евой, мисс Эми Питни и мисс Джозефиной Чаринг. Коляска миновала женский пансион мисс Мариетты Эндикотт и цыганский табор, выехала на изрезанную колеями дорогу, а затем повернула в сторону небольшой долины.

Три женщины устроились напротив графини Уэррен, сидевшей в одиночестве рядом с корзинкой печенья, купленного за десять фунтов. Она так и не попробовала «божественную выпечку» миссис Лэнгфорд. Ева подозревала, что семейство О’Флаэрти найдет печенью лучшее применение.

Ландо остановилось напротив развалюхи, которую только оптимист мог назвать домом. Если бы не дым, поднимавшийся из печной трубы, Ева приняла бы жилище О’Флаэрти за стог сена. Ей пришло в голову, что дом, должно быть, построили вскоре после того, как Вильгельм Завоеватель высадился со своим войском в Англии. С тех пор лачуга почти не изменилась, разве что добавилась труба да несколько окон. Соломенная крыша выглядела так, будто страдала чесоткой. Вытоптанный земляной двор окружала покосившаяся изгородь из высоких жердей и прутьев, кое-где укрепленная почерневшими от времени досками. Местами она развалилась под натиском непогоды, и из земли, словно редкие стертые зубы, торчали обломки жердей. За домом виднелся жалкий обветшалый сарай. Рядом стоял на привязи столь же жалкий дряхлый мул. В отдалении живописной развалиной темнело еще одно строение, служившее, должно быть, амбаром для зерна. Все это убогое хозяйство со всех сторон обступали огромные ветвистые дубы с облетевшей листвой.

По двору бродили одичавшие с виду куры. Временами они останавливались и тыкались клювами в землю, грозно поглядывая на чужаков крошечными бусинками глаз.

– Вы слышите? – прошептала Джозефина.

Дамы притихли.

Ева различила слабый тонкий звук, напоминавший комариный писк.

– Просто мы еще далеко, – добавила Эми Питни. – Подождите, пока подойдем ближе. Это визг. Вот кого Иисусу Навину следовало бы привести к стенам Иерихона. Исход войны решился бы за несколько дней: войско неприятеля задрожало бы от ужаса и обратилось в бегство.

– Их шестеро, – доверительным шепотом поведала Джозефина. Еву несколько озадачило, что дамы перешли на шепот, хотя до дома О’Флаэрти оставалось еще добрых пятьдесят футов. – Возможно, семеро. А может, и восемнадцать. Они никогда не стоят на месте, поэтому сосчитать их невозможно, а мать семейства всегда такая усталая и измученная, что едва способна закончить начатую фразу, вот почему мне так и не удалось добиться от нее ответа. Они носятся по двору как бесноватые. Карабкаются на деревья и на крышу. Прыгают. И кричат. О боже, как они визжат! И повсюду пролито что-то липкое. Варенье и… такое, о чем мне не хочется даже думать.

– Ты вовсе не заходишь в дом, – фыркнула Эми, с презрением глядя на Джозефину. – После того, что случилось во время первого визита.

– Я что-то не вижу, чтобы ты спешила туда войти, мисс Гордячка.

– По крайней мере, я не хнычу, как младенец.

– О, ты бы тоже захныкала, если б один из этих маленьких зверенышей вцепился тебе в прическу и вырвал гребень! У меня тонкие волосы и очень нежная кожа на голове. Хотя тебе-то откуда знать о таких вещах. Все твои волосы ушли в брови.

Девушки ощетинились, готовые броситься друг на друга, как пара кошек. Пунцовые от ярости, они едва ли не шипели, крепко упершись в землю напружиненными ногами.

Ева приготовилась вмешаться, пока в воздух снова не полетели клочья волос.

– Ты здесь только для того, чтобы произвести впечатление на пастора, – с ядом в голосе отчеканила Эми.

Джозефина чуть не задохнулась от возмущения.

– Можно подумать, он смотрит на тебя! Думаешь, ему нужен выводок бровастых детишек?

– У меня хотя бы есть настоящий поклонник.

– Потому что твой папаша купил его для тебя! – Джозефина с шепота перешла на крик.

– Довольно! – рявкнула миссис Снит. – Как можно говорить о пасторе подобные вещи? Он достойный человек с твердыми моральными устоями, ему нельзя вскружить голову всякими легкомысленными глупостями.

Она обращалась к девушкам, но слова ее явно предназначались графине.

– Хотите узнать один из секретов красивых мужчин, дамы? – лениво поинтересовалась Ева. – Мужчин не просто красивых, а ослепительно, ошеломляюще красивых. – Ее спутницы застыли на месте, завороженные заманчивым предложением и слегка испуганные мыслью, что ящик Пандоры вот-вот откроется. – Так скажите мне – да или нет?

Три дамы кивнули в унисон.

Миссис Снит внезапно всполошилась.

– Возможно, вам следует сказать сначала мне, леди Уэр…

– Чш-ш! – бесцеремонно оборвала ее Джозефина, не сводя глаз с графини.

Теперь уже миссис Снит побагровела от негодования.

– Большинство из тех, кто по-настоящему красивы, не могут устоять, когда вы делаете вид, будто вовсе не интересуетесь ими, – заговорила Ева. – Понимаете, они привыкли быть в центре внимания и ждут от вас восхищения. Советую взять на вооружение слово «равнодушная». Мужчины этого сорта находят его неотразимо привлекательным. Видит бог, не следует драться из-за мужчины. Постыдитесь! У каждой из вас достаточно достоинств, чтобы завоевать мужчину, так заставьте его оценить их.

В сущности, Ева сказала чистую правду. Однако она подозревала, что в случае с преподобным Силвейном ее рецепт, возможно, и не годится. Пожалуй, Адам лишь искренне поблагодарил бы Еву, узнав, что юные прихожанки перестали осаждать его по ее совету.

– По правде сказать, леди Уэррен, вряд ли сейчас подходящее время для подобного урока, – с сомнением заметила миссис Снит.

– Ах, миссис Снит, разве не огорчительно видеть, как ваше благородное дело страдает из-за пустячных разногласий между двумя достойными молодыми леди? К несчастью, причиной множества проблем в этом мире являются мужчины. Я совершенно уверена: лишь разумно управляя ими, можно достигнуть мира на земле.

Богатая гамма противоречивых чувств отразилась на лице миссис Снит. Почтенная дама явно перебирала в уме возможные приемы, при помощи которых Ева управляла мужчинами.

– Вы… умеете убеждать, дорогая, – нехотя согласилась матрона. Казалось, она готова подпрыгнуть и закрыть ладонью рот Евы, если той вздумается заговорить о чем-нибудь неподобающем.

– А где отец семейства? Мистер О’Флаэрти? – спросила Ева. – Он дома?

Куры подошли ближе, косясь злыми глазками на непрошеных гостей.

Дамы невольно попятились.

– Джон О’Флаэрти? Если он не в пивной, то, должно быть, валяется пьяный где-нибудь под деревом и храпит. Он нередко пропадает на неделю, а то и на несколько. Никто не знает, где он бродит. Говоря откровенно, это довольно неприятный человек. Думаю, миссис О’Флаэрти и дети его боятся.

Ева не удивилась. Ей был слишком хорошо знаком этот страх.

– Ну, время от времени он все же бывает дома, если в семье столько детей. Они все от него?

Девушки смущенно покраснели, пряча глаза. Потом сделали вид, будто рассматривают свои ноги, облака на небе и деревья во дворе.

– Леди Уэррен, – поспешно вмешалась миссис Снит, – молодым незамужним девицам не подобает…

Ева выразительно закатила глаза.

– О, ради всего святого, откуда, вы думаете, берутся дети?

– Все они точная копия своего отца. Рыжеволосые и горластые. Вопят так, что и мертвого разбудят. Даже младенец. Вернее сказать, в особенности младенец.

Это короткое замечание прибавило мисс Эми Питни уважения в глазах Евы. Но неужели юная леди со строго сведенными бровями и вправду сохла по пастору?

– Мэри О’Флаэрти – порядочная молодая женщина. Она даже не взглянула бы на другого мужчину, – многозначительно изрекла миссис Снит, решив, должно быть, что Еву пора осадить.

– Ну разумеется, – отозвалась Ева. – А порядочным женщинам, как известно, всегда достается заслуженная награда.

Дамы, похоже, не уловили иронии в ее словах.

Мисс Эми Питни откашлялась, прочистив горло.

– Леди Уэррен… мы всеми силами старались помочь О’Флаэрти и искренне верили, что выбрали правильный путь, однако нам это не удалось. Мы думаем, что теперь, возможно, стоит попробовать вам.

Три пары блестящих насмешливых глаз с вызовом уставились на Еву.

Она вгляделась в лица женщин, пытаясь угадать, какое испытание ее ждет, но так и не нашла ответа.

Сказать по правде, за свою жизнь ей доводилось видеть кое-что и пострашнее семейства О’Флаэрти с их многочисленными детьми. Едва ли они представляли опасность. Вдобавок миссис Снит со своими подопечными не отправила бы ее в логово льва. Впрочем, полной уверенности на сей счет Ева не испытывала.

– Я попробую, – весело согласилась она. – Полагаю, мне оказана особая честь.

– Чудесно, – пророкотала миссис Снит. – Как ни досадно, мы забыли захватить еду и одежду для детей, так что мы вернемся за вами через несколько часов.

– Вы… – Ева похолодела. Три женщины нацепили на лица любезные улыбки, старательно изображая простодушие. – Что ж, хорошо. Тогда я, пожалуй, пойду.

Ева медленно и осторожно вошла в покосившуюся калитку. Потом нерешительно остановилась, сделала еще несколько шагов по двору и оглянулась. Дамы радостно помахали ей. Ева расправила плечи, набрала в грудь побольше воздуха и уверенной, летящей походкой направилась к дому, хлеща юбками задиристых кур, которые отчаянно кидались в атаку, словно грабители в темных закоулках Сент-Джайлз, да так и норовили клюнуть мыски ее туфель.

Приблизившись к дому, Ева замедлила шаг. Грязные, закопченные оконца казались непроницаемыми, будто их не мыли годами. А может быть, обитатели дома не желали, чтобы кто-то заглядывал в окна снаружи.

Высокий пронзительный звук… определенно стал громче. Теперь Ева различила в нем смешение голосов.

Когда от дома ее отделяло не больше трех-четырех шагов, Джозефина крикнула:

– И еще… они держат собаку!

В этот самый миг из дома с оглушительным лаем вырвался огромный рыжий пес.

Ева заглянула в раскрытую слюнявую пасть, полную острых белых зубов, и ей показалось, что перед ней разверзся ад.

– Боже милостивый! – пронзительно взвизгнула она.

Ева хотела бежать от неминуемой гибели, но пес метнулся вперед и забросил ей на плечи тяжелые лапы. Ее обдало горячим зловонным дыханием дьявольского зверя. А в следующий миг чудовище высунуло длинный розовый язык и дважды облизало ей лицо от подбородка до самого лба.

Такого Ева стерпеть не смогла.

– Вздумал вольничать со мной?! Да что ты себе позволяешь, грязное… вонючее… животное?! – прорычала она, с силой оттолкнув пса. Тот мягко приземлился на лапы и зашелся восторженным лаем, извиваясь всем телом и хлеща увесистым, точно дубинка, хвостом Еву по ногам. Его глаза горели любопытством: наконец-то во дворе появился кто-то новенький, кого можно обнюхать! Это он и попытался сделать, подскакивая к Еве то спереди, то сзади. Стараясь спастись от его настырного черного носа, она завертелась волчком, словно щенок, гоняющийся за собственным хвостом.

Со стороны изгороди донеслось хихиканье. Потом затренькали колокольчики на конской сбруе, послышался цокот копыт и поскрипывание колес отъезжающей коляски.

Улучив наконец мгновение, Ева запустила руку в корзинку с печеньем. Выхватив одно, она зашвырнула его подальше.

– Принеси! – приказала она псу.

Печенье рикошетом отлетело от ствола дуба и ударило собаку по лбу.

Пес удивленно взвизгнул и попятился, потом уселся, укоризненно глядя на Еву. Он явно не ожидал подобного обращения.

Что ж, по крайней мере, вопрос о сдобном печенье миссис Лэнгфорд разрешился.

Глава 11

– Славный сторожевой пес, нечего сказать, – угрюмо проворчала Ева. Ухватив пса за загривок, она потащила его к двери. Тот вертелся как угорь, виляя хвостом. Только сейчас Ева заметила, какой он тощий. «Должно быть, эта зверюга не охотится на кур, – решила она. – А может, и охотится, поэтому куры такие воинственные».

– Наша псина с виду крупная и громко лает, поэтому мало кто догадывается, что она жалкая трусиха и вдобавок немного потаскушка, верно, Молли?

Собака оскалила пасть, приветствуя Мэри О’Флаэрти, стоявшую на пороге. Молодая женщина слабо улыбнулась гостье. Взгляд Евы скользнул по ее засаленному переднику, надетому поверх выцветшего муслинового платья. Застиранное, много раз перешитое, оно носило следы штопки и утюга. Одной рукой женщина держала младенца, ребенок чуть постарше цеплялся за ее юбку. Оба малыша сопели и хлюпали носами, готовые разразиться плачем.

Теперь, когда собака перестала лаять, Ева услышала детский визг.

Этот визг мешался со взрывами смеха, воплями, криками, шумом возни, пением и рыданиями. Вся оглушительная какофония сопровождалась стуком и грохотом.

Ева горько усмехнулась, узнав этот гвалт. Он напомнил ей о детстве. Она выпустила собаку, и та бросилась в дом, чтобы внести свой вклад в общую неразбериху.

Заглянув через плечо миссис О’Флаэрти, Ева убедилась, что в доме царит невообразимый хаос. Ее сердце взволнованно заколотилось, внезапно нахлынула тревога, словно где-то в мозгу зазвенел зловещий колокольчик. Она понимала, что это чувство нелепо, и все же не могла избавиться от ощущения, что плывет назад, к тонущему кораблю, едва успев достигнуть спасительного берега. Ева всю жизнь пыталась идти вперед, не оглядываясь на прошлое, с тех пор как много лет назад вместе с братьями и сестрами сбежала из Килларни в Лондон в повозке бродячего жестянщика. И вот она снова оказалась в родимом доме, будто никуда и не уезжала.

– Я не успеваю опомниться после рождения одного ребенка, как появляется новый, – устало проговорила Мэри. – Хотя что тут скажешь, думаю, все и так видно. Простите, что принимаю вас в таком бедламе.

– Откуда вы родом, Мэри? Сама я девчонка из Килларни. Меня зовут Ева Дагган.

– О, значит, вы из тех Дагганов? Так вы, возможно, знаете Дунканов?

– Кто же их не знает? Вы, верно, говорите о Джоне Дункане.

Лицо Мэри просветлело.

– Ну да. Только те дамы из комитета уверяли, будто вы графиня.

– Так и есть. Но кто сказал, что девушка из Килларни не может преуспеть в жизни?

Миссис О’Флаэрти устало улыбнулась. Ее кудрявые рыжеватые волосы, небрежно уложенные узлом на затылке, выглядели тусклыми. Выбившиеся из прически пряди неряшливо свисали ей на щеки. Под глазами у Мэри залегли лиловые тени, а тонкая кожа приобрела болезненный, серый оттенок, какой бывает у людей, давно забывших, что такое спокойный ночной сон. Все в ее худом лице казалось длинным и узким: тонкие губы, заостренный нос, голубые глаза.

– Что ж, я тоже многого добилась, как видите.

Ева решила, что Мэри ей нравится.

Однако леди Уэррен понадобилась вся ее храбрость, чтобы переступить порог дома. Забытые воспоминания обрушились на нее волной, поднимая в душе страх, что ей никогда не выбраться из этого гиблого места. В нос ударил густой запах. Пахло мальчишками – немытыми ногами, по́том и грязью, засохшими остатками еды, псиной и кислым молоком. Неописуемый ребячий гвалт, вой и визг не смолкали ни на минуту.

Ева перевела дыхание, и на память пришел ловкий трюк, которому ее научил брат Шеймус.

Она вложила два пальца в рот и оглушительно свистнула.

Дети изумленно застыли, глядя на чужачку во все глаза.

Ева воспользовалась передышкой, чтобы сосчитать их и оглядеть поле битвы. Ребятишек оказалось семеро, включая младенца и карапуза, цеплявшегося за материнскую юбку. Трое совершенно одинаковых мальчишек и две девочки не старше восьми лет, все худенькие, бледные, с за-остренными личиками и ярко-рыжими вихрами. Дети были вполне прилично одеты или хотя бы прикрыты одеждой, но щеголяли босиком, чумазые, как чертята. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь закопченные стекла, Ева разглядела две кровати, дымящую печку, опрокинутые разномастные деревянные стулья, должно быть, служившие мальчишкам крепостью, и изрезанный ножами стол с грязной посудой. Тарелки с остатками еды валялись и на потертом ковре. На высокой полке дремала кошка. Повсюду в комнате лежал толстый слой пыли и копоти: он покрывал занавески, мебель, стеганые одеяла на кроватях, печь и даже кошку.

Ева заметила, что у всех ребят на поясе висят корявые деревянные сабли, грубо выструганные из дубовых веток. На головах у двух мальчуганов лет шести красовались адмиральские треуголки, сложенные из обрывков старых газет. Третий братишка, чуть помладше, лежал на продавленном диване, обмотанный веревкой от плеч до колен, словно гусеница. Когда Ева вошла, старшие братья, склонившись над пленником, тыкали в него саблями.

– На помощь! – пискнул он.

– Тихо! – прошипел один из мучителей, кольнув братца клинком.

Младшая сестренка с откровенным восторгом наблюдала за расправой. Высокая девочка, должно быть старшая, стояла у печки и что-то мешала в котле. На бедре у нее тоже висела сабля.

Ева вспомнила пьесу о кровожадных пиратах, в которой когда-то играла на сцене театра «Зеленое яблоко». И, как временами случалось в решающую минуту, ее осенило вдохновение.

– Прошу внимания! – крикнула она. – Я жду! – Все дети повернулись к ней и изумленно затихли. Прежде чем они успели пошевелиться или загалдеть снова, Ева заговорила громоподобным голосом, полным ледяной надменности, – так на театральных подмостках актеры изображают аристократов. – Я желаю говорить с вашим капитаном. Немедленно!

Ошеломленные дети, приоткрыв рты, молча смотрели на нее округлившимися глазами.

– Но… у нас нет капитана, – растерянно произнес один из мальчуганов. В его голосе слышалась тревога.

– Помогите, – шепнул его связанный братишка.

– Нет капитана? – Ева прошла в глубину комнаты и хмуро огляделась. – Нет капитана? Мы должны сейчас же это исправить. Ну-ка отвечайте: кто из вас старший? Живо!

Все головы, как по команде, повернулись к очагу.

– Это я. – Рыжеволосая девочка подбоченилась, прищурив голубые глаза.

– Имя? – рявкнула Ева.

– Кэтрин.

На мгновение у Евы закружилась голова, в сердце кольнуло. Казалось, какая-то сила отшвырнула ее на много лет назад, в прошлое. В худом бледном личике девочки она узнала себя. Словно из зеркала, на нее смотрели глаза Кэтрин, видевшие слишком много для ребенка ее возраста. В этих глазах читались напускная храбрость, испуг и недоверие. Девочка часто ложилась спать голодной и пробуждалась в страхе, выбивалась из сил, чтобы помочь матери и спастись от отца. Но она еще не утратила надежды и не разучилась восхищаться. Эти чувства отразились на ее лице при виде Евы, красивой незнакомки в роскошной одежде. Но почти тотчас лицо девочки стало отчужденным, непроницаемым, словно маска. Восхищение и надежда делают человека уязвимым. Кэтрин успела усвоить этот урок.

У Евы мучительно сжалось сердце.

Вскинув голову, она объявила:

– Я графиня Уэррен, и до меня дошел слух, что в вашей команде нет капитана. Сколько тебе лет, Кэтрин? – Ее голос звучал холодно и твердо, хотя ей отчаянно хотелось протянуть руку и погладить девочку по костлявому плечику.

– Восемь.

– Прекрасно. Самый подходящий возраст для капитана. Имей в виду, это звание налагает большую ответственность. Капитаны умны и храбры, вдобавок им нравится отдавать приказы. Ты должна быть такой же.

– Я как раз такая, – заявила Кэтрин, расправив плечи. – Правда! – с явным удовольствием подтвердила она.

Хорошо. Гордость и заносчивость опасны, но в конечном счете, когда речь идет о выживании, они куда более надежные союзники, чем робость и неуверенность.

– Поскольку я ношу графский титул, покажи-ка мне, Кэтрин, как ты умеешь делать реверанс. А вы, молодые люди, сейчас же поклонитесь мне!

К ее изумлению, мальчишки в адмиральских треуголках соскочили с дивана и поклонились, а девочки присели в реверансе. Они охотно подхватили новую игру, и Еве предстояло теперь поддерживать их интерес.

– Для начала сойдет, – надменно бросила она. – Хотя всем вам придется попрактиковаться. Постойте пока, пожалуйста. Слушай меня, капитан Кэтрин. – Опустившись на колени рядом с девочкой, Ева сняла с шеи медальон с портретом святого Христофора и подняла над головой. – Это капитанский орден. – Она надела цепочку Кэтрин на шею. – Он принесет тебе удачу и будет охранять тебя. Береги его и молись. Это знак власти. Никогда не расставайся с ним. Обещаешь? Ты дашь мне торжественную клятву?

Капитан Кэтрин серьезно кивнула, очарованная прекрасной чистой дамой и неожиданным драгоценным даром.

Ева поднялась с колен.

– Задача капитана – сплотить команду. Нужно убедиться, что корабль готов пуститься в плавание. Что он надежно защищен от пиратов и разбойников, а малышам, которых охраняют храбрые моряки, ничто не угрожает. Судно «О’Флаэрти» доблестного флота ее королевского величества должно сверкать чистотой. От трюма до верхушек мачт. Как и гордые моряки на его борту. Как еще вы докажете свою преданность вашей венценосной матушке? Она ваш главнокомандующий, и ей приказывать вам, куда плыть.

Ева указала на Мэри О’Флаэрти, сидевшую в кресле-качалке с младенцем на руках. Оцепенев от изумления, та молча наблюдала за разыгрывающейся сценой. Услышав, что ей присвоили титул королевы, она лишь растерянно покосилась на Еву. Даже младенец и карапуз чуть постарше притихли, с любопытством разглядывая богато разряженную безумную женщину, ворвавшуюся в их дом, которая размахивала руками и громко отдавала приказы.

– А теперь я назначу судовых офицеров и определю их обязанности. Но отныне вы и ваша королева обязаны следить за дисциплиной на корабле. Команды должны исполняться четко, неукоснительно. Несите вахту достойно, без нареканий. Прежде всего сейчас же развяжите вашего брата! Теперь вы команда. Вам следует заботиться друг о друге, защищать товарищей, а не связывать их. Вот ваше первое задание, моряки: тащите сюда ведра с водой!

Подъехав к дому О’Флаэрти час спустя в нагруженной бревнами повозке с несколькими добровольцами, Адам увидел возле изгороди мисс Питни, мисс Чаринг и миссис Снит. Все три дамы испуганно смотрели в сторону дома.

Адам переложил в карман плаща захваченную из пастората банку с медом и спрыгнул с повозки. Под ноги ему попалось что-то круглое, похожее на камешек. Приглядевшись, он понял, что это печенье.

Адам обвел глазами двор и заметил на земле еще два печенья.

– Добрый день, дамы. Что вас так заинтересовало?

– Добрый день, преподобный. Графиня до сих пор не вышла.

Адама озадачило, что две девушки, которые обычно бежали наперегонки, торопясь его приветствовать, не смотрят на него. Они выглядели до странности равнодушными.

– Вы отправили леди Уэррен в дом О’Флаэрти? И бросили ее там одну?

Дамы виновато молчали, переминаясь с ноги на ногу, и лишь переглядывались, нервно стискивая руки. Адам угадал. Его охватил гнев.

– Кажется, крик прекратился. В доме очень тихо. Это нас и пугает, – призналась мисс Питни.

– Кто-нибудь вообще выходил из дома? И как здесь оказалось это? – он поддел печенье мыском сапога.

– Ну, из дома вышли два мальчика с ведрами. Увидев нас, они закричали: «Пираты!» и запустили в нас печеньем. Одно из них попало Эми в голову, – проговорила миссис Снит.

– Мальчишка выбрал самую крупную мишень, – прошептала Джозефина.

Эми метнула на нее испепеляющий взгляд.

– Мы решили на время отступить и теперь думаем, как лучше подобраться к дому, чтобы не попасть под обстрел, – объяснила миссис Снит.

Но Адам ее уже не слушал. Он бросился к крыльцу. Куры кинулись от него врассыпную, а дремавшая под деревом собака встрепенулась, вскочила и с восторженным лаем понеслась за ним вдогонку.

Остановившись у приоткрытой двери, Адам прислушался и… не услышал ничего. На мгновение ему представилась страшная картина – комната, заваленная бесчувственными телами несчастных. Оглушенных смертоносным печеньем.

Он осторожно отворил дверь пошире. И потрясенно захлопал глазами.

Комната купалась в лучах солнца, бьющих в широко распахнутые окна, гулял свежий ветерок. Выцветший ковер, похоже, вытащили во двор и хорошенько выбили из него дух, прежде чем аккуратно постелить на пол. Собранные отовсюду тарелки, чисто вымытые, горкой возвышались на столе. Печку вычистили, мебель расставили ровно. Младшая девочка в дальнем углу комнаты деловито орудовала метлой, поднимая клубы пыли.

Один из мальчишек оттирал тряпкой покрытую копотью стену, оставляя на ней светлые дорожки. Его брат отмывал окно, а старшая девочка, Кэтрин, повязав передник, помешивала в котле какое-то густое варево, от которого шел довольно аппетитный запах.

Никто из детей не буянил и не гремел, все ходили на цыпочках, стараясь двигаться бесшумно. Тишину нарушало лишь мерное похрапывание. Миссис О’Флаэрти с открытым ртом, тихонько булькая, дремала в своем кресле. На коленях у нее спал ребенок лет двух или трех, посасывая пальчик во сне.

Пройдя в глубину комнаты, Адам увидел Еву, стоявшую у окна. На голове у нее красовалась адмиральская треуголка, сложенная из старой газеты, а на животе – какой-то лоскут или платок, заменявший фартук. Ева прижимала к себе младенца.

Покачивая его, она вполголоса напевала:

О, если вы думали, что никогда

Не видать вам кончины Колина,

Из славного рода Эверси,

Идемте со мной, господа,

Идемте со мной, да-да…

«Песня на все случаи жизни», – признал про себя Адам.

Похоже, Ева тоже усердно трудилась все утро. Лицо разрумянилось, волосы растрепались. Адам заметил у нее на плечах два грязных мазка наподобие эполет – отпечатки могучих собачьих лап. Он невольно замер, залюбовавшись ею.

Должно быть, Ева почувствовала его пристальный взгляд или заметила неподвижную фигуру. Она подняла голову и увидела Адама. Какое-то неуловимое выражение промелькнуло в ее глазах, – возможно, это был отклик на то чувство, которое она прочла во взгляде пастора.

Графиня вновь склонилась над ребенком и тихонько запела. Младенец беспокойно зашевелился, но ей удалось его убаюкать. Она улыбнулась Адаму, поднесла палец к губам и подмигнула. Потом продолжила «Колыбельную о Колине Эверси».

Лихой красавец, сердцеед,

Он натворил немало бед…

Младенец зевнул и махнул сжатым кулачком, словно салютуя.

Адам мог бы стоять так весь день, глядя на Еву и слушая эту сомнительную колыбельную. Ему нравился ее голос.

Но, увы, один из мальчишек заметил его и замер с тряпкой в руке. Потом пронзительно завопил:

– Разбойник! Тревога! Капитан Кейт! – Он потянулся за сладким печеньем миссис Лэнгфорд. – Мы должны защитить судно «О’Флаэрти», собственность ее королевского величества!

– Положи на место то, что взял, Седрик, – строгим шепотом приказала Ева. – Это наш пастор, и ты хорошо его знаешь, так что, будь любезен, обращайся с ним так же почтительно, как со мной.

– А значит, ты должен ему поклониться, – вмешалась старшая девочка, с обожанием глядя на Еву и явно признавая ее право повелевать.

– Совершенно верно, капитан Кейт. Ну-ка, Седрик, покажи преподобному, как ты красиво кланяешься.

Седрик отвесил поклон, Кэтрин сделала реверанс, их младшая сестренка тоже присела, а братья вежливо поклонились.

Пораженный и заинтригованный, Адам осторожно приблизился к Еве, боясь разрушить гармонию, так неожиданно возникшую среди полного хаоса. Он робко опустил взгляд на спящего младенца.

– Это просто ребенок, преподобный. Они не такие уж и страшные, если к ним привыкнуть.

– Я знаю, что такое дети, – ровным голосом произнес пастор.

Ева с любопытством посмотрела на него, прищурилась, склонив голову набок; затем снова занялась младенцем.

– Леди Уэррен… как вам удалось?.. – Адам обвел рукой комнату, жестом выдавая изумление. Столь многое изменилось в доме О’Флаэрти за это утро.

Ева улыбнулась уголками губ, не отрывая взгляда от младенца.

– В Килларни мы ютились ввосьмером в одной комнате. Каждому из нас приходилось ожесточенно сражаться за все: за еду, за отцовский взгляд, за место на кровати, где ноги твоего брата не утыкались бы тебе в нос, а Шеймус любил спать головой вниз, ногами на подушке. Я была старшей и быстро научилась добиваться своего. А потом мне пришлось заботиться о них, когда…

– Заботиться о них? – Вопрос повис в воздухе. Сердце Адама взволнованно заколотилось, как у кладоискателя, нашедшего после долгих странствий затерянные сокровища.

– Кому-то надо было присмотреть за детьми, когда не стало наших родителей, – как-то отстраненно, почти рассеянно проговорила Ева, укачивая малютку.

Адам уже знал ответ и все же спросил:

– Вы и теперь заботитесь о них?

Наверное, он слишком далеко зашел в своих расспросах. Ева так долго молчала, что, казалось, не ответит вовсе. На ее лицо набежала тень.

Наконец она медленно подняла голову и посмотрела на Адама с выражением, которое он не смог прочесть. На мгновение в ее глазах мелькнул вызов. Адам заметил у Евы на щеках бледные пятнышки веснушек и легкие разводы, оставленные грязными детскими ладошками.

– Разумеется, – тихо произнесла она. – Неужели я бы позволила им голодать?

Их взгляды встретились. И Адам вдруг понял, откуда в ней эта уязвимость, скрывающаяся за маской светскости. Ева тревожилась о своих близких. А когда мы кого-то любим, мы уязвимы.

– Конечно, нет, – мягко согласился он.

Ева снова склонилась над ребенком, на ее лице отразились затаенная тоска и боль. Завороженный Адам не мог отвести от нее глаз. Он чувствовал себя словно цветок, расправляющий лепестки в лучах солнца. Ему еще о многом хотелось спросить ее, все новые и новые вопросы вертелись у него на языке. Но Ева явно не желала продолжать этот разговор, в ее позе сквозило отчуждение.

Адам решился наконец взглянуть на младенца. В захламленной комнате, полной детей, тот казался пугающе маленьким и хрупким. Беззащитным. Адам слишком хорошо знал, как опасен этот мир для новорожденного. Ребенок приоткрыл глазки и посмотрел на пастора, с сонным изумлением хмуря крохотный лобик. Подобное выражение Адам не раз замечал на лицах своих прихожан во время воскресной проповеди.

Он вдруг увидел, что миссис О’Флаэрти поднялась с кресла и стоит рядом, улыбаясь малышу.

– Ну же, возьмите его, преподобный Силвейн, – проговорила она.

Адам окаменел.

Ева удивленно приподняла брови.

– Давайте же, – с мягкой настойчивостью повторила Мэри.

Адам сделал глубокий вдох и коротко кивнул, словно раненый, которому хирург должен наложить швы.

Графиня бережно передала ему теплый шевелящийся сверток.

Адам затаил дыхание, будто пытаясь замедлить бег времени, и вгляделся в крошечное личико младенца. О, если бы одно отчаянное желание защитить это беспомощное создание могло оградить его от бед! Адам вознес безмолвную молитву, прижимая к себе теплое тельце.

Он чувствовал, что Ева смотрит на него. Ему представилось, как она озадаченно морщит лоб, словно ребенок у него на руках.

Силвейн протяжно вздохнул и осторожно вручил младенца матери.

– Чудесный малыш, миссис О’Флаэрти. Спасибо. Примите мои поздравления, – негромко произнес он. – Надеюсь, скоро мы увидимся на крещении.

Повернувшись, Адам направился к двери, обходя поглощенных уборкой детей.

Ева проводила его недоуменным взглядом.

– Мужчины бывают такими смешными, – она тихонько рассмеялась. – Пугаются крохотных прелестных детишек.

– О, не думаю, что дело в этом, леди Уэррен. – Мэри взяла младенца поудобнее, ребенок постарше сделал несколько шагов, забавно переваливаясь на крепких ножках, и уцепился за юбку Евы. – Едва ли пастор испугался малыша. В прошлом году я потеряла ребенка примерно этого же возраста. Он родился слабеньким, я знала, что малютка скоро покинет этот мир. Мой сыночек умер на руках у священника, во время соборования. Преподобный Силвейн принял его последний вздох.

У Евы прервалось дыхание. Она вспомнила, как мучительно исказилось лицо пастора, когда тот смотрел на младенца… Казалось, он бросает вызов самому Злу, защищая ребенка от костлявых пальцев смерти.

Еву охватил стыд, кровь бросилась в лицо и обожгла щеки. «Это моя паства, леди Булман. Я забочусь об этих людях», – вспомнились ей слова преподобного. Решительный и твердый, внимательный и чуткий к бедам людей, он без колебаний пожертвовал бы всем ради тех, кого любил.

Совсем как… сама Ева.

Всего лишь священник. Так она когда-то отозвалась о Силвейне, причислив его к разряду мужчин легко предсказуемых, управляемых и послушных – о, она обстоятельно изучила эту породу! Однако Ева никогда не задумывалась, что означает слово «священник». И почему для него так важно умение владеть собой. Возможно, он лишь пытается обуздать обуревающие его чувства, чтобы день за днем исполнять свой долг, помогая нуждающимся, никому не отказывая в милосердии и сострадании.

И снова Ева почувствовала себя беспомощным ребенком, растерянным и смущенным.

Как соблазнительно легко было представить преподобного Силвейна отцом.

– О, Мэри… – Ее голос надломился. – Мне так жаль. Я знаю, каково это… в юности мне доводилось терять братьев и сестер.

Детям нелегко выжить в этом жестоком мире, особенно когда они появляются на свет в бедных домах вроде лачуги О’Флаэрти. Такова жизнь, и этого не изменить.

Миссис О’Флаэрти печально кивнула.

– Я рада, что нашим пастором стал преподобный Силвейн. Он недавно переехал в Пеннироял-Грин и только начал свое служение в приходе, но я никогда прежде не встречала такого доброго, душевного человека. Он поддерживал и утешал всех нас в самые черные дни. Каким-то чудесным образом ему всегда удается сделать жизнь легче. Но смерть ребенка – великое горе, она глубоко потрясла и его. Я хотела, чтобы преподобный взял на руки моего малыша. Чтобы прикосновение к новой жизни помогло ему пережить боль утраты. Надежда всегда живет в нас, правда?

Даже среди хаоса разрушения и страха встречаются мудрость и великодушие. Ева почувствовала, как от волнения сжалось горло.

– Да, – тихо выдохнула она.

– Счастье, что у нас такой пастор, – сказала Мэри, нежно улыбаясь младенцу.

Адам быстрыми шагами пересек двор, распугав кур, и вышел за ограду, где возле ландо стояла миссис Снит с двумя юными дурехами.

– Думаю, опасность миновала. Вы можете беспрепятственно попасть в дом. Там хватит работы для каждого из нас. Это займет какое-то время.

– Леди Уэррен жива, преподобный? – спросила миссис Снит так печально и уныло, будто готовилась присутствовать на соборовании.

Адам сделал скорбное лицо и для пущего эффекта выдержал драматическую паузу (возможно, сказалось влияние леди Булман).

– Миссис Снит, я привел к вам заблудшую душу, нуждающуюся в наставлении. Помните, как вы однажды признались, что мечтаете увидеть чудо?

– Это мое самое заветное желание, преподобный. Пока я жива…

– Так идите в дом. Думаю, Господь ниспослал ответ на ваши молитвы.

Глава 12

– Выглядите так, будто вас вышвырнули из кареты, а затем вы кубарем скатились с холма в канаву, – такими словами Хенни приветствовала Еву. – Неужто эти женщины завезли вас в лес и отняли сумочку? Мне не понравилось выражение лица той толстухи.

Толстухой Хенни назвала миссис Снит. Она шутила лишь отчасти. Хенни и миссис Снит принадлежали к одной породе. Мгновенно угадав друг в друге сильного противника, они прониклись взаимным чувством боязливого уважения, сродни тому, что связывает двух воров высокой квалификации.

– Ты не поможешь мне снять это платье, Хенни? Думаешь, удастся его спасти?

Хенни оглядела хозяйку опытным взором костюмерши, которой приходилось иметь дело с разными нарядами – от непристойных, полупрозрачных сценических костюмов одалиски до роскошных вечерних туалетов, включая платье, послужившее причиной падения с балкона. Хенни всегда с особым удовольствием вспоминала тот эпизод, приписывая платью блестящий успех Евы.

– А это что еще такое… да вы, никак, танцевали с собакой? Такого вы не вытворяли даже на сцене театра «Зеленое яблоко». Сдается мне, на этом можно заработать кучу денег.

– Там в самом деле была собака! – подтвердила Ева.

– Я сейчас же ототру самые безнадежные пятна, а остальным займусь в день стирки. Но отныне это платье для парадного выхода не годится.

Хенни принадлежала к тем немногим среди знакомых Евы, которые любили стирать. Она безжалостно терла, скребла, замачивала, колотила вальком, отжимала и нежно холила наряды Евы все последние годы.

Хенни недоверчиво прищурилась, испытующе глядя на хозяйку.

– Ну… хоть вы и похожи на черта, а на платье следы от собачьих лап, вид у вас довольный.

– Жаль, что ты этого не видела, Хенни! Повсюду разгром. Семеро детей. А эти женщины отправили меня туда одну. Я угодила в самое пекло. Жуткое место, скажу я тебе. Но мне удалось их укротить. Я это сделала! Помнишь пьесу про пиратов в театре «Зеленое яблоко»? Словом, меня осенило вдохновение, и все пошло как по маслу. Мы вымыли этот дом от пола до потолка, но там еще полно работы. Мы чудесно провели время. Кажется, у меня появились друзья!

Хенни придирчиво пригляделась к Еве.

– Хм.

– А пастор привел с собой добровольцев, они снесли старую изгородь и поставили новую!

Разговор с Мэри заставил Еву взглянуть на преподобного Силвейна другими глазами. Задумчивая, очарованная, она украдкой наблюдала за ним из вымытого окна дома О’Флаэрти. Пастор сбросил сюртук, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и, засучив рукава, принялся возводить изгородь вместе с еще тремя мужчинами. Сильный, мускулистый, он громко, уверенно отдавал команды и сам выполнял грубую работу. Его рубашка взмокла от пота. Ева даже не представляла себе, что физический труд может так увлекать. Она никогда прежде не встречала людей столь скромных и непритязательных. Лишенных притворства. Конечно, его непреклонность могла свести с ума кого угодно. Но главное, что отличало пастора, – это бескорыстие.

– Выкладывайте, – понимающе вздохнула Хенни.

Ева умолкла на полуслове.

– Что?! – раздраженно вскрикнула она.

– Вы вся так и светитесь, – с подозрением уточнила Хенни. – Вот что.

– Я просто потная.

– А может, влюбленная?

Ева страдальчески закатила глаза.

– Тебе и впрямь нельзя прикасаться к спиртному среди дня. Да что ты вообще знаешь о любви?

– Уж побольше вашего. Вы-то никого не подпускаете к сердцу. Вы никогда не влюблялись, только заключали деловое соглашение. Любовь для вас – всего лишь коммерция.

Ева замерла, ошеломленно глядя на Хенни. Слова служанки больно ее уязвили. Хотя та сказала чистую правду.

Хенни осталась невозмутимой.

Ева перешагнула через упавшее к ее ногам платье, схватила его и швырнула в горничную.

– Твое счастье, что это и вправду так. В противном случае я не смогла бы платить тебе жалованье, которого ты вовсе не заслуживаешь. Можно подумать, от тебя есть хоть какой-то прок!

– Может, вам стоит разок попробовать – влюбиться наконец? Для разнообразия, миледи. Каждому нужно хотя бы однажды испытать это чувство. Тогда вы узнаете, ради чего стоит жить.

Изумленная Ева не нашлась с ответом. Хенни знала ее лучше, чем кто бы то ни было, но редко этим пользовалась. А сейчас на несносную командиршу нашло строптивое настроение, вот она и закусила удила.

Ева замолчала, чувствуя странное стеснение в груди. Ей вспомнилось лицо преподобного, когда тот вошел в дом и увидел ее с младенцем на руках. На мгновение на его суровом лице отразилось страстное желание, мучительная жажда обладания. Но мимолетное выражение тотчас исчезло, словно было всего лишь причудливой игрой света.

Этот человек ничего не делал наполовину. Если он испытывал чувство, то отдавался ему всецело.

Ева закрыла глаза, наслаждаясь воспоминанием. Ее охватила бурлящая радость, робкое волнение, ощущение новизны. Она вдруг почувствовала себя птенцом, подобравшимся к краю гнезда. Она и не знала, что у нее есть крылья.

– Вас ждет свежая почта, – с нажимом добавила Хенни. Братьев и сестер Евы она считала прилипалами. Очаровательными (в особенности когда речь заходила о Шеймусе), и все же прилипалами. – Я принесла письма из городской лавки. Кажется, мистер Постлуэйт ко мне неравнодушен, – она самодовольно усмехнулась.

Ева охотно этому поверила. Хенни привлекала мужчин – ее внушительная внешность на многих производила неизгладимое впечатление. За минувшие годы она не раз хвасталась своими сомнительными победами. Ей удалось разбить сердце торговцу углем, дворецкому и графскому камердинеру.

Ева просмотрела почту. Ледяные пальцы страха сжали ей горло.

Пришли два новых письма от Шеймуса и Коры. Еву охватила тревога. Должно быть, эти письма были отосланы вскоре после тех, на которые она едва успела ответить. Шеймус обещал не ввязываться ни в какие опасные авантюры. И до сих пор держал слово.

Еще больше Еву беспокоила судьба Коры и детей.

«Моя дорогая сестренка, как чудесно иметь работу. Я встретил женщину. Она ангел, спустившийся с небес на землю. Но мой ангел думает, будто у меня больше денег, чем на самом деле. Может, потому, что я сам ее в этом убедил. Надеюсь, ты сможешь исполнить ее заветное желание.

Шучу! Она и вправду чудо. И рядом с ней я испытываю какое-то странное чувство. Может, это любовь? Не знаешь, любовь вызывает смутную тревогу? И чесотку?

Это тоже шутка. Однако я смиренно жду – вдруг тебе захочется выслать мне еще денег. Я тоже по тебе скучаю. Целую тебя, горячий привет Хенни.

P.S. В Лондоне о тебе еще говорят. И весьма нелестно».

Шеймус постоянно встречал ангелов, слетевших с небес на грешную землю. И все же Еве показалось немного подозрительным, что брат прямо написал об этом. Возможно, ей следовало начать волноваться. Кто знает, не напишет ли Шеймус в следующем послании, что женился? А потом появится ребенок. Еще один голодный рот.

Она открыла письмо Коры.

«Тимоти не приходил домой уже две ночи. У Элспет режутся зубки. Малютка похожа на тебя. Скучаю. Люблю».

О боже.

Прошло всего две ночи, сказала себе Ева. Муж Коры еще может вернуться домой. Но страх уже запустил в нее свои когти. Ева почувствовала, как в груди разливается холод. «Он еще может вернуться домой», – шептала она как молитву, глядя в окно невидящими глазами.

Спустя два дня после победы Евы на «королевском корабле О’Флаэрти» к ней явилась с официальным визитом первая посетительница. О приходе гостьи доложил лакей.

– Леди Уэррен, вас хочет видеть некая мисс Джозефина Чаринг.

Ева тотчас с радостью отложила пяльцы с вышиванием, которым безуспешно пыталась заниматься, слизнула с уколотого иголкой пальца капельку крови и вскочила на ноги.

– Как я выгляжу, Хенни? Достаточно респектабельно?

Служанка отбросила в сторону шитье, смерила Еву придирчивым взглядом, затем достала из кармана фартука фишю и кинула хозяйке. Торопливо нацепив его на шею, Ева заправила концы за корсаж платья, чтобы прикрыть грудь.

– Пойду-ка я изображу горничную, – с довольным видом пробормотала Хенни и поспешно исчезла за дверью.

Ева выпрямилась, расправила плечи и повернулась к лакею.

– Проводите ее в гостиную, пожалуйста.

Однако мисс Чаринг появилась не скоро. Она шла медленно, переставляя ноги осторожно, с опаской, будто ступала по раскаленной лаве или боялась поскользнуться и запачкать подол платья безнравственностью. Джозефина испуганно вертела головой, разглядывая круглыми от удивления глазами выстланный мраморными плитками пол, стены, лестницу и мебель.

– Доброе утро, мисс Чаринг. Своих любовников я держу на третьем этаже, так что можете не опасаться, здесь вы их не увидите.

Мисс Чаринг вздрогнула.

– Правда? И они не возражают?

– О, ради всего святого, разумеется, здесь никого нет. Дом совершенно пуст, и я рада вашему обществу. – Она очаровательно улыбнулась. – Где взять время на любовников, когда бедняки Суссекса нуждаются в нашей помощи?

– О… конечно, – робко согласилась мисс Чаринг и после небольшой паузы добавила почти с надеждой: – Наверное, любовники… требуют внимания.

– Иногда. Однако умные женщины знают, как их усмирить.

Она тепло улыбнулась, давая понять гостье, что это всего лишь шутка.

Глаза мисс Чаринг цветом напоминали васильки, и, зная об этом, она украсила шляпку васильковой лентой. Ее приятное круглое лицо с мягкими, немного смазанными чертами казалось нежным и пухлым, как уютная подушка. Белокурые кудряшки пушистой бахромой свисали на лоб.

– Хотите чаю? С лепешками? Думаю, они свежие.

– Благодарю вас, леди Уэррен. Вы очень добры. – Ева жестом отдала распоряжение ожидавшему у дверей лакею. – Моя матушка не знает, что я здесь, – продолжала Джозефина. – Боюсь, она не вполне одобряет вас. – Еве показалось, что и сама мисс Чаринг тоже не вполне ее одобряет.

– Что ж, жаль. Как же мне заслужить одобрение?

Мисс Чаринг явно не уловила иронии в словах графини.

– Возможно, когда она познакомится с вами, ее мнение изменится. Уверена, вы ей понравитесь. Через две недели состоится торжество с музыкой и танцами. Ходят разговоры, что вас тоже пригласят.

– Ходят разговоры? Неужели? Прелестно. Я в восторге, – с нескрываемым сарказмом отозвалась Ева, хотя ее невольно тронула наивность мисс Чаринг – похоже, девчонка считала леди Уэррен неотразимо привлекательной.

Внезапно в отдалении послышался какой-то глухой стук, за ним последовало дребезжание и позвякивание. Шум все нарастал, неумолимо приближаясь.

Застыв на месте, мисс Чаринг вытянула шею и осторожно повела головой.

– Леди Булман… вы слышите?..

Несколько мгновений спустя в комнату тяжелой поступью вошла Хенни, неся чайник с чаем, чашки и блюдо с горкой свежеиспеченных лепешек, которые источали божественный аромат. Мисс Чаринг, в изумлении округлив глаза, испуганно вжалась в кресло и ощетинилась, словно еж при виде незнакомого хищника.

С грохотом поставив поднос на чайный столик, Хенни одобрительно улыбнулась дамам и гренадерским шагом направилась к двери.

Мисс Чаринг долго смотрела ей вслед, пока та не скрылась из вида. Возможно, желала убедиться, что горничная действительно ушла и не собирается возвращаться.

– Это Хенни, – любезным тоном объявила Ева вместо объяснения. – Можно попросить вас разлить чай?

– С удовольствием, – вежливо отозвалась мисс Чаринг глухим, слабым голосом.

В наступившей тишине хозяйка и ее гостья сделали по глотку чая.

– Должна признаться, леди Булман, я пришла к вам сегодня неспроста, – отважилась заговорить Джозефина. – В беседе с миссис Снит вы обмолвились, что умеете добиваться желаемого. И обещали поделиться опытом, если нам понадобится совет, как обращаться с мужчинами.

– Да, действительно, я это говорила.

– Дело в том, что… я хотела бы… покорить одного мужчину.

– Прекрасная цель, – решительно поддержала девушку Ева. «Хотя, возможно, несколько крамольная», – подумав, добавила она про себя. Пожалуй, у матери мисс Чаринг были все основания не одобрять леди Булман.

– Я никогда еще никого не очаровывала, насколько мне известно. Хотя кто знает?

Еве так и хотелось ответить: «Подаренные драгоценности – верный знак».

– Ну, – осторожно начала она, – часто многое зависит от того, о каком мужчине идет речь.

Мисс Чаринг перевела дыхание, набираясь мужества, и взволнованно сплела пальцы.

– Это… преподобный Силвейн. – Она произнесла имя пастора сдавленным голосом, полным скрытого страдания. Ева заподозрила, что многие в Пеннироял-Грин шептали это имя с тем же чувством. – Мне кажется, его последняя проповедь… о любви к ближнему… возможно, предназначалась мне, – смущенно призналась Джозефина. – Потому что пастор всегда улыбается при встрече со мной. Вы видели его улыбку? Она прелестна, не правда ли?

Ева не сразу нашлась с ответом. В улыбке пастора отражались самые разные чувства и мысли, однако всякий раз его улыбка завораживала.

– Думаю, я понимаю, что вы хотите сказать, – уклончиво отозвалась она.

– И, конечно, его лицо, – добавила мисс Чаринг тоном, не терпящим возражений. – Им никогда не устаешь любоваться. Вы-то, наверное, в Лондоне видели немало красивых лиц, так что, возможно, и не заметили.

Верно, мысленно согласилась Ева. Она, пожалуй, не обратила особого внимания на внешность преподобного. Разве что запомнила ямочку у него на щеке. И синие глаза. И еще форму рта, разноцветные пряди волос, широкие плечи. Мускулистые руки.

– Пожалуй, его можно назвать красивым, – рассеянно признала Ева.

Ей вдруг вспомнились бедра пастора, и картина представилась так явственно, что у нее на мгновение перехватило дыхание.

– Преподобный Силвейн никогда не забывает поблагодарить меня за работу с миссис Снит. Он такой вежливый! – В голосе Джозефины слышалось восхищение, с каким другая женщина сказала бы: «Он такой богатый!» – Но я не вполне уверена в его чувствах, понимаете? Я подумала, не поможете ли вы мне убедиться наверняка.

В душе Евы поднялась буря противоречивых чувств, весьма далеких от христианского милосердия, скорее недобрых, низких, недостойных. Удивительно, если учесть, что она якобы потеряла всякий интерес к противоположному полу. «Должно быть, сказывается привычка главенствовать», – решила она. Ева принадлежала к породе победителей.

Она подавила чувства, призвав на помощь разум, хотя ей отчаянно хотелось поступить как раз наоборот. «Кажется, так и ведут себя добродетельные особы», – пришло ей в голову.

– Что ж… давайте подумаем. В вашем присутствии преподобный Силвейн ведет себя иначе, чем другие молодые люди?

– Трудно сказать… я едва замечаю других молодых людей, когда он рядом, – сконфуженно призналась мисс Чаринг.

– Позвольте, я попытаюсь объяснить. Случается, что молодые люди… теряют дар речи, приблизившись к вам?

Джозефина задумалась.

– Пожалуй, мистер Саймон Ковингтон. Он всегда молчит как рыба, стоит мне подойти. Но мисс Эми Питни уверяет, будто это потому, что я болтаю без умолку и не даю никому слова вставить. Она считает себя очень умной. Какая жалость, что больше ей нечем похвастать. Эми воображает, что сумеет очаровать пастора разговорами о ботанике. – Мисс Чаринг презрительно сморщила нос.

– Я спросила не из праздного любопытства, – заметила Ева. – Если мужчина не осыпает вас комплиментами, другой способ узнать, привлекаете ли вы его, – внимательно понаблюдать. Возможно, вблизи вас он приходит в смятение. Начинает запинаться, мучительно подбирает слова. Замирает, околдованный вашей красотой. Словом, теряет голову.

– Замирает, околдованный моей красотой, – медленно прошептала мисс Чаринг, будто смакуя изысканное кушанье. Потом ненадолго задумалась. – Однажды преподобный почти бежал от меня. Это случилось несколько месяцев назад во время собрания прихожан. Я все говорила и говорила – рассказывала ему о варенье, которое готовим мы с матушкой, как вдруг он отпрянул и заторопился прочь, сославшись на неотложные дела. Можно ли считать, что он пришел в смятение?

– Ну, в некотором смысле, пожалуй, – осторожно допустила Ева.

– Куда чаще я сама лишаюсь дара речи рядом с ним, – печально вздохнула мисс Чаринг. «Едва ли это его огорчает», – подумалось Еве. – Но стоит мне прийти в себя, я начинаю безостановочно трещать. – Ева вспомнила выражение глаз Адама Силвейна в доме О’Флаэрти. Да, мисс Чаринг по-своему верно в двух словах описала преподобного. В его обществе даже сама Ева подчас теряла голос от волнения. Она с легкостью представила, как он в ужасе обратился в бегство от нескончаемой девичьей болтовни. У Силвейна не хватало терпения на трескотню, он слишком дорожил своим временем. – Думаете, моя красота околдовывает? – простодушно спросила Джозефина.

– Влюбленный в вас мужчина должен так думать, – дипломатично ответила Ева.

– Что ж, звучит убедительно, – с воодушевлением проговорила юная леди. – Я, безусловно, могу считаться хорошенькой. В сравнении с некоторыми девушками, у которых богатые отцы. Им-то вовсе не нужно быть очаровательными, чтобы привлечь поклонников, – с горечью вздохнула она и вдруг в отчаянном порыве призналась: – Знаете… я не надеюсь уехать из Пеннироял-Грин, леди Булман. Меня не повезут в Лондон, чтобы представить свету с началом сезона. Путешествия нам не по средствам. У моих родителей нет состояния, и матушка всерьез опасается за мое будущее. Мне не приходится рассчитывать на богатого поклонника, но ведь пастор не богат. И я бы предпочла выйти замуж по любви.

Брак по любви… Непозволительная роскошь для девушки вроде мисс Чаринг, будущее которой зависит от замужества. Ева подавила желание встряхнуть девицу за плечи и хоть немного вразумить. Кора вышла замуж по любви, но к чему это привело? Она кое-как перебивалась с шестью детьми и мужем, который норовил ее бросить, если уже не бросил. Их с Корой мать вступила в брак по любви, и Еве пришлось всю жизнь расхлебывать последствия этого решения. Сказать по правде, любовь представлялась ей недостижимой, как Лондон для мисс Чаринг. Далекой страной, куда ей никогда не попасть.

Ей вдруг вспомнились слова Хенни: «Вам стоит разок влюбиться, миледи, хотя бы для разнообразия».

Как будто речь шла не об опаснейшей затее наподобие ночной прогулки по задворкам Сент-Джайлз.

– Мне хотелось бы очаровать пастора, – заключила Джозефина. – Вы можете помочь?

Ева ослепительно улыбнулась, думая про себя: «Могу вообразить, чем окончится попытка заставить этого мужчину поступить вопреки его желанию».

– Я раскрою вам один секрет, мисс Чаринг. – Джозефина, затаив дыхание, наклонилась к графине. – Будьте собой. Старайтесь найти в каждом мужчине качества, которые вас восхищают, а затем покажите ему свое восхищение. Тогда всякий сочтет вас очаровательной. Молодые люди станут соперничать, добиваясь вашего внимания. Уверяю, у вас не будет недостатка в поклонниках. Возможно, увидев мужчин в ином, новом свете, вы неожиданно для себя оцените их достоинства, которых прежде не замечали.

Мисс Чаринг откинулась на спинку кресла, ошеломленная этим неожиданным откровением, ярким, как внезапно вспыхнувший свет. Она смотрела на Еву широко открытыми глазами, обдумывая совет.

– Вы так думаете? Правда? Я даже пастора смогу очаровать?

Ева подавила вздох.

– Я лишь открыла вам один из своих сокровенных секретов, – проговорила она, обойдя молчанием вопрос Джозефины.

– О, благодарю вас, леди Булман, – восторженно выдохнула мисс Чаринг и скороговоркой выпалила: – Знаете, мама говорит, что женщины в Пеннироял-Грин волнуются за своих мужей и за холостяков, с тех пор как вы поселились в Дамаск-Мэнор. Но я сказала им, что опасаться нечего. Вы, слава богу, были замужем за графом, прежде чем овдовели. Зачем вам их мужья? Или какой-то приходской священник? Верно?

– О, с мужчинами я покончила окончательно и бесповоротно. Теперь я лишь даю советы, как с ними обращаться, – заверила ее Ева. – Сильный пол меня больше не интересует. И спасибо, что вступились за меня.

– Миссис Снит будет счастлива это слышать! – радостно воскликнула мисс Чаринг. – И не стоит благодарности. Надеюсь, мы все же увидимся на балу. Может, вы скажете мне, верно ли я следую вашему совету.

Глава 13

Ева едва проводила Джозефину и собиралась вернуться к вышиванию, когда в гостиной вновь появился лакей.

– К вам еще одна посетительница, миледи. Некая мисс Эми Питни.

– Хорошо. – Ева ничуть не удивилась. – Проводите ее ко мне.

Просияв, Хенни вскочила, проворно убрала грязные чашки и, заменив их чистыми, поспешила ретироваться.

Мисс Эми Питни, в отличие от предыдущей гостьи, показалась довольно скоро. Каблучки ее туфель уверенно постукивали по мраморному полу. Должно быть, она жила в таком же богатом, а может, и в более роскошном доме.

– Добрый день, леди Булман. Надеюсь, я не нарушила ваших планов, заглянув к вам.

Судя по ее тону, она нисколько не сомневалась, что осчастливила графиню своим визитом.

– Рада видеть вас, мисс Питни. Хотите чаю? Его только что заварили.

– Благодарю вас, с удовольствием.

Ева наполнила чашки.

Ее забавляло, что девица Питни задирает нос. Похоже, высокомерием она пыталась возместить недостаток красоты. Однако Ева не назвала бы Эми непривлекательной. Ее длинное лицо с квадратным подбородком было по-своему интересным. Темные глаза под суровыми густыми бровями сверкали живым умом. К темным волосам удивительно шло элегантное зеленое платье для прогулок, скроенное и отделанное по последнему слову моды, безукоризненное – от изящных оборок по подолу юбки до цвета кружев.

Эми с любопытством огляделась. Ее взгляд задержался на портрете над камином.

– Я понятия не имею, кто это, – призналась Ева. – Наверное, следует дать ему имя.

Мисс Питни улыбнулась уголками рта, однако ее поза оставалась напряженной.

– Меня поразил успех, которого вы добились в доме О’Флаэрти, вам удалось справиться с детьми, – сухо заметила она, словно принимала на работу гувернантку.

Ева насмешливо приподняла бровь, но промолчала, решив, что небольшой щелчок по носу пойдет на пользу мисс Питни. Недавно Ева имела возможность убедиться, сколь действенным оружием может быть рассчитанная пауза – ей преподал урок настоящий виртуоз.

К чести мисс Питни, надо сказать, что она покраснела.

– Признаюсь, я пришла сюда не случайно. В беседе с миссис Снит вы обмолвились, что умеете добиваться желаемого. Вы уверяли, будто хорошо знаете мужчин и готовы поделиться опытом.

– Да, действительно, я это говорила.

Мисс Питни глубоко вздохнула, точно пловец перед прыжком в воду. Признание давалось ей нелегко.

– Я некрасива, – быстро проговорила она ровным, будничным тоном. – В отличие от некоторых, не хочу их называть. – Ее подбородок надменно дернулся вверх. – Я давно поняла, что воздыхатели не будут осаждать меня толпами. Мне следует рассчитывать только на свой ум (в противоположность некоторым, чьи головы набиты опилками) и на солидное состояние. Возможно, поэтому я ценю внимание мужчин больше, чем кривляки и ветреницы, которые беспечно играют чувствами других.

Ее голос сорвался на крик, и мисс Питни тотчас умолкла, плотно сжав губы. Лицо залилось краской. Казалось, она потрясена собственной вспышкой гнева.

Ева задумчиво прищурилась. Похоже, за внешней сдержанностью мисс Питни скрывалась буря страстей.

Быть может, Саймон Ковингтон, впадавший в столбняк при виде мисс Чаринг, вызвал эту бурю? Или же юная Питни очарована священником и готовится завести разговор о нем?

– У меня есть поклонник, и искренность его чувства не вызывает сомнений. Но он красив. Очень красив. И мне хотелось бы…

– Мисс Питни, можно дать вам совет?

Эми высокомерно нахмурилась, выставив вперед подбородок, явно недовольная тем, что ее перебили.

– Что ж, извольте.

– Некоторые из самых прославленных куртизанок не были красавицами в традиционном понимании этого слова. Секрет притягательности кроется во внутренней красоте, а не во внешней.

Ошеломленная мисс Питни замерла в неподвижности, тихо повторяя про себя:

– Секрет притягательности кроется во внутренней красоте, а не во внешней.

– Верьте в свою привлекательность, и она засияет. Мужчины, словно мотыльки, будут слетаться на ее пламя.

Возможно, в заключение Ева слегка преувеличила. Но мисс Питни надолго погрузилась в задумчивость. Ее озаренное надеждой лицо стало почти красивым – надежда придает лицам особую прелесть.

– Значит… я смогу очаровать даже… пастора? – Вооружившись новым знанием, юная Питни явно решила дать волю самым смелым своим мечтам. – Он умный человек и, несомненно, умеет проникать в сущность вещей, видеть скрытое от глаз там, где большинство замечает лишь то, что лежит на поверхности. Мне нравится беседовать с мужчинами о предметах по-настоящему занимательных, не люблю пустых разговоров. У меня всегда наготове какая-нибудь тема для обсуждения. Преподобный Силвейн приходит к нам на обед по меньшей мере раз в месяц, мой отец – местный врач, леди Уэррен. В прошлый раз мы вели прелестную беседу о ботанике. За пасторатом есть небольшой участок земли, скромное подспорье для приходского священника… а в минувшее воскресенье преподобный прочитал проповедь о любви к ближнему таким проникновенным голосом. Мне показалось… – Мисс Питни осеклась и добавила с печальной улыбкой: – Впрочем, не сомневаюсь, все до единой женщины в церкви решили, будто он обращается к ним.

Последнее замечание показывало, что мисс Питни в самом деле не глупа.

– Весьма оптимистическое предположение со стороны женщин Пеннироял-Грин, – дипломатично ответила Ева. – Приятно слышать, как мужчина говорит любезно и доброжелательно, в отличие от здешних мужей, которые не слишком высоко ценят своих жен.

– Когда вас долгие годы не замечают, вы становитесь на редкость внимательной к мелочам. Полагаю, это и случилось со мной, леди Уэррен. Возможно, вас не ввела в заблуждение воскресная проповедь, ведь вы знакомы… со многими мужчинами… и пастор, наверное, не кажется вам человеком редким и исключительным.

Эми выдержала паузу, надеясь, вероятно, что графиня охотно подхватит разговор о мужчинах.

Ева проспала воскресную проповедь, поэтому никак не могла ошибочно истолковать призыв пастора о любви к ближнему. Но мисс Питни заметила верно.

– После смерти графа, моего супруга, мужчины менее всего занимают мои мысли, – обдумав ответ, призналась Ева с горькой улыбкой. Она могла бы поклясться, что Эми Питни подавила вздох облегчения. Теперь не оставалось сомнений, что волнующая новость в самое ближайшее время дойдет до ушей миссис Снит и вскоре облетит весь городок, наполнив радостью сердца женщин Пеннироял-Грин. – А ваш поклонник, мисс Питни… нравится вам?

Эми беспокойно заерзала, задумчиво отстукивая кончиками пальцев дробь по чашке.

– Да, – тихо, почти удивленно сказала она и невольно рассмеялась. – По крайней мере, мне так кажется. Он обаятельный, обладает даром убеждения… у него прекрасные манеры. Порой мне не верится, что он искренне находит меня привлекательной. Конечно, он не делает и не говорит ничего, что убедило бы меня в обратном. И все же я боюсь. Меня мучит неуверенность. Мне следует благодарить судьбу, что такой человек оказывает мне знаки внимания, но… разве не естественно желание выйти замуж по любви? – О, Ева многое могла бы рассказать о том, что делает женщину желанной, помимо яркой индивидуальности. – Леди Уэррен, как вам удается распознать, искренен ли мужчина? Я надеялась, что вы, возможно, встретитесь с ним и скажете, что вы о нем думаете. Мне уже приходилось переживать разочарования в жизни…

Как распознать, искренен ли мужчина? Хороший вопрос. Ева помолчала, погрузившись в воспоминания. Ей пришел в голову возможный ответ: «Мужчина, несомненно, искренен, если, выиграв вас в карты, женится на вас, к изумлению и ужасу всех своих знакомых». Много мужчин желали обладать ею, и еще больше мечтали о ней лишь потому, что этого жаждали их знакомые. Но Ева понимала: существует лишь один верный ответ. Искренен тот мужчина, что отказывается играть в игры. Тот, кто не умеет флиртовать, всегда говорит, что думает, и не судит других. Тот, кого смущает лесть и смешат восторженные похвалы. Тот, кому хочется довериться, кто проводит свои дни, устанавливая изгороди, выслушивая жалобы и утешая несчастных. Тот, кто слишком занят подлинно важными делами, чтобы играть в любовь ради забавы.

Такой человек не станет лицемерить.

– Искренние мужчины действительно встречаются крайне редко, – тихо произнесла она. – Если мне посчастливится получить приглашение на городской бал, я непременно выскажу вам свое мнение о вашем поклоннике, мисс Питни. И все же прошу, верьте в свою привлекательность.

– Благодарю вас, леди Уэррен.

«Эта девушка могла бы стать преданным другом», – подумала Ева.

Проводив мисс Питни до дверей, она вышла в сад, чтобы помахать ей.

Ева долго стояла, глядя вслед гостье. Потом довольно вздохнула: утро выдалось весьма удачным. Она запрокинула голову. Огромные облака, пронизанные золотистыми солнечными лучами, казались перламутровыми. Ева заметила лопату с длинным черенком, прислоненную к садовой скамейке. Должно быть, ее оставил садовник. «Наверное, он засыпал мышиные норы или что там еще делают садовники? – лениво подумала Ева. – Почему бы мне не стать страстной садовницей, любительницей роз? Похоже, увлеченной поклонницы вышивания из меня не выйдет».

Ева сладко потянулась и собиралась вернуться в дом, но внезапный шорох в кустах заставил ее застыть на месте. Она осторожно повернулась.

Куст рядом с ней ходил ходуном.

Ева испуганно попятилась, сдерживая крик. Затем в ужасе замерла, беспомощно прижав руку к горлу, – куст угрожающе раскачивался, будто пытался выдернуть из земли корни и двинуться в атаку.

Метнувшись к скамейке, Ева схватила и вскинула на плечо лопату, готовясь сразиться с дьяволом, засевшим в кустах.

Куст качнулся в последний раз, и из-за ветвей показался преподобный Силвейн. Выбравшись на дорожку, он принялся невозмутимо отряхиваться.

Лопата выскользнула у Евы из рук и упала на землю.

– Дьявол…

Ева полоснула пастора гневным взглядом. Ее сотрясала дрожь. Сердце бешено колотилось.

– Нет, не дьявол, – мягко возразил преподобный. – Вы разочарованы? – Он весело ухмыльнулся. – Признаюсь, я сам разочарован. Вы не закричали на меня по-ирландски. И даже не назвали «чертовым священником».

Еву одолевало искушение именно так и поступить. Любой другой мужчина на месте этого несносного человека выглядел бы глупо и нелепо, выбравшись из кустов. А он походил на молодого сатира или лесного духа. Зеленые листья, запутавшиеся в его золотистых волосах и приставшие к плащу, лишь придавали живописности его облику.

– Наверное, я начинаю привыкать к вашим внезапным появлениям из ниоткуда. Однако мне хотелось бы знать, почему вы прятались в кустах у моего дома.

– Я не прятался. Просто я кое-что уронил, и оно закатилось в кусты, вот мне и пришлось искать его на земле.

– Вы уверены, что ринулись в кусты не потому, что пытались скрыться от мисс Эми Питни, которая несколько минут назад вышла из моего дома?

– Должно быть, обостренная интуиция заставила меня обронить некий предмет, закатившийся в ваши кусты, именно в тот миг, когда мисс Эми Питни покидала дом.

– Господь определенно на вашей стороне.

Пастор криво усмехнулся в ответ.

– У меня есть доказательство, – он протянул Еве банку. – Это сливовый джем. Женщины Пеннироял-Грин щедро одаривают меня… как вы сказали на торгах? «Всем лучшим, что только есть в женщинах и чем по праву гордится наша великая страна». Моя кладовая переполнена.

Ева снисходительно взяла банку.

– Как я понимаю, вы рады избавиться от одного из подношений, всучив его мне.

Адам рассмеялся, и Ева вдруг поняла, что именно этого смеха недоставало, чтобы так хорошо начавшийся день заиграл всеми красками, став по-настоящему прекрасным. Она смущенно умолкла, чувствуя в сердце странную дрожь.

– Эми умная девушка, – осторожно произнесла она после небольшой паузы.

– Да, – равнодушно согласился пастор.

– Вы ей нравитесь, – лукаво добавила Ева, поднимая глаза. Как ни нелепо, ей захотелось увидеть выражение лица преподобного.

Он протяжно вздохнул.

– Мисс Питни старается изо всех сил, хотя в этом нет надобности. Ей вовсе не нужна ботаника, чтобы очаровывать. Она прелестна безо всяких ухищрений.

– Я это подозревала. – Не заметив на лице пастора признаков влюбленности, Ева, как ни странно, почувствовала облегчение. – Сегодня я дважды принимала гостей. И за это мне следует благодарить вас, – объявила она с торжеством в голосе.

– Рад это слышать. – Слова Адама прозвучали так мягко и ласково, так искренне, что Ева едва не покраснела. В его глазах, словно в зеркале, сияло отражение ее радости.

– Возможно, вас не удивит, преподобный Силвейн, что девушки Пеннироял-Грин приходят ко мне за советом о мужчинах.

Адам, отряхивавший плащ от листьев, на мгновение замер.

– Вот как? – медленно проговорил он с откровенной тревогой.

– Я не вправе назвать вам имя первой девушки, а от второй вы скрывались в кустах. Каждой из них я посоветовала лишь быть самой собой. Это едва ли не самый универсальный совет из всех, что я получала.

– И, возможно, самый опасный из всех, что я когда-либо давал. – Ева не удержалась от улыбки. – Я принес вам кое-что еще. Потому-то я и здесь. – Он достал книгу из кармана плаща. «Надеюсь, это не Библия», – мелькнула у Евы еретическая мысль.

– «Греческие мифы», – прочла она вслух, когда пастор вручил ей книгу. – Какая жалость, а я было решила, что это разговорный французский.

Она бросила быстрый взгляд из-под ресниц, проверяя действие своих слов.

Пастор слабо улыбнулся, качая головой.

– Я подумал, что вас, возможно, заинтересуют подвиги Геракла.

Ева слегка нахмурилась, напрасно стараясь разгадать выражение его лица. Ее сердце взволнованно замерло.

– Подозреваю, вы пытаетесь что-то мне сказать, преподобный?

– От вас ничего не скроешь, леди Булман. Миссис Снит считает, что до сих пор вам успешно удавалось подавлять греховные побуждения, чему немало способствовал усердный труд и самопожертвование…

– Вы разочарованы?

– Я только что присутствовал на собрании, посвященном подготовке к зимнему балу. Мне сообщили, что дамы собираются дать вам новое поручение. Сегодня после обеда. Если у вас нет других планов.

– Прежде чем меня сочтут «достойной» войти в местное общество, – смиренно проговорила Ева, стараясь не допустить в голосе ни капли яда.

– Уверен, вы сочтете это задание детской игрой.

– Вам уже известно, в чем оно заключается?

– Да. Я назвал бы его… «Схватка с Немейским львом». Если продолжать аналогию с подвигами Геракла. Немейский лев, приняв обличье прекрасной женщины, заманивал воинов в пещеру, а затем, обратившись в огромного зверя, пожирал их, отдавая кости Аиду, владыке царства мертвых.

Наступило недолгое молчание.

– Весьма предусмотрительно со стороны льва делиться трофеями с Аидом, – тихо произнесла Ева.

– Я нравлюсь леди Фенимор, – мягко добавил Адам.

Должно быть, так звали Немейского льва.

Глаза пастора лукаво блеснули. Он вскинул руку, чтобы стряхнуть листья с волос, и Ева заметила багровую струйку у него на запястье. Манжета рубашки пропиталась кровью. Сердце графини гулко застучало.

– Преподобный… у вас идет кровь.

На лице Адама отразилось замешательство. Он поднес к глазам руку, удивленно разглядывая алые пятна.

– Наверное, оцарапался шипами боярышника, пока…

Ева тотчас подскочила к нему.

– Покажите, – потребовала она.

Адам беспрекословно повиновался, расстегнув запонку и приподняв рукав.

– Должно быть, колючки поранили кожу через рубашку.

– Прекрасно. Значит, ампутация не понадобится. – Ева лучезарно улыбнулась пастору. – Держите руку вот так и старайтесь не запачкать кровью рубашку еще больше. Сомневаюсь, что у вас найдется дюжина запасных. Идемте со мной.

Она повернулась, не сомневаясь, что преподобный последует за ней. Когда Ева говорила повелительным тоном, никто не решался ей прекословить. Даже у священника не хватило бы духу.

Адам молча подчинился.

Ева повела его мимо небольшого огорода, засеянного зимними овощами, к кухонной двери.

Кухня оказалась пуста, но аромат лепешек миссис Уилберфорс еще витал в воздухе. Рассеянные солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, ложились расплывчатыми пятнами на буфеты, печь, стол и стулья, играя дрожащими тенями – розовато-лиловыми, серыми, жемчужными и угольно-черными. Казалось, Еву с Адамом окутало само облако, спустившееся с небес на землю.

– Вам придется снять сюртук, – тихо приказала Ева.

Пастор замер в нерешительности. Не сводя с нее глаз, он медленно снял плащ и, набросив его на спинку стула, стянул сюртук.

Ева замерла, скованная странным смущением. Она стояла на уютной теплой кухне, наблюдая, как раздевается пастор. В этой сцене было что-то глубоко личное, интимное. На мгновение Ева почувствовала себя совсем еще юной девушкой.

Быстро отвернувшись, она подошла к полке и принялась перебирать склянки с наклейками, пока не нашла одну с надписью «Зверобой».

Потом поставила на стол лохань и наполнила ее водой.

Пастор молча опустился на крепкий деревянный стул, придвинутый к старому дубовому столу.

– Давайте-ка поднимем вам рукав повыше.

Ева села напротив него, взяв в руки лохань.

Адам принялся закатывать рукав, обнажая руку. Ева следила за ним, затаив дыхание, словно наблюдала за торжественным открытием памятника. Почему при мысли о том, чтобы прикоснуться к коже Адама, ее вдруг охватило жаркое волнение? Его оголенная рука казалась до странности уязвимой. Медленные, осторожные движения, которыми он засучивал рукав, придавали этому действию значительность, будто на глазах у Евы совершался некий загадочный ритуал. Она невольно залюбовалась светлой кожей пастора, тронутой золотистым загаром. Широкие сильные запястья, длинные изящные пальцы, загрубелые ладони человека, не чурающегося никакой работы, голубые вены, в которых бурлила упрямая горячая кровь, – все в нем завораживало взгляд. Должно быть, Господь недосмотрел или решил пошутить, наградив священника столь соблазнительной внешностью.

Ева невольно вообразила, как он снимает с себя и остальную одежду, и смущенно откашлялась.

Царапина оказалась довольно глубокой.

– У вас есть платок? Или вы раздаете их прихожанам, как галстуки?

– У меня нет платка, – улыбнувшись, тихо отозвался он.

Жестом фокусника Ева медленно сняла с шеи фишю, прикрывавшее грудь, и погрузила в воду.

Пастор застыл в неподвижности.

Ева наклонилась вперед, чувствуя, что его взгляд прикован к ее корсажу.

– Пожертвовав галстуком, вы подали мне вдохновляющий пример, – она украдкой посмотрела на Адама сквозь полуопущенные ресницы.

Тот не ответил. Оглушенный, бесчувственный ко всему, он не сводил глаз с ее груди.

Ева осторожно промыла царапину от запекшейся крови. Адам терпеливо ждал, покорный, как ребенок.

– Рана не глубокая, – заключила она. – Зашивать не понадобится.

Пастор слишком хорошо владел собой, чтобы потерять голову из-за ее груди, несомненные достоинства которой признавали даже завистники. Ева не сомневалась, что он довольно скоро справится со своими чувствами. Однако на его руке с крепкими, будто железными мышцами под шелковистой кожей отчаянно бился пульс. Могучая воля этого человека была под стать его мускулам. Еву вдруг охватило безрассудное желание защитить его. И острая радость от того, что она может сделать для Адама хотя бы эту малость – промыть его рану.

– Вы делали это прежде, верно? – в голосе пастора слышалась легкая хрипотца. По его губам скользнула слабая улыбка.

– О, множество раз, преподобный.

– Вам… приходилось присматривать за братьями и сестрами.

– Да.

Адам нерешительно помолчал.

– Нелегко было растить их без родителей?

Рука Евы, сжимавшая фишю, на мгновение замерла. В словах Адама звучало не любопытство, а подлинное волнение. Он хотел узнать о ней как можно больше. От радости и страха у нее перехватило дыхание.

– Пожалуй, я не задумывалась, трудно мне или легко… просто продолжала жить и делала, что от меня требовалось. Ведь кроме братьев и сестер у меня никого больше не осталось. Они моя семья. Я готова отдать за них жизнь.

Адам кивнул.

Ева чувствовала кожей его пристальный, внимательный взгляд. Она смотрела только на рану, но по ее телу разливался жар.

Наконец она подняла глаза.

– Мэри О’Флаэрти рассказала мне о своем умершем ребенке, преподобный Силвейн. Она очень благодарна вам.

Лицо Адама мгновенно стало непроницаемым.

– А-а, – протянул он.

Такое случается с ним в минуты глубокого волнения, догадалась Ева. Он уходит в себя, не желая выслушивать слова благодарности за доброту. Такая же сцена разыгралась после аукциона, когда она поблагодарила пастора за то, что тот купил имбирный пирог. Возможно, для него это нечто естественное, само собой разумеющееся.

– Трудно быть священником? – тихо спросила она.

Адам горько усмехнулся, вопрос застал его врасплох. Он тяжело вздохнул, словно подыскивая подходящие слова.

Ева вдруг поймала себя на том, что ждет затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем. Ей страстно хотелось узнать хоть что-нибудь об этом человеке.

– Пожалуй, я не задумывался, трудно мне или легко. Это моя жизнь. – Они посмотрели друг на друга, обменявшись улыбками. Адам невольно повторил слова Евы.

– Порез больше не кровоточит. Сейчас будет немного щипать. – Отложив в сторону безнадежно погубленное фишю, Ева взяла склянку с мазью из зверобоя. Зачерпнув лекарство, она нанесла его на царапину. Ее пальцы замерли, – кожа Адама оказалась удивительно теплой и нежной. «Я касаюсь его кожи», – мелькнуло у нее в голове.

Адам даже не поморщился.

– Леди Булман?

– М-м?

– Почему двое?

Ева замерла, будто пол под ней вдруг исчез, и она повисла в воздухе.

Почему двое мужчин, спросил Адам. Он хотел знать.

А Еве хотелось, чтобы он знал.

– Мне были нужны деньги, чтобы заботиться о семье. А играя на сцене, не наживешь богатства, преподобный Силвейн.

– Почему? – настойчиво, нетерпеливо повторил пастор. В его голосе слышалось волнение, едва ли не отчаяние.

Еву охватило смятение. Сдержанная, как и Адам, она не привыкла делиться своими чувствами и мыслями. Раскаяние и сожаление – непозволительная роскошь для женщины, которая всегда обдумывала каждый свой шаг, пытаясь выжить в этом жестоком мире. Как дикий зверек, остерегающийся людей, Ева не решалась довериться Адаму.

– Почему я выбрала этих двух мужчин или почему я не стала добродетельной швеей, горничной или цветочницей? – произнесла она чужим, дрожащим голосом.

– И то и другое, – отрывисто бросил Адам.

Она протяжно вздохнула.

– Шить я не умела, а на жалованье горничной или заработок цветочницы не прокормишь семью, нам пришлось бы голодать.

– А мужчины? – спросил пастор мягким, ласковым голосом, манящим, словно дорога, по которой хотелось идти хотя бы только для того, чтобы увидеть, куда она ведет.

В этот миг Ева вдруг поняла, что с Адамом можно чувствовать себя в безопасности. До известной степени, разумеется.

Она попыталась справиться с волнением.

– Ну, понимаете… Шеймус оказался в беде. Не по своей вине, конечно. Как всегда, – сухо добавила она. – Мой брат – само очарование, у него доброе сердце, но он бывает немного… взбалмошным. Одним словом, он оказался в тюрьме. Один влиятельный господин, член парламента, обещал вызволить Шеймуса, если я соглашусь бросить сцену и стать его любовницей. Он сдержал слово: мой брат вышел на свободу и с тех пор шатается по стране, ввязываясь во всевозможные истории мне на горе. А второй мужчина… пожалуй, можно сказать, добился моего расположения богатством и влиятельными связями.

Ева подняла глаза, стремясь угадать по лицу пастора его мысли. Разумеется, лицо Силвейна оставалось непроницаемым, словно маска.

Однако он с напряженным вниманием слушал ее исповедь.

– Мой первый покровитель весьма любезно дал мне свободу, расторгнув наше соглашение, – он начинал стареть, и ему захотелось уйти на покой, переехать за город. После этого я смогла посылать больше денег Коре. Понимаете, я тревожусь за Кору. Это моя сестра. У нее столько детей и вдобавок… Затем второй мужчина познакомил меня с графом Уэрреном, за которого я вышла замуж.

Ева умолкла. В комнате повисла тишина.

Адам сидел неподвижно, с застывшим лицом, лишенным всякого выражения.

Ева почувствовала, как кровь горячей волной прихлынула к щекам.

– Я понимаю, моя история ужаснула бы почти всех ваших знакомых. Однако она мало чем отличается от истории жизни многих молодых женщин, которых подтолкнула к замужеству нужда, преподобный Силвейн. Моя судьба могла оказаться куда более плачевной. Вспомните Мэри О’Флаэрти. Оба моих покровителя были достойными людьми. И я предпочла бороться, чтобы выжить и спасти своих близких от неминуемой смерти в нищете.

Ева принялась медленно, осторожно накладывать мазь на рану. Она ждала вердикта. А в роли судьи выступал тот, кто уверял, что никогда не судит.

Адам не показывал своих чувств. Рука его вовсе не казалась напряженной. Мягкий рассеянный свет придавал кухне уют, создавая ощущение покоя.

В наступившей тишине Ева вдруг необычайно остро почувствовала, что близость Адама и тепло его кожи действуют на нее как настойка опия. Ее вновь охватило опасное желание сбросить с себя броню, раскрыться, слиться с ним, раствориться в нем.

– Порой судьба не оставляет нам выбора, и мы следуем единственно возможным путем, однако наши поступки, даже подсказанные любовью, делают нас отверженными, – тихо произнес пастор.

Медленно подняв голову, Ева встретила его взгляд.

В глазах Адама читалось понимание, и ей внезапно открылось: никто не расспрашивает священника о нем самом. Никто не видит его подлинного «я». Прихожане стремятся найти ответы на свои вопросы, их волнуют собственные желания и нужды. Пастор для них – человек, достойный доверия, обладающий определенными качествами, такими, как доброта, надежность и красивая наружность. Они находят в нем то, в чем нуждаются.

И она не исключение.

– Вы, должно быть… одиноки, – вырвалось у нее. Она не добавила: «как и я». Ева знала, что Адам угадал ее мысль.

И почему только ей казалось, что его синие глаза похожи на тихие озера? Впрочем, вода наделена могучей силой, она вольна подбросить ввысь на гребне или затянуть на дно, швырнуть в пучину или вынести на спасительный берег.

– Две, – прошептал он. В его тихом голосе слышалась решимость шахматиста, сделавшего ход. Губы Евы удивленно приоткрылись. – Это и мое число, леди Булман.

Они посмотрели друг другу в глаза.

Ева сидела так близко, что могла различить крошечный шрам около его уха. Или разглядеть, что его черные ресницы золотятся на концах. Рассматривая лицо Адама, она вдруг ощутила острую щемящую боль.

За окном начал накрапывать мелкий дождь.

Всего лишь две. Да он сама невинность. В отличие от всех остальных мужчин, которых она знала. Должно быть, Адам об этом догадывался. И все же Ева не могла избавиться от назойливых мыслей, которые лезли ей в голову. Ее терзало незнакомое грубое чувство ревности. «Кто сжимал тебя в объятиях? Кто ощущал тяжесть твоего тела? Вкус твоих губ? Радость близости? Чьи обнаженные ноги сплетались с твоими ногами? Кто видел, как твои сомкнутые ресницы темными полукружиями ложатся на щеки, а золотистые кудри рассыпаются по подушке, когда ты спишь? Чье лицо царапала по утрам пробивающаяся щетина на твоих щеках? Какой ты, когда теряешь голову, преподобный Силвейн?»

– Как долго это длилось? – выдохнула она.

Казалось, время застыло. В вязкой тишине слышалось только их дыхание, в глазах друг друга они видели свое отражение. Пальцы Евы замерли на руке Адама. Его пульс участился, и ее сердце забилось быстрее. Его теплое дыхание коснулось ее лица.

А в следующий миг грудь Адама дрогнула. Он глубоко вдохнул, собирая волю в кулак. Потом медленно, с усилием отвел руку.

Откинувшись на спинку стула, он повернул голову к окну. Его ладони прижались к столу, костяшки пальцев побелели от напряжения. На горле дернулся кадык.

Он не смотрел на Еву. Словно боялся, не доверяя себе.

– Мне нужно навестить одного прихожанина, – тихо произнес он.

Ева понимала: Адам только что спас их обоих.

Он медленно поднялся, будто раненый или пьяный. Схватив со стула сюртук, продел руки в рукава.

Ева молча кивнула, испытывая облегчение и странную тяжесть в голове. Если бы Адам прикоснулся к ней, она бы погибла.

И стоило ей прикоснуться к нему… случилось бы то же.

Она встала следом за ним. Чувствуя себя потерянной, обнаженной. Не находя сил заговорить.

– Спасибо, что залатали меня, – сказал Силвейн с легкой печальной улыбкой.

«Спасибо, что смутили мой покой», – горько усмехнулась про себя Ева, борясь с навалившейся слабостью.

– О, я знаю массу полезных вещей и много чего умею.

О боже… после всего, что произошло, ее слова прозвучали как непристойный намек.

На губах преподобного скользнула улыбка.

– Охотно верю. Надеюсь увидеть вас в доме О’Флаэрти.

– Да. Мне дали понять, что в качестве награды я, возможно, получу приглашение на празднество с музыкой и танцами, которое состоится через две недели или около того. Если, конечно, меня сочтут достойной.

Пастор долго надевал шляпу, как будто, водрузив ее на голову, рассчитывал вернуть себе здравомыслие и самообладание. Затем смерил Еву долгим хмурым взглядом, от которого ей вдруг стало трудно дышать, будто грудь сдавило железным обручем.

– Я великолепно танцую, леди Булман, – тихо произнес он.

В его голосе слышалось и обещание, и предостережение.

Вежливо притронувшись к полям шляпы, Адам вышел за дверь.

– Это не… пастор там вдалеке? Идет в нашу сторону по лужайке? – спросила Джозефина.

Миссис Снит, мисс Питни и мисс Чаринг, вытянув шеи, выглянули из окна экипажа, катившегося по дороге к усадьбе леди Булман.

Это и впрямь оказался преподобный. Дамы приветливо помахали ему, однако тот их не заметил. Ландо поравнялось с ним, но пастор словно ослеп и оглох. Он не услышал ни скрипа колес, ни грохота подков.

– Только посмотрите на выражение его лица, – проговорила миссис Снит. – Он погружен в свои мысли. Наверное, ему открылось божественное откровение.

– Не похоже, – задумчиво протянула мисс Питни.

– Замечательный человек, – решительно припечатала миссис Снит.

– Как вы думаете, куда он направляется? – Джозефина с тоской проводила глазами преподобного.

– Прямиком на небеса, – строго осадила ее миссис Снит.

– А откуда, по-вашему, он вышел? – полюбопытствовала мисс Питни.

Все три дамы повернули головы в ту сторону, откуда появился преподобный Силвейн.

Дорожка вела к Дамаск-Мэнор.

– Пасторский долг для него превыше всего, – изрекла миссис Снит тоном, не терпящим возражений. Как будто надеялась силой убеждения заставить свои слова обернуться чистой правдой.

Глава 14

Два часа спустя миссис Снит, мисс Джозефина Чаринг и мисс Питни доставили Еву к дому «Немейского льва».

– Леди Фенимор – пожилая вдова. Она любит гостей, поскольку уже не в силах покидать дом. Вы могли бы развлечь ее чтением вслух, – предложила миссис Снит. – Что-нибудь поучительное пошло бы на пользу вам обеим. – Она сунула Еве в руки раскрытую Библию. Один из стихов был отмечен карандашом.

– Она сущий кошмар, – доверительно призналась мисс Чаринг, понизив голос, чтобы ее не услышала миссис Снит, которая успела отойти на несколько шагов. – Жуткая старуха. Если вы не плакали с самого детства или вовсе отроду не пролили ни слезинки, она найдет способ довести вас до слез. Даже мисс Питни рыдала, а у нее сердце, уж вы мне поверьте, холоднее льда и тверже оливковой косточки.

– Мне просто камфара щипала глаза, – надменно возразила мисс Питни. – Комната леди Фенимор пропитана этой дрянью.

– Ее дочь Дженни неплохо держится, учитывая все обстоятельства, – продолжала Джозефина. – Она уверяет, будто мать не всегда была такой, однако другой я старуху не помню. Но ей определенно нравится наш пастор. – В голосе мисс Чаринг явственно слышалось: «А кому он не нравится?»

Возле дома леди Фенимор дамы покинули Еву, обещав вернуться за ней через два часа.

Застенчивая молодая женщина по имени Дженни, дочь леди Фенимор, проводила гостью в дом, чуть более просторный и внушительный, чем Дамаск-Мэнор. Оглядевшись, Ева не заметила обглоданных костей несчастных жертв «Немейского льва».

Она вошла в душную, жарко протопленную комнату. В камине пылал огонь, шторы были раздвинуты, и в широкие окна вливались потоки света. Посередине спальни на массивной кровати лежала старая женщина, обреченная на неподвижность.

– А, так вы, верно, та самая шлюха, о которой судачит вся округа.

Огромные, небесно-голубые глаза с издевкой глядели на Еву. Похоже, миссис Фенимор пользовалась своим почтенным возрастом, чтобы скандализировать окружающих, находя в этом утешение на склоне лет. Она со злорадным удовольствием ожидала ответа.

– Неужели обо мне все еще судачат, леди Фенимор? – любезно осведомилась Ева. – Вообще-то шлюхам платят за услуги. А мне уже долгие годы никто не платит. Боюсь, теперь меня уже не назовешь этим словом.

Леди Фенимор недоверчиво прищурилась.

– Значит, теперь вы занимаетесь этим ради удовольствия?

– А вы можете назвать причину более вескую?

Пожилая дама не сразу нашлась с ответом.

– Ради продолжения рода, – заносчиво и слегка раздраженно заявила она после минутной заминки. – Я дала жизнь нескольким детям, знаете ли.

– Разумеется. Рождение детей – прекрасная отговорка, чтобы заниматься любовью. Хочу предложить вам загадку, леди Фенимор. В чем, по-вашему, основное различие между шлюхой и женой? – Леди Фенимор надолго задумалась. – В уровне мастерства, – подсказала Ева.

И, черт возьми, старуха улыбнулась. В ее глазах мелькнул лукавый огонек.

– Все мы делаем это за деньги, если уж на то пошло, – признала она. – Продаем себя, выходя замуж. Возможно, ваш путь еще не самый худший. Почему они отправили вас сюда? Пытаются свести меня в могилу раньше времени или никак не могут решить, какую еще глупую курицу ко мне послать?

– Судя по вашему виду, леди Фенимор, вам пока рано задумываться о могиле.

Сердито сверкнув глазами, пожилая дама медленно чуть приподняла дрожащую голову. На мгновение она застыла, упираясь в матрас высохшими руками, словно готовилась сорвать голову с плеч и швырнуть в Еву, как пушечное ядро.

Потом бессильно рухнула на подушки. По ее губам скользнула улыбка.

– Наверное, у вас была интересная жизнь, – проговорила Ева.

– Не такая интересная, как ваша, моя дорогая. Когда вас не сдерживают границы морали, вы вправе избрать любой путь и испытать многое, что недоступно большинству из нас.

– Глупым курицам, как вы изволили выразиться?

Леди Фенимор снова улыбнулась, явно довольная.

– Вы не одна из них, правда? Вы не курица?

– Боюсь, я никогда не могла позволить себе подобную роскошь.

– Дорогая моя, почему вы здесь? Что у вас общего с этими нудными дамами из комитета, помешанными на добрых делах, – на помощи бедным, а также несчастным дряхлым старухам вроде меня? – Она озорно усмехнулась.

– Я недавно переехала в Пеннироял-Грин, леди Фенимор, и хочу завести друзей. Похоже, помощь бедным – прекрасный способ избавиться от скуки.

– Бросить вас мне на съедение – поступок отнюдь не дружеский, не правда ли? Я бы сказала, они пытаются избавиться от вас, поскольку вы осмелились выразить желание подружиться с этими благочестивыми ханжами. Должна заметить, довести их до слез до смешного легко. А потому скучно. Видите ли, я прикована к этой кровати, и мне приходится донимать их, чтобы хоть как-то развлечься.

– Что ж, шлюхи куда выносливее, чем многие воображают. Уверяю вас, леди Фенимор, я не захнычу, можете смело меня поддевать.

Почтенная дама зашлась кудахтающим смехом, который вскоре перешел в кашель. Когда приступ прошел, она бессильно откинулась на подушки. Ее веки дрожали.

– Вот, возьмите, – мягким ободряющим голосом заговорила Ева, протягивая ей платок.

Несколько минут прошло в молчании. Ева обвела глазами комнату, ища тайные знаки, которые подсказали бы ей историю жизни хозяйки.

– Я слышала, вы вышли замуж за графа, – прошелестела старуха.

– Да. Но потом он умер. Я горевала о нем.

– Примите мои соболезнования, дорогая, – с искренним сочувствием отозвалась леди Фенимор и добавила со свойственной ей прямотой: – Говорят, это вы его убили.

– У него не выдержало сердце. Он слишком рьяно исполнял супружеские обязанности.

– А-а, плотские радости на брачном ложе.

– Готова поклясться, в былые дни вы тоже не были монашкой, леди Фенимор.

Пожилая леди испуганно встрепенулась.

– Вы говорили с пастором?

– О, так вы тоже делитесь с ним своими секретами? Похоже, так поступают все. Однако, не сомневаюсь, он умеет хранить чужие тайны.

– Преподобный Силвейн – хороший человек, – произнесла леди Фенимор и, помолчав, добавила: – Только, ради всего святого, не говорите ему об этом. Подобные вещи делают красивых мужчин несносными. Нужно постоянно трудиться, чтобы быть достойным человеком, я не хочу, чтобы наш пастор перестал к этому стремиться.

Еве невольно вспомнились слова Хенни о том, что Адам Силвейн лучше других мужчин. «Нужно постоянно трудиться, чтобы быть достойным человеком», – медленно повторила она про себя.

– Знаете, я никогда в жизни не встречала… наверное, вежливее было бы сказать «куртизанки»? Вам случалось влюбляться, дорогая? Или женщинам вашей профессии это запрещено?

– Ничто не запрещено, – многозначительно усмехнулась Ева. – Мне вручили Библию, чтобы я вам почитала. Может, начнем?

Леди Фенимор нетерпеливо отмахнулась.

– Я читала ее миллион раз. Вы любили своего мужа… простите, как вас зовут?

– Вы можете звать меня Евой. Я заботилась о нем.

– А-а. Значит, вы его не любили. Я это вижу по вашему лицу, дорогая.

– А вы любили своего?

– Да.

– Но не были страстно влюблены в него. Я тоже умею читать по лицам.

– Тише, моя милая.

– Кто же был вашим возлюбленным?

– А вы нахалка! – Леди Фенимор восхищенно всплеснула руками, но тотчас бессильно уронила их.

– Я думала, вы не выносите скуку.

– М-м-м. Знаете, вы напоминаете мне нашего пастора. И не только потому, что только вы двое меня и терпите. Вам обоим присуща особая… чистота, невинность.

Ева потрясенно округлила глаза.

– Никто еще не обвинял меня в невинности, леди Фенимор.

– Возможно, потому, что вас считают грешницей, а его праведником. Но, думаю, и та и другая стезя требуют известной отваги. И силы духа.

– Тому, кто уже одной ногой в могиле, тоже требуется отвага. – Старуха снова рассмеялась. – Подозреваю, визит к вам – своего рода испытание для меня, леди Фенимор. Что вы скажете нашим дамам?

– А вы хотите подружиться с этими людьми?

– Да, думаю, они мне нравятся.

Пожилая леди с сомнением склонила голову набок.

– Что ж, хорошо. Я скажу им, что вы исправно читали мне Библию. И попрошу, чтобы ко мне присылали шлюху как можно чаще, пока я жива.

– Я глубоко тронута, леди Фенимор.

– Можно подумать, в вашей прошлой жизни вас мало трогали… – сонно пробормотала почтенная дама. – Может, почитаете мне Библию? Давайте-ка. Мне нужно поспать. Выберите что-нибудь поскучнее. Полагаю, миссис Снит отметила вам отрывок.

– Эй, ликеры и наливки у дальней стены, – сказал Колин, верно угадав мысли Адама по выражению его лица. Тот прибыл на бал один.

В зале уже собралась внушительная толпа жителей Пеннироял-Грин и ближайших городов Суссекса.

– Я надеялся пропустить глоток чего-нибудь покрепче. Сегодня вечером мне не помешает взбодриться.

Адам не имел ничего против веселых сборищ, но его пугали бесчисленные пустые страницы бальных книжек и мечтательные, полные надежды женские взгляды, устремленные на него.

– Тогда минут через десять жду тебя в библиотеке, да смотри не попадись на глаза моему отцу по пути туда. Он терпеть не может, когда я без спросу прикладываюсь к его графинам.

Мистер и миссис Эверси, как, разумеется, и Редмонды, любезно предоставляли свой небольшой бальный зал для ежегодных празднеств. Подобных великодушных жестов обычно ожидают от столпов общества – почтенных семейств Пеннироял-Грин.

– Я с радостью выпил бы бренди. Присоединюсь к тебе сразу…

Адам умолк на полуслове, впившись глазами в женскую фигуру, стоявшую чуть в отдалении. Казалось, он только что опрокинул в себя целый графин лучшего бренди Джейкоба Эверси.

Его взгляд задержался на темных волосах графини, собранных в пышный узел на затылке. Кремовые лайковые перчатки до локтей облегали ее руки. Изящное платье открывало точеные плечи. Адам не заметил на ней драгоценностей. Его жадный взор подмечал каждую мелочь: мягкие линии, цвета, контрасты. Черный и перламутровый, кремовый и жемчужный. Изгиб шеи, округлость груди, очертания обнаженных плеч, тонкую талию, пышные бедра. Это прекрасное женское тело воплощало в себе великую силу земной любви, воспетую в «Песни Песней» царя Соломона. Рядом с ней все остальные гости казались лишь бледными тенями, она выделялась среди них, словно Полярная звезда на небесном своде.

Графиня стояла рядом с мисс Эми Питни. Обе женщины внимательно рассматривали бальные книжки. Ева еще не заметила Адама. Хотя сила его взгляда могла бы заставить вертеться флюгер, подобно яростному порыву ветра.

Колин проследил за его взглядом.

– Мисс Эми Питни выглядит сегодня прелестно, – с издевкой заметил он. Но Силвейн его не слышал. – Боюсь, ты собираешься направиться прямо к колдунье в лапы, Адам. Смотри-ка, ты уже сделал шаг в ее сторону, а вот и второй… еще шаг, и я официально брошу тебе обвинение: ты потерял голову… Адам! – Пастор остановился и оглянулся, встретив взгляд кузена. С лица Колина тотчас сбежала улыбка. – Старина… – Адам нетерпеливо поморщился и резко мотнул головой. Колин застыл в растерянности. – Пойми… эти люди подмечают любой пустяк. Они следят за тобой, дружище.

Однако Адам пропустил мимо ушей его предостережение.

– Я передумал насчет бренди, – коротко бросил он.

Колин окинул его долгим взглядом и, повернувшись, ушел, сокрушенно качая головой.

Адам не заметил его ухода.

«Думаю, вам следует одеться как можно скромнее, – посоветовала Хенни. – И незаметнее», – неуверенно добавила она, поскольку Еве никогда еще не удавалось не привлекать к себе внимания. Она выбрала платье с неглубоким вырезом и уложила волосы небрежным узлом на затылке. Ева не старалась быть на виду, соблазнять, очаровывать и обольщать. Даже монашка не выглядела бы скромнее, решила она.

И все же Ева знала, что к ней прикованы все взгляды. Она привыкла к этому. Привыкла играть свою роль в спектакле. На этот раз она решила не давать повода для пересудов, держаться чинно и благонравно, чтобы любопытная толпа потеряла к ней интерес, отвлекшись на собственные переживания и надежды, благо в бальных залах всегда кипят страсти, Ева хорошо это знала.

За минувшие две недели она сумела покорить жителей Пеннироял-Грин, хотя местное общество по-прежнему относилось к ней немного настороженно. Незаметно для себя самой она прониклась симпатией к этим людям. Ева несколько раз принимала у себя дам из благотворительного общества и навещала семью О’Флаэрти. Она посещала церковные службы и ни разу не заснула. Ей удалось укротить Немейского льва: возможно, впервые в истории городка леди Фенимор отозвалась о ком-то с искренним одобрением. Хотя Ева подозревала, что благосклонный отзыв старой леди мог показаться горожанам скорее угрозой, нежели похвалой.

– Он еще не прибыл. – Эми Питни с нетерпением посмотрела на двери в бальный зал. – Стоит с друзьями у входа, скоро они все будут здесь. О, его трудно не заметить, уверяю вас. Он красив, совсем как Эверси… при взгляде на него чувствуешь легкое головокружение. Иногда это даже немного пугает. Но… знаете, думаю, сегодня вечером он решится просить моей руки.

Эми говорила о своем поклоннике, но ее взгляд то и дело останавливался на молодом человеке, стоявшем в кружке других возле мисс Джозефины Чаринг. Та весело о чем-то щебетала. Временами она умолкала, с откровенным восторгом слушая одного из своих ухажеров. Молодой человек купался в лучах ее внимания.

На лицо мисс Питни набежала тень. Она с усилием улыбнулась, пытаясь изобразить безмятежность. Ева тотчас угадала, что обожание, с которым смотрел на Джозефину юноша, причиняет Эми мучительную боль.

– Вы знакомы с тем молодым человеком? – спросила она.

– Это мистер Саймон Ковингтон, наш сосед. Мы вместе выросли. Я знаю его… всю жизнь. – За словами Эми скрывалась глубокая душевная драма. – Его действительно влечет к этой вертихвостке. Бог знает почему.

– А вас влечет к нему? – спросила Ева.

Глаза мисс Питни испуганно округлились. Она плотно сжала губы, потом со вздохом сдалась.

– Как вы узнали?

– Я тоже наблюдательна, мисс Питни.

Эми с горечью усмехнулась.

– Знаете, я всегда любила его. Смотрела, как он бегает за Джозефиной, с тех пор как у нее… появилась пара округлостей, выпирающих из корсажа. Лет в четырнадцать.

– Как, по-вашему, у нее есть и другие качества, достойные восхищения? – сухо осведомилась Ева. – Мисс Питни, думаю, вы достаточно умны, чтобы понимать: я хорошо знаю, каково это, когда в женщине видят только красивую внешность и ничего больше. Одни вас страстно желают, а другие презирают. Несправедливо, когда на вас не обращают внимания, потому что вы не верите в собственную привлекательность.

Мисс Питни растерянно захлопала ресницами. Должно быть, никто прежде не говорил с ней так резко и прямо.

К чести Эми, она смущенно покраснела.

– Вообще-то, Джозефина довольно добрая. Она хорошая дочь и искренне заботится о бедняках Суссекса. Она предана друзьям, мы так долго были близкими подругами, что мне ее не хватает… но она даже не замечает Саймона, и я не могу ей этого простить. Он тихий, умный, мечтательный… у него масса достоинств. Я знаю, он глубоко страдает, видя, как она не сводит глаз с пастора, или молча наблюдая, как ее осаждают другие воздыхатели. Конечно, он мне об этом не рассказывает. Но я это вижу. Я свыклась с мыслью, что он относится ко мне иначе, чем я к нему, и едва ли когда-нибудь ответит взаимностью. Я не дурочка, как Джозефина, которая, несмотря ни на что, еще надеется выйти замуж по любви, хотя у нее всего одно бальное платье, перешитое не раз и не два – вы только взгляните на ее подол! В подобных вещах нужно быть практичной и реально смотреть на вещи.

Эми упрямо вздернула подбородок, будто приказывая чувствам утихомириться.

Ева знала, что умные девушки часто пытаются смягчить сердечную боль доводами рассудка. Но ей никогда прежде не приходилось слышать эхо собственной жизненной философии. «В подобных вещах нужно быть практичной». Слова Эми неприятно поразили ее. Еве не хотелось бы услышать такое от любимого человека, однако всю жизнь она исповедовала этот принцип.

«Меня вынуждали обстоятельства», – сказала себе графиня. Хотя, возможно, когда-то у нее был шанс. Она невольно задумалась, как вышло, что необходимость переросла в привычку, а затем обернулась трусостью.

Ей вспомнились слова Хенни: «Может, вам стоит разок попробовать – влюбиться наконец?»

Еву вдруг охватило смятение и растерянность, она почувствовала себя беззащитной, словно ребенок, оказавшийся один, без родителей, в шумном бальном зале, полном расфранченных гостей. Казалось, в своей бурной жизни она познала все. Но эта грань оставалась для нее непрочитанной страницей. И Ева понимала: существуют вещи, которым не научишься с помощью подражания.

Ее беспокойный взгляд вновь обшарил пеструю толпу – в который раз с тех пор, как она вошла в зал.

Адам Силвейн стоял в другом конце зала, глядя на нее с выражением, от которого сердце заколотилось, словно в груди вспыхнул и рассыпался огнями фейерверк. Буря противоречивых чувств поднялась в ее душе: надежда, тревога, обжигающая радость и предчувствие беды.

Ей отчаянно хотелось крикнуть Адаму: «Не смотрите на меня так!». Его взгляд пронизывал пространство, как пробивается сквозь тьму ослепительный свет фонаря. Казалось, фигура Евы ярко освещена этим взглядом.

Разумеется, пастор не мог не привлечь внимание публики.

Ева с усилием заставила себя отвернуться. Это далось ей нелегко. Она на мгновение замерла, пытаясь унять бешеное биение сердца.

И тотчас заметила, что мисс Питни внимательно наблюдает за ней. Ева вдруг с замешательством поняла, что понятия не имеет, как долго длилась эта немая сцена – скрещение взглядов, в котором угадывалось слишком многое. Мисс Питни молчала.

Ева прерывисто вздохнула. Теперь она знала, что сказать девушке.

– Ваш поклонник должен испытывать к вам… чувство, которое вы испытываете к Саймону, мисс Питни. Думаю, вы хотите видеть мистера Ковингтона счастливым, и если он мечтает лишь о том, чтобы мисс Чаринг ответила ему взаимностью… значит, так тому и быть. Конечно, вам решать, стоит ли прислушаться к моим словам. И лишь вам судить, искренны ли чувства вашего поклонника.

Похоже, Эми понравился совет Евы.

– Я представлю его вам, когда он появится. – Мисс Питни улыбнулась, и улыбка сделала ее по-настоящему прелестной.

«Надеюсь, этот воздыхатель заставит мисс Питни улыбаться чаще», – подумала Ева.

Графиня подошла к столу, где разливали пунш. Там стояла мисс Чаринг, с тоской разглядывая блюда с сандвичами. Заметив Еву, она радостно просияла.

– О, добрый вечер, леди Уэррен! Как чудесно, что вы пришли. Знаете, я последовала вашему совету. Сегодня вечером я стараюсь находить в джентльменах черты, достойные восхищения. Мне даже удалось обнаружить нечто привлекательное в мистере Генри Гранди. А это, поверьте мне, было нелегко. Мне кажется, он носит корсет, иначе ему нипочем не удалось бы застегнуть рубашку на огромном животе.

– Правда? – рассмеялась Ева. – Прекрасная новость, мисс Чаринг. И что же вам понравилось в мистере Гранди?

– Меня поражает упорство, с которым он посещает все увеселительные мероприятия, с тех пор как овдовел. Это так трогательно, не правда ли? Я сказала, что восхищаюсь его стойкостью и запасом жизненных сил.

– В самом деле? Что же он ответил?

– Ну, знаете… – Мисс Чаринг наклонилась ближе и доверительно шепнула: – Он покраснел. А потом робко пригласил меня на танец. Это так мило. Я бы согласилась, но все мои танцы уже обещаны. Пришлось извиниться перед ним, ответив отказом. Может быть, вам захочется потанцевать с мистером Гранди? Поскольку вы не стремитесь обзавестись еще одним мужем, да и вообще не интересуетесь мужчинами, вы сделали бы доброе дело, танцуя с теми, кто не ищет себе жену, или с кавалерами, которым все отказывают. Ведь вы такая добрая.

«Вы такая добрая». Ева растерялась и невольно растрогалась, услышав эти слова.

– Признаться, мне еще не приходилось быть утешительным призом. В этом есть прелесть новизны! Приятно чувствовать себя полезной. Вдобавок мне всегда хотелось потанцевать с джентльменом, который носит корсет.

Джозефина неуверенно улыбнулась, будто никак не могла решить, шутит ли графиня или говорит всерьез. «Благослови Господь людей, лишенных чувства юмора», – пришло в голову Еве.

– И знаете… я нашла в мистере Саймоне достоинства, которых прежде не замечала. – Джозефина посмотрела в другой конец зала, где стоял Саймон Ковингтон, стройный, как молодое деревце. На его длинном выразительном лице сверкали задумчивые темные глаза, пожалуй, самая привлекательная черта его внешности. Взгляд этих горящих глаз не отрывался от мисс Чаринг. – Он хорошо умеет слушать. Это говорит о его чуткости, верно? А глаза у него… карие, – мечтательно протянула Джозефина.

– О да, вне всякого сомнения, – подтвердила Ева.

– И еще он смеется, стоит мне сказать что-нибудь забавное. И всегда спрашивает о здоровье моей матушки.

– Похоже, у этого молодого человека масса замечательных качеств. Вы сказали ему что-нибудь лестное?

– Видите ли… я попыталась. Но, странное дело, леди Булман… когда он посмотрел на меня минуту назад… у меня вдруг пропал голос.

Ева улыбнулась Джозефине, искренне радуясь такому повороту событий. Привстав на цыпочки, она заглянула в бальную книжку мисс Чаринг.

– Вы, кажется, говорили, будто все ваши танцы обещаны. А я вижу, что вы еще не выбрали себе кавалера для вальса.

Джозефина заметно смутилась.

– Я всегда оставляю про запас один вальс, на случай если пастору вздумается меня пригласить, – призналась она, понизив голос. – Однажды я танцевала с ним. И едва доставала макушкой до его воротничка. – Мисс Чаринг задумалась. – Мне нравилось воображать, что меня удостоили почетного права пришивать ему пуговицы.

Почетного права… Ева вспомнила, как смазывала мазью царапину на руке Адама. Она испытывала чувство, похожее на гордость, будто добилась особой привилегии.

– Значит, один танец вы пока еще никому не обещали? – вкрадчиво осведомилась она.

– Просто… преподобный Силвейн – мужчина, которым хочется любоваться, ловить каждое его слово. Что же до Саймона… я вижу, что ему нравится смотреть на меня. И слушать меня. Рядом с ним я чувствую… словно… – Глаза Джозефины затуманились.

– Это добрый знак, когда вы не можете закончить фразу, говоря о мужчине.

– М-м, – рассеянно пробормотала мисс Чаринг, не сводя глаз с Саймона.

– Наверное, преподобный Силвейн будет горько разочарован, если вы подарите вальс Саймону, – добродушно усмехнулась Ева, понимая, что Джозефина ее не слышит.

Мистер Саймон Ковингтон отделился от стены, которую подпирал, и направился к ним. Улыбка на его лице сияла так же ослепительно, как мыски его туфель.

Ева привыкла блистать, привлекать восхищенные взгляды, быть заметной, как сверкающая огнями люстра в бальном зале, однако Саймон, поравнявшись с ней, казалось, вовсе ее не увидел – так не задерживаясь, проходят, мимо стены, покрытой невзрачными обоями.

Порадовавшись, что Джозефина обратила наконец внимание на Саймона, чего тот, несомненно, заслуживал, Ева невольно обратилась мыслями к мисс Питни.

К той, что знала: любовь – редкий дар, благодать Господня. К той, которая предпочла надежду разочарованию, что требует великого мужества и отваги.

Ева смотрела, как Адам танцует с молодыми леди, жительницами городка. Он кружился с ними по залу, внимательно слушал их щебетание и отвечал, вероятно, что-то подходящее к случаю. Лица девушек лучились радостью. Рилы, кадрили и вальсы сменяли друг друга. Найдя себе укромное местечко возле стола с ликерами, Ева украдкой наблюдала за танцующими.

Впрочем, один танец она все же подарила джентльмену в корсете. Графиня решилась на это из чистого любопытства и еще, пожалуй, из желания сделать доброе дело, вдобавок никто не приглашал ее танцевать – считалось, что она все еще оплакивает покойного мужа и не желает предаваться увеселениям. Корсет мистера Гранди скрипел, как седло, даже музыка не могла заглушить этот кошмарный звук. Однако Джозефина оказалась права – он действительно держался храбро.

Неожиданно для себя Ева обнаружила, что нисколько не скучает по льстивой толпе воздыхателей, добивавшихся ее внимания, по ревнивым и завистливым взглядам, по интригам и флирту, по привычной жизни, которая давно утратила для нее былое очарование. Вдали от всей этой мишуры и показного блеска она чувствовала необычную легкость, почти невесомость. Стараясь держаться как можно незаметнее, Ева направилась к огромной чаше с пуншем и, встав возле стены (по иронии судьбы, по соседству с внушительным мраморным бюстом Геракла), принялась тайком следить за всеобщим весельем.

До нее долетел обрывок разговора трех юных леди – они, хихикая, строили догадки, кто та счастливица, которой выпадет честь танцевать вальс с преподобным. Должно быть, вальсы с пастором ценились особенно высоко, и каждая леди в зале мечтала оказаться в числе избранных.

– О, леди Уэррен! – раздался позади знакомый голос. – Какое счастье видеть вас в Пеннироял-Грин!

Оглянувшись, Ева увидела Колина Эверси.

Негодник выглядел великолепно, как и прежде. Все тот же озорной огонек плясал в его насмешливых глазах цвета морской волны. Высокий красавец, наделенный ленивой грацией, он сохранил былое изящество. Пожалуй, с годами его лицо стало чуть более жестким и суровым, впрочем, время никого не щадит.

Колин поклонился, а Ева присела в реверансе – в их позах и жестах сквозила одинаковая шутливая ирония.

– Превосходно выглядите, Колин.

– А вы ослепительны, как всегда, Ева. Помнится, когда я видел вас в последний раз, вы… распевали фривольную песенку о пиратах? Или это было в тот вечер, когда в опере давали «Мистраль» с синьорой Ликари в главной роли, а публика только и говорила, что о вас и вашем платье?

– Когда я видела вас в последний раз, вы исчезли с помоста виселицы в клубах дыма.

Колин кивнул, признавая, что стрела Евы попала в цель. У них обоих было весьма бурное прошлое.

– Сожалею о вашей утрате, леди Булман. Приношу вам свои искренние соболезнования. Уэррен был славным малым.

Слова Колина прозвучали грубовато, но они были сказаны от души.

– Спасибо, – отозвалась Ева.

– Возможно, о вас еще сложат песню в лондонском свете, если это вас утешит.

Ева выразительно возвела глаза к потолку.

– Едва ли это послужит мне утешением, разве что снова заставит поволноваться, так что спасибо, Колин, но я, пожалуй, откажусь. Я знаю множество слов, рифмующихся со словом «вдова».

– Песня обо мне тоже не слишком меня утешила. Однако она с каждым годом становится все длиннее.

– Я недавно пела ее как колыбельную, укачивая ребенка О’Флаэрти. Живя в Пеннироял-Грин, то и дело слышишь об Эверси. – Колин не удержался от смеха. Подняв бокал с ликером, он легко коснулся им бокала Евы. – Полагаю, вас можно поздравить с женитьбой, мистер Эверси, – добавила она.

– Благодарю вас. Представьте, мне пришлось заново склеивать свое сердце, после того как вы его разбили.

Ева состроила насмешливую гримаску.

– Если я что-то и разбила, так это бесконечную цепь ваших легких побед.

Колин весело ухмыльнулся.

– Кстати, об О’Флаэрти и колыбельной… я слышал, вы увлеченно творите добро вместе с нашей достопочтенной миссис Снит и ее женским батальоном?

– Верно.

– И, занимаясь благотворительностью, проводите массу времени в обществе моего кузена, преподобного Силвейна.

На мгновение Ева ошеломленно застыла. Потом медленно повернулась к Колину. Их взгляды скрестились. Ева почувствовала, как в душе закипает гнев.

– Выкладывайте все начистоту, Колин.

– Он не похож на нас с вами, Ева. Он из другого теста. Адам наделен чувством юмора, но легковесным его не назовешь. Он для вас всего лишь развлечение. Если у вас есть сердце, найдите себе другую игрушку. Потому что добром это не кончится. Кто-то непременно пострадает.

Еву захлестнула волна ярости и боли. Горькая, обжигающая, как дешевый джин.

«Если у вас есть сердце».

В глазах ее вспыхнул опасный огонек, дыхание стало прерывистым. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не наговорить Эверси грубостей.

– Откуда вам знать, из какого теста я, Колин? – отчужденно произнесла она, чеканя слова так, словно выкладывала в ряд кирпичи.

Эверси окинул ее долгим взглядом, потом коротко кивнул, признавая, что допустил оскорбительный выпад, однако не извинился. Выражение его лица не смягчилось.

– Мой кузен… – Губы Колина скривились в угрюмой гримасе. – Один из немногих по-настоящему достойных людей, которых я знаю, Ева. Вот и все.

Она смотрела на него не отрываясь.

«А я недостаточно хороша? Недостойна? Я погублю его? Да как ты смеешь?»

Ева резко отвернулась. Невысказанные слова тяжелым набухшим комом застряли в горле, мешая вдохнуть.

Каково это, когда кто-то волнуется, как бы вам не причинили боль?

Ева знала: Колин искренне тревожился за Адама. И, несмотря на жгучую обиду, она не могла его в этом винить. Она сама, не раздумывая, бросилась бы на защиту своих близких.

Однако это вовсе не означало, что она обязана пускаться в объяснения или давать Эверси обещания.

Ева не ответила. Замкнувшись в холодном молчании, вскинув голову и повернувшись к Колину в профиль, она продолжала наблюдать за танцующими.

– Желаю вам приятного вечера, леди Балмейн, – тихо произнес он после долгой паузы и, поклонившись, удалился.

Закрыв глаза, Ева тяжело привалилась к стене и замерла рядом с мраморным Гераклом. Раздираемая бурей чувств, погруженная в свои мысли, она оставалась неподвижной, пока не закончилась кадриль.

Ева надеялась, что ей удалось скрыться от любопытных взглядов. Но стоило разомкнуть ресницы, она увидела перед собой широкую мужскую грудь, шею и узел галстука, некогда принадлежавшего графу Уэррену.

Перед ней стоял Адам Силвейн. Разумеется, он нашел бы ее где угодно.

А в следующий миг оркестр заиграл третий, заключительный вальс.

Глава 15

Ева вдруг почувствовала, что не в силах выговорить ни слова. Скованная робостью, она лишь молча смотрела на Адама.

– Что-то не так? – тотчас спросил он. В его голосе слышалась решимость немедленно исправить всякую несправедливость, огорчившую Еву.

Должно быть, лицо графини еще пылало от гнева и обиды. Он заметил темное пламя в ее глазах.

– Вовсе нет. Я просто прихожу в себя после зажигательного танца с джентльменом в корсете.

– Но вы танцевали с ним уже давно, а потом вдруг исчезли.

Значит, он тоже наблюдал за ней, как и она за ним. Еву восхитила прямота, с которой Адам признался в этом, не притворяясь, не прибегая к уловкам.

– Я так давно не танцевала, что, наверное, уже разучилась.

– О, я превосходно танцую. Со мной вам нечего бояться. – Ева не смогла удержаться от улыбки. Наступила пауза, трогательная и волнующая. – Я надеялся, что вы окажете мне честь, согласившись подарить мне вальс, леди Уэррен.

Казалось, время вдруг замедлило бег.

Адам смотрел на нее своими бездонными глазами.

«О, преподобный Силвейн, вам не следовало приглашать меня. Я не могу. Мы не можем», – пронеслось у нее в голове. Но, сказав это вслух, Ева признала бы, что между ними существует особая связь. Ей не хотелось заводить этот разговор здесь, в шумном бальном зале, среди толпы. А возможно, разумнее было бы вовсе избежать объяснений. Она могла бы просто сослаться на головную боль или пожаловаться, что подвернула лодыжку. Общество Пеннироял-Грин относилось к ней настороженно. Дамы крайне неохотно приняли ее в свой круг. Они пристально следили за каждым ее шагом. Ничто не могло укрыться от их внимания.

Разумеется, Адам это знал.

Вокруг него вились, словно пчелы, незамужние молодые девушки, мечтавшие станцевать вальс с пастором. Весь вечер они с замиранием сердца ждали, когда начнется танец, гадали, кого пригласит преподобный, и каждая надеялась, что счастье выпадет ей. Еву охватила зависть. О, если бы она могла хоть на краткий миг снова стать невинной. Если бы могла влюбиться. Глупо, безрассудно, безоглядно, не думая о последствиях. Она скользнула бы в кольцо его рук и порхала по залу, даже не сознавая, что по ее пылающему лицу можно прочесть все чувства.

Не сводя глаз с Евы, Адам протянул руку. Ее узкая ладонь сама собой описала плавную дугу и легла на его локоть. Легко и естественно, как опускается на цветок пчела. Нельзя убежать от судьбы.

Пастор повел ее в глубину зала, и Еве показалось, что она ступает по облаку.

Ведя Еву танцевать, Адам испытывал странное чувство гордости обладателя, словно охотник, которому удалось поймать редкую, драгоценную и прекрасную птицу.

Его переполняло счастье и изумление. Все в ней вызывало у него восхищение. Легкий румянец на щеках, смущение, заставившее ее опустить глаза, и быстрый взгляд, которым она одарила его, овладев собой. Рука пастора обнимала графиню за талию, он видел, как вздымается ее грудь в такт дыханию, чувствовал тепло ее тела. Ему отчаянно хотелось теснее прижать Еву к себе, чтобы ощутить, как она трепещет в его объятиях. Ее рука в его ладони казалась маленькой и хрупкой, как крыло ласточки, а ведь эта женщина сумела укротить сорванцов О’Флаэрти, покорить леди Фенимор, да и весь Лондон; ей удалось выжить в зловонных трущобах Сент-Джайлз.

Чувства захлестывали Адама, как бурная река, мешая говорить.

Молчала и Ева, не сводя глаз с его лица.

Пастор и графиня, кружась, скользили по залу под жадными, пристальными взглядами толпы. Легкие, грациозные, они составляли прекрасную пару. Оба хранили серьезность, не улыбались и почти не разговаривали. Не слишком внимательный наблюдатель мог бы решить, что они едва скрывают скуку, равнодушно отдавая дань вежливости.

Однако, приглядевшись, каждый заметил бы, что они неотрывно смотрят друг на друга.

– Как ваша рука? – спросила наконец Ева.

– Лучше.

Адаму не хотелось говорить. Не хотелось думать. Только чувствовать.

Ева улыбнулась.

– Сегодня вы удивительно разговорчивы.

– А вы восхитительны.

Он произнес это так серьезно и так внезапно, что Ева снова надолго умолкла.

Графиня прерывисто вздохнула, и Адам ощутил, как по ее телу пробежала легкая дрожь.

– Спасибо, – отозвалась она.

И Адам отчего-то рассмеялся. Глаза Евы изумленно раскрылись, словно она вдруг увидела чудо. Казалось, графиня очарована его смехом и хочет запомнить этот миг.

Адам улыбнулся ей, а она улыбнулась в ответ, восхищенно качая головой.

– Вы в самом деле прекрасно танцуете.

– Я никогда не лгу.

– А что еще вы делаете столь же хорошо, преподобный?

Их тела лишь слегка соприкасались, но властная, неукротимая сила влекла друг к другу, и игривый вопрос Евы прозвучал неожиданно серьезно. Почти как вызов.

Графиню сковал страх.

Рука Адама, обнимавшая ее за талию, напряглась, словно окаменела. Глаза потемнели почти до черноты.

– Все, – тихо произнес он. – Не забудьте, я никогда не лгу.

На этом разговор иссяк.

Они продолжали скользить по залу, с каждым шагом приближаясь к опасной черте, за которой зияла бездна.

Музыка стихла, и волшебный мир, созданный их фантазией, задрожал и распался, рассеялся, словно утренний туман.

Адам неохотно вернулся к реальности. Жизнь грубо ворвалась в царство его грез, бальный зал внезапно наполнился шумом, красками, людской толчеей. Адам поклонился графине, и та присела в реверансе. Они держались чопорно, как самые обычные жители обыкновенного городка, которые только что танцевали невинный вальс, словно не на них смотрели женщины изо всех уголков зала – кто с подозрением, кто с тоской, а кто и с гневным осуждением.

Адам проводил Еву туда, где стояли Эми Питни и Джозефина Чаринг. Похоже, девушки наконец помирились. На их порозовевших личиках блуждали тихие рассеянные улыбки, полные надежды. Адам заподозрил, что виной тому стоявшие рядом молодые люди.

Мистера Саймона Ковингтона Адам хорошо знал. Ковингтон был одним из прихожан и всегда охотно приходил на помощь, когда Суссекскому обществу попечения о бедных требовались добровольцы. Худощавый и жилистый, довольно сильный с виду, он страстно любил чтение и слыл человеком ученым. Сын деревенского сквайра, Саймон, подобно Адаму, вырос среди собак, лошадей, охотничьих ружей и книг.

Мужчина, стоявший рядом с Эми, ничуть не походил на Ковингтона. Все в нем – от покроя одежды и сияющих блеском туфель до точеного греческого профиля и живописных байроновских кудрей – выдавало жителя Лондона. В ленивой позе сквозила уверенность. Он стоял, заложив руки за спину и небрежно выставив вперед ногу. При виде Адама он любезно улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. В его учтивости чувствовалась надменность титулованной особы, почтившей своим присутствием суссекскую деревенщину. Но серые глаза смотрели пронзительно, не упуская ничего. Лицо столичного гостя поражало какой-то пугающей, дьявольской красотой. Даже самый придирчивый взгляд не нашел бы в его наружности ни малейшего изъяна. Ни слабого подбородка, ни носа картошкой, ни оттопыренных ушей, ни капризно выпяченной губы или крохотного шрама. Казалось, этот молодой человек сошел с полотна вдохновенного художника.

Заметив его, Ева застыла, как статуя. Ее рука безвольно упала, соскользнув с локтя Адама. Глаза впились в лицо незнакомца.

Тот смотрел на нее с таким выражением, что в Адаме пробудилось чувство весьма далекое от христианского милосердия: ему захотелось броситься вперед и вцепиться мерзавцу в горло.

Взволнованная, радостная Эми представила своего поклонника.

– Леди Булман, преподобный Силвейн, позвольте познакомить вас с лордом Хейнсвортом.

К досаде Адама, Хейнсворт оживленно проговорил:

– Счастлив видеть вас вновь, леди Уэррен. Рад знакомству, преподобный Силвейн.

Поборов неприязнь, Адам вежливо поклонился.

Не слишком внимательный человек, возможно, не заметил бы, как окаменела спина Евы, как превратилось в холодную маску ее лицо, хотя губы по-прежнему улыбались, глаза сияли.

Но проницательная мисс Питни, в глазах которой отражались надежда, гордость, уязвимость и заносчивость, что-то уловила. Улыбка сбежала с ее лица, уступив место растерянности.

– Здравствуйте, лорд Хейнсворт. – В голосе Евы слышался холод, словно знакомство с молодым человеком оставило не самые приятные воспоминания.

По крайней мере, Адаму хотелось в это верить.

– О, так вы… уже знакомы? – Мисс Питни пыталась изобразить улыбку, но на ее лице проступила тревога.

Джозефина с Саймоном безучастно смотрели на них, почти не слушая.

– Я был другом покойного графа Уэррена, мы изредка встречались с графиней в Лондоне. Пользуюсь случаем снова принести вам соболезнования, леди Уэррен. Какая тяжелая утрата. Мы все скорбим вместе с вами.

– Вы очень добры, – отозвалась Ева бесстрастным, словно заученным тоном. – Это в самом деле горькая утрата.

Она смотрела на Хейнсворта неподвижным взглядом, не мигая, будто боялась хоть на мгновение закрыть глаза в его присутствии.

Тот тоже сверлил ее взглядом.

Снова заиграла музыка, и Хейнсворт заговорил. В его манерах появилась какая-то вкрадчивость, голос лился мягко и легко, словно дорогой коньяк.

– Я пришел поздно, и Эми, то есть мисс Питни, уже обещала этот танец другому. Вы не согласитесь быть моей дамой, леди Булман? Окажите милость. Если это возможно. Ради дружбы, которая связывала нас с покойным графом Уэрреном.

Было бы верхом неучтивости отказать ему. Это понимали все.

Ева колебалась недолго.

– Извольте, – сказала она, улыбнувшись.

Подобную улыбку способна изобразить любая опытная актриса.

– Хотите взглянуть на мой шрам, Ева? Рана прекрасно зарубцевалась. Знаю, некоторых женщин восхищают подобные вещи.

Еву чуть не передернуло от отвращения. Она не желала прикасаться к Хейнсворту. Не желала много лет назад, когда тот предложил щедро заплатить за эту милость, впервые встретив ее в театре «Зеленое яблоко». И тем более не желала теперь, хотя и скользила с ним по залу с натянутой вежливой улыбкой. Рука Хейнсворта покоилась там, где чуть ранее лежала ладонь Адама Силвейна, и это доставляло Еве еще большие мучения, потому что своим прикосновением негодяй осквернял то, что было для нее священным.

Возможно, она не обладала выдающимся талантом певицы, но людей видела насквозь. Этого лорд Хейнсворт и не смог ей простить.

– Никто не вынуждал вас драться на дуэли, виконт. Вы сами приняли это глупое решение.

– Ах, Айви, – снисходительно протянул тот, и ей захотелось пнуть его побольнее в самое уязвимое для мужчины место, да вдобавок не один раз. – Речь шла всего об одной ночи. О большем я не просил. И я предложил вам приличную сумму! А затем рискнул своей жизнью ради вас.

Ева раздраженно закатила глаза.

– Два скучающих аристократа стреляли друг в друга ради забавы. Это не значит «рискнуть своей жизнью» ради меня. Вы лишь красовались перед другими мужчинами.

– Признайтесь, Айви, встретив меня впервые, вы не остались равнодушны.

– Это было до того, как я поняла, что вы привлекательны лишь снаружи.

Лорд Хейнсворт издал короткий смешок.

– Я изменился, Айви. Теперь я влюблен.

Ева смерила виконта презрительным ледяным взглядом, давая понять, что знает подлинную цену его искренности.

Они кружились в танце, уже не скрывая враждебности.

– Почему вы выбрали Эми Питни? Она милая, достойная девушка. А вы не обладаете ни одним из этих качеств.

Хейнсворт остался невозмутимым.

– Она мне нравится. У этой достойной девушки весьма значительное состояние, а ее отец мечтает о титуле для дочери и не прочь породниться с виконтом, пусть даже обедневшим из-за непомерных трат, связанных с содержанием обширных фамильных владений.

– Скорее из-за бесчисленных карточных долгов. Вдобавок вам дорого обходятся необычные вкусы и склонности в том, что касается женщин.

Глаза виконта злобно сверкнули.

– У нее незавидное будущее. В этой глуши ей не найти приличной партии. Она появлялась в лондонском обществе во время нынешнего сезона и, кажется, минувшего, но вернулась ни с чем. Я собираюсь спасти Эми от печальной участи старой девы. Осчастливив ее в постели, подарив ей неизгладимые воспоминания, я вернусь в Лондон, и мы будем жить раздельно, каждый своей жизнью, как большинство женатых пар. О, я умею вести себя пристойно. В конце концов, мисс Питни благовоспитанная девица из хорошей семьи. Она не какая-то оперная певичка или потаскушка. То, чего она не узнает, не сможет ее ранить.

– Однако со временем она неизбежно будет страдать, уверяю вас. Эми умная девушка.

– Ее прельщает мой титул. И восхищает моя внешность – вы заметили, как она краснеет, когда я рядом? Эми хочет, чтобы нас видели вместе. Что дурного в том, что меня привлекают ее деньги? У нее их тьма-тьмущая. Уж вы-то должны меня понять.

Ева оставила без внимания последнюю реплику.

– Неужели ваша репутация настолько сомнительна, что вы решили попытать счастья в Пеннироял-Грин? Похоже, отцы богатых лондонских наследниц не жаждут заполучить вас в зятья? Я слышала, ваши финансовые дела в ужасном состоянии, но я не пожелала бы ни одной женщине разделить свою жизнь с вами. Я не позволю вам причинить боль Эми Питни.

Красивое лицо виконта побагровело от ярости. Он быстро взял себя в руки, но его пальцы больно сжали руку Евы.

– Так вы не верите, что люди меняются? Неужели? Странно слышать такое от вас.

Ева удивленно приподняла брови.

– Я нисколько не изменилась, Хейнсворт. Я была куртизанкой. Но это не душевный изъян. Изнасилование танцовщицы – дело другое.

Их взгляды встретились, в глазах обоих полыхала ненависть.

– Значит, она нашептала вам, будто ее изнасиловали? – лениво обронил виконт. – Актрисы любят сочинять слезливые небылицы. Энни О’Хара всегда была истеричкой.

Ева скользила по залу, не решаясь взглянуть на Адама Силвейна. Разговор с Хейнсвортом, прикосновения его пальцев вызывали у нее чувство омерзения, она боялась, что пастор прочтет это по ее лицу. Но воспоминания о пережитых мгновениях счастья, о чувстве защищенности, покоя и умиротворения, которое она испытала, танцуя с Адамом, заставили ее забыть об осторожности. Она украдкой посмотрела на него.

– Так-так, что значит для вас этот скверно одетый верзила священник, Айви? Видели бы вы свое лицо, когда он поклонился вам в конце вальса. – Ева не ответила. Она не желала слышать, как Хейнсворт произносит имя Адама. – Вам понравился танец, верно? – Виконт ехидно рассмеялся. – Думаю, я мог бы с легкостью изменить его мнение о вас. Меня все еще влечет к вам, Айви. Я знаю, уж вы смогли бы меня ублажить, исполнить любую мою прихоть. А я умею доставлять наслаждение даже самым пресыщенным женщинам. Это приходит с опытом.

– Как и французская болезнь, – живо парировала Ева.

Лицо Хейнсворта исказилось от бешенства.

– Не вздумайте расстроить мою помолвку, Айви. Или я уничтожу вас.

– Вы не можете уничтожить женщину, чья жизнь, как полагают многие, уже уничтожена, Хейнсворт. Мои друзья все знают обо мне. Говорят, молния не ударяет дважды в одно дерево, не так ли?

– Я и вообразить не мог, что вы так наивны. Лучше спросите себя: вы действительно верите, что мисс Питни простит вас, если вы разрушите ее мечты? Думаете, она поблагодарит вас, узнав, что меня прельстили ее деньги, а не женское очарование? Вы в самом деле полагаете, будто дурнушка захочет услышать из уст красивой женщины, что она ничего не стоит без своего богатства?

О боже… Ева понимала, что Хейнсворт прав.

Графиня слишком долго мешкала с ответом, и виконт понял, что она признает правоту его слов.

– Эми разумная девушка, – попыталась возразить Ева.

Хейнсворт издал короткий самодовольный смешок, и Ева с трудом поборола искушение наступить ему на ногу. Будь прокляты его безукоризненные туфли, чертыхнулась она про себя.

– Разумная девушка? Это словосочетание лишено смысла, поскольку заключает в себе логическое противоречие, леди Булман. Мое предложение остается в силе.

Как сказал Колин? «Ее неприглядное прошлое может всплыть в самый неожиданный момент, и тогда не миновать нового скандала».

Похоже, прошлое явилось в образе щеголеватого красавца, лондонского аристократа, чья загадочная усмешка заставила Еву нацепить на лицо ответную фальшивую улыбку.

На следующее утро после бала Адам уселся за стол, взял в руки перо и задумался. Он слышал, как миссис Далримпл возится на кухне, гремит посудой, месит тесто и многообещающе шлепает по нему скалкой. Кажется, она задумала испечь пирог, пустив в дело банку джема из обширных запасов пастора.

Адам собирался заняться счетами пастората и подумать, как можно использовать небольшой клочок примыкавшей к дому земли, чтобы увеличить свои скудные доходы.

Но вместо этого он продолжал вспоминать свой танец с Евой.

И думать о Хейнсворте.

И страдать.

Никто не посмел бы утверждать, что Адам Силвейн не способен делать несколько дел одновременно.

Кто такой этот Хейнсворт? И какую роль играет в жизни Евы? Определенно, этот мужчина что-то значил для нее. Адам видел, как Эми Питни, танцуя со своим кавалером, встревоженно вытягивала шею – искала глазами Еву с Хейнсвортом.

Эми, умная девушка, тоже почувствовала неладное.

После танца Ева внезапно исчезла, ни с кем не попрощавшись. Словно Золушка, которую спугнул бой часов. Весь остаток вечера Адам украдкой наблюдал за Хейнсвортом. Тот держался с невозмутимым спокойствием и учтиво улыбался, оказывая Эми Питни знаки внимания. Временами он понимающе усмехался, поглядывая на преподобного Силвейна.

Для Адама бал закончился с исчезновением Евы, однако правила приличия предписывали ему остаться, что он и сделал.

Итак, прошлое Евы настигло ее в Суссексе, но почему бы и нет? Она принадлежала к той породе женщин, из-за которых богатые, влиятельные, именитые мужчины совершают безумства – стреляются на дуэлях, швыряются деньгами и падают с балконов. Кто сказал, что в конечном счете она не предпочтет связать свою жизнь с одним из таких мужчин?

Эта мысль причинила Адаму жгучую боль, словно в сердце ему вонзили зазубренное лезвие. На мгновение он оцепенел, не в силах вздохнуть.

Кто сказал, что ей нельзя видеться с Хейнсвортом, пока тот в Пеннироял-Грин? Разве она не вправе вести себя, как ей вздумается? В конце концов, вдовы всегда пользовались определенной свободой. Хейнсворт воплощал в себе все, к чему она привыкла. Он человек из ее прошлого. Возможно, виконт напомнил ей о том, по чему она тосковала в суссекской глуши, что бы ни писали о ней в бульварных листках. Людская молва переменчива. Рано или поздно сплетники устанут перемывать косточки графине, нелепая история о Черной вдове наскучит читателям, и лондонский свет с радостью примет Еву.

Адам знал, что увидит ее днем в доме О’Флаэрти.

При мысли об этом во рту у него пересохло, дрожь предвкушения пробежала по телу.

Его вдруг охватила необъяснимая уверенность, что правда ему откроется… стоит лишь взглянуть в лицо Еве. По крайней мере, так он сказал себе.

– Пастор дома? Миссис Далримпл взяла на себя смелость впустить меня, поскольку я как-никак родственник.

Йен остановился в дверях кабинета.

– Для тебя – дома. Ты принес мне банки с вареньем или вышитые подушки?

– Так мне теперь нужно приходить с подношениями, чтобы добиться у тебя аудиенции? Что ж, я принес новость, которая, возможно, тебя заинтересует. Джона О’Флаэрти видели вчера вечером в трактире «Свинья и чертополох». Как тебе такой подарок?

Адам с протяжным вздохом откинулся на спинку кресла.

– Я предпочитаю варенье.

– Извини, старина. Я слышал, ты собираешься заниматься починкой их дома, и решил, что тебе следует это знать. Ведь может случиться всякое.

– Он пил?

– О да.

– Нед Хоторн подавал ему спиртное?

– Похоже, Джон принес флягу с собой.

Выронив перо, Адам вскочил на ноги. Чутье подсказывало ему, что осторожность не помешает. Появление О’Флаэрти не предвещало ничего хорошего. До назначенной встречи с добровольцами оставалось еще несколько часов, но Адам решил поспешить. Лошадь ждала его в сарае за пасторским домом.

Схватив со спинки кресла плащ, он торопливо продел руки в рукава.

Потом нерешительно замер. Ему не хотелось спрашивать, и все же он не смог удержаться.

– Кстати, Йен… тебе что-нибудь известно о лорде Хейнсворте?

– Хейнсворт… земель у него полно, а в кошельке пусто. То же можно сказать о многих аристократах, верно? Любит играть. Я не слишком хорошо его знаю, но мне этот молодчик не по душе. Слишком лощеный, если ты понимаешь, о чем я. А когда кто-то так и сияет глянцем, обычно это означает, что за внешним блеском он старается что-то скрыть.

Именно это пытался сделать и Йен. Он что-то утаил. Адам это чувствовал.

– Ты чего-то недоговариваешь.

Йен колебался, медля с ответом, потом вздохнул.

– По-моему, он стрелялся на дуэли из-за Евы… то есть леди Уэррен. Несколько лет назад. Но в те времена многие устраивали поединки, добиваясь ее благосклонности. Это даже вошло в моду. – Выражение лица Адама, должно быть, выдало его чувства. – Извини, дружище, – виновато проворчал Йен.

– За что? – сухим напряженным голосом осведомился Адам.

– За то, что ты сейчас испытываешь. Судя по твоему лицу, ты не в восторге.

Адам горько усмехнулся.

– Ты говорил с Колином?

– Я постоянно говорю с Колином, – невинным тоном отозвался Йен. – И самый дельный совет, который я могу тебе дать, – не привлекай к себе внимания. Эта тактика помогает в большинстве случаев. Если хочешь узнать побольше о Хейнсворте, рекомендую обратиться к одному малому по имени мистер Бартоломью Толливер, барристеру. Он живет в нескольких милях от города. Этот Толливер ведет кое-какие дела с Хейнсвортом, и сдается мне, что-то тут нечисто. Ну, мне пора. У меня назначена встреча с одним человеком. Я уже опаздываю. До свидания, кузен. Удачи тебе с О’Флаэрти и… во всем остальном.

Глава 16

– Хенни, ты уже давно хлюпаешь носом.

Ева на кухне укладывала в корзину гостинцы для О’Флаэрти: свежие кексы, испеченные миссис Уилберфорс, четверть круга сыра, несколько старых лондонских газет, чтобы делать из них адмиральские треуголки, и прочие мелочи. Между делом она отдавала распоряжения миссис Уилберфорс, которая, сидя за столом, составляла список покупок.

Хенни трубно высморкалась в большой носовой платок, прежде чем ответить.

– Здесь, в Суссексе, чересчур много зелени. Мои легкие привыкли к городской копоти.

– Кстати о грязи и нечистотах… ты ни за что не угадаешь, кто явился на бал вчера вечером. Лорд Хейнсворт.

Хенни застыла, глядя на Еву поверх скомканного платка. Потом ее лицо исказилось гримасой отвращения.

– Хотите, я сверну ему шею, как цыпленку? – с угрозой прошипела она. – Гнусный мерзавец.

– Он ухаживает за мисс Питни.

Хенни не на шутку встревожилась.

– За той богатой девчушкой с густыми бровями? Вы ведь расскажете ей о нем?

– А по-твоему, нужно?

– Вы же не хотите взять грех на душу? Боюсь, вам и без того нелегко будет уговорить святого Петра пропустить вас в небесные врата. Вам следует раскрыть девушке глаза.

Ева вздохнула. Она понимала, что должна сказать Эми правду. Ей хотелось бы отложить тягостный разговор, но приходилось спешить: Хейнсворт намеревался поговорить с отцом мисс Питни уже на этой неделе.

– Ну, а что касается предмета более приятного… вы танцевали с преподобным? – продолжала Хенни.

О, она танцевала с пастором. Всю ночь. В своих мечтах. Словно юная дебютантка, которой никогда не приходилось просыпаться рядом с храпящим голым толстяком, членом парламента.

Ева заметила, что миссис Уилберфорс настороженно застыла с пером в руке, обратившись в слух. Эта женщина, несомненно, заслуживала доверия, и все же ее сестра работала в доме Питни. Ни к чему сыпать зерно на жернова мельницы сплетен, рассудила Ева.

– Свежая почта пришла? – спросила она вместо ответа.

– Да, есть письмо для вас.

Ева взглянула на письмо, и у нее упало сердце. Еще одно послание от Коры.

Сестра обычно писала, когда случалось нечто неожиданное, чтобы сообщить новости или очень хорошие, или крайне скверные.

Поколебавшись, Ева набрала в грудь побольше воздуха и сломала печать.

Его нет уже неделю. У малютки Томми режутся зубы. Младшая девочка Ифа, немного похожа на тебя.

С любовью, Кора.

Отложив письмо, Ева глубоко задумалась. Сердце ее бухало в груди, словно молот кузнеца.

– Не будем заказывать говядину на этой неделе, миссис Уилберфорс, – вдруг произнесла она, хотя служанка только что вывела в своем списке покупок слово «говядина».

Не стоило тратиться на мясо лишь для себя и слуг.

Кора со своими бесчисленными детьми… как же они будут жить, если отец семейства так и не вернется? Еве едва хватало средств, чтобы поддерживать домашнее хозяйство. К усадьбе примыкал клочок пахотной земли, но работников, чтобы ее возделывать, не было. Как и желающих арендовать угодье.

Миссис Уилберфорс подняла голову от списка.

– Хорошо, миледи, – кивнула она. – Говядину я вычеркну.

Поскольку миссис Уилберфорс собиралась в город, Ева решила поехать вместе с ней в экипаже до лавки торговца сыром и пройти пешком остаток пути до дома О’Флаэрти. Они договорились, что на обратном пути через час-другой служанка заедет за ней.

– И еще, миссис Уилберфорс, не могли бы вы зайти к доктору и попросить каких-нибудь трав от кашля для Хенни? А может быть, у вас есть настойка или отвар?

– У меня заготовлен лечебный отвар. Но я загляну к доктору, миледи. Лишний совет не помешает, верно?

«Философия выживания», – отметила про себя Ева.

Выйдя из коляски, она напевая вполголоса, направилась к дому О’Флаэрти, помахивая корзинкой и наслаждаясь хорошей погодой. День выдался ясный, хотя и холодный. Свежий ветерок принес на холмы соленый запах моря.

Но, приблизившись к дому, Ева замедлила шаг. Что-то ее насторожило.

Над домом нависла странная, зловещая тишина. Казалось, сам дом затаился, припал к земле, как испуганное животное. Собака Молли не выскочила с лаем во двор, чтобы приветствовать гостью. Даже куры выглядели вялыми, притихшими. Впрочем, в последнее время их стали чаще кормить. Они с ленивым любопытством поглядывали на корзинку Евы и не стали клевать мыски ее туфель, пока она шла к крыльцу.

Ева ступала медленно, напряженно прислушиваясь к малейшему шороху. Ее пугал даже шум собственных шагов.

На середине двора из дома сквозь приоткрытую дверь до нее донесся пьяный мужской голос, визгливый и грубый. В ответ послышалось невнятное бормотание женщины, отчаянное, умоляющее. Дети молчали.

Остановившись, Ева замерла, словно загнанный в ловушку зверь. Она слишком хорошо знала этот злобный, свирепый тон. Ее сердце заколотилось о ребра, горло мучительно сжалось, грудь будто сдавило обручем. Казалось, воздух сгустился, превратившись в горячую лаву. Ева почувствовала, что задыхается.

– Я хочу знать, кого ты впускаешь в этот дом в мое отсутствие!

Ева неслышно толкнула дверь и вошла в дом.

В глубине комнаты она заметила детей, забившихся в угол. Собака, дрожа, съежилась у их ног. Рядом в колыбели беспокойно ворочался младенец.

Никто не смотрел в сторону двери.

Возле стола стоял, покачиваясь, коренастый мужчина с кирпично-красным лицом и всклокоченными волосами, когда-то огненно-рыжими, а теперь потускневшими до цвета ржавчины. По-бычьи наклонив голову, он грозно нависал над Мэри О’Флаэрти и рычал, брызгая слюной. Едва ли он отчетливо видел лицо жены. Еву обдало тяжелым запахом спиртного и застарелого пота.

– Что я тебе говорил о подачках, Мэри? Обо всей этой чертовой благотворительности? – Схватив большой ломоть хлеба, Джон О’Флаэрти с силой швырнул его на стол, и тот, подскочив, свалился на пол. Собака с тоской скосила на него глаза. – Принимаешь милостыню, как нищая! Теперь все в городе судачат, что я не могу вас прокормить! Вот что ты им напела? Тебе нравится делать из меня посмешище, да? Ну же, отвечай!

– Нет, Джон, – тихо проговорила Мэри. – Вовсе нет. Уверяю тебя. Просто с малышом…

Дальнейшее происходило стремительно. Джон О’Флаэрти отступил на шаг и высоко занес кулак, собираясь ударить жену в лицо. В этот миг Ева с пронзительным воплем влетела в комнату. Подходивший к дому Адам увидел эту сцену. Настигнув Еву в два больших прыжка, он схватил ее за талию. Она брыкалась, пытаясь вырваться, и Адаму пришлось не самым вежливым образом толкнуть ее к двери.

Пастор успел вклиниться между Джоном и Мэри. Удар пришелся ему в челюсть. Адам упал на одно колено, а голова его резко запрокинулась.

Ева испуганно ахнула.

О’Флаэрти машинально замахнулся снова, словно ветряная мельница, покорная воле ветра, но преподобный схватил его за запястье. Несколько мгновений мужчины пытались перебороть друг друга, затем пастор быстрым ловким движением заломил О’Флаэрти руку за спину. Тот вскрикнул, лицо его сморщилось и побагровело от боли.

В наступившей тишине слышалось лишь шумное дыхание мужчин. Из угла, где, сбившись в кучку, стояли дети, не доносилось ни звука.

– Послушайте, Джон, – ровным, тихим голосом произнес Адам, будто беседовал с соседом за чашкой чая. – Мы с вами оба знаем: стоит вам шевельнуться, и будет еще больнее. Я намного крупнее вас, вдобавок я трезв, а вы пьяны. Давайте рассуждать здраво: обстоятельства против вас. Перевес явно не на вашей стороне. – Похоже, слова пастора убедили Джона О’Флаэрти. Тот кивнул почти рассудительно, хотя вспухшие жилы на багровой шее выдавали его ярость. Не желая сдаваться без боя, он все же попытался вырваться, но тут же охнул от боли, подтвердив правоту преподобного Силвейна. – Я не позволю вам избивать жену. И не выпущу вас, пока вы не покинете этот дом. Мы с вами сейчас подойдем к двери, затем я выведу вас за порог, а дальше вы пойдете сами. Вы спуститесь с холма, пройдете по улицам мимо трактира и уберетесь прочь из города. Сюда вы больше не вернетесь. А если вы меня ослушаетесь и явитесь снова, мне придется вас отделать, – почти извиняющимся тоном добавил Адам. – Поверьте, мне ничего не стоит сбить вас с ног. Вам придется туго, Джон. Это будет похуже похмелья и продлится куда дольше. Можете меня испытать.

Джон О’Флаэрти помолчал, раздумывая.

– Я понял, – пробурчал он, уступая силе.

– Так что, идем?

Медленно, будто неуклюже танцуя странный вальс, они двинулись к дверям. Адам не ослаблял хватки: костяшки его пальцев побелели от напряжения, мышцы на руках вздулись. Джон О’Флаэрти шел покорно, словно признавал, что вел себя недостойно.

В нескольких футах от дома Адам резко выпустил его. Тот пошатнулся, с трудом выпрямился и, сокрушенно покачав головой, оглянулся на дом.

– Ступайте, Джон.

О’Флаэрти поплелся по дороге прочь. Адам проводил взглядом его удаляющуюся фигуру.

Потом ощупал лицо. Удар пришелся вскользь, однако едва не сбил его с ног. Наверное, будет синяк, решил Адам. Что ж, ему не впервой получать синяки. Окажись на месте пастора миссис О’Флаэрти, ей пришлось бы много хуже.

Лицо Мэри стало пунцовым от стыда.

– Простите, преподобный Силвейн, мне так жаль. Джон редко… то есть… только когда выпьет. Почти никогда… почти никогда в присутствии детей. Я…

Повернувшись, она бросилась к детям. Но те привыкли к выходкам пьяного отца, и даже самый маленький из них не плакал.

Капитан Кэтрин стояла в углу, обнимая за плечи жавшихся друг к дружке братьев и сестру. Собака, ростом почти с младшую из девочек, льнула к детям. В колыбели проснувшийся младенец беспокойно сучил ножками. Кэтрин сжимала в кулачке медальон с изображением святого Христофора.

– Капитанский орден леди Уэррен действует, мама! Отец ушел!

У Евы вырвался возглас боли, будто внутри у нее что-то надломилось. Повернувшись, она вышла из дома.

Мэри О’Флаэрти, забыв на время о пасторе, занялась детьми. Ей больше ничто не угрожало, и Адам последовал за Евой.

Графиня пересекла двор и остановилась под большим дубом. Прислонившись к стволу и запрокинув голову, она смотрела вверх сквозь оголенные ветви.

Адам привалился спиной к дубу рядом с ней – ствол был так широк, что там хватило бы места и для третьего человека. Дерево стояло не один век в этой долине и наверняка видело вещи похуже семейных ссор О’Флаэрти. Видело оно и людское счастье.

– «Почти никогда», – с горечью повторила Ева слова Мэри.

Адам не знал, что на это ответить. Несколько минут прошло в молчании.

– Почему они такие? – спросила наконец Ева вялым, безжизненным голосом.

– Они?

– Мужчины. Некоторые из них, – поправилась она.

Адам немного подвинулся, его плечо слегка соприкоснулось с плечом Евы, и он почувствовал, как ее напряжение спадает, сведенные судорогой мышцы расслабляются. Пастор замер в неподвижности, словно боялся спугнуть бабочку, опустившуюся ему на ладонь.

– Иногда людей ожесточает нищета, – тихо произнес он. – Мужчину охватывает беспомощность, его мучает мысль, что он не в силах содержать свою семью. Для большинства мужчин чувство беспомощности непереносимо.

– Вы тоже небогаты.

– О, обожаю, когда мне об этом напоминают.

Ева улыбнулась уголком рта. Ее рука потянулась к горлу, но бессильно упала. Она вспомнила, что медальон с изображением святого Христофора висит теперь на шее у капитана Кэтрин.

– Жаль, у меня нет сигары. В Лондоне я иногда покуривала, – призналась она. – Сигара успокаивает нервы.

– Я так и думал, что вы рассказали мне не обо всех своих прегрешениях.

Ева снова слабо улыбнулась.

– Вы появились как раз вовремя.

– Мой кузен Йен предупредил меня, что Джона О’Флаэрти видели в городе. Я решил, что осторожность не помешает, и приехал раньше, надеясь опередить добровольцев. – Адам махнул рукой в сторону привязанной неподалеку лошади.

Ева о чем-то задумалась. Должно быть, погрузилась в воспоминания.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя беспомощным, преподобный Силвейн? Оказывались всецело во власти обстоятельств?

«Ощущать себя беспомощным? Во власти обстоятельств?» Нет, пожалуй, Адам выбрал бы иные слова, чтобы описать то сложное и прекрасное чувство, которое он испытывал к Еве Дагган.

– Священникам нередко приходится блуждать в потемках, рассчитывая лишь на свое чутье.

– Ну, я бы сказала, у вас это неплохо выходит, – сухо заметила Ева. – Кажется, у вас особый дар.

Адам тяжело вздохнул.

– Ваш отец пил? – спросил он тем же ровным тоном, словно продолжая начатый разговор о детстве Евы.

Она медленно повернулась к нему. На ее лице промелькнула целая гамма чувств: недоверчивое выражение сменилось негодованием, а затем гримасой боли.

– А вот и подтверждение вашей прозорливости, – с горькой иронией, почти язвительно произнесла Ева. – В юности я ничего не могла поделать с этим. Отец пил и избивал маму, когда напивался. Я пыталась его остановить.

Готовясь задать следующий вопрос, Адам почувствовал, как мучительно напрягся каждый его мускул, каждая жила.

– Он бил вас?

Как только эти слова слетели с его губ, он понял, что знает ответ. Адам представил, как взрослый мужчина осыпает градом ударов маленькую девочку, и ярость сдавила ему горло, во рту разлилась горечь. Он ощутил звенящую пустоту в голове. «Я поверну время вспять, – сказал себе Адам, твердо веря, что действительно способен это сделать. Гнев придал ему убежденности. – Я исправлю зло, причиненное ей».

Должно быть, Ева почувствовала плечом, как напряглись его мышцы.

– Всего несколько раз, – отрешенно проговорила она. – Мама вставала между нами, как вы сегодня. Она не подпускала его к нам. Всегда старалась принять удар на себя. Потом отец ушел и больше не возвращался, а мама умерла.

Вот и вся короткая жестокая история ее детства, подумал Адам.

– Знаете… – продолжала Ева, – я тогда поклялась, что никогда не буду зависеть от мужчины. Никогда. Я сама решу, когда наступит начало и конец в отношениях с мужчиной.

В ее словах Адам услышал признание и предостережение.

Ему открылась новая страница жизни Евы. Еще один кусочек головоломки лег на место. Проведя в кромешном аду годы детства, она научилась тщательно планировать свою жизнь. Вот почему она так отчаянно пыталась защитить своих близких – будучи ребенком, Ева не сумела защитить свою мать.

Все, что у нее осталось, – это семья. Но многое в ее жизни по-прежнему представлялось Адаму загадочным и непонятным.

– Как вы оказались в Лондоне?

– Один бродячий жестянщик, проезжавший мимо нашего городка, сказал мне, что я достаточно красива, чтобы выступать на сцене. – Ева горько усмехнулась. – Я уговорила его взять нас всех в свою повозку. Всех маленьких Дагганов.

– Это преимущество тех, кто красив и умеет убеждать.

Ева рассмеялась.

– Уверяю вас, жестянщик получил от меня лишь поцелуй за хлопоты. Мои братья и сестры были еще малы, но мы разорвали бы его на клочки, вздумай он распустить руки. Жестянщик оказался человеком порядочным. Он подарил мне медальон с изображением святого Христофора. Просто кусочек жести, но он сказал, что этот талисман приносит удачу. Я была обыкновенной деревенской девчонкой, хотя, возможно, и красивой. У таких, как я, выбор невелик. Мне было нужно много денег, чтобы уберечь своих братьев и сестер от работного дома или плавучей тюрьмы. К счастью, меня приняли в театр «Зеленое яблоко». Как видите, я тоже не лишена таланта. – Она дернула уголком рта. – Оказалось, что я умею развлекать публику. По крайней мере, работу я получила.

– Вы смогли заботиться о своей семье?

– О, поверьте, поначалу мы отнюдь не купались в роскоши. На случай, если вам вдруг понадобится сменить жилье, преподобный Силвейн, я не посоветовала бы вам снимать комнату над борделем в Севен-Дайлз.

– Вот как? А я, признаться, подумывал.

– Просто… увидев ссору О’Флаэрти… я невольно подумала о Коре. Я очень беспокоюсь за нее. – Голос Евы упал до шепота. Из горла вырвался хриплый смех, похожий на стон. Она хлопнула себя ладонями по щекам. – История повторяется, верно? В последнем письме Кора написала, что ее муж ушел и не вернулся. Вы помолитесь за нее?

Она подняла на Адама измученный, безнадежный взгляд.

– Я помолюсь. – Слова пастора прозвучали как клятва. Он сделал бы для нее все, что было в его силах. Озорной ветерок взметнул с земли и закружил сухие листья, заставив их гоняться друг за другом. – Вы совершили добрый, великодушный поступок, Ева. – В тихом голосе пастора слышалось глубокое волнение. – Вы подарили медальон малышке Кэтрин.

Ева небрежно дернула плечом.

– Мне казалось, что он оберегает меня. Я привыкла сжимать его в руке. Это было лучше, чем ничего. Беспомощность – ужасное чувство. Господи, как же я ненавижу зависимость любого рода. – Они немного помолчали, глядя на дорогу, как будто та была виновницей всех неожиданностей на земле – и приятных, и горьких. – Как вам это удается? Вы говорили с этим зверем… словно с человеческим существом… Как такое возможно?

В голосе Евы не было осуждения. Она лишь хотела знать.

Адам протяжно вздохнул.

– Мой отец… человек непредсказуемый. Немного тиран. У него бывают приступы необузданного гнева, и тогда он пускает в ход кулаки. Я научился угадывать его настроение, как наблюдательные люди предсказывают погоду. Старался не показываться ему на глаза. Наверное, благодаря этому я стал внимательнее присматриваться к другим. В надежде перехитрить отца я старался его понять. А от понимания до сочувствия всего один шаг… Мне он не нравился, – отстраненно произнес Адам. – И, поверьте, мне вовсе не симпатичен Джон О’Флаэрти. Он заслуживает презрения. Но мне его жаль.

До этой минуты Адам никогда и ни с кем не говорил о своих отношениях с отцом. Пожалуй, даже в мыслях он не пытался, как теперь, описать в нескольких четких штрихах события прошлого.

Ему хотелось, чтобы Ева узнала о нем больше. Он чувствовал, что эти минуты взаимной откровенности накрепко связывают их, как опутывает пальцы веревочка в детской игре, хотя признания и делают их обоих по-детски уязвимыми.

– Каждый раз, когда О’Флаэрти исчезал… я надеялся, что он не вернется к семье, как ваш отец. А когда мальчики подрастут, они смогут обрабатывать землю и растить скот. Я думал, что с моей помощью и при поддержке женского батальона миссис Снит эта семья, оставшись без отца и кормильца, сумеет справиться. Но иногда семья – все, что есть у мужчины, единственное, ради чего он живет. Возможно, Джон плохой отец и никчемный муж, но нелегко отказать ему в утешении. Вы сами сказали: каждый заслуживает, чтобы ему дали шанс начать новую жизнь.

Повернувшись, Адам встретил взгляд Евы, но не смог разгадать выражение ее глаз. В них читалось искреннее сострадание, беззащитность и то ли затаенная боль, то ли тихая радость.

Эти чувства промелькнули так быстро, что могли показаться лишь игрой света, а в следующий миг ее зеленые глаза сделались непроницаемыми.

– Мне хотелось вцепиться в горло этому мерзавцу О’Флаэрти, – почти рассеянно сказала она.

– Знаю.

Ева скупо усмехнулась.

– Вы так хладнокровно выслушали мое ужасное признание.

Решение пришло само собой. Казалось, время вдруг замедлилось, стало тягучим, почти застыло. Сунув руку в карман плаща, Адам нащупал шкатулочку леди Фенимор, подцепил ногтем крышку и сжал в пальцах цепочку с золотым крестиком.

Поколебавшись всего мгновение, он вынул руку из кармана и заговорил:

– Я хотел бы передать вам кое-что. Эта вещь принадлежала леди Фенимор. Она вручила ее мне со словами, что та приносит удачу и служит защитой. «Вы сами решите, кому следует это отдать», – сказала она.

Адам разжал ладонь.

Ева взглянула на крошечный крестик. От неожиданности у нее прервалось дыхание. Щеки слегка порозовели. Она долго не поднимала глаз. Возможно, не хотела, чтобы Адам видел выражение ее лица. А может быть, задумалась, что означает этот жест. Чего пастор ждет взамен и не будет ли великой ошибкой принять подобный дар?

– Ну, теперь я уже не ребенок. – Ева попыталась говорить непринужденно. – Мне не нужна защита. Я не могу при…

– Ева. – Голос Адама прозвучал неожиданно глухо, с затаенным волнением и страстью.

Она резко осеклась, подняв голову. Ее глаза удивленно раскрылись.

– Иногда мы все нуждаемся в помощи, это естественно. И временами для разнообразия можно позволить кому-то позаботиться о вас. Подчас, принимая дар, мы одариваем другого человека. Только и всего.

Плотно сжав губы и нахмурившись, Ева замерла в нерешительности. Наконец у нее вырвался вздох.

– Вы… поможете мне застегнуть цепочку?

Медленно повернувшись, она завела руки за голову и подняла тяжелый узел волос, обнажив шею. Между воротом платья и черным сверкающим шелком волос открылась нежная белая полоска кожи.

В этом движении было столько чувственности, столько доверительной близости, что, казалось, она сняла через голову платье и бросила его к своим ногам.

Чуть наклонив голову, она искоса, через плечо взглянула на Адама из-под полуопущенных ресниц. Потом снова отвернулась. Прирожденная кокетка, она не могла отказать себе в удовольствии бросить вызов.

О боже, она отлично знала, как действуют на Адама ее чары.

А он видел, что творится с ней.

Где-то в глубине его мозга тревожным колокольчиком звякнуло имя Хейнсворт. Мелькнула смутная мысль: на скольких мужчин смотрела она тем же лукавым взглядом? Но в эту минуту Хейнсворт казался Адаму призраком, бесконечно далекой тенью, будто в целом мире, кроме них с Евой, больше никого не существовало.

Его пальцы, обычно довольно ловкие, вдруг сделались слабыми, неуклюжими, точно чужими. Они отказывались слушаться. Адам целую вечность возился с замочком цепочки, прежде чем открыл его. Он набросил цепочку Еве на шею, золотой крестик медленно опустился ей на грудь.

Она подняла его выше, к впадинке между ключицами. Тонкая цепочка скользнула по шее. Адам, как зачарованный, не мог отвести от нее глаз. По телу Евы пробежала дрожь. Дыхание участилось, плечи дрогнули.

Адам ощутил в голове странную легкость. Словно издалека до него доносилось собственное хриплое дыхание. Застегнуть цепочку оказалось делом почти непосильным. Ведь это означало бы убрать руки и больше не касаться Евы. Все в нем противилось этому.

«Она не желает зависеть от мужчин», – пронеслось у него в мозгу.

Он вдруг необычайно остро почувствовал свое родство с дубом, обреченным на неподвижность, простоявшим века в этой долине. Какая пытка быть рядом с женщиной, которую желаешь, и не сметь прикоснуться к ней! Разве что дотронуться кончиками пальцев.

Пастор закрыл глаза, борясь с захлестнувшим его чувством, страстным и мучительным. О Господи, что, если поцеловать Еву там, чуть ниже уха, где бьется голубая жилка, и ощутить губами этот взволнованный трепет, зная, что это ты заставил ее сердце биться чаще. Схватить ее в объятия, скользнуть ладонями по бедрам к тонкой талии. Прильнуть к ней всем телом, нежно обхватить груди, почувствовать ладонями их тяжесть и услышать ее тихий стон. Сжать пальцами соски, заставив ее затрепетать. Медленно поднять подол платья, лаская бедра, добраться до шелковистой полоски кожи над подвязками, найти жаркую влажную щель между бедер. Почувствовать, как ее ноги беспомощно раскидываются, моля о наслаждении. Потом расстегнуть пояс, высвободить отвердевшую плоть, прижать Еву к дереву, пронзить ее, слиться с ней…

Из горла Адама вырвалось рычание. Его сотрясала дрожь. Он тщетно силился выровнять дыхание, как пытаются побороть боль. Все было напрасно. Он перешел запретную грань, желание оказалось сильнее воли.

К черту леди Фенимор с ее «прекрасным страданием».

Медленно, как во сне, он наклонил голову. Его вздох тронул волосы Евы, взметнув мягкую темную прядь. Губы легко коснулись ее шеи.

Дыхание Евы пресеклось. У нее вырвался тихий возглас – полувздох, полустон. Адам никогда не слышал звука более чувственного. Он замер, нежно прижимаясь губами к ее коже, наслаждаясь этим мгновением. Голова Евы безвольно запрокинулась, и губы Адама, не в силах противиться искушению, скользнули к трепещущей синей жилке под ухом, впились в нее, разомкнулись. Жадный язык очертил кружок там, где неистово бился пульс. По телу Евы пробежала волна дрожи…

Со стороны дома послышался громкий собачий лай.

Адаму потребовалась вся его воля, чтобы поднять голову. Ничего труднее в своей жизни он не делал.

– Вот и все, – прошептал он, прервав бесконечно долгое молчание.

Ева не ответила. Ее прерывистое дыхание было красноречивее всяких слов.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, почти касаясь друг друга. Тело Адама корчилось в мучительной агонии неутоленного желания и нерешительности.

В эту минуту из-за поворота показался экипаж мисс Эми Питни. Выглянув в окно, она увидела пастора, замершего за спиной у графини. Он стоял так близко, что, возможно, касался ее грудью. Глаза леди Уэррен были закрыты. Искаженное мукой лицо выражало какое-то сильное чувство.

Услышав стук колес, они резко отпрянули друг от друга, словно сбитые ударом кегли. Графиня метнулась к дому, а пастор быстро зашагал к заднему двору.

Примерно полчаса спустя дом О’Флаэрти наполнился оживленными голосами миссис Снит, Эми, Джозефины и Дженни, дочери леди Фенимор. Поднявшаяся суматоха помогла Еве немного прийти в себя.

Преподобный Силвейн оставался в доме с дамами и детьми, пока не прибыли остальные добровольцы. Затем мужчины занялись дворовыми постройками, застучали молотками, деловито перекрикиваясь и посмеиваясь за работой. Ева пыталась помочь Мэри по хозяйству, но все валилось у нее из рук. Она то и дело на что-нибудь натыкалась, начинала предложение и забывала, о чем хотела сказать, или просто умолкала, мечтательно глядя в пустоту. Она едва не упустила суп – тот уже начал выкипать, но ловкая Кэтрин успела подскочить к печи и спасти его. Ева начала было подметать пол, но вдруг замерла, пока один из мальчуганов не выхватил у нее метлу.

– Хорош палубный матрос, нечего сказать, леди Уэррен! – воскликнул он строгим голосом. – Тридцать суток в трюме!

– Не слишком ли суровое наказание? – мягко возразила Ева.

Она взяла младенца из рук миссис О’Флаэрти и села в кресло. Один из мальчиков устроился рядом. Ему почти удалось вытащить гребень у нее из волос, прежде чем она заметила. Графиня не обратила внимания, что Эми и Дженни держатся отчужденно. Девушки учили детей грамоте, весело играли и смеялись вместе с ними, но за все время не сказали Еве ни слова.

Поцелуй Адама заставил ее забыть обо всем. По телу еще разливалась дрожь, голова кружилась, как от хмеля. Перед глазами расстилался туман. При одной лишь мысли о пережитом пьянящем чувстве она испытывала его вновь и вновь. Ее шея пылала там, где ее коснулись губы Адама. Одного легкого касания губ оказалось довольно, чтобы Ева потеряла рассудок.

Радость и страх в ее душе сливались вместе, словно два танцора, кружащихся в страстном танце.

Желание разгоралось в ней все сильнее, все нестерпимее.

Она не заметила, как Эми Питни, занимавшаяся чтением с одним из мальчиков, вдруг замолчала, глядя на нее из другого угла комнаты жестким, холодным оценивающим взглядом.

– Леди Уэррен, ваш медальон действует. Он в самом деле защитил нас, – шепнула ей капитан Кэтрин, по-детски доверчиво прильнув к ее плечу. Ева с иголкой в руке старательно зашивала и штопала прорехи в бесчисленных детских фартучках и коротких штанишках. – Отец ушел.

– Я раскрою тебе один секрет, капитан Кейти. Медальон помогает лишь сильным и умным людям. А ты как раз такая.

– Я знаю, – шепотом призналась Кэтрин.

Ева едва удержалась от улыбки. Ей нравилась уверенность этого замечательного ребенка.

– Иногда на долю сильных и умных людей выпадает больше испытаний. Но это потому, что их ждут великие дела, капитан Кэтрин. Подчас то, что кажется концом испытания, на самом деле лишь часть длинной, захватывающей, чудесной истории с множеством увлекательных приключений. Ты когда-нибудь слышала о подвигах Геракла?

Капитан Кэтрин покачала головой.

– Тогда мы почитаем о них вместе, хорошо?

Ева задумалась об испытаниях и захватывающих приключениях, которые требуют мужества. Ей тотчас вспомнилась Эми. Хейнсворт собирался в ближайшие дни поговорить с отцом девушки, а значит, следовало ее предупредить.

Еве предстоял нелегкий разговор. Возможно, один из самых трудных в жизни. Но поцелуй Адама придал ей смелости, она чувствовала странное опьянение, словно хлебнула настойки опиума. В воспоминании о пережитых мгновениях она черпала силы.

Если бы в прошлом жизнь не столкнула Еву с Хейнсвортом, она, возможно, так и не узнала бы, что едва не совершила ужасную ошибку. По счастью, ей вовремя открылась правда. Еве следовало поблагодарить за это судьбу.

Она взглянула на мисс Питни. Та смотрела на нее с непривычно холодным испытующим выражением.

– Эми, – обратилась к ней Ева, – вы не прогуляетесь со мной? Мне нужно побыть немного на воздухе.

Глава 17

За порогом слышались громкие голоса и смех мужчин, занятых работой. Временами раздавался восторженный лай собаки.

Эми молча шла рядом с Евой. Дойдя до середины двора, Ева остановилась.

– Мне нужно вам кое-что сказать, Эми.

Мисс Питни вскинула густые брови, скрестив руки на груди.

– Извольте, леди Уэррен.

– Как вам известно, в прошлом я знала многих мужчин и, пожалуй, неплохо их изучила. Вы мне верите?

Эми сухо рассмеялась.

– О, я верю, что вы знали многих и можете считаться знатоком мужской души.

Холодность Эми и ее язвительный тон смутили Еву. Каждое слово мисс Питни сочилось ядом. Щеки пылали. Надменно вскинув голову, она, не моргая, смерила графиню суровым презрительным взглядом. Не зря Джозефина уверяла, будто сердце мисс Питни тверже оливковой косточки.

– Что ж, – проговорила Ева, – поскольку вы слышали о моем прошлом, вам, возможно, известно, что одно время я танцевала на сцене театра «Зеленое яблоко». Тогда я и познакомилась с лордом Хейнсвортом.

Она замолчала, ожидая ответа Эми. Та не выразила удивления, лицо ее осталось неподвижным, взгляд – отчужденным и неприязненным.

– Продолжайте, – с нескрываемым сарказмом обронила она.

– Я буду краткой. Хейнсворт стрелялся на дуэли, добиваясь моей благосклонности. Однако я отвергла его притязания. Эта отвратительная дуэль была бессмысленной, вдобавок закон запрещает поединки. Боюсь… в действительности лорд Хейнсворт презирает женщин. Со мной он вел себя грубо. Я знаю его как человека бесчестного.

Для молодой невинной девушки, полной надежд, слова графини звучали жестоко, ужасно. Ах, если бы Ева не боялась сказать, что именно совершил лорд Хейнсворт.

Эми обхватила себя руками за плечи, словно защищаясь от зла, исходившего от Евы. У нее вырвался короткий едкий смешок.

– Виконт предупреждал меня, что вы это скажете, – произнесла она чуть слышно, будто говоря с самой собой. Ее лицо казалось замкнутым, обиженным, точно мисс Питни скрывала какой-то секрет.

По спине Евы пробежал озноб.

– Эми, – мягко возразила она, – боюсь, это правда. Я не сожалею о прошлом. Мне удалось позаботиться о своих близких, и это главное. Но жизнь сталкивала меня с множеством самых разных людей. Я жила в мире куда более жестоком и грубом, чем вы можете себе представить. Надеюсь, вам никогда не придется испытать и малой доли того, что видела я. Однако я сумела уцелеть, и во многом благодаря тому, что научилась хорошо разбираться в людях. Хейнсворт красив и очарователен, но он жесток и эгоистичен. Этот человек, точно капризный ребенок, привык добиваться всего, чего желает или чего, как ему кажется, он заслуживает. А ему очень нужны деньги. Мне крайне неприятно говорить это вам, но, думаю, вы достойны лучшего мужа, чем он. Уверена, вы встретите человека, который сделает вас счастливой. Я думала, вы верите в мою искренность.

С каждым словом Евы лицо Эми все больше краснело. Искаженное, покрытое багровыми пятнами, оно пылало гневом.

– На самом деле все было как раз наоборот, верно, леди Уэррен? Виконт отверг ваши домогательства, не желая иметь ничего общего с жалкой танцовщицей. А теперь вы пытаетесь отомстить ему, разрушив наше счастье. Ведь это ваша излюбленная уловка. В этом вы вся. «Советую взять на вооружение слово «равнодушная», сказали вы. – Эми горько рассмеялась. – Вы нарочно дали нам этот совет, чтобы заманить в свои сети пастора! О, должно быть, тяжело вам пришлось, когда вас изгнали из Лондона. Ведь вы привыкли к лести и угодничеству, вам кажется, будто вы достойны поклонения. А я-то считала вас другом.

Потрясенная Ева вздрогнула, как от удара.

– Эми, пожалуйста, выслушайте меня…

– Дженни узнала крест, который ее матушка отдала преподобному Силвейну! – с гневным торжеством воскликнула Эми, намереваясь нанести последний удар. – Он подарил его вам!

Она обвиняющим жестом указала на золотой крестик у Евы на шее.

Той пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и не прикоснуться к нему.

«Черт возьми, похоже, за подаренным украшением всегда тянется длинный шлейф последствий».

– Вас не зря прозвали Черной вдовой, вы заслужили это, не так ли? Должна отдать вам должное, вы коварны и умны. Пастор – достойный человек, леди Уэррен. Однако он мужчина, не его вина, что вы своими чарами вскружили ему голову. Но он не попадет в вашу… паутину.

Ева едва не рассмеялась, несмотря на гнев. Возможно, впервые в жизни Эми узнала, что такое подлинное страдание и боль. Но Ева привыкла иметь дело с актрисами и оперными певцами, а актерам свойственна театральность. В сущности, это язык, на котором они изъясняются. Еву не пугали бурные сцены. Она сама не знала, чего ей хотелось больше, – схватить Эми за шиворот и хорошенько встряхнуть или успокаивающе погладить по плечу. И то и другое едва ли понравилось бы мисс Питни.

– Прекрасно, Эми! Пожалуй, вам следовало бы играть на сцене. Но я вам не враг. И клянусь жизнью всех, кто мне дорог, я говорю правду о Хейнсворте. Сейчас вам больно, вас душит гнев, но я хочу, чтобы вы помнили: пастор действительно хороший человек. Пожалуйста, подумайте о том, что заставляет вас в это верить. Вы так наблюдательны и умны, Эми. Спросите себя, похож ли Хейнсворт на пастора или на Саймона Ковингтона. Что делает этих людей достойными? Мало у кого из нас большой выбор возможностей в жизни, это верно. Многим женщинам приходится принимать решения, подчиняясь не желаниям, а доводам рассудка. И вы правы. Возможно, вы никогда не испытаете глубокую страсть. – В ответ на эти прямые слова Эми высокомерно вздернула подбородок, словно защищаясь. – Наверное, в конце концов вы смиритесь и примете чье-то предложение. Но вы милая и привлекательная молодая женщина, Эми, вам нет нужды выходить замуж, обрекая себя на несчастье. А с Хейнсвортом вы будете несчастны, поверьте мне.

Эми задыхалась от гнева. Ее прищуренные глаза сверкали ненавистью. Сжав кулаки, она отвернулась от Евы. Ее невидящий взгляд скользнул по земле, где бродили куры. В последнее время птицы выглядели уже не такими тощими и злыми, как раньше. Похоже, некоторые из них успели снести яйца в темных уголках двора – развалившийся курятник еще не починили.

– Вы не обязаны верить мне, Эми, – мягко добавила Ева. – Можете меня ненавидеть. Но если вы еще способны рассуждать здраво, попросите своего отца проверить состояние финансов Хейнсворта и навести справки о его связях. В подобных делах осмотрительность не бывает излишней. Порядочному человеку нечего скрывать. Я не знала бы покоя, если бы, по крайней мере, не попыталась вас предостеречь.

Они посмотрели на сарай, откуда слышались громкие возгласы и смех. Преподобный Силвейн в рубашке с расстегнутым воротом и с закатанными до локтей рукавами стоял на крыше, жестом показывая Саймону Ковингтону, чтобы тот что-то передал ему.

Заметив Эми с Евой, он помахал им рукой.

Женщины машинально помахали в ответ.

Наступило короткое молчание. Негромкое квохтанье кур и взрывы смеха, доносившиеся из окон дома, составляли резкий контраст с этой напряженной тишиной, наполненной горечью и яростью.

– Вы ведь понимаете, что весь город отвернется от пастора, если он спутается с вами, леди Булман, – небрежным тоном, почти вскользь обронила Эми. – Это его погубит.

Ее слова прозвучали как пощечина.

Ева посмотрела на Эми, которая дерзко пыталась выдержать ее взгляд. Но мисс Питни недоставало опыта, а Ева в совершенстве владела искусством прожигать взглядом насквозь.

Эми вскоре сдалась, отвернувшись к сараю.

– Знайте, пастор отдал мне крест, думая, что я нуждаюсь в утешении, мисс Питни. – Голос Евы слегка дрожал от сдерживаемого гнева. – Знайте, что добрый человек находит хорошее в других. Знайте, что он видит во мне друга и только.

«Знай, что ты лицемерка, Ева».

Недоверчиво взглянув на нее, Эми устало бросила:

– О, ради бога, сделайте милость, не считайте меня глупой. Может, я и простовата, леди Булман, но я не слепая. Как и все остальные в этом городе.

Адам опрокинул в себя три чашки кофе и с жадностью съел намазанный маслом ломоть хлеба в предрассветной темноте воскресного утра. Приближался час службы. Листок с текстом проповеди так и остался пугающе чистым, на нем не появилось ни единого слова, как и в пустой голове Адама. Он занес перо над бумагой, отчаянно молясь о вдохновении. Преподобный все еще надеялся, что проповедь сочинится сама собой каким-то волшебным образом. Накануне ему не удалось взяться за нее – он весь день стучал молотком, латая крышу дома О’Флаэрти.

Да… да! Знакомое ощущение! Адам радостно встрепенулся, предчувствие озарения шевельнулось в нем. Казалось, слова вот-вот потекут рекой!

Рука его быстро вывела:

«Я поцеловал ее. Я поцеловал ее. Я поцеловал ее».

Пожалуй, проповедь вышла не слишком удачной, но прихожане, несомненно, нашли бы ее поучительной.

Написанные на листке слова светились, как звезды. Их сияние заполняло душу Адама до краев, чувства бурлили в нем, грозя вырваться на свободу. Ему хотелось запеть, крикнуть во весь голос, прервав сладкую дремоту миссис Далримпл и испугав ее до полусмерти. Он замер, прислушиваясь к себе и чувствуя, как где-то в груди расправляет крылья птица, готовая взлететь. Его омыло теплой волной радости, и на мгновение он позволил себе раствориться в ней. В конце концов, почему бы и нет? Что в этом дурного? Но разве не так рассуждает всякий грешник? «Что дурного в том, чтобы взять полпенса из кружки для пожертвований? Никто и не заметит. А один поцелуй еще не означает прелюбодеяния». Да, именно так все и начинается.

Живя одними воспоминаниями, не думая о прошлом и будущем, Адам испытывал упоительное чувство легкости. Он будто парил высоко над землей, наслаждаясь свободой. Но стоило включиться рассудку, и выстраивалась цепочка событий: вальс, золотой крестик, поцелуй… все, что творилось с ним в последние недели, неумолимо, безжалостно увлекало его вниз, вниз, вниз – так опускается на дно якорь, брошенный за борт.

Теперь он с необычайной ясностью понимал, почему Писание строго осуждает грех вожделения. Им овладела страсть. Казалось, Адам умрет, если Ева не будет принадлежать ему. Все, что он прежде знал, все, чему его учили, померкло, вытесненное этой мучительной жаждой. Адам сознавал: уступив страсти, позволив ей одержать победу над волей и здравомыслием, он обманет надежды тех, кто нуждался в нем и доверял ему. Из священника он превратится в мошенника и плута.

Дыхание его прервалось, грудь пронзила боль.

Взяв в руки листок, пастор медленно разорвал его. Магические слова «Я поцеловал ее» распались, обрывки бумаги полетели в огонь. Это походило на странный, нелепый ритуал.

Когда малыш Лайам Плам зазвонил в церковные колокола, призывая прихожан на воскресную службу, Адам поставил жирную точку в проповеди о помощи ближнему.

Несколько минут спустя, слегка пошатываясь после бессонной ночи, он вышел к алтарю с исписанными листками в руке. Чувствуя немалое облегчение оттого, что одиннадцатичасовая проповедь не обернется полнейшим позором, Адам поднял голову и улыбнулся своей пастве.

А в следующий миг потрясенно замер. Улыбка медленно сползла с его губ.

Ближнюю скамью занимала горстка его родственников. На лице одного из них вместе с сочувствием отчетливо читалось: «Я же тебе говорил» (понятное дело, это был Колин). Помимо семейства Эверси в церковь пришли мистер Брануэлл, мистер Элдред и еще несколько прихожан не из числа отъявленных сплетников.

На задней скамье рядом с Хенни сидела Ева, безмятежно, рассеянно улыбаясь. Прямая, с гордо поднятой головой, она казалась застывшей статуей, будто неподвижность могла сделать ее невидимой.

Ни одна из женщин, входивших в Суссекское общество попечения о бедных, не явилась на службу. За исключением миссис Снит. Та сидела в самой середине церкви, в одиночестве, словно булавка, вонзенная в карту сражения. Почтенная дама склонила голову набок, ее лицо выражало жалость с легкой примесью скорби и ожесточения. Когда-то с подобным выражением на Адама смотрела мать, подавая ему рыбий жир: «Это для твоей же пользы, сынок. Поверь, мне еще больнее, чем тебе, Адам».

Остальные скамьи были пусты. Гладкое дерево, за минувшие века отполированное до блеска ерзающими задами жителей Пеннироял-Грин, сияло на солнце, и у Адама невольно закружилась голова. Ему показалось, что пустые ряды простираются во все стороны, уходя в бесконечность. Почти тотчас туман рассеялся, маленькая церковь снова обрела ясные очертания. В конце концов, в истории города бывали времена, когда на службу приходило и меньше прихожан.

Однако Адам прекрасно понял смысл этого символического жеста.

Мистер Элдред, владелец козла, из-за которого в городке разгорелся нешуточный спор, озадаченно вертел головой, сидя на передней скамье. Наконец он откинулся на спинку, вытянул скрещенные ноги и раскинул руки, точно крылья, явно довольный, что скамья досталась ему одному.

Адам внезапно понял, что множество взглядов, устремленных на него каждое воскресенье, давали ему чувство покоя и уверенности. Горькая ирония заключалась в том, что он забыл, как опасны бывают подчас людские взгляды. В его памяти вдруг с запозданием всплыли видения недавнего прошлого. Скрип колес коляски Эми Питни, когда он стоял возле дома О’Флаэрти с Евой – две застывшие фигуры, охваченные желанием. Выражение изумления на лицах горожан, когда на балу он повел графиню танцевать. И, наконец, сцена накануне днем, когда он чинил крышу сарая О’Флаэрти. Ева и Эми Питни о чем-то ожесточенно спорили, то взволнованно ломая руки, то скрещивая их на груди, будто защищаясь. Адам тогда подумал, что речь идет об украшении бального зала для предстоящего торжества.

Наверное, вместо проповеди ему следовало бы громко провозгласить с кафедры: «Я поцеловал ее. Я поцеловал ее. Я поцеловал ее», поскольку, о чем бы он ни заговорил, горсточка прихожан, собравшихся в церкви, услышит именно это.

– Спасибо, что пришли сегодня, – произнес Адам ровным, звучным голосом. – Недавно мне посчастливилось увидеть чудеса, которые становятся возможны, когда мы помогаем друг другу. Я верю…

Он неожиданно осекся. В почти пустой церкви его голос отдавался дразнящим, насмешливым эхом.

– Продолжайте, преподобный. Расскажите нам, как помогать ближнему, – послышался громкий восторженный шепот мистера Элдреда с передней скамьи.

И Адам продолжил. Он прочел свою проповедь до конца и даже сумел это сделать с чувством. Но собственный голос казался ему чужим, приглушенным, далеким, будто он говорил под водой.

Словно тяжелый якорь тащил его вниз, вниз, вниз.

«Какова бы ни была причина, Адам, – понизив голос, добродушно проговорил его дядя Джейкоб Эверси, покидая церковь после воскресной службы, – исправь это дело поскорее».

Напоследок он по-отечески похлопал племянника по спине, что выглядело, скорее, предостережением. Джейкоб Эверси щедро предоставил племяннику приход, но ему ничего не стоило его отнять.

И вот теперь Адам сидел в гостиной миссис Снит на очередном собрании Суссекского общества попечения о бедных в окружении женщин, которые утром не пришли в церковь, желая его наказать.

Впрочем, увидев пастора, они заметно смутились и держались скованно, неуверенно.

– Как идут приготовления к зимнему балу, миссис Снит? Возможно, вы хотели обсудить со мной кое-какие расходы?

– О, все идет прекрасно, думаю, новости вас обрадуют, преподобный Силвейн. Мы уже готовим украшения. Леди Фенимор любезно согласилась пожертвовать цветы из своей оранжереи. Думаю, нам удастся договориться насчет оркестра…

– Вам не кажется, что графиня могла бы помочь с украшением зала?

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Это выглядело едва ли не комично. Дамы старательно прятали глаза, украдкой косились на Адама и вновь отводили взгляды. У всех запылали щеки. Руки принялись нервно разглаживать юбки. Многие женщины уткнулись в чашки, внезапно вспомнив о недопитом чае.

Наконец миссис Снит откашлялась, прочистив горло. Все с облегчением повернули головы в ее сторону.

– Что касается графини, преподобный Силвейн, мы хотели бы обсудить с вами один вопрос. Боюсь, разговор вас немного огорчит… то есть сильно огорчит… поскольку предмет беседы представляет для вас несомненный интерес.

– Я весь внимание, миссис Снит.

– Мы с самого начала рассматривали графиню Уэррен как особый проект…

– Не как проект, а как прихожанку, миссис Снит. Я вижу в ней прихожанку, наделенную всеми правами члена нашей церковной общины.

– Допустим, – храбро продолжала миссис Снит. – Движимый христианским милосердием, вы, как и я, мужественно закрыли глаза на прошлое графини и поверили в ее благие намерения, когда она выразила искреннее желание попробовать себя в новом начинании. Я высоко ценю ее усилия. И должна признать, нахожу леди Булман особой редкого обаяния. Знаю, вы делали все возможное, чтобы вразумить ее и наставить на путь истинный. Разумеется, это единственная причина, почему вы отдали ей крест, некогда принадлежавший леди Фенимор.

Все женщины в гостиной на мгновение застыли, а затем беспокойно заерзали или торопливо поднесли к губам чашки.

Стиснув зубы, Адам медленно повернул голову в сторону Дженни Фенимор. Та опустила глаза и шумно отхлебнула чай.

– Вы достойный человек, преподобный Силвейн, но иногда одного личного примера добродетели бывает недостаточно. Графиня Уэррен, несомненно, оказалась чрезвычайно полезной в деле благотворительности и помогла нам с О’Флаэрти, однако, учитывая некоторые новые сведения, которые до нас дошли, мы все же решили исключить ее из комитета.

Адам с трудом подавил отвращение, поймав на себе жадные взгляды. Лица женщин выражали напряженное ожидание. Всем не терпелось услышать, что он скажет в ответ.

– Я понимаю. Но поскольку мы согласились, что всякий из нас заслуживает, чтобы ему дали шанс начать новую жизнь, миссис Снит, я прошу вас объяснить, что побудило комитет принять подобное решение.

Миссис Снит бросила быстрый выразительный взгляд на мисс Питни, и та с видом мученицы кивнула, выражая согласие.

– Лорд Хейнсворт, который, как вам известно, бо́льшую часть года проводит в Лондоне, был вынужден с горечью сообщить мисс Питни, что когда графиня… – Миссис Снит конфузливо понизила голос до шепота. – Танцевала в театре, она настойчиво преследовала его, но виконт отверг ее домогательства. В отместку графиня попыталась опорочить доброе имя лорда Хейнсворта перед мисс Питни.

Хейнсворт.

От одного звука этого имени Адама обдало холодом. Он ощутил, как внутри затягивается узел сомнения.

– Уверен, виконт поведал эту историю мисс Питни, стремясь исполнить свой христианский долг. Полагаю, у человека столь безупречной нравственности не было иных мотивов.

Свою реплику Адам адресовал мисс Питни. Та попыталась храбро встретить его взгляд, но откровенный сарказм пастора заставил ее опустить глаза. Судорожно сглотнув, она отвернулась.

Возможно, мисс Питни не знала, что Хейнсворт стрелялся на дуэли из-за графини. Было бы жестоко заговорить об этом при всех. Вдобавок упоминание о скандальном поединке еще больше ожесточило бы женщин против Евы.

Адаму вдруг стало трудно дышать, словно грудь сдавило тисками. Ему пришлось приложить усилие, чтобы придать голосу спокойный, бесстрастный тон.

– Еще недавно графиня была всем вам другом, не так ли? Она много трудилась, помогая комитету. Радушно принимала вас у себя, и вы приглашали ее в гости. Вам нравилось ее общество.

– Это правда. Графиня нам действительно нравилась. Однако нам кое-что известно о ней, но многого мы не знаем. Вы ведь не станете отрицать, преподобный, что эта история крайне неприглядна.

– Безусловно.

– А прошлое графини весьма сомнительно.

– Да.

– Что придает достоверность словам виконта.

– Возможно.

– Если лорд Хейнсворт решит обосноваться в Суссексе… – При этих словах мисс Питни застенчиво опустила голову и очаровательно покраснела. Дамы заулыбались, с умилением глядя на нее. – Возникнут затруднения, преподобный. Вы меня понимаете?

– Да.

Выдержав короткую паузу, миссис Снит заговорила:

– У нас есть основания верить, что графиня способна на подобные поступки.

О, какой тонкий намек! Миссис Снит приберегла этот аргумент на десерт. Адам лишь теперь это понял. Должно быть, дамы считали его невинной жертвой коварной интриганки. Достойный человек, но всего лишь мужчина, как и любой представитель сильного пола, неспособный устоять перед красивым личиком и изощренными уловками прирожденной соблазнительницы. Достаточно устранить соблазн – и жизнь войдет в привычное русло, пастор опомнится, возьмется за ум, и можно будет снова восхищаться им, тайно вздыхать и мечтать о нем.

И все же… Адам взволнованно перевел дыхание, вспомнив кокетливый наклон головы Евы, ее лукавый взгляд из-под полуопущенных ресниц, когда он надел ей на шею цепочку. Ее губительное неотразимое очарование вошло в легенду. Оно заставило Хейнсворта бросить вызов сопернику.

Неужели это всего лишь случайность, что Хейнсворт именно теперь приехал в Пеннироял-Грин?

Что на самом деле связывало этих двоих? Возможно, в истории виконта была доля истины?

Адам внезапно пожалел, что недостаточно труслив или слеп. Ему понадобилась вся его воля, чтобы отбросить сомнения.

Он с такой силой сжал шляпу в руке, что побелели костяшки пальцев.

– Спасибо, что поделились со мной своими мыслями, миссис Снит. Вы обсудили с графиней то, что вас тревожит?

– Думаю, довольно скоро она сама все поймет.

Весьма уклончиво. Адам почувствовал, что дамы готовятся нанести удар – объявить графиню парией.

Его вдруг охватило странное ощущение нереальности происходящего. Он угодил в западню. Оказался во власти кучки твердолобых, самодовольных любительниц вышивания. Адаму показалось, что стены сдвигаются, угрожая его раздавить. Задыхаясь, он жадно схватил ртом воздух.

Открыто встав на защиту Евы, пастор лишь усилил бы подозрения этих гарпий, дал новую пищу для сплетен и пересудов. Вдобавок он не был убежден в невиновности графини. Адам задыхался от отвращения. Он ненавидел этих кумушек, разжигавших в нем сомнения и осквернявших его воспоминания.

– Зная вас как самых великодушных и милосердных из женщин, я верю, что вы тщательно обдумаете свое решение.

Миссис Снит победно улыбнулась, уклонившись от ответа.

– Мы хотели вручить вам подарок, преподобный, прежде чем вы уйдете.

Она протянула Адаму очередную никчемную безделушку – маленькую подушечку, изящно расшитую розами и плющом. Посередине, выведенная тонкими стежками, красовалась надпись: «Не пожелай красоты ее в сердце твоем, и да не увлечет она тебя ресницами своими. Книга Притчей Соломоновых. Глава 6, стих 25».

Шестая глава Книги Притчей изобиловала предостережениями против блуда.

Адам поднял голову и медленно обвел взглядом комнату. Женщины внезапно задвигались, засуетились, словно муравьи под увеличительным стеклом.

Проклятая наглая свора.

Он сочетал их браком, держал на руках их младенцев, соборовал и провожал в последний путь их близких, выслушивал их исповеди и отпускал им грехи. Он видел их лица в церкви каждое воскресенье, обедал в их домах, утешал их в скорби и помогал им советом. С ним они связывали свои надежды и мечты, что и облегчало, и усложняло его труды.

От этих женщин зависело его будущее. Адаму показалось, что все они вцепились ему в горло и держат мертвой хваткой.

Однако… возможно, они искренне верили, что пытаются спасти его от Евы. Может быть, он действительно нуждался в спасении. Возможно, единственный в этом городке, он не замечал очевидного.

При мысли об этом Адам ощутил во рту кислый металлический вкус. Ему хотелось разорвать подушку в клочья и швырнуть в этих гусынь. Но он поборол гнев.

– Благодарю вас. – В его голосе слышалась едкая ирония. – Я чрезвычайно высоко ценю ваши дары. Я всегда считал подушки сокровищницей духовных наставлений, источником мудрости, почти таким же надежным, как Библия. Быть может, кто-нибудь из ваших талантливых дам окажет мне любезность, пополнив мою коллекцию? Кажется, в ней не хватает одного из моих любимейших изречений: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». Евангелие от Иоанна. Глава восьмая, стих седьмой. – Дамы вновь беспокойно заерзали. – Или вам захочется повторить слова святого Матфея: «Есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного». Глава девятнадцатая, стих двенадцатый. – По тому, как вытянулись лица женщин, Адам понял, кто из них знаком с текстом Писания. – Племянница миссис Снит любезно подарила мне подушку с надписью «Возлюби ближнего своего». – Он замолчал, не проговорив вслух: «И посмотрите, что из этого вышло».

Глаза миссис Снит тревожно забегали.

Адам почувствовал, что следует уйти, прежде чем он произнесет то, о чем впоследствии горько пожалеет.

– Я попробую вышить изречение святого Матфея, преподобный! – пискнула мисс Чаринг, не уловив сарказма.

Посмотрев на нее, Адам открыл было рот, чтобы ответить, но передумал.

– Спасибо, дамы, за вашу заботу о бедных и за горячее усердие, с которым вы оберегаете души обитателей Суссекса от греха, безжалостно стирая малейшее пятнышко порока. – Похоже, отныне ирония стала его вечной спутницей.

– Мы с радостью вносим свой скромный вклад в общее дело, преподобный, – с искренним чувством отозвалась миссис Снит.

– Надеюсь увидеть всех вас на балу. – Дамы закивали без особого воодушевления. – Мисс Питни, – произнес Адам так резко, что все невольно вздрогнули. Эми надменно выпрямилась и вскинула голову, приняв позу благочестивого достоинства. Ее лицо густо покраснело. Должно быть, она чувствовала себя виноватой. – Спросите лорда Хейнсворта, знаком ли он с джентльменом по имени мистер Бартоломью Толливер.

Вежливо поклонившись, Адам вышел так быстро, что от движения воздуха затрепетали ленты на шляпках дам.

Глава 18

Два часа спустя лорд Хейнсворт предложил Эми прогуляться, галантно подав ей руку. От его теплой улыбки и нежного взгляда мисс Питни покраснела до корней волос.

С каждым разом она все менее робко брала виконта под локоть во время прогулки. Ее очаровывала его мужественная красота. Ей нравилось касаться его руки, чувствовать крепость мышц под тканью сюртука. От этого незнакомого, волнующего, немного пугающего ощущения сердце мисс Питни восторженно замирало.

Они побрели по подъездной аллее мимо фонтана в сторону небольшой рощицы, знакомой Эми с детства.

– Мне не верится, что до зимнего бала осталось всего два дня, – проговорила она.

Возможно, к тому времени она будет уже помолвлена. При мысли об этом у нее перехватило дыхание. На мгновение все поплыло у Эми перед глазами, кусты и деревья превратились в туманные зеленые пятна.

Интересно, сколько требуется времени, чтобы мужчина убедился в ответных чувствах женщины и решился сделать ей предложение? Эми казалось, что она участвует в своеобразном ритуале, каждый этап которого все ближе подводит ее к неизбежному решению. Это выглядело куда менее романтично, чем она себе представляла. И чем-то напоминало игру в нарды.

Эми всегда считалась некрасивой, но умной. Возможно, поэтому она так и не смогла избавиться от привычки думать. Горькие раздумья и тайные мучения – все, к чему сводились ее отношения с мужчинами.

Но… она видела, как Джозефина смотрела недавно на Саймона. И как преподобный Силвейн смотрел на графиню, танцуя вальс. Казалось, никто из них попросту не в состоянии думать.

Эми почувствовала тревожный холодок в груди. Жизнь чертовски несправедлива, с горечью призналась она себе. Впрочем, ей повезло больше, чем им всем. Ведь ей достался лорд Хейнсворт.

Однако суровый взгляд синих глаз пастора и его строгий, холодный тон смутили ее, теперь Эми уже не могла избавиться от назойливых мыслей. Его прощальные слова всколыхнули в ней смутное чувство беспокойства, порвав воздушную пелену надежд. Так рвется тонкий шлейф, зацепившись за гвоздь.

«Пастор хороший человек. Пожалуйста, подумайте о том, что заставляет вас в это верить».

Быть может, графиня и не заслуживала доверия, но сказала правду. Преподобный Силвейн был человеком достойным. Конечно, он не потерял бы голову из-за Эми, ведь она не могла похвастаться ни сверкающими зелеными глазами, ни неотразимым очарованием. Однако Эми всегда знала его как человека доброго и правдивого.

«Мне не верится, что до зимнего бала осталось лишь два дня», – сказала она Хейнсворту. Тот и не подозревал, как стремительно вращаются колесики и шестеренки в ее голове. Обычная девушка, ослепленная любовью, давно растеряла бы все мысли.

– Слишком долго ждать. С радостью предвкушаю, как буду танцевать с вами снова, Эми.

Лорд Хейнсворт всегда так ловко находил нужные слова. Неудивительно, ведь он столько лет вращался в лондонском свете. И отвергал распутных женщин. Ведь он берег себя для нее.

Откуда вдруг взялся этот сарказм? Возможно, ей следовало просто запретить себе думать?

– Скажите, Уолтер… – Называя Хейнсворта по имени, Эми испытывала непривычное чувство, будто переступала порог взрослого мира. Уолтер, Уолтер, Уолтер. Чем больше она думала о нем, тем более странным и незнакомым казался сам звук его имени. Ей вдруг пришло в голову, что она почти ничего не знает о лорде Хейнсворте. Мысленно Эми наделяла его множеством достоинств, которые ничего не говорили о его характере, о его личности. Этот красивый, богатый, внимательный, галантный мужчина принадлежал ей. Эми необычайно гордилась им. Она отчаянно надеялась на счастье. В ней снова вспыхнул гнев на графиню, которая заставила ее сомневаться. – Вы знакомы с джентльменом по имени мистер Бартоломью Толливер? – неожиданно спросила Эми.

Рука Уолтера, на которую она опиралась, вдруг окаменела.

«Пожалуйста, пожалуйста, скажите «нет», – взмолилась про себя Эми. И снова перед глазами все закачалось и начало расплываться.

Замешательство Хейнсворта длилось недолго, и все же… Эми показалось, что за его молчанием скрывается нерешительность. Он как будто обдумывал, что же сказать в ответ… на простой вопрос.

– Так зовут поверенного, с которым я знаком. Почему вы спрашиваете?

– Один мой приятель упомянул его имя, добавив, что вы, возможно, его знаете, поскольку оба ведете дела в Лондоне.

– Приятный человек, – отозвался Хейнсворт и обворожительно улыбнулся.

От его улыбки мысли Эми путались и рассыпались, словно она смотрела на солнце. Пожалуй, только в этом виконт и походил на преподобного Силвейна. Однако он хорошо сознавал магическую силу своей улыбки и не случайно улыбнулся именно сейчас.

– Ваш отец дома, Эми? – В его бархатном голосе слышалось нетерпение страстного обожателя, которому хочется как можно скорее заявить свои права на любимую женщину.

Однако Хейнсворт никогда не пытался поцеловать ее. Виконт держался с подчеркнутой почтительностью, не отступая ни на йоту от правил благопристойности.

Эми вспомнилась сцена, подсмотренная недавно из окна кареты, мимолетная, словно сон: две застывшие фигуры – пастора и графини, два лица с одинаковым выражением глубокого чувства, то ли мучительной боли, то ли бесконечного счастья. Это видение заставило ее ошеломленно замереть, глядя в окно. Она знала, что сцена ей не пригрезилось.

«Осмотрительность не бывает излишней. Порядочному человеку нечего скрывать», – сказала леди Уэррен.

И хотя в эту минуту Эми ненавидела графиню еще сильнее, чем прежде, она невольно пожалела, что той нет рядом.

– Отца сейчас нет, он у одного из наших соседей, – проговорила мисс Питни.

– Как жаль, – с искренним огорчением отозвался Хейнсворт.

От этих слов, произнесенных тихим проникновенным голосом, сердце Эми взволнованно забилось, в душе вспыхнула надежда. Потом она представила отца, сидевшего у себя в кабинете, и решила, что поднимется к нему и расскажет о мистере Бартоломью Толливере, как только проводит виконта.

Последним увеселением зимних празднеств стал бал в доме Редмондов, которые, по примеру Эверси, проявили великодушие, любезно предоставив для нужд благотворительности свой бальный зал. Похоже, они не ставили в вину Адаму его родственные связи с недружественным семейством.

Синие, зеленые и белые ленты – цвета неба, моря и облаков Суссекса – украшали потолок над головами танцующих. По всему залу были живописно расставлены огромные вазы с цветами самых разнообразных оттенков из оранжереи леди Фенимор, образуя уютные уголки, где могли найти уединение влюбленные пары, чтобы нежно поворковать, или одинокие девушки, чтобы скрыть свои страдания.

Или отвергнутые обществом графини, чтобы спрятаться от сплетен и пересудов.

– Вы не сделали ничего дурного, – горячо защищала Хенни хозяйку, когда дамы перестали наносить Еве визиты, а затем объявили, что комитет больше не нуждается в ее помощи, поскольку все вопросы уже решены.

Разумеется, прямо ей никто ничего не высказал, если не считать гневной вспышки Эми Питни. Ева могла бы счесть случайностью, что всю неделю дамы были слишком заняты, чтобы ее навестить. Возможно, им действительно не требовалась помощь в украшении зала. Может быть даже, из какого-то каприза им всем одновременно вздумалось вдруг не приходить в церковь на следующий день после того, как Эми Питни обвиняющим жестом указала на крест у Евы на шее.

Возможно. «Однако, – перефразируя мисс Питни, сказала бы Ева, – пусть я скандально знаменита, но не глупа». Трусливой она тоже не была.

Надев шелковое платье цвета граната, леди Уэррен отправилась на бал.

Ева хотела увидеть Адама. В последний раз она видела пастора на воскресной службе, когда его голос отдавался эхом в почти пустой церкви. Ей хотелось заглянуть ему в глаза, чтобы узнать, что все это значит для него.

Потаенные уголки служили убежищем и для несчастных, чьи сердца разбиты, а мечты рассыпались в прах. Для наивных романтиков, с чьих глаз спала пелена.

Мисс Эми Питни, прямая, как натянутая струна, замерла в неподвижности, укрывшись за высокой вазой с цветами. Лицо ее пылало от гнева.

Лорд Хейнсворт стоял перед ней.

– По крайней мере, теперь вы знаете обо мне худшее, – тихо произнес он. – Я не горжусь собой, поэтому не решался рассказать вам о Толливере.

– Мистер Толливер сказал моему отцу, что вы почти разорили его. – Эми чувствовала себя обманутой, одураченной. – Вы задолжали ему тысячи фунтов, проиграв в карты все свое состояние.

– Я собираюсь расплатиться с ним.

Как ни странно, теперь, когда обнажилась истинная суть Хейнсворта, охотника за приданым, романтический герой ее грез стал казаться Эми более реальным и живым.

– Как? Моими деньгами? – резко бросила она.

– Эми… – Красивое лицо Хейнсворта исказилось, в мягком голосе послышалась мольба. – Уверен, в вашей душе еще не угасла искра чувства ко мне. Разве мы ничего не значим друг для друга? Пожалуйста… не разбивайте мне сердце.

Эми смерила Хейнсворта внимательным взглядом. Казалось, он действительно переживает крушение надежд. Губы его побелели, на лбу выступили капельки пота.

Приняв ее молчание за добрый знак, он осмелился потянуться к ней и нежно провести пальцем по обнаженной руке. Эми вздрогнула.

– Клянусь вам, все это в прошлом, – горячо зашептал виконт. – Я стремлюсь лишь к спокойной жизни. Согласитесь, признаться в своих долгах – не лучший способ завоевать любовь женщины, которую вы боготворите. Я никогда прежде не встречал девушки, столь сведущей в ботанике.

Эми едва удержалась от улыбки. Виконт почти убедил ее. Как бы ей хотелось, чтобы ее безжалостный, холодный ум принял его объяснения. В противном случае мисс Питни пришлось бы признать неприятную, немыслимую истину: графиня оказалась права, Эми обошлась с ней несправедливо. Вдобавок этот мужчина, возможно, был ее последней надеждой на замужество.

Да, она поступила опрометчиво. Эта крамольная мысль склоняла чашу весов в пользу графини.

Казалось, Хейнсворт прочел ее мысли.

– Пожалуйста, не позволяйте женщине подобного сорта отравлять вам душу сомнениями, Эми.

– Женщине подобного…

Виконт указал подбородком в сторону графини, скрывавшейся в тени колонны.

– Мне крайне неприятно говорить вам это, Эми, но недавно она предложила мне себя за деньги. Вы понимаете, ее финансовое положение уже не столь прочно, как когда-то. Я отверг ее с презрением, сказав, что мое сердце принадлежит другой.

– Предложила вам себя?.. – Потрясенная Эми залилась краской. – Что вы…

– Это именно то, что вы думаете.

– Почему… зачем вы рассказали мне об этом?

– Чтобы доказать искренность моих чувств к вам. Эта женщина коварна и безжалостна, Эми, у нее нет чести, хотя ее наружность, возможно, обманчива…

Мисс Питни обожгла Хейнсворта гневным взглядом.

– Вам ли это говорить? Горшок над котлом смеется, а оба черные!

– Простите…

– Оставьте меня. Сейчас же. – Эми закрыла лицо руками. – Когда я открою глаза, надеюсь, вас здесь уже не будет. Я начинаю считать. Один… два… три…

– Думаю, мне лучше ненадолго оставить вас, – поспешно согласился Хейнсворт, словно речь шла об очередном женском капризе, мимолетном, как легкий ветерок.

– Прочь!

Первым, кого увидел Адам, войдя в бальный зал Редмондов, превращенный активистками благотворительного общества в зимнюю страну чудес, была миссис Снит, похожая на капитана за штурвалом корабля. Рядом стояла мисс Эми Питни, охваченная праведным гневом. Ее окружала стайка кудахчущих женщин. Обряженные в шелка, они походили на возмущенных наседок с распростертыми крыльями. Неподвижное лицо мисс Питни казалось застывшей маской. Адам заметил у нее на щеках следы слез.

Похоже, зимний бал начался бурно.

– Ну… как проходит празднество? – с веселой иронией обратился Адам к миссис Снит.

– Вам нравятся украшения, преподобный? – уклончиво отозвалась миссис Снит.

– Да, довольно красивые. Боюсь… атмосфера не слишком располагает к веселью. Что-то случилось? – мягко спросил Адам.

– О, я не решаюсь сказать вам, преподобный, но, боюсь, это мой долг. Мисс Питни ужасно расстроена. Наверное, нам следует поблагодарить лорда Хейнсворта за признание, но, говоря откровенно, до появления графини в Суссексе нам не приходилось обсуждать подобные вещи, и, разумеется, для юной девушки слышать такое – тяжелое испытание. Все обнаружилось, когда мисс Питни начала расспрашивать виконта о его прошлых склонностях.

– Что обнаружилось, миссис Снит? – Значит, мисс Питни начала задавать Хейнсворту вопросы. Что ж, слава богу.

– К несчастью, мы узнали, что графиня… – Миссис Снит нерешительно откашлялась. – Недавно предлагала лорду Хейнсворту определенного рода отношения в обмен на деньги. – Адам почувствовал, что руки и ноги его онемели. – Впрочем, кажется, именно так и ведут себя куртизанки? – с искренним любопытством в голосе заметила почтенная дама, подняв на пастора скорбный взгляд.

Перед глазами у Адама расплывалась мутная багровая пелена.

– Честно говоря, я не знаю, миссис Снит. Зачем мне это? Вы предлагаете новый способ собрать больше денег для церковных нужд?

Миссис Снит попятилась.

– Надеюсь, вы не слишком огорчились, преподобный, – запинаясь, пробормотала она.

– Не тревожьтесь обо мне, миссис Снит. У меня достаточно подушечек, к которым я могу обратиться за нравственной поддержкой. – Язвительный тон пастора и его колкие слова заставили пожилую даму потрясенно застыть. – Позвольте вас спросить, миссис Снит. Я знаю, вы женщина разумная, справедливая и в высшей степени порядочная. Отчего, по-вашему, Хейнсворт бросил подобное обвинение, когда мисс Питни начала расспрашивать его о прошлом? Вы действительно верите, что такое совершила женщина, которую вы видели с младенцем О’Флаэрти на руках? Женщина, читавшая вслух детям? Та, что радушно принимала вас у себя дома и послушно выполняла все ваши поручения? Или заповедь о любви к ближнему для вас – всего лишь красивая вышивка на подушке?

Адам отправился на поиски Хейнсворта, оставив миссис Снит стоять с разинутым ртом.

Он рассекал толпу гостей, как смертоносная пуля, стремящаяся к цели.

Хейнсворт встал возле большой чаши с пуншем, глядя на Еву. Та замерла у стены, рядом с высокой вазой, полной цветов, словно одинокий островок, окруженный бурными волнами. Остальные дамы держались поодаль, – так обходят айсберг корабли из страха, что, подойдя слишком близко, разлетятся в щепки. На губах графини играла легкая царственная улыбка, не приветливая, но и не враждебная. Шелковое платье цвета граната сверкало в свете люстр. Казалось, стройная фигура Евы объята пламенем. На фоне яркого платья ее лицо выглядело неестественно белым.

Подняв глаза, она увидела Адама. Его сердце рванулось к ней с неистовством Молли, вечно грязной собаки О’Флаэрти.

Чувствуя себя последним болваном, пастор обуздал порыв и с усилием отвернулся. По воле случая он оказался рядом с Хейнсвортом.

Виконт, не повернув головы, заговорил небрежно-скучающим тоном лондонского денди.

– А графиня и впрямь хороша, не правда ли, преподобный Силвейн? Но, должен предупредить вас: она вам не по карману. Не тратьте зря время. Лучше приударьте за той юной милашкой, все приданое которой – пара коров. Той, с розами на щеках и вот такими грудями. – Он сопроводил свои слова красноречивым жестом. – За мисс Чаринг.

– Зачем вы это сделали, Хейнсворт?

Слова Адама, произнесенные медленно и немного рассеянно, прозвучали как тихий свист шпаги, выскочившей из ножен.

Адам редко испытывал гнев, теперь же в нем клокотала ярость. Казалось, воздух вокруг вдруг сгустился, потяжелел, задрожал, как при приближении грозы. Головы гостей, одна за другой, стали поворачиваться к священнику и лондонскому щеголю, словно на звук боевого клича. Вскоре на них уже обратились все взгляды.

– Что сделал? Вспахал и засеял поле графини? – губы Хейнсворта растянулись в язвительной усмешке.

– Солгали о ней мисс Питни.

Хейнсворт издал неясный звук – то ли рассмеялся, то ли лениво зевнул.

– Во имя всего святого, почему вы решили, что я солгал?

– Потому что графиня рассказала мисс Питни правду, изобличив вас как бесстыдного охотника за приданым.

Хейнсворт немного помолчал, прежде чем продолжить.

– Куртизанки умеют многое. Если у вас когда-нибудь заведутся деньги, преподобный, поверьте моему совету: это прекрасный способ их потратить. Впрочем, я видел, как смотрит на вас графиня. Возможно, она подпустит вас к себе, не взяв за это платы, – ради новизны ощущений, чтобы рассказывать потом, как вознесла на небеса служителя Божьего.

Ярость обострила все чувства Адама, теперь он видел с необычайной отчетливостью мельчайшие детали, как сквозь увеличительное стекло. Во внезапно сузившемся пространстве остались лишь движущиеся губы Хейнсворта и белое лицо Евы в отдалении, ее сверкающие глаза, взгляд которых не отрывался от Адама и виконта.

– О! Хочу вам кое-что предложить, преподобный, – с наигранной веселостью повернулся к нему Хейнсворт. – Уверен, вы можете позволить себе заплатить два пенса за мой рассказ. Я поведаю вам, как обладал ею. О, я получил сторицей за каждый фунт, который выложил за это удовольствие. Рассказать вам о ее грудях, какие они высокие и крепкие? О том, как я забросил ее ноги себе на плечи, прежде чем…

Голова Хейнсворта резко запрокинулась, он с грохотом рухнул на мраморный пол, будто сбитая кегля.

Адам возвышался над ним, сжимая кулак, которым ударил красавчика в точеный подбородок.

– Принесите извинения леди Уэррен и скажите всем, что солгали.

– Леди! – с презрением прохрипел Хейнсворт.

– Немедленно извинитесь перед ней, или я впечатаю каблук вам в глотку и увижу, как… надеюсь, вам известно, что такое глотка, Хейнсворт? Я держу ногу прямо над вашей шеей, а я только что прошелся по пастбищу, полному коров, не обремененных тонким воспитанием и хорошими манерами.

Адам никогда еще не слышал, чтобы люди говорили так быстро.

– Я приношу извинения леди Булман, – выпалил виконт.

– Все, что вы сказали о ней, – сплошная ложь.

Хейнсворт не торопился с ответом, и Адам понимал, что он делает это нарочно, желая, чтобы вокруг собралась толпа.

– Вы солгали, Хейнсворт.

– Я лгал, лгал во всем, – злобно проскрежетал виконт.

– Попросите прощения у мисс Питни за то, что лгали ей.

– Я приношу извинения мисс Питни.

Адам убрал ногу. Он сомневался, что кто-то поверит признанию, вырванному силой. Мучительное сознание бессмысленности этого жеста принесло чувство опустошенности. Горящий взгляд Адама опустился на поверженного противника.

– Встаньте!

Хейнсворт несколько мгновений продолжал лежать, потом повернулся на бок и неуклюже привстал на колени, упираясь ладонями в пол.

Адам не стал предлагать ему свою помощь и не пожелал ждать. Даже не взглянув на изумленные лица толпы, он бросился к выходу, словно затравленный зверь.

Ева пыталась протиснуться сквозь толпу и догнать Адама, но тот успел исчезнуть – трудно угнаться за человеком с такими длинными ногами. Подхватив юбки, она пустилась бежать. Это привлекло к ней еще больше внимания.

Прежде чем в сгустившемся сумраке она различила фигуру пастора, до нее донесся шум его дыхания. Хриплые прерывистые вдохи и выдохи человека, пытавшегося обуздать свой гнев. Остановившись, Адам привалился спиной к стене дома. Он не повернулся. Даже не поднял голову.

Довольно долго оба хранили молчание. Адам словно не замечал присутствия Евы. Казалось, мысли его темны и непроглядны, как сама ночь.

– Благодарю вас, – робко произнесла Ева.

Он не повернулся на звук ее голоса. Его взгляд не отрывался от горизонта, будто Адам мечтал взвиться в воздух и перенестись через море.

– За что? – спросил он хмуро и отстраненно.

– За то… что защитили мою сомнительную честь.

– Конечно. Впрочем, наверное, для вас это всего лишь знак мужского восхищения, к которому вы привыкли.

На этот раз в его словах прозвучала горькая ирония. Ева смущенно откашлялась, чувствуя себя все более неловко.

– Ваша рука… вам больно?

– Нет, – последовал отрывистый ответ, словно упал нож гильотины.

Еву охватило смятение.

– Преподобный Силвейн, – мягко проговорила она. – Пожалуйста, скажите, что вас тревожит.

Вновь наступило молчание. Адам Силвейн явно не принадлежал к породе болтунов.

– Это правда, Ева? – в голосе Адама слышалась боль.

– Что правда?

Адам наконец повернул голову, чтобы взглянуть на Еву.

– Хейнсворт платил вам за любовь? – произнес он медленно, беспощадно чеканя каждое слово.

Ева потрясенно застыла, не в силах пошевелиться или заговорить, язык словно прилип к гортани. Справившись с собой, она, запинаясь, пролепетала:

– Я… пожалуйста… неужели вы думаете… нет, это невозможно…

– Это правда?

– Нет, – хрипло прошептала Ева.

Адам молча смотрел на нее сквозь темноту.

– Адам… пожалуйста, скажите, что вы мне верите. Хейнсворт лжет, если говорит подобное. Когда-то он преследовал меня, и я его отвергла. Теперь он пытается мне отомстить.

– Он стрелялся на дуэли из-за вас?

– Да, – страдальческим шепотом отозвалась Ева.

– Муза хаоса и разрушения, – негромко, почти про себя, пробормотал Адам с горькой усмешкой. – Сколько еще Хейнсвортов скрывает ваше прошлое?

Потрясение уступило место гневу.

– Вы не вправе задавать мне подобные вопросы.

– О, это мне хорошо известно.

Ярость охватила их обоих.

– Вы действительно верите ему? Или просто завидуете тому, кто не боится прикоснуться ко мне?

Ее стрела достигла цели. Адам со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Ева… думаю, нам не следует больше видеться. Никогда. Разве что в церкви, где я стою на кафедре, а вы сидите на скамье.

Еве показалось, что мир на мгновение остановился. Время замерло. Ее дыхание прервалось, сердце перестало биться.

– Вы вправду этого хотите, преподобный Силвейн? Мы… почему?

Адам заговорил медленно и холодно, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.

– Я их духовный пастырь, и я только что ударил человека кулаком в лицо. Из-за вас.

– Это было… великолепно. Хейнсворт получил по заслугам.

– Это было постыдно. И, стоя здесь, я понял, что наслаждался, причиняя ему боль. Жалкий болван, я ничего не достиг и чувствую себя раздавленным, опустошенным. Мне следует извиниться перед всеми, кто был в том зале. В меня словно вселился кто-то другой. Не знаю, кто я теперь.

– Уверена, все ваши прихожане уже простили вас. Не удивлюсь, если они воздвигнут на площади памятник, чтобы увековечить сегодняшнее событие.

– Возможно, на первый раз они меня простят. – Ева отлично поняла смысл слов Адама: она сеяла раздоры везде, где бы ни появлялась, и подобное могло случиться вновь. – А вы… сомневаюсь, что горожане простят и вас. Моя сегодняшняя выходка не пойдет на пользу вашей репутации, поверьте мне. Я еще больше осложнил ваше положение. Хотя, возможно, доставил вам удовольствие.

Ева почувствовала, что не в силах найти нужные слова, чтобы убедить Адама. Он казался ей незнакомцем – разгневанным, холодным, непреклонным.

Она робко протянула руку.

– Мы, конечно, можем поговорить о…

– Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне.

Ее рука бессильно упала, точно пробитая выстрелом. Перед глазами все поплыло, словно Ева медленно падала в бездну, погружалась в звенящую пустоту. Головокружение мешало ей говорить.

– В воскресенье церковь была почти пустой. Вы не догадываетесь почему?

Ева знала причину. Ее молчание было красноречивее слов. Оно тянулось, как жилы еретика, вздернутого на дыбу.

– Вы жалеете, что сделали это? – Слова Евы прозвучали как обвинение.

Она говорила о золотом крестике. Об ударе, сбившем Хейнсворта с ног. О поцелуе. Обо всем.

– Нет, – усталым безжизненным голосом отозвался Адам. Будто вынес окончательный приговор.

Еву захлестнула волна ненависти и отвращения. Горло обожгло горечью. Ну почему этот невозможный человек не способен говорить ничего, кроме правды? Она знала, что он прав, и это приводило ее в ярость. Она ненавидела себя за эгоистичное желание быть с ним, невзирая ни на что. Ненавидела Адама, поскольку ее прошлое, как и ее настоящее, разрушало все, что составляло суть его существования. Ненавидела за тот почти целомудренный поцелуй, который оставил рану в ее душе. Ибо в сравнении с тем мгновением счастья все остальное казалось ей пресным и бесцветным, неживым.

И она ничего, ничего не могла изменить.

Ева обхватила себя руками, пытаясь приглушить боль. Удержаться от крика, рвущегося из груди. Какая несправедливость…

– Холодно. Вернитесь в дом, Ева. Вы насмерть простудитесь.

– Но если я серьезно заболею, вы придете, сядете рядом и будете держать меня за руку, шепча молитвы, верно? – с горечью произнесла Ева. – Кажется, так поступают священники? Это вас не пугает. Тогда вы сможете смотреть на меня. Потому что я уже не буду представлять опасности, и вы не побоитесь прикоснуться ко мне.

Адам вздрогнул, как от удара. В его синих глазах полыхнуло пламя. Мгновение он смотрел на Еву горящим взглядом, словно волк, изготовившийся к прыжку. В ночной темноте она чувствовала кожей этот обжигающий взгляд.

Адам шагнул вперед, и Еву пронзила дрожь. Он остановился так близко, что их бедра едва не соприкоснулись. Его разбитая кисть, которую он придерживал другой рукой, замерла в каком-то дюйме от груди Евы. Из дома Редмондов доносился приглушенный шум голосов, взрывы смеха. Звуки веселья показались Еве бесконечно далекими, она слышала лишь прерывистое дыхание, свое и Адама.

От его близости ее тело вспыхнуло страстным желанием, затрепетало, запело, словно задетая струна. Кровь, оглушая, ударила в голову, обожгла губы, горло, грудь. Острое пугающее чувство, которому невозможно противиться, обрушилось на нее волной.

Ева вдруг поняла, каких усилий стоило Адаму не касаться ее. Как отчаянно он жаждал этого.

Ей показалось, что стоит ему преодолеть разделявшее их расстояние, и оба они обратятся в пепел.

– Вы вправду считаете меня бесчувственным, Ева? – медленно прошептал он с печальной улыбкой.

Не дожидаясь ответа, Адам отступил на несколько шагов. Он смотрел на нее неподвижно, словно прощаясь. Затем повернулся и зашагал по дороге в сторону пастората.

Ева проводила его взглядом. Тот, кто хорошо себя знает и не изменяет себе, не испытывает сомнений и не оглядывается.

Адам не оглянулся.

Глава 19

Адам поморщился, потянувшись за пером. Каждое написанное слово отзывалось болью в разбитых костяшках пальцев, но он продолжал писать, видя в этом своего рода епитимью. Поначалу рука распухла, но потом опухоль спала, и Адам смог взяться за что-то поувесистее пера. Давая волю ярости, он совершал нечто полезное, к примеру, колол дрова. В последние дни он часто предавался этому занятию.

Адам отбросил перо.

Сорвав с себя рубашку, он вышел во двор, схватил топор и набросился на поленницу. Большие бревна он превратил в короткие поленья, а затем в мелкую щепу для растопки. Он махал топором всю неделю, каждый день, в одно и то же время. По городу уже разнеслись слухи. У Адама появились зрители – множество женщин городка внезапно увлеклись копированием надписей и рисунков на надгробиях. Сгибаясь над древними могильными плитами почивших Эверси, Редмондов, Хоторнов и других горожан, похороненных на церковном дворе, они незаметно наблюдали за пастором. Теряясь в догадках, зачем преподобному Силвейну понадобилось так много дров, они поглядывали на него с набожным восторгом.

Мистер Элдред остановился возле пастората, сияя улыбкой.

– Я был там, когда вы сделали это, преподобный! Здорово вы двинули тому малому. Никогда раньше не слышал такого смачного звука. Он свалился, как куль с мукой! Нагнали же вы на него страху. Бросайте вы проповедовать. Лучше разок вышибить дух из такого грешника, как этот молодчик, чтобы другим неповадно было! Ха-ха-ха!

Все почему-то решили, что Адам ударил Хейнсворта, защищая честь мисс Питни. Как и предсказывала Ева, прихожане охотно простили ему эту вспышку.

Разумеется, с графиней общество обошлось куда суровее. Скандал вокруг нее вызвал всеобщее смущение. Ей немедленно припомнили прошлые грехи. В конечном счете жители Пеннироял-Грин молчаливо согласились, что от этой особы слишком много беспокойства. Она стала отверженной.

Если бы не ее несгибаемый характер, подумал Адам. Все было бы намного проще… не будь Ева самой собой.

«Простите меня, – писала она в своей первой записке, доставленной лакеем. – Возможно, миссис Снит следовало усерднее молиться о спасении моей души?»

Адам смял листок и бросил в огонь.

Затем Ева прислала ему банку меда, надеясь, наверное, что это покажется ему забавным. При других обстоятельствах Адам, возможно, посмеялся бы.

Он передал мед миссис Снит, а та отдала его бедным, которые так и не узнали, что это подарок графини.

Наконец, она прислала маленький бумажный сверток, стянутый бечевкой. Разворачивая его, Адам старался сдержать волнение, не дать чувствам вырваться на волю. Но пальцы его дрожали. Внутри он нашел шелковый платок с вышитым уголком.

В виньетке из знакомых полевых цветов Суссекса, изображенных старательными неуклюжими стежками, стояли его инициалы: «А.С.».

«Видите, до чего вы меня довели? Я всерьез занялась вышиванием. Как вы понимаете, положение действительно отчаяное. Знаю, вы наверняка справились и одержали победу».

Она так и не научилась писать без ошибок.

От слова «отчаяное» у Адама больно сжалось сердце. В этом слове было что-то особенное, присущее ей одной. Извиняющееся и открытое, изощренное и невинное.

Такое… милое.

Эту сокровенную сторону Евы, скрытую ото всех, знал лишь он один.

Адаму вспомнились слова кузена: «Ты чувствуешь пробоину в душе. Эта боль невыносима». Решив, что потерял Мэдлин, Колин будто утратил часть себя самого.

Опустив голову, Адам сжал платок в кулаке. Он долго сидел в неподвижной позе, пытаясь выровнять дыхание. Ему хотелось верить Еве. Он понимал, что не вправе чувствовать себя преданным. Или даже сомневаться. Но от понимания не становилось легче. Наконец с тяжелым вздохом он медленно разгладил платок, бережно сложил его и спрятал в карман.

Лакей леди Уэррен дожидался в гостиной под бдительным оком миссис Далримпл.

Вернувшись к столу, Адам наскоро нацарапал два слова на листке бумаги, посыпал свежие чернила песком и сложил записку. На мгновение он замер, не в силах пошевелиться; сердце налилось свинцом, окаменело, как сладкое печенье миссис Лэнгфорд.

Усилием воли он прогнал из головы все мысли, безжалостно заглушил в себе чувства. Двигаясь заученно, как автомат, он вручил записку лакею. Тот посмотрел на него едва ли не с мольбой, прежде чем уйти.

После этого графиня перестала писать Адаму. Зато прихожане снова начали посещать воскресные службы.

«Пожалуйста, перестаньте».

Ева перечитывала эти слова снова и снова, ища в них искорку нежности, уступчивости, которую она могла бы раздуть, пустив в ход все свое очарование и умение убеждать. Но этот мужчина походил на неприступную крепость. Он знал, что делает, когда писал эти два слова. Адам знал ее. И не оставил ей ни единой лазейки.

Он даже не подписал записку, словно вконец потерял терпение, устав от ее выходок, и жаждал лишь покоя.

Ева хорошо понимала, почему он так поступил, и, к ее чести надо сказать, ей стало стыдно.

Она разрывалась между желанием разорвать листок в клочки и стремлением бережно сохранить его. В конце концов предпочла последнее. Ева отложила записку так осторожно, словно коснулась израненной руки Адама. Потом замерла в неподвижности, чувствуя себя опустошенной, словно колокол без языка.

Она толком не спала почти две недели. За это время никто ее не навещал. Ева дважды заезжала к О’Флаэрти и один раз видела из окна, как на подъездной дорожке остановилось ландо миссис Снит, а затем скрылось из вида, описав петлю (должно быть, почтенная дама заметила экипаж графини).

Вспомнив об этом, Ева на миг задержала дыхание, чтобы справиться с болью. Потом медленно выдохнула. Как она ненавидела тишину! Молчание пустого дома сводило ее с ума. Она не желала жить отшельницей.

Чувствуя, что потерпела поражение, графиня уселась за стол и взяла перо.

«Дорогой Фредди!

Я буду рада принять вас у себя. Приезжайте как можно скорее…»

Громкое чихание у нее за спиной заставило Еву подскочить от испуга. Перо дрогнуло, и на бумаге расплылась чернильная клякса. За чиханием последовал такой яростный, оглушительный кашель, что закачалась фарфоровая ваза на столе. Ева едва успела удержать ее от падения.

– Господи, Хенни, с таким насморком, как у тебя, нужен не платок, а фартук.

Когда приступ кашля прошел, Хенни шумно шмыгнула носом и достала из кармана передника платок размером с простыню.

– Это всего лишь простуда. Торговец углем… немного хлюпал носом, понимаете…

Ева подозрительно прищурилась. Похоже, Хенриетта одержала еще одну любовную победу. Служанка невозмутимо обвела глазами комнату.

– Твой голос невозможно узнать, он хрипит, как несмазанная телега. Боюсь, как бы ты не выкашляла все внутренности. Может, миссис Уилберфорс снова приготовит тебе отвар?

– Вот еще! Я не собираюсь давиться ее ядовитым пойлом из листьев, веток и всякого мусора. Надо пить побольше чая да втирать в грудь гусиный жир, и я снова встану на ноги. Пожалуй, еще неплохо бы немного отдохнуть.

Ева сморщила нос при упоминании о гусином жире. Потом взглянула на Хенни. Взглянула внимательно, впервые с того дня, как Адам Силвейн ушел от нее в сумрак ночи.

У Евы тревожно сжалось сердце. Хенни выглядела неважно. На пугающе бледном лице лихорадочно блестели запавшие глаза. Около рта кожа приняла зеленоватый оттенок, а на щеках горели два красных пятна.

Ева почувствовала, как страх ледяными пальцами сжимает горло.

С трудом разомкнув губы, она спросила притворно беззаботным тоном:

– Ты не думаешь, что нам следует послать за доктором, Хенни? Хотя бы для разнообразия? Помнится, в былые времена ты выглядела получше.

Хени снова зашлась в приступе мучительного кашля, затем бросила на Еву свирепый взгляд.

– Он пустит мне кровь, только и всего. А мне нужна вся моя кровушка. Вы посмотрите, сколько во мне веса.

– Ну, может, нам обратиться к цыганам, которые стоят табором на окраине города и предсказывают судьбу? У них тоже есть снадобья.

Обычно Хенни не могла устоять перед таким соблазном. Она верила в приметы и гадания, считая цыган такими же мудрыми, как священников или докторов.

– Думаю, мне просто нужно отдохнуть. Полежу немного в кровати, и все пройдет, – почти примирительно пробормотала она.

Теперь Ева испугалась не на шутку.

– Немедленно отправляйся в постель. Ступай к себе в комнату, я пришлю тебе немного бульона, а миссис Уилберфорс позаботится о гусином жире. И… придется тебе выпить настоя ивовой коры! Без разговоров.

Хенни даже не огрызнулась в ответ, проворчав что-нибудь вроде: «Ладно, ваше величество», или «Я всегда знала, что вы хотите меня отравить».

– Значит, вы все же натворили дел, верно?

Адам вздрогнул, пробудившись от дремоты: в жарко натопленной, душной комнате его невольно сморил сон. Леди Фенимор день ото дня становилась все слабее. Теперь пастор проводил больше времени у ее постели в молчании, чем за разговором, что нисколько не мешало им обоим.

– О чем вы, леди Фенимор?

– У вас истерзанный вид. Вы похудели, выглядите изможденным, словно христианский мученик. Конечно, это вовсе не плохо для священника. Даже внушает почтение. Ваши глаза блестят ярче обыкновенного. И теперь вы медленнее поднимаетесь по лестнице, словно несете на своих плечах тяжкий груз или давно забыли, что такое сон. Тут одно из двух: или вас мучит запор, или вы влюбились. Гадать бесполезно, один недуг подчас не отличишь от другого. Попросите у Дженни целебный отвар, если причина страданий – ваш кишечник. Это снадобье, изготовленное по старинному семейному рецепту, творит чудеса. Боюсь, от второго недуга нет другого лекарства, кроме того, о котором вы и сами знаете.

Адам ошеломленно застыл, глядя на старую даму. Та внезапно открыла глаза. Он угодил в ловушку! Леди Фенимор окинула его долгим цепким взглядом и, довольная своим осмотром, с улыбкой сомкнула веки.

– Мучительная ревность, бушующий пожар, вселенский потоп, преподобный, – прошептала она. – «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный»[7].

Строки «Песни Песней» Соломона прозвучали как молитва. Но Адам жаждал избавиться, исцелиться от любви.

Он не видел Еву уже три недели. Она перестала посещать церковь. Однажды он издали заметил Хенни – та приехала в город за покупками. Впрочем, на фоне суссекских пейзажей фигура Хенриетты отчетливо выделялась даже на расстоянии, словно утесы Дувра.

Леди Фенимор долго молчала, и, прислушиваясь к ее ровному дыханию, Адам решил, что она задремала. Вдруг по ее бледным губам снова скользнула улыбка.

– Знаете, преподобный Силвейн… отец Дженни умер двадцать лет назад, но я все еще о нем думаю. Так и вижу его перед собой, точно живого. Мне не терпится снова встретиться с ним. Одна половина моего сердца всегда принадлежала ему, а вторая – мужу. Бо́льшую часть жизни я делила свою душу между двумя мужчинами. Никто об этом не знает, кроме вас. Думаю, сейчас вы понимаете меня немного лучше. Доставьте удовольствие умирающей старухе, кивните, будьте хорошим мальчиком.

– Леди Фенимор, вы ведете нечестную игру.

– А когда это жизнь обходилась с нами честно? – резонно возразила пожилая дама.

И тогда Адам впервые произнес вслух слова, похожие на признание.

– Вас удовлетворит ответ: «Я не знаю»?

– Вы почти признались. – Леди Фенимор, на мгновение открыв глаза, лукаво улыбнулась Адаму. – Иногда единственный способ спастись от пожара – броситься в огонь, мальчик мой.

Адам протяжно вздохнул. Потом медленно сомкнул веки, чувствуя во всем теле страшную усталость. Каково это – жить раздвоенной жизнью, подумалось ему. Делить судьбу с той, которая никогда не поймет его до конца. С той, кому никогда не будет всецело принадлежать его сердце. С тихой, милой девушкой вроде Дженни, которая прекрасно подошла бы для роли жены священника.

Он подумал о Еве и… Прогнал от себя мысли о ней.

Ему вспомнилась Оливия и лорд Ланздаун, с завидным упорством продолжавший каждый день присылать ей новый букет цветов. Сможет ли Оливия когда-нибудь вновь испытать счастье? Или ее сердце навеки разбито, иссушено печалью?

Адам внезапно решил, как следует поступить с миниатюрой, которую отдала ему Вайолет Редмонд. Собственная жизнь оказалась ему неподвластна, но он мог попытаться изменить судьбу Оливии.

– Конечно, возможно, это всего лишь вожделение, – задумчиво протянула леди Фенимор. – И, как вы понимаете, есть только один способ узнать это, верно? – рассудительно добавила она. – А впрочем, вожделение проходит. Вас мучит любовь. Будьте добры, передайте мне настойку опия, молодой человек. Она настоящее спасение для меня. Я засыпаю и вижу чудесные сны. Это почти так же приятно, как слушать ваши проповеди. – Адам вздохнул. Легкая, почти невесомая старческая рука лежала в его ладони, уже не пытаясь сжать пальцы. Леди Фенимор медленно угасала с каждым днем. Она больше не цеплялась ни за Адама, ни за свои тайны, ни за множество мелочей, которые опутывают людей, привязывая их к жизни. – Выберите молитву сами, преподобный, – прошелестел тихий голос.

Адаму пришла на память молитва святого Франциска.

Он начал молиться за себя, за умирающую женщину, за Оливию, за Еву, за всех жителей Пеннироял-Грин.

Господи,

Сделай меня орудием мира Твоего.

Там, где поселилась ненависть, дозволь мне сеять любовь,

А где живет обида – прощение.

Научи меня исцелять сомнение верой,

А отчаяние – надеждой.

Позволь нести свет туда, где правит тьма,

И дарить радость скорбящим.

О, Господь всемогущий,

Ниспошли мне мудрость не искать утешения, но утешать,

Не жаждать понимания, но понимать,

Не алкать любви, но любить.

Ибо, лишь отдавая, обретает человек,

Лишь простивший в сердце своем получит прощение.

Так, умирая, возрождаемся мы для жизни вечной.

Аминь.

– Надеюсь, и вам когда-нибудь посчастливится написать нечто подобное, мой мальчик, – сонно пробормотала леди Фенимор. – Прочтите эту молитву на моих похоронах.

Глава 20

После обеда Адам отправился верхом в Эверси-Хаус. Прошел легкий дождь, прибив к земле пыль на дороге. Копыта лошади мягко цокали в тишине, Адаму нравилась их приглушенная дробь. Он вдруг почувствовал, что соскучился по этому звуку. Ему захотелось пуститься в галоп, ощутить, как ветер хлещет по лицу и треплет волосы, помогая забыть хотя бы на время о мучительной, изнуряющей боли.

Он прискакал к дому Оливии разгоряченный, покрытый потом и брызгами грязи. Дожидаясь в холле, пока лакей доложит госпоже о прибытии гостя, пастор увидел, как двое слуг вносят изысканный букет оранжерейных цветов – пламенно-красных и пурпурных, перевитых пышными зелеными ветками с шипами.

– Адам!

Каблучки Оливии звонко застучали по мраморному полу. Она подставила Адаму щеку для поцелуя.

– Это вам, мисс Оливия, – объявил лакей, вручив хозяйке визитную карточку. Слуги с букетом нерешительно замерли чуть поодаль.

– От Ланздауна, – без всякого интереса обронила Оливия, взглянув на букет. Ее губы недовольно скривились.

– О чем еще говорится в записке?

– Лорд Ланздаун просит принять его. Он пишет одно и то же изо дня в день. Похоже, некоторые люди не понимают, когда следует остановиться.

– То же можно сказать и о тебе.

Оливия надменно вскинула голову. Прищурившись, она смерила кузена сердитым взглядом, отлично понимая, к чему он клонит. Адам не в первый раз заводил этот разговор.

Но его не так-то легко было смутить или обескуражить. На него навалилась такая страшная усталость, что, казалось, душа его онемела и утратила способность чувствовать.

– Это дружеский визит, Адам? У тебя всегда столько дел, я польщена, что ты нашел время навестить меня.

Адам и сам не знал, пришел ли он как друг или как священник.

– Еще бы, не каждому выпадает такая честь, – шутливо отозвался он. – Не хочешь ли прогуляться по парку? Я недавно побывал у леди Фенимор, а в ее комнате жарко, как в тропиках. Боюсь, мой левый бок уже начал обрастать зеленью.

– Я только схожу за шалью!

Оливия взбежала по лестнице в гостиную и тотчас вернулась с шалью на плечах. Они вышли в парк, залитый рассеянным солнечным светом, и побрели по круглой дорожке мимо фонтана, где плавали быстро таявшие островки льда. В это время года в Пеннироял-Грин наступало затишье. Оливия с Йеном оставались единственными обитателями Эверси-Хауса, а Йен часто уезжал в Лондон.

Адам и Оливия говорили о родственниках, о жителях городка и о работе в доме О’Флаэрти. Имени графини Адам не упоминал. Оливия, хорошо зная кузена, не стала заговаривать о том, что он ударом кулака сбил с ног человека, защищая женщину, перед которой в Пеннироял-Грин закрылись все двери. Впрочем, едва ли Оливию удивил его поступок, Эверси частенько выкидывали подобные фортели.

Поравнявшись с садовыми скамейками, стоявшими между розовыми кустами, Адам внезапно остановился.

– Оливия, я пришел сюда сегодня не просто так.

Оливия вскинула брови.

– Видел бы ты свое лицо, Адам. – Ее голос звучал ровно и немного насмешливо, словно худшее, что могло случиться, уже произошло, и ничто отныне не вызовет в ней и тени волнения. – Ты такой мрачный и хмурый.

– Мне передали одну вещь, некогда принадлежавшую тебе. Я хочу вернуть ее. – Оливия собиралась отпустить очередную колкость, но прежде чем она успела раскрыть рот, Адам сунул руку в карман и достал миниатюру. – Дай ладонь, Оливия.

Язвительно усмехнувшись, она протянула ладонь, и Адам вложил в нее миниатюру.

Рука Оливии дрогнула, словно крошечный портрет был раскаленным железом, только что вынутым из кузнечного горна. Кровь отхлынула от ее щек. Казалось, Оливия вот-вот лишится чувств. Ее лицо мучительно исказилось, она пыталась справиться с собой.

Адам протянул руку, спеша поддержать кузину, но та резко мотнула головой, не желая, чтобы к ней прикасались.

Глядя на свое юное лицо, изображенное на портрете, она прерывисто вздохнула, потом перевернула миниатюру и взглянула на надпись, выведенную ее рукой.

Повисло долгое молчание. Оливия стояла, не поднимая глаз. Адам мягко взял ее за локоть. Ему хотелось хотя бы немного ее утешить.

Оливия не стряхнула его руку. Наконец она заговорила слабым надломленным голосом:

– Откуда у тебя эта вещь? Тебе отдал ее…

Адаму вдруг пришло в голову, что уже давно никто не слышал, чтобы Оливия хоть раз упомянула имя Лайона. И едва ли кто-то решился бы произнести его при ней. Он понял, что должен это сделать. Должен вернуть кузину к реальности. Заставить ее подумать и принять решение. Если в его власти что-то изменить, если он хочет видеть Оливию счастливой, он не вправе молчать. Адам не знал, сможет ли сам когда-нибудь обрести счастье, но не желал смотреть, как мучаются другие.

– Нет. Я получил миниатюру не от Лайона, – произнес он быстро и нетерпеливо. – Думаю, он недавно отдал ее другому человеку, который и доверил ее мне. Неведомо почему. Не могу сказать тебе, кто этот человек. Долг священника обязывает меня хранить тайну. Я рассказал тебе все, что мне известно. Полагаю, ты подарила Лайону свой портрет. Я не знаю, где Лайон и жив ли он. Но я хочу, чтобы эта вещь осталась у тебя.

Некоторое время Оливия молчала, тяжело дыша.

– Почему? – гневно бросила она срывающимся голосом.

В ее глазах блестели слезы, сжатые губы побелели. Адам знал, что она терпеть не может плакать – не хочет, чтобы к ней относились как к ребенку. Должно быть, слезы вызывали у нее еще бо́льшую ярость. С тех пор как исчез Лаойн, никто не видел Оливию плачущей. Она не пролила ни слезинки даже в тот день, когда Колина едва не повесили.

– Прости меня за прямоту, Оливия, но я думаю, что должен высказаться откровенно. Мы все стараемся не упоминать при тебе о Лайоне, словно ты слишком хрупка, изнеженна или глуповата, будто ты фарфоровая кукла или мученица. Но я так не считаю. Наверное, пока рана была еще свежей, не стоило бередить ее. Но, похоже, ты привыкла, что все старательно избегают этой темы. Ты в совершенстве овладела искусством уклоняться от неприятных разговоров и пресекаешь любые попытки вызвать тебя на откровенность. Ты бываешь великолепна в своем гневе, а в умении язвить и сыпать колкостями тебе нет равных. Неудивительно, что все устали и отступились. Но, умалчивая о том, что тебя гложет, ты не задумываешься, какую жизнь ведешь. Возможно, ты напрасно теряешь время, страдая по Лайону. Подчас я задумываюсь: может, это вошло у тебя в привычку, и ты боишься перестать думать о нем из упрямства или из гордости. Мне пригнуться? Ты собираешься швырнуть в меня свой портрет?

Нужно быть настоящим храбрецом, чтобы бросить такое в лицо побледневшей от ярости Оливии Эверси. Ее прищуренные глаза сверкали льдом.

– Ты чертов наглец, Адам Силвейн, – грозно отчеканила она, выплюнув его имя словно ругательство.

Но Адама не испугала ее гневная вспышка. Требовалось что-то посильнее, чтобы лишить его самообладания.

– Я неправ? – тихо спросил он.

Оливия обожгла его яростным взглядом. Адам не дрогнул, не извинился, не сделал попытки успокоить ее, просто ждал – молчаливо, с бесконечным терпением, которое не раз помогало ему добиться желаемого. Наконец Оливия тяжело опустилась на скамейку и сомкнула веки. Адам уселся рядом с ней.

Некоторое время они молчали, погруженные каждый в свои мысли. Свежий ветерок играл их волосами, холодил кожу. Постепенно к лицу Оливии вернулась краска, гримаса боли разгладилась.

Оливия посмотрела на Адама глазами, полными слез. Уголки ее губ слегка кривились.

– Я любила его, – хрипло прошептала она.

Ни один человек прежде не слышал от нее этих слов. Адам молчаливо кивнул. Она прерывисто вздохнула, прикрыв глаза рукой.

Любовь. Сколько безумной боли, страстного желания и горечи заключено в этом слове. Терпение и доброта – чистый вздор, как верно заметила леди Фенимор. В любви нет места трусости. Но, возможно, и мудрости тоже, подумалось Адаму. Наверное, сама любовь делает нас глупцами, иначе никто не решился бы влюбиться.

Вскинув голову, Оливия посмотрела на дом. Глаза ее затуманились от нахлынувших воспоминаний. Внезапно на ее лицо набежала тень, губы сжались.

– Лайон далек от совершенства. – От ее тона повеяло холодом.

– Не может быть!

Оливия слабо улыбнулась краешком рта.

– Я недавно кое-что узнала о его прошлых эскападах.

Адам сочувственно хмыкнул. Она понемногу успокоилась. Вместо прежней резкости и язвительности, так часто прорывавшихся в ее речи, в голосе Оливии появилась непривычная мягкость, будто лопнул ледяной панцирь, сковывавший ее чувства и мысли.

– Как ты думаешь, что это значит, Адам? Почему он решил вернуть миниатюру именно сейчас?

Ответ на этот вопрос знал один Лайон. Но если Оливия в душе искала оправдания, чтобы начать жизнь с чистого листа, она могла заключить, что Редмонд решил порвать с ней.

– Думаю, ты вправе истолковать этот знак как пожелаешь.

Оливия впилась взглядом в лицо Адама, пытаясь прочесть его мысли, словно жрица, предсказывающая будущее по полету птиц. На мгновение в ее глазах мелькнул огонек решимости. Казалось, она готовится сбросить с себя бремя любви к Лайону. Но в следующий миг лицо Оливии снова исказилось от боли и мучительного желания, которые подтачивало ее изнутри уже долгие годы. Стойкие, непреклонные, упрямые люди, подобные ей, так легко не сдаются.

Вновь наступило долгое молчание. Но Адам готов был сидеть возле Оливии столько, сколько ей будет нужно.

Чем дольше оставался он в неподвижности, тем острее ощущал неимоверную усталость. Все его мышцы, изнуренные постоянным трудом – колкой дров, сооружением изгородей, починкой крыш и самой грубой работой, – ныли, напоминая, что он пытается изгнать из своего сердца любовь или хотя бы избавиться от желания, как изгоняют бесов, когда человек одержим. Адам понимал: стоит позволить чувству взять верх, и его ждет судьба Оливии, ведь они мало чем отличаются друг от друга. Он такой же упорный и несгибаемый, как она. Адам хорошо себя знал.

Уступив любви, он не сможет отказаться от нее, и жизнь превратится в нескончаемую муку.

«Прекрасное страдание», так назвала любовь леди Фенимор. Адам невольно задумался над ее словами. Страдание? О да. Прекрасное? Едва ли. Ему вдруг вспомнилось лицо Евы, когда та держала ребенка на руках. Он закрыл глаза, и перед ним тотчас возникла необычайно яркая картина.

Наконец Оливия выпрямилась и плотнее запахнула наброшенную на плечи шаль.

– Я рада, что ты отдал мне эту миниатюру, – произнесла она и, повернувшись, искренне улыбнулась Адаму. Улыбка вышла скупой, в ней сквозила непреклонная решимость воина, идущего на битву. И все же Оливия улыбнулась. – Спасибо, Адам.

– Мне уйти?

– Как хочешь. Пожалуй, я еще немного посижу здесь, если ты не против.

Адам не возражал.

Идя к дому по садовой дорожке, он оглянулся. Оливия, слегка нахмурившись, рассматривала миниатюру. Возможно, искала что-то знакомое в чертах лица той юной девушки на портрете.

Перед сном Ева в последний раз зашла в покои Хенни. В гостиной ее обдало обжигающим жаром – в камине ярко полыхал огонь. Когда она вошла в спальню, ей едва не стало дурно от жары.

Лежащая в постели Хенни, укрытая грудой одеял, выглядела вдвое массивнее и крупнее обычного. Ее лицо блестело от пота. Служанка что-то бессвязно бормотала. Еве показалось, что она различила слова «Постлуэйт» и «крысы», а потом «Ева» и «грубая, неотесанная девчонка». Ее охватила тревога. Желудок стянуло тугим узлом, к горлу подступила тошнота. Ева осторожно прижала ладонь ко лбу Хенни и испуганно вздрогнула, почувствовав сильный жар.

Больная внезапно застонала. Этот жуткий, потусторонний звук, не похожий ни на человеческий голос, ни даже на звериное рычание, заставил Еву похолодеть. Она беспомощно поправила раскиданные, смятые одеяла и заботливо подоткнула их непослушными, трясущимися от страха руками. Но Хенни, разметавшись на кровати, снова сбросила их с себя.

Ева в ужасе застыла, чувствуя себя раздавленной, пойманной в ловушку. Стало трудно дышать, грудь стеснилась, словно на нее навалился неподъемный груз. Ей не у кого было искать утешения, кроме Хенни.

Если Хенни умрет…

Еве показалось, что у ее ног разверзлась пропасть.

Она ошибалась, уверяя Адама, будто ей не нужна защита.

«Иногда мы все нуждаемся в помощи, это естественно. И временами для разнообразия можно позволить кому-то позаботиться о вас», – сказал он.

И хотя Адам ее оттолкнул, хотя дружба с ней, похоже, навлекла на него одни несчастья, больше у нее никого не осталось.

Коснувшись рукой маленького золотого крестика на груди, Ева принялась читать молитву. Она была полна решимости молиться безостановочно ночи напролет, сколько понадобится, лишь бы спасти Хенни.

Но никакая сила не могла заставить ее проронить хотя бы одну слезинку.

Адам не зря опасался, что его визит в дом пострадавшего семейства Питни, куда каждый месяц его приглашали на обед, выйдет неловким. Ни для кого не составляло секрета, что несколько недель назад он ударом кулака сбил с ног поклонника мисс Питни. Подцепив вилкой зеленый горошек с мятой, Адам невольно задумался, нет ли в нем яда, и все же съел его. Горошек оказался вкусным и нежным, как всегда, – доктор держал превосходную кухарку.

Мать Эми, разочаровавшаяся в своих надеждах, уселась за столом напротив Адама. Он готовился провести весь вечер под ее осуждающим взглядом из-под насупленных бровей. Но та сидела подавленная, низко опустив голову и не отрывая глаз от тарелки. Адам видел лишь узкую полоску ее седых волос, выбившихся из-под чепца.

Имени лорда Хейнсворта за обедом не упоминали. Доктор завел с Адамом оживленный разговор о Кембриджской конной ярмарке.

– Я не бывал там целую вечность, преподобный! Надеюсь съездить в этом…

Его прервал громкий стук в дверь. Из прихожей донесся приглушенный шум голосов.

Затем на пороге столовой появился лакей с плащом, шляпой и саквояжем доктора.

– У миссис Гранди начались роды, доктор. Бедняжка страшно мучается. Послали за вами. Акушерка думает, что ребенок, возможно, перевернулся в утробе.

– Черт… – Доктор осекся. – Простите меня, преподобный. Уверен, вы понимаете. Младенцы сами решают, когда появиться на свет. Пожалуйста, останьтесь. Надеюсь, мой уход не испортит вам обед.

С этими словами он поднялся и ушел.

– О! Мне нужно присмотреть за пирогом! – с разыгранным оживлением воскликнула миссис Питни вскоре после ухода мужа и поспешно удалилась в сторону кухни, оставив Адама с Эми наедине.

Наступила неловкая тишина.

Эми долго водила вилкой по тарелке с соусом, прежде чем заговорить.

– Я прогнала лорда Хейнсворта.

– Хорошо, – коротко отозвался Адам.

Снова повисла пауза. Наконец Эми отложила вилку.

– Могу я задать вам вопрос, преподобный Силвейн?

– Конечно.

Адам вовсе не стремился очаровать Эми, стараниями которой его жизнь превратилась в ад. Но, будучи священником, он заботился о ее душе.

– Вы думаете, Хейнсворт лгал о графине?

– Он произвел на вас впечатление человека честного, мисс Питни? – мягко спросил Адам, но его пронзительный взгляд заставил Эми потупиться. Внезапно, сам того не желая, он почувствовал жалость к этой девушке, чья гордость оказалась уязвлена, а надежды рассыпались в прах.

– Боюсь, никто больше не заинтересуется мною, – произнесла она слабым, сдавленным голосом.

Адам знал, что признание далось ей нелегко, ведь Эми всегда восхищалась им.

Эми в самом деле нуждалась в его помощи, если, переступив через гордость, заговорила о том, что ее мучило.

– Мисс Питни, отчего, по-вашему, зависть считается одним из смертных грехов? – Эми заносчиво вскинула голову, глаза ее сузились. – Это грех человека перед самим собой. Он разрушает вас и ослепляет, мешая видеть множество вещей, включая добрые намерения. Бог в великой мудрости своей создал вас совершенной, единственной в своем роде. Не лучше и не хуже кого-то еще, но неповторимой в своем совершенстве. Вы должны поверить в это, чтобы человек, предназначенный вам судьбой, смог это увидеть. И чувство, которое вы испытываете, когда вас видят такой, какая вы есть… не спутаешь ни с чем.

Эми посмотрела на него своими умными темными глазами, и Адаму показалось, что в них отразилась молчаливая мольба о прощении.

– Пожалуй, мне стоит вышить на подушке заповедь «Не завидуй».

Адам слабо улыбнулся.

– Возможно.

Миссис Питни вернулась к столу, и почти тотчас в дверь снова заколотили.

Из прихожей послышался громкий спор.

– Но она очень больна, сэр, – донесся взволнованный мужской голос. – Графиня боится, что она, возможно, не доживет до утра. Пожалуйста, скажите ему.

– У миссис Гранди трудные роды, доктор сейчас с ней. Уверяю вас, сэр, здесь его нет.

Адам, вытянув шею, заглянул в прихожую и увидел лакея в алой с золотом ливрее.

Слуга доктора пытался выставить его за дверь, но тот не сдавался:

– Пожалуйста, попросите доктора прийти, как только он вернется! Пожалуйста!

Слыша, как в ушах отдаются бешеные удары сердца, Адам постарался придать голосу спокойствие.

– Может быть, вы объясните мне, что случилось? – обратился он к слуге доктора, когда тот вернулся в столовую.

– Горничная графини Уэррен, вроде бы ее зовут Хенриетта, серьезно больна, сэр. Насколько я понял, недавно ей стало хуже. Графиня опасается за ее жизнь. Жаль, что этого беднягу пришлось отослать ни с чем.

Пока слуга говорил, Адам медленно поднялся из-за стола.

– Принесите, пожалуйста, мой плащ. И пусть приведут мою лошадь. Немедленно.

Стремительно пройдя через холл, пастор выхватил у подоспевшего лакея свою шляпу и плащ. Затем вскочил на лошадь и понесся галопом в сторону Дамаск-Мэнор, будто все демоны ада гнались за ним по пятам.

Глава 21

Проскакав бешеным аллюром весь путь до дома графини, Адам спрыгнул с лошади, наскоро привязал спутанные поводья к ветвям боярышника, бросился к двери и заколотил в нее кулаком.

Дверь распахнулась так быстро, что он невольно отпрянул.

Ему открыла Ева, босая, в ночном пеньюаре. Растрепанные волосы черным ореолом обрамляли ее бледное лицо, в зеленых глазах застыл смертельный страх. Встретив ее взгляд, полный муки, Адам почувствовал, как в грудь заползает холод.

– Доктор не смог прийти, Ева. Его срочно вызвали.

У нее подкосились ноги.

Она упала бы, но Адам успел выбросить вперед руку и подхватить ее под локоть. Мягко разжав стиснутые пальцы Евы, он взял у нее светильник и поднял повыше. Теперь он мог рассмотреть лицо графини. Веки ее припухли, глаза покраснели, под ними залегли темные тени, словно она не спала уже много ночей.

У Адама сжалось сердце.

– Хенни не умрет, – твердо произнес он. Адам понимал, что не вправе давать обещания, ведь судьба больной не в его власти, но он готов был спасти ее ценой собственной жизни. – Отведите меня к ней.

Пастор быстро, безмолвно последовал за Евой. Его жадный восхищенный взгляд не отрывался от ее фигуры, от босых ног, ступавших по деревянной лестнице, от темных кудрей, озаренных отблесками лампы. В дрожащем свете сквозь тонкий муслин пеньюара рисовались соблазнительные очертания стройных ног. Адам пожирал их глазами.

Вслед за Евой он вошел в жарко натопленную комнату Хенни. В камине ярко горел огонь. Высокие языки пламени метались так же неистово, как больная в постели.

– Я посижу с ней, Ева. Отдохните. Оставьте нас. Пожалуйста, прилягте в гостиной и немного поспите.

Ева обернулась на его голос, как изможденный пловец, увидевший спасительный плот в бурных волнах. Страх сдавил ей горло, лишив сил говорить, да и что могла бы она сказать? Все ее мысли занимало одно: Хенни больна. Возможно, умирает. Адам пришел. Вот и все.

Он замер в дверях, ясно давая понять, что не войдет в комнату умирающей, пока Ева его не послушается. Она безропотно подчинилась.

Ева слишком устала, чтобы сопротивляться властной уверенности пастора. Он пришел. Это казалось чудом. А может быть, Господь ответил на ее молитвы, а значит, чудо все-таки свершилось.

Ей вдруг показалось, что неимоверная тяжесть, пригибавшая ее к земле, медленно соскользнула с плеч, и стало легче дышать. Ева внезапно поняла, что рядом с Адамом всегда испытывала удивительную легкость, у нее будто вырастали крылья. «Хотя, – сонно подумала она, – скорее, это у него за спиной крылья, поэтому ему так хорошо удается помогать другим нести бремя жизни».

Поймав себя на этой мысли, графиня почувствовала, что валится с ног от усталости.

Свернувшись клубком на диване возле камина в гостиной, Ева подтянула колени к подбородку. Она сделала для Хенни все что могла. Привела к ней служителя Божия, чтобы тот помолился за нее. Если кто-то на земле и мог замолвить за Хенни словечко перед Господом, то это Адам Силвейн.

Ева не собиралась спать, она хотела бодрствовать. Но воля Адама оказалась сильнее ее воли, и ей пришлось уступить. Впервые с тех пор, как она в последний раз видела Адама, Ева уснула.

В темной, как гроб, душной комнате пахло гусиным жиром, травяными отварами и настойками, которые не смогли исцелить Хенни. Остро пахло потом и болезнью.

Опустившись на колени перед кроватью, Адам приложил ладонь ко лбу больной и едва не отдернул – ее голова пылала, как раскаленная печь. Взяв Хенни за руку, он начал молиться.

Женщина стонала и что-то шептала в забытьи. Обрывки фраз, слетавшие с ее губ, раскрывали Адаму историю ее жизни. Он разобрал имя Макбрайд. «Свернуть ему шею», – прорычала Хенни. Она беспокойно металась на постели, сбрасывала одеяла, молотя ногами воздух, и едва не опрокинула Адама мощным ударом.

Он продолжал молиться.

Адам старался дышать вместе с Хенни, отчаянно желая, чтобы ее дыхание стало таким же ровным, как у него, чтобы спал лихорадочный жар. Если бы он мог передать ей свои силы, вырвать Хенни из когтей болезни.

В комнате царила такая густая тьма, что Адама охватило странное чувство, будто он погрузился в океан вечности, где время невластно над людьми.

Адам не мог бы сказать, когда наступил перелом, когда Хенриетту перестала трясти лихорадка. Казалось, ее карета неслась к обрыву, навстречу гибели, и взмыленные лошади вдруг замерли на краю бездны.

Он продолжал шептать слова молитвы. Возможно, задремал. В вязкой темноте спальни молитвенное бдение легко перетекало в зыбкий полусон. Но что-то вырвало его из забытья. Адам вдруг понял, что слышит какой-то новый звук.

Тяжелое, затрудненное дыхание больной стало более спокойным и глубоким. Оно замедлилось и… выровнялось. Хенни мирно спала, широко разбросав руки и ноги. Болезнь отступила.

Выпустив руку женщины, Адам молитвенно сложил ладони и закрыл глаза. У него вырвался прерывистый вздох.

«Благодарю тебя, Господи».

Он вдруг почувствовал, что его сотрясает дрожь.

Хенни слабо улыбнулась во сне и что-то прошептала. «Постлуэйт», – послышалось Адаму.

Это удивило его не меньше, чем внезапный перелом в болезни.

Ева вздрогнула и проснулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Обведя глазами комнату, она увидела Адама. Тот молчаливо наблюдал за ней, сидя на другом конце дивана.

– Неужели я сплю?

Ева побледнела, пронзенная страшной мыслью: что с Хенни? Она умерла?

– У Хенни спал жар, – поспешно проговорил Адам усталым хриплым голосом. – Кризис миновал. Теперь она вне опасности. Ей стало лучше.

Резко выпрямившись, Ева прижала руку к горлу, не в силах поверить, что все это ей не снится. Прислушавшись, она уловила глубокое, ровное дыхание спящей. Со вздохом облегчения Ева откинулась на спинку дивана. Ее тело бессильно обмякло.

Адам улыбнулся краешком губ.

– Как… что вы… – Она отбросила с лица волосы, борясь с подступающими слезами.

Жадный взгляд Адама задержался на ее блестящих темных кудрях, рассыпавшихся по плечам.

– Я молился. Сидел рядом с ней. Держал за руку. Возможно, в болезни Хенни за последним жестоким кризисом наступил перелом. Точно не знаю. Просто я почувствовал, что ей стало лучше. Она по-прежнему с нами и, надеюсь, еще долго будет ворчать, донимая вас придирками.

Откинувшись на мягкую спинку дивана, Адам молча любовался Евой. Отблески огня падали на ее лицо, высвечивая оттенки кремового, белого и розового, – алебастровый лоб, матовый подбородок, слегка покрасневший нос и пятна румянца на щеках. Маленькие узкие ступни под его взглядом спрятались в складках ночного пеньюара, как укрываются в норках лесные зверьки. Поджав колени к подбородку, она натянула на ноги тонкую ткань и обхватила себя руками. В этой позе она могла бы показаться невинной, как маленькая девочка, если бы отсветы пламени не обрисовывали соблазнительные изгибы ее тела: изящную линию спины, округлые ягодицы, высокие груди.

Острое, как молния, чувство пронзило Адама огненной вспышкой, по спине пробежала волна дрожи.

А в следующий миг Ева плавным движением перебросила на грудь сверкающую россыпь черных кудрей, скрыв за этой шелковой завесой свое гибкое тело от его взгляда.

– Не знаю, смогла бы я пережить смерть Хенни? – прошептала она с грустной усмешкой. Казалось, графиня корит себя, отказывает в праве на слабость.

– Думаю, нет такого испытания, которого вы не могли бы вынести и стать еще сильнее.

Ева резко повернулась к нему.

– Вы… думаете, будто я твердая, как скала?

– Нет. О господи, нет. Может, закаленная, как клинок?

– Не нежная, как цветок?

Адам негромко рассмеялся. Потаенные чувства, невысказанные слова так долго теснились в его голове, ища выхода… Наконец он дал им свободу. Они плавно потекли, одно за другим, словно танцоры, скользящие по сцене.

– Нет. Вы сложная… Удивительная… неповторимая… бесстрашная… забавная… сильная… умная… преданная… любящая. – С каждой встречей он открывал в Еве что-то новое, непознанное. Он мог бы говорить о ней бесконечно. Слова рвались из его сердца. Чудесная. Прекрасная. Опасная. Необыкновенная. Моя. Адам не решался произнести их вслух, но они пронизывали каждую его фразу.

Подобно художнику, он точными, смелыми мазками рисовал ее портрет. Ева слушала его, затаив дыхание и смущенно опустив глаза.

– Я так рада, что вы пришли. – Голос ее осекся.

«Ничто не могло бы удержать меня». Адам понимал, что противиться неизбежности бессмысленно. Он принадлежал Еве всем сердцем, всей душой.

Он молча кивнул, не в силах заговорить, задыхаясь от переполнявших чувств.

Взгляд Евы скользнул по его руке, по пальцам, где остались незажившие ссадины от удара, которым он уложил Хейнсворта.

– Ох, Адам. – Мягко взяв пастора за руку, она сжала его ладонь. Дыхание преподобного прервалось. Время замедлилось, потекло густым шелковистым потоком. – Я не хочу, чтобы вы снова поранились из-за меня. Я… – Графиня неожиданно замолчала. – Мне невыносима мысль, что вы страдаете.

Ева подняла глаза. Она казалась подавленной, почти испуганной своим признанием. Кожа на ее щеках натянулась, лицо застыло.

– Ева, – хрипло прошептал Адам. – Айви.

Он погрузил пальцы в ее пышные волосы, чувствуя, что тонет, опускается все глубже и глубже, безвозвратно, неотвратимо. Он наклонился вперед, мягко запрокинув голову Евы, и, измученный нестерпимой иссушающей жаждой, впился в ее губы. Исступленная страсть полыхала в нем, тихая нежность и мягкость сгорали в ее пламени.

У Евы вырвался вздох, по спине пробежала дрожь. Этого мгновения она ждала всю жизнь, быть может, даже не зная того. В больших руках Адама она чувствовала себя хрупкой фарфоровой статуэткой. Жаркие губы, ненасытный язык Адама завладели губами графини, подчиняя себе ее волю. Страстное желание, которому невозможно противиться, захлестнуло Еву. Смутное чувство опасности вспыхнуло было и тотчас погасло. Слишком поздно – она уже переступила черту. Оставалось лишь уступить, покориться этой необоримой силе. Отдаться чувству бездумно, безвозвратно. Этот мужчина был предназначен ей судьбой.

Ева и представить не могла, что поцелуй способен одурманить, как опиум. Изумленная, испуганная, она нетерпеливо потянулась к Адаму, чтобы снова пережить это чувство: касание губ, сплетение языков, жадное волнующее узнавание.

Адам глухо застонал, его тело налилось огнем. Дрожа от желания, Ева скользнула к нему на колени. От нетерпения ее руки и ноги вдруг стали непослушными, неловкими. Ощутив твердость его плоти, она вздрогнула; наслаждение, внезапное, как молния, пронзило ее. Руки взметнулись, обвив шею Адама. Он разжал пальцы, и спутанная грива ее кудрей накрыла темным облаком их обоих. Не сводя горящего взгляда с лица Евы, он нежно провел ладонью по ее щеке, по губам, коснулся шеи. Взявшись за ворот ночного пеньюара, он потянул его вниз, обнажив плечи. Потом прижался губами к знакомой голубой жилке, трепещущей у нее за ухом. Его сотрясала дрожь, и Ева невольно задумалась, как давно он не прикасался к женщине. Позволит ли он себе обладать ею?

Графиня не оставила ему выбора. Приняв решение за него, она потянулась к пуговицам на его брюках. Адам обнял ее за плечи, жар его ладоней обжигал ее кожу сквозь тонкий муслин. Он не остановил Еву и не произнес ни слова, пока ее трясущиеся пальцы расстегивали пуговицы одну за другой. Лишь нежно поцеловал в губы, в глаза, в шею.

Выдернув из-за пояса рубашку Адама, она высвободила и обхватила ладонью его восставшую плоть. Адам с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Ее рука ласкающим движением скользнула вниз, затем вверх. Закрыв глаза, Адам опустил голову. Горячее дыхание тяжело вырывалось у него из груди. О, Ева умела доставить мужчине наслаждение! Прислушиваясь к хриплым вздохам Адама, улавливая малейшие движения его напряженного тела, она все сильнее распаляла в нем жажду. Но никогда прежде эта игра не казалась ей такой упоительной. Никогда прежде, даря наслаждение, она не ощущала столь острого блаженства. Страсть разгоралась в ней все сильнее, затмевая разум и чувства, поглощая целиком, без остатка. Голова Адама безвольно запрокинулась. На шее вздулись жилы. Внезапно его ладонь накрыла ее руку, приказывая остановиться.

На мгновение Еву охватил страх. Ей показалось, что Адам сейчас встанет и уйдет. Но он взялся за подол пеньюара и стянул его через голову. Тонкий муслин соскользнул на пол.

Она почувствовала, как у Адама перехватило дыхание. Он жадно впился глазами в ее обнаженное тело.

Его ладони, сжимавшие талию Евы, замерли, в синих глазах плескался темный огонь. Еву вдруг сковала робость. На лице Адама отражалось немое восхищение. Он видел в ней драгоценный дар, чудо, ниспосланное ему судьбой, само совершенство.

Она приникла к груди Адама, чувствуя сквозь рубашку жар его тела. Пастор был полностью одет, а она осталась нагой, но ей это нравилось. Беззащитность лишь обостряла желание.

Ладони Адама скользнули по ее спине, и Ева сомкнула веки, отдаваясь блаженству. Он прикасался к ней впервые, это казалось чудом. Его пальцы пробежали по ее животу, нашли нежный треугольник между бедер, нащупали горячую плоть, влажную от желания. Каждое страстное, нетерпеливое касание отзывалось в Еве волной дрожи. В движениях Адама появилась властная уверенность, словно отныне Ева принадлежала ему одному. Обхватив руками бедра Евы, он приподнял ее, а затем опустил, прижал к себе, пронзив ее плоть. Их тела слились, и у него вырвался тихий стон.

– Боже, Ева. О боже…

На мгновение они замерли в неподвижности, наслаждаясь чувством полного единения. Их дыхание смешалось. Грудь Евы тяжело вздымалась, сердце взволнованно колотилось о ребра. Сжав в ладонях ее лицо, Адам нашел губами ее губы. Ева плавно качнулась вверх, потом вниз. Два тела заскользили, сплетаясь в страстном объятии. Пальцы Адама обхватили груди Евы, пальцы нежно сжали соски. Она вздрогнула, затрепетала, настигнутая обжигающей волной блаженства.

– Да, о боже. Да, пожалуйста…

Бедра Адама выгнулись, заставив Еву глухо застонать. Каждый выпад отзывался в ней сладостной дрожью. Имя Адама слетело с ее губ.

Опустив голову, он обвел языком ее розовый сосок, потом нежно сжал зубами, и Ева безвольно обмякла в его руках, будто ее тело пронзило молнией.

– Адам…

Прежние любовники вели себя с ней как опытные путешественники, вооруженные картой и компасом. Она всегда знала, где, как и когда они прикоснутся к ней. Теперь же все было иначе. Вместо рассчитанной стратегии – спонтанность, порыв, подлинное чувство. Ева не могла вообразить ничего эротичнее этой голодной страсти, этой исступленной жажды, этого безумия. Чувственный ритм тел, хриплое дыхание, жаркие объятия, сплетение рук, взлет, падение, погружение в глубокий темный омут. Пьянящий восторг.

Когда волна подступающего блаженства захлестнула Адама, Ева прочла это в его глазах – затуманившихся, потемневших. Лицо Адама исказилось, дыхание прервалось.

– Ева… я…

Тело его окаменело, застыло на краю бездны. Но Еву уже подхватил стремительный, бурлящий огненный поток наслаждения. Ее тело расплавилось, растворилось в нем, и тогда Адам сделал последний выпад.

Ева уткнулась лицом ему в шею, чтобы заглушить крик, рвущийся из ее груди.

Они замерли в объятиях друг друга, пока их горячее срывающееся дыхание не стало медленнее, ровнее. Комната постепенно обретала прежние очертания, к Еве возвращалось чувство реальности, складывающееся из множества ощущений. Ее руки обнимали широкую спину Адама под рубашкой. Капельки пота, выступившие у нее на спине, приятно холодили кожу. Шелковистые волосы падали ей на лоб. Ласкающие пальцы Адама скользили по ее телу.

Еве показалось, что они оба оттягивают мгновение, когда придется взглянуть друг другу в глаза. Эта мысль вывела ее из неподвижности. Мягко отстранившись, Ева соскользнула с колен Адама и встала.

Она чувствовала на себе взгляд Адама. Пережитое наслаждение все еще бродило в ее крови, словно хмель, слабые руки не слушались, колени подгибались, голова кружилась. Подобрав с пола смятый пеньюар, Ева надела его через голову. Легкий муслин прохладной волной скользнул вниз, скрыв ее тело, словно упал театральный занавес в конце спектакля.

Она туго стянула ленты пеньюара, будто могла одним резким движением задушить в себе желание.

Обернувшись, графиня увидела, как Адам неуклюже приводит себя в порядок – заправляет за пояс рубашку и застегивает пуговицы на брюках.

Несколько долгих мгновений они молча стояли, глядя друг на друга. Лицо Адама блестело от пота. Размашистым жестом он откинул со лба влажные волосы.

Из соседней комнаты доносилось ровное дыхание спящей Хенни. Ева взглянула на часы в углу. Прошло всего лишь четверть часа, с тех пор как она в последний раз смотрела на циферблат.

Кто-то должен был нарушить молчание.

– Спасибо, что пришли, – почти официально произнесла Ева.

О боже… они оба тотчас почувствовали ужасающую двусмысленность этой фразы.

Ева впервые увидела, как на лице пастора выступила краска.

И покраснела сама.

Адам не ответил. Лишь печально, почти угрюмо смотрел на нее, скрывая неловкость и растерянность за привычной сдержанностью. И ему, и Еве был хорошо знаком язык влечения и неутоленного желания, страсти и насмешек, но этой ночью они переступили черту. Они познали наслаждение, сплетясь телами, слившись воедино, растворившись друг в друге, и в знакомом им языке не было слов, чтобы выразить то, что могло случиться дальше. Все, что приходило Еве в голову, прозвучало бы или неуместно, или слишком тяжеловесно.

Наконец Адам шагнул к ней и нежно отвел прядь, упавшую ей на лицо. Он задержал шелковистый локон в руке, на его лице снова мелькнуло изумление. Потом заправил прядь ей за ухо. И, как ни удивительно, в этом ласковом жесте было больше глубоко сокровенного, интимного, чем в самом акте любви.

Лицо Евы преобразилось, потеплело, словно где-то внутри нее вспыхнул яркий свет. Она потянулась к Адаму. И замерла, охваченная внезапным страхом.

Ей вдруг захотелось, чтобы он немедленно ушел.

Голова раскалывалась от наплыва мыслей, по телу разливалась истома, а в душе нарастал испуг. Когда она была содержанкой, любовник, прощаясь, мог игриво шлепнуть ее пониже спины или звонко чмокнуть в щеку. Никогда прежде она не отдавалась мужчине из одного лишь желания. Никогда не испытывала влечения столь сильного, всепоглощающего. В основе жизни Евы всегда лежал холодный расчет, а не чувства. Только так и можно было выжить в ее мире. И никогда она не позволяла себе сдаться на милость мужчины, уступить ему власть. Тем более мужчины, с которым у нее не могло быть будущего.

Переполнявшее ее чувство, всеохватное, бесконечно огромное и прекрасное, грозило обернуться мучительной болью.

– Я пойду посмотрю, как Хенни, – прошептала Ева.

Войдя в соседнюю комнату, она опустилась на колени перед кроватью Хенриетты и съежилась, словно пыталась спрятаться, обрести защиту. Прижавшись лбом к краю постели, она хотела помолиться, но вдруг поняла, что не знает, о чем просить Господа.

Выглянув из своего укрытия в гостиную, Ева увидела, что Адам стоит у камина и смотрит на нее с непередаваемым выражением, как на божество.

Это последнее, что она ясно запомнила, перед тем как ее сморил сон.

Глава 22

Ева проснулась оттого, что подушка у нее под щекой зашевелилась. Вздрогнув, Ева сдавленно вскрикнула.

«Крыса! Чертовы крысы снова забрались в постель!» Отпрянув, Ева приготовилась дать бой проклятым тварям.

Но в следующий миг, сонно моргнув, она поняла, что уснула не в старой каморке над борделем в квартале Сент-Джайлз, а в комнате Хенни, в Пеннироял-Грин. Она задремала на полу возле кровати, положив голову на могучую ногу Хенриетты, накрытую одеялом. «Подушка» зашевелилась, потому что Хенни перевернулась во сне. Крысы остались в прошлом. Однако Ева лишний раз убедилась, что ее рефлексы работают исправно.

Покосившись на бледную полоску света, пробивавшегося сквозь щель между занавесками, Ева отбросила с лица копну кудрей. Ее окутал запах Адама. Им пахли ее руки, ее волосы. Она на мгновение замерла, вдыхая мускусный мужской запах, ошеломляюще эротичный и волнующий, свойственный ему одному. Сердце сжалось. Внезапно нахлынуло желание и поглотило ее, пробудившееся тело пронзила дрожь. Теперь, когда она знала, каково это – быть в объятиях Адама, принадлежать ему, обладать им… ее жажда лишь усилилась, стала нестерпимой. На одно опасное мгновение Ева позволила себе отдаться этому чувству, и тотчас на нее обрушился поток воспоминаний. Пальцы Адама, игравшие ее волосами. Благоговение, властность и уверенность его прикосновений. Его горящий взгляд, устремленный на нее. Лицо, уткнувшееся ей в шею. Острая радость обладания и пьянящий восторг в его синих глазах. Страстное слияние тел.

У Евы перехватило дыхание. Восхищение и страх боролись в ней. Она безжалостно изгнала восхищение.

Боже, что же она натворила!

Графиня обхватила себя за плечи и внезапно почувствовала под пальцами не муслин, а шерсть. Адам накрыл ее своим плащом и побрел домой в холодный предрассветный час в одном сюртуке. Ева сняла плащ и прижала к себе, борясь с подступающими слезами.

– Я ведь не умерла, верно? – раздался с кровати каркающий голос.

Спрятав плащ за спину, Ева приподнялась, чтобы взглянуть на Хенни. Та выглядела бледной, как сырое тесто, и пахло от нее отнюдь не свежестью, но живые, пронзительные глаза сверкали прежним огнем.

– По-твоему, я похожа на ангела, Хенни?

Служанка пригляделась к ней.

– Ну, я вовсе не уверена, что вы отправитесь на небеса, – честно призналась она извиняющимся тоном. – О себе могу сказать то же самое. Но нынче ночью возле моей постели сидел ангел и держал меня за руку. Знаю только, что умерла бы без сожалений, потому что тогда точно попала бы в царство небесное. Прекрасный ангел, уж вы мне поверьте. Мужчина, – с явным удовольствием добавила она. – Стоило побывать при смерти разок, чтобы увидеть то, что видела я.

– Это был не ангел, а Ада… священник.

Хенни глубоко задумалась над словами Евы. Глаза ее округлились.

– Точно? Вы совершенно уверены?

– Да. Разве что ангел спустился с небес, пока преподобный сидел с тобой.

– Нет, мужчина был один. – Внезапно служанку осенило: – Если приходил священник, значит… я… я… – Даже у Хенни не хватило духу произнести вслух «умирала».

К своему ужасу, Ева почувствовала, как глаза снова наполняются слезами.

Заметив это, Хенни потрясенно разинула рот и, как зачарованная, с боязливым восторгом уставилась на Еву. У той мгновенно высохли слезы.

– Нечего надо мной слезы лить, – смущенно проворчала служанка. – Я пока жива.

– К моему величайшему сожалению, – возмущенно фыркнула Ева.

Хенни ласково потрепала хозяйку по руке, потом крепко сжала ее ладонь, и обе женщины притворились, будто ничего особенного не случилось.

– Так пастор держал меня за руку? – мечтательно улыбнулась Хенни. – Знаете, когда он до меня дотронулся, я поняла, что все будет хорошо. Просто почувствовала, и все. Пожалуй, я не буду мыть эту руку.

– Нет уж, тебе придется, если ты рассчитываешь когда-нибудь сесть со мной в карету.

Как ни забавно, Ева после близости с Адамом испытывала примерно те же чувства. Она не сознавала ценности своей жизни, пока пастор не заключил ее в объятия. Внезапно существование графини наполнилось глубоким смыслом, она стала… рекой, несущей свои воды в океан. Это казалось естественным, необычайно важным и нужным, самым значительным, что когда-либо случалось с ней. Никогда прежде она не испытывала такого острого, ошеломляющего наслаждения. Ее душа парила над телом, словно птица.

Иными словами, графиня погибла. Чего ждал от нее Адам? Что он думал о ней? Чего хотела от него она сама? И как ей жить теперь? Как, переступив грань, разделяющую жизнь на две части – до и после, – вернуться к прошлому?

«Что теперь будет?» – мелькнула тревожная мысль.

– Он молился за меня. Я слышала голоса, повторявшие: «О Боже!» – снова и снова.

– Должно быть, почудилось в горячечном бреду, – неожиданно твердым голосом отозвалась Ева.

Прежде она никогда не кричала и не стонала в минуты страсти, никогда не поминала Всевышнего, предоставляя это мужчинам. Ева Дагган не теряла голову, зная, что ее благополучие, да и сама жизнь зависят от того, удастся ли ей заставить любовника обезуметь от желания.

Хенни, прищурившись, разглядывала хозяйку, как птица присматривается к червяку, прежде чем клюнуть.

– Подозреваю, что и я не красавица, но вы выглядите просто кошмарно. Глаза красные, воспаленные, на щеках что-то вроде сыпи, а на голове – клубок змей. Разве Лайл не сегодня приезжает?

«О господи! Фредерик! И сыпь на щеках?» Ева провела по щеке тыльной стороной ладони. Кожу, исцарапанную щетиной Адама, слегка саднило. И снова на Еву нахлынули воспоминания о страстных, обжигающих поцелуях. Губы запылали, но она безжалостно подавила в себе желание.

– Фредерик и вправду приезжает сегодня. Я сама оденусь и причешусь. Конечно, с тобой мне не сравниться, ты причесала бы меня куда лучше, – поспешно добавила она, – но я запрещаю тебе подниматься с постели. Мы принесем тебе бульон, хлеб и чай. Скажи только, что мне надеть?

Хенни задумалась.

– Белое платье. Греховная невинность на редкость соблазнительна. Нужно что-нибудь воздушное, похожее на облачко тумана. И непременно наденьте этот крестик.

– Ты гений, – признала скупая на похвалы Ева, не сказав: «Я никогда не снимаю этот крест».

– Я стараюсь правильно распорядиться дарами, которые послал мне Господь, – смиренно отвечала Хенни. – Видит бог, это нелегко, когда имеешь дело с вами.

– Я покажусь тебе перед приездом Лайла.

– Ладно. А пока я немного посплю, – пробормотала Хенни, погружаясь в сон.

Адам спал как убитый. Вернее, как новорожденный.

И улыбался, открывая глаза. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял почему. Долгие недели его не отпускало напряжение, будто внутри звенела туго натянутая струна, готовая лопнуть.

Минувшей ночью он овладел Евой Дагган, и это было прекрасно.

Улыбка на лице пастора расплылась еще шире.

Он смежил веки, чтобы насладиться воспоминаниями. Представить лицо Евы; ощутить в ладонях ее груди; услышать ее тихие вздохи, приглушенные стоны, бессвязный шепот; почувствовать прикосновения ее нежных губ и пальцев; очертить руками пленительные изгибы ее тела…

Желание вспыхнуло в нем яростным огнем.

Сокрушительная страсть, ошеломляющее блаженство, упоение, которое он испытал в объятиях Евы, походило… на откровение, на истинное чудо. Однако Адам сомневался, что о подобном чуде мечтала миссис Снит.

Он не понимал, что это значило для Евы. Возможно, она поддалась минутному порыву? Темнота, отблески пламени, страх смерти толкнули ее на безрассудство? Сожалеет ли она?

Сожалел ли он сам?

Адам не желал об этом думать. Ему хотелось отдаться ощущениям. Но он никогда не отличался легкомыслием и бесшабашностью. Или трусостью. Он понимал, что должен обдумать случившееся.

Адам со вздохом перевернулся и уселся на краю кровати. Он попытался представить Еву спящей, освещенной утренними лучами. Каково это – открыть утром глаза и увидеть ее?

Он хотел, он должен был знать, о чем она думает. В конце концов, Ева – куртизанка, искушенная в искусстве любви. Возможно, этой ночью она просто скучала.

Адам самодовольно усмехнулся собственной шутке. Ночью Ева самозабвенно, безоглядно отдавалась страсти. Он заставил ее стонать от наслаждения, и что бы ни случилось в будущем, Адам всегда будет помнить об этом.

При мысли, что он увидит ее вновь, острая радость кольнула его в сердце. Увидит ее веснушки, ресницы, нежные завитки волос, смеющиеся глаза…

Он успел одеться, принять ванну, побриться и выйти из дома еще до полудня.

Как и в первый свой визит в дом Евы, он вынул из вазы, стоявшей у входа в пасторат, букет полевых цветов.

Еще один такой случай, подумалось ему, и миссис Далримпл решит, что здесь не обошлось без чуда.

Близился полдень, и Ева нетерпеливо расхаживала по гостиной.

Она выбрала белое муслиновое платье с пышными буфами на рукавах, с глубоким, но не вульгарным декольте и всего одной оборкой. Золотой крест на тонкой цепочке подрагивал в вырезе платья над ложбинкой между грудями. Ева распорядилась пожарче натопить комнату – этого требовал воздушный, полупрозрачный наряд. Она нарочно надела всего одну нижнюю юбку, и в дымке легкого муслина соблазнительно угадывались контуры гибкого тела.

Ева в последний раз придирчиво оглядела гостиную, пытаясь увидеть ее глазами Фредди, пресыщенного лондонского жителя. Комната сияла чистотой – служанка об этом позаботилась. Лишь в вазе на каминной полке стояли увядшие полевые цветы. Те, что принес ей Адам в свой первый визит. Ева не позволила их убрать. Они стали ее тайным талисманом.

Лакей доложил о прибытии гостя в половине первого, и Фредди стремительной походкой вошел в комнату, принеся с собой дух Лондона; истинный денди – от блестящих холеных волос и гладко выбритого подбородка до кончиков безупречных сапог. Шоколадного цвета сюртук изумительно подчеркивал горячий блеск его глаз, на дорогом сукне горели серебряные пуговицы, украшенные фамильным гербом. Еве пришло в голову, что она целую вечность не видела никого, кто бы так тщательно следил за собой и одевался столь изысканно. В этой комнате лорд Лайл казался существом из другого мира, однако держался он с невозмутимой самонадеянной уверенностью, что его будут счастливы принять повсюду, куда бы он ни пришел, и Еве невольно передалась его непринужденность.

– Фредди! Вы сама утонченность.

Она протянула ему обе руки. Лорд Лайл нежно их сжал, а потом одну за другой поднес к губам, чтобы запечатлеть на каждой долгий поцелуй. Это фривольное приветствие во французском стиле всполошило бы весь Пеннироял-Грин, если бы в гостиную заглянула одна из местных кумушек.

– Сама утонченность? Увы, мне известно, что подобный комплимент вы приберегаете на случай, когда хотите скрыть свои истинные мысли.

– А я заметила, что вы не удостоили меня ответным комплиментом, хотя прошло уже две минуты.

– Что ж… – Отступив на шаг, Лайл с подозрением оглядел Еву. – Я едва узнал вас. Куда подевалась ваша модная лондонская бледность? От деревенской жизни на ваших щеках расцвели розы. Или это румяна? По какому случаю? Неужели виной тому мой визит? Я польщен.

По слегка сбивчивой речи Фредди Ева угадала, что он не остался равнодушен к белому муслину, глубокому вырезу и всему остальному, что некогда сводило его с ума (он уверял, будто готов на все, лишь бы заполучить ее, ибо не хочет умереть, так и не осуществив своей мечты). Впрочем, Фредди обожал красивые фразы. Преувеличения, тонкие намеки, колкости и остроты перемежались в его речах с необычайно меткими наблюдениями.

– Если мои щеки порозовели, то, верно, из-за волнения. Мне пришлось давать указания слугам, чтобы приготовиться к вашему приезду. Сказать по правде, в Пеннироял-Грин больше нечем себя занять. Если не считать целительных прогулок.

Лайл презрительно фыркнул.

– Если бы Господь создал нас для прогулок пешком, он не дал бы мне богатства, чтобы я мог купить себе ландо, а заодно и лошадей для упряжки.

Фредерик тяжело опустился в ближайшее чиппендейловское кресло. Движение далось ему с трудом – он почти рухнул. «Мы оба не молодеем, – напомнила себе Ева. – Фредди добивается меня уже много лет. Подобное постоянство встречается нечасто». Она внимательнее присмотрелась к нему. За те несколько месяцев, что они не виделись, Лайл немного располнел. Изящные черты его лица расплылись, тело стало рыхлым. Однако жилет не лопался на животе. О нет, наряды Фредерика тщательно подгоняли сообразно с малейшими изменениями фигуры – он мог себе позволить щедро платить портному и не терпел небрежности, все его костюмы сидели на нем безукоризненно.

– Должна вас предупредить: здесь, в Пеннироял-Грин, прогулки – едва ли не единственное развлечение. Трудно будет найти другое занятие, которое отвечало бы вашему взыскательному вкусу.

– О, не сказал бы, что здесь нечем себя занять. К примеру, я с удовольствием провел бы вечер за картами, в особенности если ставкой в игре будет что-нибудь интересное.

Фредди никогда не поглядывал искоса, с хитрецой. Он пристально смотрел на Еву своими прекрасными темными глазами, которые все единодушно находили обворожительными. Его изящные брови вопросительно изогнулись, словно два резвых спаниеля, застывших в стойке.

– В последнее время я пристрастилась к игре в фараон, – уклончиво ответила Ева. – Крышка шкатулки для карт открывается со щелчком, нарушая бесконечную деревенскую тишину.

Фредди коротко рассмеялся и кивнул, молчаливо признавая, что Ева ловко ушла от ответа.

– Может быть, позднее мы сыграем партию. Тогда и обсудим ставки.

– Возможно. – Она одарила Лайла улыбкой, обещавшей одновременно все и ничего.

Этим графиня покорила его окончательно. Фредди нравилось добиваться желаемого, преодолевая преграды, его всегда увлекал спортивный азарт. Он обожал играть – так, как забавляется с мышкой ленивый раскормленный кот.

– Так вы говорите, здесь царит тишина? Хм… Кажется, вы не слишком довольны своим новым обиталищем, Ева?

– Вы приняли беспечность за недовольство. – Ей вовсе не хотелось, чтобы Фредерик счел ее доступной или решил, будто она отчаянно жаждет сбежать из Суссекса. – В целом мне здесь вполне удобно, а жители городка еще не забросали меня камнями как блудницу. Не забудьте, я ношу титул, пока не женится наследник Монти. К тому же вся округа побаивается Хенни.

Ева не стала упоминать о недавнем скандале. Бросив взгляд на увядшие полевые цветы в вазе, она почувствовала себя изменницей.

Фредерик вытянул ноги в сапогах, отполированных до зеркального блеска. Ева украдкой расправила юбку, туже обтянув лодыжки, чтобы в сияющих голенищах не отразилась нескромная картина. Лорд Лайл рассеянно похлопал ладонями по подлокотникам кресла и обвел глазами комнату. Его крупный галльский нос поворачивался то в одну, то в другую сторону, словно флюгер. Цепкий взгляд подмечал любую мелочь: пустую каминную доску, вазу с увядшими полевыми цветами, портрет неизвестного джентльмена – родственника покойного графа, мебель, преимущественно французскую, превосходного качества, но разрозненную, собранную случайно. Должно быть, после революции во Франции граф отвез лучшую часть своих трофеев в Лондон, а остальное оставил в суссекском поместье.

– Значит, это все, что у вас осталось после вашей блестящей победы, моя дорогая? Этот… милый домик? – Глаза Лайла насмешливо блеснули.

Ева видела, что он внимательно изучает ее, раздумывая, сохранить ли преданность ей или поразить жадных до слухов газетчиков и великосветских стервятников захватывающим описанием стесненных обстоятельств графини. В письме Фредди упоминал, что лондонское общество изнывает от скуки.

– Дом в самом деле милый, не правда ли? – любезным тоном заметила она. – Могу я предложить вам выпить, Фредди?

– Если вечер пройдет так, как я надеюсь, мне предстоит выпить немало. Пожалуй, я начну с хереса, если он у вас есть. Вы уверены, что не хотите подойти ближе и присесть ко мне на колени?

– Спасибо, но пока мне довольно удобно и на диване. Хотя, признаюсь, ваше предложение звучит соблазнительно: за то время, что мы не виделись, ваше колено стало пухлее.

Лорд Лайл остался невозмутим.

– Когда мне грустно и одиноко, я нахожу утешение в еде, дорогая Ева, – довольно усмехнулся он.

– Тогда вас, вероятно, обрадует, что я велела приготовить обед, достойный подлинной трагедии. Вашего любимого ягненка с мятой.

– Возможно, я достигну блаженного экстаза еще до обеда и не смогу проглотить ни кусочка.

Ева одарила его еще одной слабой загадочной улыбкой и стиснула зубы, скрывая нетерпение. Она вспомнила другого мужчину. Его пальцы, зарывшиеся в ее волосы. Его губы, прильнувшие к ее губам, без долгих речей, вопросов, намеков, предисловий и торгов.

– Ева, вы помните тот вечер в опере? Кажется, тогда давали «Мистраль»? С синьорой Ликари в главной роли?

– Да, помню. – После спектакля, во время которого один молодой человек упал с балкона в оркестровую яму, пытаясь рассмотреть ее декольте, Ева покинула театр вместе с графом Уэрреном, лордом Лайлом и несколькими друзьями. Они продолжили веселье, отправившись на вечеринку, где царили весьма вольные нравы. Мужчины затеяли карточную игру, и Ева сидела на коленях у Фредерика, когда тот небрежно делал ставки, от которых лбы других игроков покрывались каплями пота. Шампанское текло рекой, но Ева едва пригубила свой бокал. Ее опьяняли азарт, опасность, сознание собственного могущества и бесконечное богатство ее поклонников. Евы Дагган из трущоб добивались самые влиятельные мужчины Англии, она могла выбрать себе любого; какая-то часть ее существа всегда оставалась настороже, наблюдала, оценивала.

Минувшей ночью она впервые в жизни потеряла голову, забыла обо всем на свете.

– Тогда я подумал, что ваши ягодицы упруги, как свежая сочная слива, Ева, – мечтательно протянул Лайл.

– О, прелестное воспоминание, Фредди! Какая женщина останется равнодушной, услышав, что ее зад оставил неизгладимый след в памяти мужчины?

Фредди – надо отдать ему должное – весело рассмеялся.

– Ах, простите меня, Ева. Теперь вы видите, как на меня подействовала разлука с вами. Я совершенно разучился ухаживать. Надеюсь, вы позволите мне исправить промах? Может, нам следует совершить… «прогулку»? Кажется, вы так это назвали?

– Если хотите. Я лишь посмотрю, нет ли в доме подходящей трости, чтобы ходьба не слишком вас утомила.

– Я пойду следом за вами и буду любоваться видом, достаточно волнующим, чтобы… стоять твердо без подпорок.

Ева не смогла удержаться от смеха. За смехом последовал вздох. Ей было легко с Фредди, она знала, как говорить с ним. Ее увлек знакомый ритм флирта и пикантных намеков, она невольно подчинилась ему, как следуют строкам пьесы или фигурам виргинской кадрили.

– Рассказать вам о других частях вашего тела, которые меня восхищают?

– Возможно, когда иссякнут иные темы для разговора. Повторенная шутка приедается и перестает казаться смешной, Фредди. Я нахожу необыкновенно эротичной оригинальность и новизну.

Вошел лакей с хересом. Придирчиво оглядев его ливрею, Фредди одобрительно кивнул, и Ева испытала странное, нелепое облегчение. Будь она замужем за лордом Лайлом, ей не пришлось бы при взгляде на беднягу лакея всякий раз подсчитывать в уме, во сколько ей обходится содержание слуг.

Фредди поднял бокал.

– Вы скучаете по Монти?

– Да. Очень, – искренне отозвалась Ева.

– Я тоже. Но время никого не щадит. Ни мужчин, ни женщин, – многозначительно добавил Фредерик.

В дверях снова появился лакей.

– Миледи, пришел священник. Он хочет вас видеть.

– Священник? – шепотом переспросил Фредди с довольной усмешкой. – Вы неожиданно обрели веру и сделались религиозной, моя дорогая? Не думал, что дела настолько плохи. Или вы вели себя так скверно, что он пришел вас отчитать?

Еще один намек. Ева охотно подхватила бы игру, но известие застало ее врасплох. Она ошеломленно застыла.

Отослать Адама прочь она не могла. Вдобавок, несмотря на неловкость, ей страстно хотелось его видеть. Видеть выражение его глаз.

Появление Хейнсворта в Пеннироял-Грин не привело бы Адама в восторг. Ева сомневалась, что он обрадуется при виде Фредди.

– Конечно. Проводите пастора в гостиную.

Мгновение спустя высокая фигура Адама выросла в дверном проеме.

О боже! Он держал в руке букет полевых цветов.

В комнате повисла тишина.

Фредерик окинул Адама цепким изучающим взглядом от макушки до мысков пыльных сапог, подмечая каждую мелочь. Покосившись на вазу с увядшими цветами, он вскинул брови и посмотрел на свежий букет в руках пастора.

Затем повернулся к Еве. В его глазах читалась злая насмешка.

– Помнится, вы говорили, будто здесь, в деревне, вас мучит скука, дорогая.

Ева почувствовала, как руки похолодели, сделались ледяными. «Должно быть, лицо у меня такое же белое, как и платье», – подумалось ей.

– Рада видеть вас, преподобный Силвейн, – любезно проговорила она, пытаясь унять дрожь в голосе. – Позвольте представить вам моего друга, Фредерика Элгара, виконта Лайла.

– Здравствуйте, лорд Лайл, – отозвался Адам столь же учтивым ровным тоном.

Разумеется, он не смотрел ей в глаза.

– Здравствуйте, преподобный Силвейн. Или мне следует называть вас, скажем…

– Вы пришли навестить Хенни, пастор? – перебила виконта Ева с живостью, которая даже ей самой показалась фальшивой. – Как мило с вашей стороны.

Адам наконец повернулся к ней. На миг самообладание его оставило. В глазах вспыхнуло жаркое пламя, которое сжигало и Еву, пылая в ее крови. Адам смотрел на нее взглядом обладателя, любовника, делившего с ней ложе. На его лице отражалась голодная страсть.

В следующее мгновение на губах пастора скользнула легкая ироничная усмешка. Казалось, между ним и Евой пролегла пропасть.

«Он решил, что вел себя как последний болван, что все вокруг верно судили обо мне», – мелькнуло у нее в голове.

Она почувствовала холодное отчуждение Адама, словно перед ней вдруг захлопнулась дверь.

– Да. Я подумал, что цветы доставят Хенни удовольствие, – произнес он. Никто не догадался бы, что минувшей ночью этот мужчина сжимал Еву в объятиях, заставляя задыхаться и стонать от наслаждения, что на рассвете он нежно отвел непослушную прядь с ее лица.

– Вы говорите о той Хенни, которую я знаю? Неужели хоть что-то способно доставить ей удовольствие? – удивился Фредерик.

Адам не ответил, глядя на лорда Лайла с вежливо-отстраненным выражением. Но глаза его горели недобрым блеском, от которого у Евы по спине пробежал холодок. Точно такими же глазами, вспомнилось ей, кот смотрел на убитую им крысу, примериваясь, куда вонзить клыки.

– Хенни больна. – Еве показалось, что собственный голос доносится откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Она попробовала улыбнуться, но мышцы лица не слушались, будто не желали лгать, изображая вымученную гримасу. Ей насилу удалось приподнять уголки губ. – Пастор стал для нее великим утешением. Хенни на удивление быстро поправляется, преподобный. Это просто чудо. Думаю, сейчас она спит. Спит крепким, спокойным сном, – пролепетала Ева, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Что ж, это прекрасно! Нам сейчас подадут ранний обед. Не хотите ли присоединиться к нам, преподобный Силвейн? – довольно промурлыкал лорд Лайл.

Ева не осмелилась взглянуть на Фредерика. Она боялась убить его взглядом. Не зря лондонский свет наградил ее прозвищем Черная вдова: будь у нее жало, она вонзила бы его в сердце лорду Лайлу.

Приподняв брови, Адам смерил Фредди насмешливым взглядом. На его лице читалось веселое любопытство, словно, гуляя по лесу, он вдруг наткнулся на необычный гриб. Ева уже не в первый раз невольно пришло в голову, что Адам без предупреждения наносит сокрушительный удар в челюсть.

И вдруг пастор улыбнулся медленной, ленивой улыбкой, не предвещавшей ничего доброго.

– Благодарю вас за приглашение, лорд Лайл. Пожалуй, я соглашусь.

Надо бы улучить момент и попросить служанку не подавать к столу ножи, подумала Ева.

Глава 23

Значит, явился лорд Фредерик Лайл, мужчина, который упустил шанс жениться на Еве, проиграв в карты графу Уэррену. Она не упоминала о том, что ждет гостя.

Впрочем, минувшей ночью они почти не разговаривали.

Молчаливая служанка поставила перед хозяйкой и ее гостями блюда с горячими кушаньями. Хрустальная люстра над их головами сверкала подвесками, острыми, как звериные клыки. Этот блеск отражался в столовом серебре и сияющих канделябрах.

– Как вы познакомились с моим дорогим другом, графиней Уэррен, преподобный Силвейн?

«Дорогим другом? В самом деле?»

– Она уснула на одной из моих проповедей. Это было незабываемо. – Адам вежливо улыбнулся.

Бледное лицо Евы цветом напоминало ее белое платье. Она рассеянно смотрела на баранью отбивную у себя на тарелке, будто не знала, как к ней подступиться. За все время обеда Ева так и не притронулась к приборам.

– Крайне невежливо с моей стороны, – с деланой живостью проговорила она.

– После той жизни, которую графиня вела в Лондоне, ей необходимо отдыхать как можно больше, – рассмеялся лорд Лайл.

– О да, – после небольшой паузы отозвался Адам. – Я много слышал о жизни леди Уэррен в Лондоне. Здесь, в Суссексе, она тоже весьма деятельна и неутомима.

Забавно. Он вдруг открыл для себя прелесть намеков.

Оказалось, что намеками можно ранить. И находить в них мстительное удовольствие, когда сердце терзает боль.

– Неутомима? Неужели? А Ева недавно жаловалась мне, как мало развлечений здесь в Суссексе, если не считать… здоровых упражнений. Может быть, вы составите нам партию в карты, преподобный? Или вам запрещено играть?

– Фредерик, – резко осадила его Ева. В ее голосе ясно слышалось предостережение.

Она безошибочно угадала его намерения.

– Не вижу смысла в игре, лорд Лайл. Я просто получаю желаемое. Мне не приходится даже просить, – непринужденно, едва ли не весело бросил Адам и, подцепив вилкой горошек, отправил его в рот.

Ева медленно повернулась к нему. Ее глаза сверкали опасным холодным блеском, как хрустальные подвески люстры у нее над головой. Она отлично поняла, что хотел сказать Адам. Подумать только! О, священник быстро овладел искусством говорить намеками. С каждой минутой он все больше ненавидел и презирал себя, но это уже не имело значения. В него словно вселился демон.

– Как-то раз Еве попала в глаз ресница, что привело к дуэли. Вы слышали эту историю, преподобный Силвейн? Двое мужчин, охваченных ревностью, схлестнулись не на шутку. Каждый решил, будто она подмигнула именно ему. Редкая женщина способна разжечь в мужчине подобное безумие, чтобы два здравомыслящих джентльмена потеряли рассудок, вступив в жестокую, грубую схватку.

– На шпагах или на пистолетах? – спросил Адам, словно пытался угадать, каким оружием владеет Лайл.

Казалось, он готов бросить виконту вызов. В воздухе запахло угрозой. Лайл невольно замер. Глаза Евы недоверчиво расширились. Прошлой ночью эти глаза, полные нежности и беззащитности, смотрели на Адама с мольбой. Темные от желания, они горели страстью и щурились, закрывались, затуманенные наслаждением.

– На шпагах, – произнес наконец Лайл. – Тот несчастный едва не истек кровью. – Судя по тону виконта, он мог бы порассказать еще немало подобных историй: незадачливый дуэлянт был далеко не единственной жертвой губительных чар Евы. – Вас в Оксфорде учили фехтовать, преподобный Силвейн? Я там освоил эту науку.

– О, фехтовать я научился у своих братьев. И у кузенов Эверси. Мы и теперь постоянно упражняемся. Я учился не только владеть шпагой, но также понимать, во имя чего и из-за кого стоит сражаться. На самом деле достойных поводов не так уж много.

Ева не отрываясь смотрела на Адама. Каждое его слово казалось точно рассчитанным ударом. Он видел, как бледнеет ее лицо, но, похоже, уже не мог остановиться.

– Безусловно. Наверное, вы никогда не участвовали в поединке. Впрочем, дуэли – занятие для джентльменов, – небрежно бросил Фредерик и широко улыбнулся.

– Разумеется, – весело согласился Адам, отрезая кусочек баранины. – Значит, для вас это тоже неизведанная область.

Он произнес это с легкой улыбкой, непринужденно, будто мимоходом, так что Фредди не сразу уловил оскорбительный смысл его слов.

Мгновение спустя виконт оцепенел, будто под ребра ему всадили стилет. Улыбка застыла на его губах, а затем и вовсе сбежала с лица. Испарилась, как вода в луже под жаркими лучами солнца.

Он ошеломленно посмотрел на Адама, словно впервые увидел его.

– Мы можем поговорим о чем-нибудь, кроме оружия? – поспешно предложила Ева. Ее пальцы так яростно комкали салфетку, словно она сжимала рукой чье-то горло.

– Но в деревне стрельба – едва ли не единственное развлечение, – объяснил Адам Фредерику. По его губам скользнула легкая, почти рассеянная усмешка.

Фредди задумчиво разглядывал пастора, откинувшись на спинку стула и положив локоть на стол с видом хозяина поместья.

Он долго сидел в этой важной позе, потом наклонился к Еве и фамильярным жестом взялся за крестик, висевший у нее на груди. Как бы невзначай его рука коснулась ее нежной кожи.

Адам так крепко стиснул нож, что побелели костяшки пальцев.

Заметив это, Фредерик довольно улыбнулся.

– Признаюсь, я не видел Еву целую вечность. Она выглядит прелестно как никогда. Такая свежая… обманчиво невинная. И должен выразить вам свое восхищение, Ева: этот крест прекрасно дополняет образ невинности. Но наша Ева мастерски владеет искусством перевоплощения. Она может предстать в любом обличье, в каком ей вздумается. Все актрисы обладают этим даром.

Адам нарочито медленно положил нож рядом с тарелкой. Затем резко встал из-за стола, отодвинув стул.

– Вы уже покидаете нас, преподобный? – самым невинным тоном осведомился Лайл.

Жалкий негодяй.

– Поток приходских дел и забот никогда не иссякает, лорд Лайл. Прошу прощения за мой внезапный уход. Надеюсь, вы насладитесь сполна своим визитом. – Произнося последние слова, Адам едва сдержался, чтобы не зарычать, как разъяренный зверь.

– Я на это рассчитываю, – подтвердил Лайл. Отстранившись от Евы, он откинулся на спинку стула, довольный, как кот, свернувшийся у камелька. Он одержал победу, что бы это ни означало в сложившихся обстоятельствах.

– Я провожу вас до дверей, преподобный, – ледяным тоном проговорила Ева и, поднимаясь, с силой оттолкнула стул, едва его не опрокинув.

Адам так стремительно зашагал к двери, что ей пришлось догонять его почти бегом.

– Адам… – прошипела она. – Ради всего святого!.. Почему вы вдруг решили, что вправе…

Он резко остановился и повернулся, прижав палец к губам. Ева осеклась на полуфразе. Мгновение они молча смотрели друг на друга.

Потом Адам медленно наклонился и прошептал ей на ухо:

– Надеюсь, вы выберете время и смоете с себя мой запах, миледи, прежде чем оседлаете другого.

Ева отшатнулась и потрясенно застыла. Дыхание ее прервалось, словно она упала с большой высоты. Какое-то время они, охваченные ледяной яростью, прожигали друг друга взглядами.

Наконец глаза Евы прищурились, рука взлетела, чтобы отвесить Адаму пощечину.

Без малейшего усилия он поймал ее в воздухе и сжал, желая показать, что ему это под силу. Что отныне он больше не позволит Еве причинить ему боль. Никогда.

– Пощечина была бы излишней жестокостью, Ева.

Он выпустил ее руку, как отшвыривают мертвую змею, и покинул дом.

Разумеется, вернувшись в пасторат, Адам уже проклинал себя за глупость и несдержанность. Он чувствовал себя законченным грубияном, мерзавцем, капризным, взбалмошным ребенком, простофилей и глупцом. Все эти терзания были ему внове. «Ты же уверял, будто тебе нравится приобретать новый опыт, Силвейн», – ехидно поддел пастор самого себя.

– Сегодня утром я не хочу никого видеть, – отрывисто бросил он миссис Далримпл.

Поскольку весь запас дров Адам уже изрубил в мелкие щепки, приходилось признать, что бежать от себя стало невозможно. «Лучшее наказание за недостойное поведение – остаться наедине с собой и внимательно все обдумать», – язвительно усмехнулся он.

Ева внесла в его жизнь восхитительное многообразие ощущений и страстей. Подаренное ею наслаждение лишь усилило и закалило чувства Адама, как закаляется сталь в огненной печи. Каждое пережитое мгновение их близости обрело для него особую прелесть. Чувства захлестывали его, завладевали им, подчиняли себе. Он пробовал сопротивляться, но тонул в блаженстве, растворялся в изумительном ощущении счастья.

Ева стала частью его самого. Она вошла в жизнь Адама, принеся с собой упоение и муку, лед и пламень, бесповоротно изменив все его существование, сделав его иным человеком. Никто другой уже не мог бы заменить для него Еву.

Но Адам вдруг понял, что это касается только его.

Ева подарила ему мгновения высшего блаженства, ничего не обещая и ни о чем не прося. Лишь однажды она призналась, что хотела бы завести друзей, и обратилась с просьбой помочь…

Пожалуй, это и к лучшему, что она ничего не ждала от него, ведь Адам и не мог ничего ей предложить. Тогда как Лайл мог дать ей все, чего бы она ни пожелала.

Адаму пришли на память слова Колина о тех страшных днях, когда тот думал, что больше не увидит Мэдлин: «Потеряв свою любовь, ты чувствуешь пробоину в душе. Мне казалось, что рана никогда не затянется». Адам вспомнил леди Фенимор, жившую раздвоенной жизнью. А это почти то же самое, что жить с пробоиной в душе.

Однажды Ева поклялась, что никогда не окажется во власти мужчины.

Мысли Адама бегали по кругу, словно собака в безнадежной погоне за собственным хвостом. Он так и не пришел ни к какому решению.

– Преподобный Силвейн. – Голос миссис Далримпл прозвучал так тихо, что Адам не сразу вышел из глубокой задумчивости. Экономке пришлось окликнуть его дважды, прежде чем он поднял голову. – Дженни прислала за вами. Леди Фенимор совсем слаба. Должно быть, пришел ее час.

– Я хочу, чтобы вы уехали, Фредди, – сказала Ева, вернувшись к столу. Она не пожелала сесть и стояла, возвышаясь над Лайлом. Ее одолевало желание пырнуть его вилкой.

Фредерик в потрясении поднял глаза от тарелки.

– Ева… почему? Вижу, вы расстроены.

– О, вы так наблюдательны, Фредди. Я была расстроена еще до того, как мы сели обедать, а вы только сейчас впервые взглянули на меня.

– Сядьте рядом со мной… простите меня, дорогая. Я не хотел… вы ведь знаете, я терпеть не могу проигрывать. Я видел, что этот человек…

– Преподобный Силвейн.

– Я видел, что он вам дорог. Или вы ему. Я просто не смог удержаться, Ева. Во мне взыграл дух соперничества. Старые привычки не так-то легко изжить. – Ева замкнулась в ледяном молчании. – Я не сдержался, – повторил Лайл. – Этот молодчик – законченный мерзавец, он задел мою гордость, и, должно быть, я зашел слишком далеко.

– Вас не назовешь уродом, Фредди, но это не имеет значения. Вы меня унизили. Я утратила вкус к подобным забавам. А впрочем, я никогда их не любила. Не желаю быть жалкой пешкой в мужских играх! – Голос Евы дрожал от ярости, последние слова она буквально прошипела. Фредерик с опаской покосился на канделябр, ожидая, что Ева вот-вот схватит его и швырнет о стену. – Похоже, быть другим вы просто не умеете, Фредди.

– Я не понимаю, – примирительно произнес Лайл.

– Знаю, в том-то и проблема.

Фредерик всплеснул руками.

– Вы знаете, что я привязан к вам. Искренне привязан. Я в самом деле не урод, как вы изволили выразиться. Я мог бы найти себе подходящую партию среди самых достойных молодых девиц Англии, и все же я здесь, с вами.

– Ах, Фредди, как же мне повезло! Кажется, я вот-вот воспылаю к вам любовью. Довольно лишь послушать, как вы трогательно за мной ухаживаете.

Лайл коротко рассмеялся и произнес едва ли не с нежностью:

– В том-то и штука, Ева. Стоит вам заговорить… дело не в ягодицах, крепких, как слива, вернее, не только в них. Вот почему я не в силах вас забыть. Вы мне нравитесь, поэтому я здесь. Я предлагаю вам брак, вы знаете. Я позабочусь о вас и о пестром сборище, которое вы называете своей семьей. Я всех возьму под свое крыло. Хоть и буду держать их на расстоянии, разумеется.

Казалось, Лайл повышает ставки в игре, желая немедленно заполучить желаемое.

Ева тяжело вздохнула.

– Ох, Фредди. Уезжайте.

– Вы гоните меня, Ева?

– Нет. Я лишь хочу, чтобы вы сейчас же ушли. Вы можете меня оставить?

Фредерик смерил ее изучающим взглядом.

– Я дам вам две недели, чтобы вы обдумали мое предложение. Приезжайте ко мне в Лондон… или не возвращайтесь вовсе.

Ультиматум. Что ж, мужчина сделал ставку, играя в любовь.

И все же… стоило Лайлу произнести эти слова, и Ева почувствовала, как где-то внутри затикали часы, отсчитывая время, неотступно напоминая, что означает жизнь с Фредди для нее и ее близких.

– Вы подумаете, Ева?

– Да, я подумаю.

Иного ответа, откровенно говоря, она и не могла дать.

Поднявшись, Фредерик задержал печальный взгляд на ее лице. Потом нежно поцеловал в лоб.

– Ну, тогда я ухожу.

Глава 24

C наступлением ночи тупая, ноющая боль усилилась. Она засела где-то в голове, позади глаз, не желая сдвинуться ни на дюйм.

У служанки Евы скопилась множество склянок с настойками, мазями и притирками. Они стояли стройными рядами на полке в кладовой. Надписи на ярлыках перечисляли всевозможные недуги, которые эти снадобья помогали исцелять. К несчастью, на наклейках не было надписей: «Отвращение к мужчинам», «Тоска» или «Страх перед будущим». В конце концов Ева поддалась на уговоры миссис Уилберфорс и согласилась попробовать целебный отвар. Ей захотелось почувствовать, что о ней заботятся.

Она выпила отвар. Он оказался мерзким на вкус. Должно быть, изготовивший его аптекарь рассчитывал отпугнуть любую хворь, прежде чем та вздумает всерьез прицепиться к больному. Головная боль не прошла, но немного притупилась. Сбросив туфли и стянув платье, Ева осталась в одной рубашке. Усевшись возле камина, она вытянула ноги в шелковых чулках и невольно задумалась, сколько еще протянут эти чулки. Брак с Фредериком навсегда избавил бы ее от подобных забот. Замужество обеспечило бы ей горы шелковых чулок, роскошные экипажи на мягких рессорах, здоровье и благополучие ее братьев и сестер, племянников и племянниц, которые плодились и размножались с быстротой кроликов.

Ева устало потерла лоб, будто желая стереть воспоминания о событиях этого дня. Она с трудом сглотнула горький ком, подступивший к горлу. Ей вспомнились яростно сжатые губы Адама, его ледяное презрение. Как жестоко он ранил ее, даже многоопытный любовник не смог бы ударить больнее. Ева чувствовала, что прежде с ним не случалось ничего подобного. Вот чему научила его любовь… или страсть. «О, я всегда оказывала благотворное влияние на мужчин», – язвительно усмехнулась она про себя.

Пусть отправляется в преисподнюю, в царство Аида, чертов священник! Будет глодать там кости Немейского льва. Отныне он для нее больше не существует. Ее сердце стало глыбой льда.

Ева принялась медленно вынимать из волос шпильки, собирая их в кулак. Потом разжала ладонь, и шпильки рассыпались по столику. Она вспомнила, как Адам отвел локон с ее лба. В тот миг его лицо…

Ева отогнала от себя эту мысль.

Ее охватило тягостное чувство, что жизнь никогда уже не будет прежней. Удастся ли ей оправиться от удара?

Рассеянный взгляд Евы скользнул по окну. Едва ли она станет скучать по Суссексу, когда вырвется отсюда. Она повернулась было к зеркалу, но леденящий ужас заставил ее резко вскинуть голову и впиться глазами в окно.

– Милосердная Мария, Матерь Божья…

Ева неловко сползла со стула на пол. Сердце бешено колотилось где-то у горла, руки и ноги сделались ватными. Она медленно подобралась к окну, встала на колени и осторожно выглянула в сад.

Да. За воротами действительно стоял какой-то мужчина. Она вгляделась в темноту, но окутанная сумраком фигура оставалась в тени. Ева почувствовала, как по спине поползли мурашки. «Кто, черт возьми, это мог…»

Незнакомец, кем бы он ни был, не двинулся с места, оставаясь за воротами. Ветер играл полами его плаща. Ева недоуменно нахмурилась, рассматривая темный силуэт. Кому понадобилось ее преследовать? Может, это сам Одноглазый Уильям, разбойник с большой дороги? Только этого ей и недоставало…

Вдруг – словно фокусник распахнул свою мантию – тучи наконец расступились, и на небе показалась луна. Вуаля! – и Ева узнала мужчину, маячившего у ворот. Он был без шляпы. Белокурая голова, посеребренная светом, казалась второй луной в черном бархате ночи.

«Надо бы завести собаку, – подумала Ева, глядя на Адама. – Огромного грозного зверя, похожего на псину О’Флаэрти, только с острыми зубами. Этот пес любил бы хозяйку и ластился к ней, но держал на расстоянии всех мужчин с их бесконечными требованиями и капризами».

Ева со вздохом набросила на плечи накидку и надела туфли. Потом взяла светильник и сошла по лестнице вниз.

Как ни странно, сердце ее, хоть и обратилось в лед, отчаянно колотилось о ребра. Это глупое сердце буквально выскакивало из груди.

Тишину ночи нарушал только хруст схваченной морозом травы под ногами, шорох гравия да бешеные удары сердца, отдававшиеся у Евы в ушах.

Она остановилась возле увитой зеленью арки. Несколько мгновений они с Адамом молча смотрели друг на друга.

– Я не собирался прятаться, – произнес наконец Адам вместо приветствия. – Просто на меня напала… нерешительность.

– О, я и не думала, что вы прячетесь. Амплуа печального задумчивого героя вам не подходит.

Ева говорила беспечным тоном, но ее слова ранили, как шипы роз.

– Наверное, мне недостает смуглости, чтобы убедительно изображать задумчивость и печаль.

Ева не улыбнулась в ответ.

Адам оставался за воротами, словно неприкаянная душа перед святым Петром. Казалось, он смиренно ожидал, позволит ли Ева ему пройти.

– Я вел себя ужасно, – внезапно признался пастор.

Ева не ответила, молчанием выражая свое согласие.

– Я хотел бы принести извинения, – чопорно добавил он.

– Хорошо. Извольте.

– Я прошу у вас прощения.

– Ваше покаяние меня сразило.

Адам шумно перевел дыхание.

– Я не имел права… В меня словно вселился другой человек.

– Другой человек? Откуда вы знаете? Разве вам прежде приходилось играть роль ревнивого поклонника, Адам?

Эта колкость доставила Еве мстительное удовольствие. Высмеивая неопытность Адама, она испытала тайное торжество. Ее уже начал пробирать холод, но она желала показать преподобному Силвейну, что не намерена спускать обиду.

– Нет. – Признав правду, он лишил Еву главного ее оружия – насмешки. Адам заговорил снова – торопливо, сдержанно и до странности сухо, почти официально. – Мне показалось… будто в меня вселился другой человек, потому что я всегда тщательно обдумываю свои слова и поступки, стараясь быть справедливым и никого не ранить. Полагаю, в большинстве случаев мне это удавалось, за что я благодарен судьбе. Но… сегодня я хотел причинить вам боль.

«Потому что мне самому было больно». Он не произнес этого вслух, но Ева легко угадала продолжение фразы.

Слова Адама поражали резкой прямотой и силой, необычной даже для него.

– Вам это удалось. – У Евы болезненно сжалось горло. Ее голос прозвучал глухо. Признание далось ей с трудом.

Каким-то непостижимым образом Адаму всегда удавалось очистить ее от шелухи, обнажив самую суть. Он не оставлял ей времени, чтобы все обдумать и выбрать подходящую стратегию. Графине оставалось лишь говорить правду, без уверток, без умалчивания, и это безумно ее пугало. Только с Адамом она чувствовала себя полностью беззащитной, лишенной привычной брони. Понимал ли он, как ей страшно, невольно задумалась Ева.

Признания связывали их незримой нитью, тугой, как тетива лука. Они так легко ранили один другого, потому что слишком много значили друг для друга.

– Это было чудовищное чувство, – произнес Адам.

Ева закрыла глаза. О боже, он сбил с ног мужчину, который осмелился бросить тень на ее запятнанное имя. Конечно же, Адама мучило сознание, что он жестоко ее обидел. Все это время он терзался и казнил себя. Но его невинность вызвала у Евы вспышку раздражения.

– Добро пожаловать в мир простых смертных. Мы все мало чем отличаемся от капризных, бьющихся в истерике детей, когда все складывается не так, как нам хочется. В особенности если речь идет об отношениях между мужчинами и женщинами. Недаром везде и всюду у маленьких деток «мой» – любимое слово. Нам не понадобились бы законы, запрещающие дуэли, будь мы цивилизованными людьми, а не дикарями.

– Я никогда не совершал ничего подобного. – В словах Адама явственно слышалось невысказанное обвинение: «До встречи с вами».

– Полно. Надеюсь, вы не собираетесь предаваться самобичеванию.

– Вовсе нет. Но благодарю вас за нравоучение, леди Уэррен. Ваш опыт… далеко превосходит мой, что, несомненно, послужило мне на пользу.

Ева вскинула голову. Она хотела заметить, что эта последняя колкость свела на нет извинения Адама, но ей понравился его дерзкий ответ. Вдобавок графиня заслужила упрек.

Снова наступило молчание. Яркие звезды на черном небе казались аккуратными дырочками, пробитыми в листе жести. От земли тянуло холодом, у Евы, обутой в тонкие домашние туфли, замерзли ноги. Щеки онемели от холода. Ей вдруг показалось нелепым стоять возле изгороди под покровом ночи и беседовать с мужчиной, стоящим по другую сторону ворот.

– Так вы за этим пришли? Муки совести выгнали вас из дома, и вы явились ко мне среди ночи, чтобы принести извинения?

– Нет.

Адам возразил так твердо, что Ева вздрогнула от неожиданности.

– Тогда зачем вы здесь?

Она хотела услышать, как он произнесет это вслух. Скажет: «Меня влечет к вам», чтобы она могла ему отказать. В конце концов, Адам был всего лишь человеком. Мужчиной, обуреваемым страстями. И теперь, когда она сорвала с него все покровы, остановить его означало примерно то же, что укротить ураган. Ева спрятала замерзшие пальцы в широкие рукава накидки, превратив их в подобие муфты. Этим символическим жестом она словно бы отгородилась от Адама. Потом холодно взглянула на него.

Он принес извинения в обмен на ее ласки. Но она больше не желала прикасаться к нему.

Однако если бы Адам прикоснулся к ней, ответственность за все дальнейшее лежала бы на нем, и только на нем. Ева не обманывалась, отлично понимая, что ее разум и здравомыслие здесь бессильны.

Пастор жадно схватил ртом холодный воздух и медленно выдохнул белое облачко пара.

– Леди Фенимор скончалась сегодня ночью, – произнес он наконец.

Ева на мгновение ошеломленно замерла, растеряв все мысли, чувствуя, как душа наполняется печалью. Она ждала, что Адам что-то добавит, но тот молчал. Впрочем, теперь она достаточно хорошо его знала. Этот ровный, бесстрастный голос, лишенный всякого выражения, появлялся у него в те минуты, когда мучительное чувство раздирало его сердце.

– Мне жаль это слышать, – искренне отозвалась Ева и нерешительно замолчала. – Вы были… с ней? – мягко спросила она после небольшой паузы.

– Она умерла, держа меня за руку. Это не первая смерть, которую мне пришлось видеть, уверяю вас, – поспешно проговорил Адам, словно хотел избавить Еву от тягостных, пугающих мыслей и образов. – Мой долг – провожать души в небытие, помогать им покинуть этот мир. И если умирающий нуждается в молитве или в отпущении грехов, я знаю, что делать. Это всегда бывает по-разному, но освященные временем таинства несут в себе утешение, а иногда и красоту… для уходящих, для их близких и даже для меня. Ведь вся наша жизнь – череда рождений, свадеб и смертей. Я провожаю в последний путь тех, кто оставляет нас навсегда, и чувствую их доверие, их твердую веру в меня. Я благодарен Господу за то, что Его милостью могу даровать им утешение, облегчить их страдания. Что могу участвовать в священном таинстве, даже когда поддаюсь сомнениям или чувствую… себя недостойным. А последнее случается довольно часто, хоть я почти никому не признавался в этом, – с грустью добавил Адам.

Его худое лицо, испещренное пятнами лунного света и тени, не выдавало эмоций. И Ева невольно попыталась их угадать. Она представила, как этот крупный, высокий мужчина выпрямляется в кресле, слишком узком для его могучей фигуры, и склоняется над хрупкой умирающей женщиной. Его мягкий голос шепчет знакомые молитвы, которые помогли великому множеству людей перейти из мира живых в мир мертвых. Эти синие глаза, окруженные темными тенями, подбородок, покрытый пробивающимися волосками, большие сильные руки – последнее, что видела леди Фенимор, расставаясь с жизнью, подумалось Еве. Этого человека выбрала старая женщина, чтобы тот принял ее последний вздох. Она доверила ему самое заветное, таинственное, сокровенное. Он держал леди Фенимор за руку, когда отлетала ее душа.

Еву вдруг охватило странное чувство, похожее на озарение, словно ей открылась величайшая мудрость жизни.

За ней ухаживали короли, ее добивались принцы, она стала женой графа, который выиграл это право за карточным столом.

И теперь… вся эта кутерьма – поклонники, их ухаживания, цветы, драгоценности, дуэли – внезапно показалась ей похожей на кукольное представление «Панч и Джуди». Мужчины – те же мальчишки, увлеченные своими играми. Подлинную силу и величие духа она впервые увидела, встретив усталого, печального священника в запыленной одежде, который сидел у постели умирающей женщины, даря ей любовь и утешение. Который сбил с ног негодяя ударом кулака, защищая сомнительную репутацию бывшей куртизанки, и пришел среди ночи в ее дом, чтобы помолиться за служанку.

– Мне горько, что леди Фенимор не стало, – произнес Адам после долгого молчания. – Она мне нравилась.

Казалось, Ева ничего больше не скажет. Она притихла, скованная благоговением и страхом.

– О, – выдохнула она наконец, не решаясь выразить словами переполнявшие ее чувства. Все слова казались ей фальшивыми.

Адам прочистил горло.

– Что ж, – в его голосе слышалась бесконечная усталость и легкая ирония. – Тогда я, пожалуй, пойду.

Он поклонился и, резко повернувшись, зашагал прочь. Господи, такими огромными шагами он мог запросто буквально в одну минуту пересечь весь город.

Внезапно, стряхнув оцепенение, Ева подхватила юбки и, словно совсем еще зеленая девчонка, бросилась бежать за ним.

– Адам!

Он остановился, медленно повернулся, но не двинулся навстречу, а замер в ожидании. Подбежав к нему, Ева робко, несмело положила ладони ему на грудь, словно коснулась пугливого жеребенка. Его тело осталось неподвижным и твердым, как нещадно жесткие спинки скамей в городской церкви. Адам смотрел на Еву, не вынимая рук из карманов. Она вгляделась в его лицо, тщетно пытаясь угадать, о чем он думает. Потом подступила ближе, обвила руками талию Адама и прижалась к нему.

Его дыхание участилось. Ева закрыла глаза, вдыхая знакомые запахи древесного и сигарного дыма, конского пота, тумана и можжевельника, которыми пропитался его плащ. Ведь у Адама не было другого зимнего плаща, как не было жены или камердинера, который вычистил бы его одежду.

Руки Адама упрямо оставались в карманах, но Ева все обнимала его, пока он не сдался. К счастью, это произошло довольно скоро, иначе она непременно превратилась бы в ледышку, хотя и сжимала в объятиях крупного, высокого мужчину. Адам протяжно вздохнул, напряжение оставило его, сведенные мускулы расслабились. Он вынул руки из карманов и обнял Еву, прижавшись щекой к ее макушке. Они стояли, тесно приникнув друг к другу. Ева слушала глубокое дыхание Адама, и ее переполняло ощущение счастья: ей удалось облегчить его боль.

Она крепче прижала Адама к себе. Этот сильный человек пришел к ней, ища поддержки, и Ева благодарила судьбу за то, что тоже принадлежала к породе сильных. Ей хватало на двоих и стойкости, и храбрости.

Ее единственной слабостью был Адам.

– Иногда нам кажется, что больше выдержать невозможно, но это естественно, – с усилием проглотив застрявший в горле ком, прошептала она, прижимаясь к широкой, как стена, груди Адама.

Тот промолчал, не желая согласиться с ней или признать, что силы ему отказали. У него была своя гордость, что бы ни говорили о греховности этого чувства. Он лишь крепче обнял Еву.

Графине вдруг захотелось увидеть его лицо, взглянуть на него новыми глазами теперь, когда ей открылся истинный смысл вещей. Чуть отстранившись, она прикоснулась к щеке Адама, нежно провела пальцами по пробивающейся щетине, очертила контур губ. Несколько мгновений он терпеливо ждал, потом сжал ее ладони и положил себе на плечи. Ева послушно обвила руками его шею. А в следующий миг Адам наклонился и поцеловал ее в губы.

От поцелуя по жилам Евы пробежал огонь, как от глотка крепкого виски. Она глухо застонала. Адам прошептал что-то невнятное – возможно, проклятие, а может, ее имя. Поцелуй стал страстным, нетерпеливым, и тотчас вселенная Евы сжалась, осталась лишь шелковистая теплая глубина рта Адама, сладость его губ, колючие волоски на холодных щеках, замерзший кончик его носа. Ее губы раскрылись навстречу этому жадному, властному поцелую, уступая иссушающей жажде, которую невозможно утолить. Пальцы Евы зарылись в мягкие волосы Адама, его губы приникли к ее шее там, где трепетала голубая жилка, вторя бешеному биению сердца.

– Ты гладкая, как шелк, Айви, – изумленно прошептал Адам и тихо рассмеялся, будто был не в силах поверить своему счастью.

Ева чувствовала себя иной, обновленной, словно прикосновения Адама преобразили ее, изменив навсегда.

Его ладони скользнули по ее спине, объятие стало теснее, и у Евы вырвался ликующий вздох: она ощутила твердость его плоти, силу его желания. Адам подхватил графиню на руки, ее ноги обвились вокруг его талии.

– Я хочу тебя, – прошептал он, словно доверил ей самую сокровенную свою тайну.

И женщина, поклявшаяся, что никогда больше не прикоснется к нему, внезапно потеряла голос от желания.

Адам не стал дожидаться ее ответа.

Позднее Ева с трудом вспоминала путь до дома. Она приникла к Адаму, оплетя его ногами, уткнувшись лицом ему в шею. Прижимая ее к себе, он быстрыми шагами прошел через арку, пересек сад и шагнул в приоткрытую дверь.

В камине гостиной, где Адам встретился с Фредериком, еще горел слабый огонь.

Пастор мягко опустил Еву на диван. Потом сорвал с себя плащ, сюртук и рубашку. При виде его могучего торса Ева восхищенно замерла. Расстегнув брюки, Адам потянул их вниз, проклиная вполголоса тесные сапоги. Ева невольно залюбовалась его поджарым мускулистым телом, гладкой кожей, широкими плечами и узкой талией, крепкими бедрами, покрытыми золотистыми волосками, и твердыми ягодицами, которые так и хотелось сжать ладонями, а потом…

– Не снимай сапоги, – хрипло шепнула она, сбрасывая накидку.

Ева не могла больше ждать. Ей не терпелось ощутить гладкость его кожи, ощупать ее пальцами, изведать губами, языком. Ей хотелось знать, каково это – гладить эти рельефные мышцы, мускулистую грудь, плоский живот, тонкую полоску золотистых волосков, ведущую вниз, к восставшему естеству.

Адам опустился на колени рядом с Евой и, сняв с нее рубашку, бросил на пол рядом со своей. Ева потянулась к нему, зарылась пальцами в его волосы, привлекла к себе и поцеловала. Он завладел ее губами, играя, нежно покусывая, лаская языком, пока Ева не застонала, моля о пощаде. Адам склонился над ней, почти касаясь ее тела, и впился в губы графини хищным, страстным поцелуем, заставив ее выгнуться дугой. Его дыхание стало хриплым и прерывистым. Пальцы Евы скользнули по гладкой горячей груди пастора вниз, к животу, и дальше, к бедрам. Она лизнула его сосок, затем слегка куснула, но в следующий миг Адам выскользнул из ее рук и прижался губами к ее груди, ласкающие пальцы пробежали по нежной коже. Каждое его прикосновение отзывалось в теле Евы жаркой дрожью, вызывая пьянящее, головокружительное блаженство. Горячие губы пастора проложили дорожку из поцелуев вдоль ее ребер к животу и вниз, к треугольнику темных завитков между бедер.

– Боже, – выдохнула она.

Верно истолковав ее восклицание, Адам снова прильнул губами к ее нежной плоти, и Ева, трепещущая, задыхающаяся, выгнула спину, едва сдерживая крик.

– Тебе хорошо? – шепнул Адам с улыбкой, в которой едва заметно проглядывала гордость.

Он дарил ей наслаждение, все ближе подводя к вершине, играя и дразня, лаская пальцами, губами, языком.

Ее тело двигалось в яростном, безумном ритме, Еве казалось, что плоть тает, растворяется в пламени. Жаркое срывающееся дыхание опаляло ее губы, пальцы впились в плечи Адама. Она шептала его имя, испуганная силой обрушившегося на нее блаженства. Перед глазами мелькали разноцветные вспышки, бедра вздымались и опускались, все быстрее и быстрее, и вот наконец могучая волна наслаждения подхватила ее и вознесла ввысь.

Из груди графини вырвался громкий крик.

Трепещущая, потрясенная, Ева бессильно раскинулась на диване, а в следующий миг Адам накрыл ее своим огромным сильным телом. Бедра Евы качнулись вверх, ноги обвились вокруг его талии. Два тела слились в страстном объятии.

Адам пытался обуздать себя. Его мускулистые руки напружинились в мучительном усилии. У Евы невольно перехватило дыхание, она видела, как нелегко ему сдерживаться, подчинять воле страсть.

– Все хорошо. Я хочу этого, Адам. Пожалуйста, не медли, – горячо зашептала она, желая дать ему свободу, выпустить на волю стихию, бушевавшую в нем.

С протяжным вздохом Адам качнул бедрами. Вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Впившись пальцами в его плечи, Ева подхватила этот исступленный ритм, выгибаясь всем телом, наслаждаясь яростными выпадами, пока с губ Адама не сорвался хриплый крик:

– Айви! О Айви!

Они лежали в приятной истоме, сплетясь телами. В эти чудесные мгновения, полные бездумного покоя и умиротворения, Ева восхищенно водила руками по гладкой коже Адама, словно ей вдруг открылся новый, неизведанный мир. Ее пальцы плавно двинулись по рельефным мышцам плеч и груди, шаловливо пробежали вдоль тонкой полоски золотистых волосков на животе вниз, к спящему жезлу, который тотчас пробудился, отозвавшись на ее прикосновение. Тогда Ева соскользнула с дивана на пол, встала на колени и обхватила губами его естество.

Адам шумно вздохнул, его пальцы зарылись в волосы Евы, путая волнистые пряди. Ее губы и язык продолжали захватывающую игру, мучая и дразня, даря пьянящий восторг. По телу Адама пробежала дрожь, ноги раскинулись шире, голова запрокинулась.

– Айви, – выдохнул он, – о боже, Айви…

В этот миг она возблагодарила судьбу за свою искушенность. Ева умела доставить любовнику наслаждение, но никогда прежде она не испытывала такого ликования, такой острой гордой радости. Она смогла заставить этого непостижимого мужчину, привыкшего заботиться о других, забыть обо всем, растворившись в блаженстве.

Ева плотнее сомкнула губы и обхватила пальцами его копье, начав медленное, упоительное скольжение – вверх и вниз, прислушиваясь к хриплому прерывистому дыханию Адама. Его грудь вздымалась и опадала, тело мучительно выгибалось, умоляя не останавливаться, не медлить.

– Позволь мне… войти в тебя, – прохрипел он. – Пожалуйста…

Поднявшись с пола, Ева оседлала его бедра. Она на мгновение замерла, наслаждаясь ощущением полной близости, потом лукаво улыбнулась Адаму и отстранилась, желая его подразнить.

– Матерь Божья…

Руки Адама, взметнувшись, сжали бедра Евы и потянули вниз. Она подхватила страстный, неистовый ритм, напоминающий дикарский танец. Нескончаемое движение уносило обоих в космические бездны. Наконец бессвязный возглас Евы утонул в глухом стоне блаженства, вырвавшемся у Адама.

Они долго лежали рядом, сплетясь нагими телами, влажными от пота, пока холод не начал давать о себе знать.

Поднявшись с дивана, Адам пересек комнату и подошел к камину. Ева сонно наблюдала, как он опускается на колени, подбрасывает дрова в камин, поправляет их кочергой и щелкает огнивом. Его тело показалось ей совершенным в своей красоте. Как отличался он от других мужчин, с которыми Ева делила ложе. Их тела были ладными, но изнеженными. Этих людей с детства окружала роскошь, они привыкли к почтительному вниманию слуг, исполнявших любой их каприз. Крепкое мускулистое тело Адама красноречиво рассказывало историю его жизни – ему приходилось много ходить пешком, ездить верхом, чинить крыши, колоть дрова, заботиться о других и о себе самом. В неярком свете разгорающегося огня это великолепное тело выглядело до странности уязвимым. У Евы вдруг мучительно сжалось сердце.

– Между мною и Фредди ничего не было, – произнесла она.

Адам стремительно повернулся, удивленно приподнял брови, но не двинулся с места.

– Это не важно, – отозвался он.

– Адам, я клянусь тебе. Мы никогда не были близки. И сегодня тоже.

– Это не имеет значения, – спокойно повторил он.

– И Хейнсворт никогда не был моим любовником. Никогда.

– Ева… – Адам нерешительно замолчал. – Это не важно. Я верю тебе. Но даже если бы я знал, что ты… если бы это оказалось неправдой… я все равно пришел бы к тебе и к Хенни. Я пришел бы к тебе, даже если б мне пришлось забраться на луну. Я нашел бы дорогу. Ничто не смогло бы меня остановить.

Разделенные пространством комнаты, они посмотрели друг на друга. Ровный голос Адама звучал бесстрастно, почти буднично. В нем слышалось спокойствие человека, покорившегося судьбе. Но все переполнявшие чувства отражались в его глазах.

«Я тоже люблю тебя», – захотелось сказать Еве.

– Я знаю, это ничего не меняет, – проговорил он и замолчал, будто ожидая, что Ева ему возразит. Так прошло несколько долгих мгновений.

Что бы ни таило в себе будущее, эта ночь принадлежала им. Адам, поднявшись, подошел к дивану, Ева раскрыла ему объятия, и он приник к ней. Ни один из них не произнес ни слова.

Адам уснул, обнимая Еву, и она не разомкнула кольцо своих рук, держа его в объятиях, пока он спал.

К счастью, их разбудил холод, иначе утром слуги непременно наткнулись бы на них, лежащих в обнимку нагишом на диване в гостиной. Адам поцеловал Еву в уголки губ и в сомкнутые веки. Потом мягко отстранился и, соскользнув с дивана, попытался снова развести огонь в камине.

Ева смотрела, как он, согнувшись, возится с поленьями, и ее охватило щемящее чувство нежности. Любовь переполняла ее, перехлестывала через край, словно в жилах вместо крови плескался и дрожал солнечный свет. Но Ева слишком хорошо знала: это ослепительное сияние быстро меркнет.

Сложись все иначе, она могла бы до конца жизни изо дня в день любоваться этим зрелищем – склоненной фигурой возлюбленного у камина. Наслаждаться домашним уютом, тихими мгновениями счастья, разделенного с Адамом. Но она понимала, как должна поступить, и у нее хватило храбрости сказать об этом.

– Через две недели я уезжаю в Лондон, Адам.

Пастор медленно повернулся. Вначале его лицо оставалось бесстрастным, словно Ева заговорила на незнакомом ему языке. Казалось, он мысленно проговаривает ее слова, пытаясь их осознать.

– Это… ненадолго? – тихо произнес Адам, будто уже знал ответ.

– Навсегда, – мягко отозвалась Ева.

Адам замер в неподвижности. Оглушенный, сломленный.

– Ты не можешь… должен быть какой-то выход… – Он подошел к ней и опустился на колени перед диваном. – Ева… Айви.

– Послушай меня, – сказала она и, обхватив ладонями лицо Адама, нежно очертила пальцем щеку и губы, будто пыталась навсегда сохранить его образ в своем сердце. Он прижал ее ладонь к губам и поцеловал. – Так будет лучше для всех.

– Нет! Позволь мне сказать, пожалуйста. – «Пока я еще владею собой, пока не впал в отчаяние».

– Ты знаешь, жители города никогда меня не примут. Твое существование зависит от того, приходят ли люди в церковь. Скамьи опустеют – и ты лишишься средств. О, твоим прихожанам так повезло, Адам. Ты прирожденный священник, хотя, возможно, ты этого даже не сознаешь. Я просто… восхищаюсь тобой. – Голос Евы надломился. – Ты нужен им. И ты еще можешь быть счастливым… или, по крайней мере, довольным жизнью. Можешь завести семью, детей. Обрести мир и покой в окружении тех, кто тебя любит. А я всего лишь призрак, мешающий тебе жить полной жизнью. Подумай об Оливии Эверси. Во что превратилась ее жизнь? Я не хочу, чтобы подобное случилось с тобой. Я не допущу этого.

Адам смотрел на нее, медленно постигая ужасный смысл ее слов.

– Ты едешь к Лайлу.

– Фредерик не такое уж чудовище, Адам. В самом деле. Конечно, он никогда не будет тобой. Но с честью выполнит все свои обязательства передо мной. Лайл женится на мне. Возможно, у нас будут дети. У Фредерика достаточно денег, чтобы позаботиться о моих близких, и он это сделает.

Собственные слова показались Еве фальшивыми, хотя она говорила чистую правду. Разорвать надвое свое сердце и разбить сердце Адаму ради средств к существованию? Она не могла поверить, что приходится идти на такое.

– Как ты можешь… как ты можешь говорить… о браке с ним и о ваших детях… о том, чтобы лечь с ним в постель… после… – Адам побелел как полотно. Он задыхался, будто только что пробежал милю. – Ева, – тихо, умоляюще прошептал он.

Ева услышала свой голос как бы издалека, словно он принадлежал не ей, а кому-то другому. Иначе она не смогла бы выдержать терзавшую ее боль. Слова графини несли освобождение и смерть.

– Ты знаешь, что иного выхода нет, Адам. Ты знаешь, что я права. Когда ты все обдумаешь, а у тебя будет время поразмышлять… ты поймешь, что я права. Наверное, ты не ожидал, что это случится так скоро, но, возможно, это тоже к лучшему. Я хочу, чтобы мы простились сейчас. Так что поцелуй меня… – Ее голос осекся. – Скажи мне «прощай» и уходи.

Адам резко качнул головой.

– Нет.

– Адам…

Он упрямо смотрел ей в глаза.

Потом наклонился и поцеловал. В этом поцелуе была боль, ярость, любовь и страсть, похожая на бесконечное падение в бездну. Жаркая, оглушающая волна желания обрушилась на Еву, накрыв ее с головой, размывая мысли и волю. И Адам это знал.

Поэтому Ева первой прервала поцелуй, низко опустила голову и закрыла глаза.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

Наступила тишина. Потом послышался шорох: Адам одевался.

Вскоре внизу хлопнула дверь, и Еву пронзило острое чувство потери. Ей показалось, что свет в ее сердце угас навсегда.

Глава 25

Мучительная ревность, бушующий огонь, бурлящий поток…

Адам стоял, глядя невидящим взором в окно пастората. Усилием воли стряхнув оцепенение, он заставил себя вернуться к прерванному занятию и нацарапал на листке: «Полевые лилии?»

Он всмотрелся в написанное, надеясь, что вот-вот придут нужные слова и проповедь сложится сама собой. Но чуда не произошло. Адам видел лишь Еву с охапкой цветов в руках, когда он впервые пришел к ней в дом, принеся с собой полевые лилии и…

Он с отвращением зачеркнул единственную строку, расточительно смял почти чистый листок в шарик и швырнул его в другой конец комнаты.

Ева покидала Пеннироял-Грин. До ее отъезда оставалось меньше двух недель.

«Потеряв свою любовь, ты чувствуешь пробоину в душе. Мне казалось, что рана никогда не затянется», – сказал Колин.

Что, если Колин был прав? Адам по-прежнему двигался, говорил, дышал и даже спал. Но еда утратила вкус. Он перестал чувствовать жару или холод. Миссис Далримпл ставила перед ним блюда с едой и уносила их нетронутыми. Она всерьез тревожилась за него, но Адам и этого не замечал.

Ева перестала посещать церковь после их последней встречи. Но все остальные, разумеется, приходили. Адам впервые увидел на службе миссис О’Флаэрти с детьми. Как ни поразительно, сорванцы вели себя безупречно, хотя и явились в адмиральских треуголках и при саблях.

Это благодаря Еве миссис О’Флаэрти смогла прийти в храм.

Увидев Мэри с детьми, Адам прервал проповедь и замер, не сводя с них неподвижного взгляда. Он так долго стоял, погрузившись в свои мысли, что прихожане начали переглядываться – вначале с любопытством, потом встревоженно, что и вывело Адама из задумчивости.

Прогнав прочь воспоминания, Адам взял новый лист бумаги и медленно разгладил его один раз и другой, как гладят кошку, будто это могло помочь написать достойную проповедь.

Мучительная ревность, бушующий огонь, бурлящий поток… «Истинная любовь, та, что поражает вас внезапно, как молния, мало похожа на братскую христианскую любовь, о которой упоминается в Первом Послании Павла к коринфянам», – так сказала леди Фенимор.

Ошеломленный внезапным откровением, Адам откинулся на спинку кресла.

Он знал наизусть текст Священного Писания, но открыл Новый Завет на Первом Послании к коринфянам и начал читать.

«О, вдохновение, своевольный гость, вот где ты пряталось, – пробормотал он про себя. – Спасибо, что показалось в одиннадцатом часу, как обычно. Леди Фенимор, вы были мудрой женщиной, но не знали всего».

Вдохновение помогло рассеять туман в его голове, и Адам внезапно понял, как следует поступить.

Взяв перо, он начал писать. Но не проповедь.

Нет, проповедь могла подождать.

«Дорогой Фредди!

Я скоро приеду в Лондон. Не злорадствуйте. Буду рада встрече с Вами. Возможно, Вам следует позаботиться о специальном разрешении на брак?

Айви».

Ева не сомневалась, что Фредерик поймет, как нелегко далось ей это решение. И, конечно же, будет злорадствовать.

Ева отдала Хенни письмо, чтобы та отнесла его в лавку Постлуэйта. Почтовый дилижанс должен был отвезти послание в Лондон лорду Лайлу. Зная Фредди, Ева предположила, что тот велит вставить его в рамку и повесить на стену.

Теперь Хенни следила за тем, как, готовясь к отъезду в Лондон, укладывают в дорожные сундуки вещи Евы.

– О, это белое муслиновое платье… вы надевали в тот день, когда преподобный впервые пришел в наш дом. – Она высоко подняла платье, чтобы показать его Еве. – Помните?

Ева с подозрением нахмурилась, глядя на Хенни.

– Да, я помню.

– Вы были чудо как хороши в нем. А это… зеленый шелк. В нем вы танцевали на городском балу.

– Я помню, Хенни.

Подойдя ближе, Ева взяла в руки зеленое платье и с нежностью прижала его к груди – так баюкают больного ребенка.

– А в чем вы пойдете завтра в церковь?

Ева недоверчиво подняла брови.

– Мы… не пойдем завтра в церковь.

– А я скажу, что вы трусиха, если у вас не хватит духу пойти туда в последний раз.

– Ты любишь обзывать меня по-всякому, – со вздохом отозвалась Ева, не принимая всерьез ворчание служанки.

– Я лишь говорю правду, миледи. Разве вам не хочется показаться на людях во всем блеске, чтобы покинуть этот городишко победительницей? Неужели вы не хотите увидеть всех местных кумушек в последний раз, прежде чем станете женой виконта? Уж тогда вы будете ходить с высоко поднятой головой и даже не взглянете на них. Вдобавок вам следовало бы пойти ради преподобного Силвейна. Ведь, в конце концов, он мне жизнь спас.

– К несчастью, – сварливо пробурчала Ева.

Хенни вела нечестную игру. Она ничего не ответила, лишь выразительно посмотрела на Еву. Но та стояла, сжимая в руках платье. Ее лицо приняло мечтательное выражение, будто она снова танцевала вальс с высоким, широкоплечим пастором.

– Он был очень добр к вам, миледи, – тихо проговорила Хенни.

И тут, к ее ужасу, глаза хозяйки наполнились слезами.

Резко отвернувшись, Ева подошла к окну и обеими руками схватилась за горло, прикрыв маленький крестик на груди. Она не хотела идти в церковь, потому что не желала встречаться с Адамом. Ева мучительно пыталась привыкнуть к мысли, что никогда больше не увидит его. Встреча с ним лишь разбередила бы рану в ее душе.

Впрочем, впереди графиню ожидали долгие годы жизни без него, долгие годы в бесплодных попытках исцелиться от любви. А мечта увидеть Адама в последний раз уже пустила корни в сердце, и вырвать ее оказалось чертовски нелегко.

Избегая пастора, она вела себя как трусиха. Хенни была права. Ева терпеть не могла показывать свою слабость.

– Ладно, – успокоившись, сказала она. – Мы пойдем. По пути из города заедем в церковь. А после службы немедленно отправимся в Лондон, ты меня поняла?

– Прекрасно, – обрадовалась Хенни. – Тогда, думаю, вам надо бы надеть лавандовое платье и шляпку с темно-лиловой шелковой лентой, и еще…

В этот миг Ева заметила двух женщин, кравшихся на цыпочках к воротам ее сада. За ними следовал мальчуган с коричневой собакой, вилявшей хвостом.

Опустив занавеску, Ева побрела вниз по лестнице.

К ней пожаловали Маргарет Лэнгфорд и Джозефина Чаринг, а с ними Поли и его собака Среда. Пес улыбался Еве своей обычной простодушной собачьей ухмылкой, в которой читалась любовь ко всему человечеству.

Маргарет Лэнгфорд пришла с корзинкой.

– Мы слышали, что вы уезжаете, и решили попрощаться, – прошептала Джозефина. – Нам вас недоставало.

– Вам нет нужды разговаривать шепотом, Джозефина. Мне тоже не хватало вас.

– Да, конечно. Просто если другие дамы нас увидят здесь, понимаете…

– Я понимаю. – У Евы невольно упало сердце.

– Я никогда, никогда не забуду вашу доброту, леди Уэррен. И я знаю, как вам нравится мое сладкое печенье. – Маргарет Лэнгфорд вручила Еве корзинку. – Я хотела подарить вам на прощание. – Ева на миг онемела, так тронули ее слова миссис Лэнгфорд. – Правда… боюсь, на этот раз печенья вышли немного тверже, чем я хотела. – Маргарет густо покраснела.

– Они как камни! – весело объяснил Поли.

Графиня перевела взгляд на Маргарет, и та уныло кивнула.

Ева задумчиво закусила губу. Потом радостно просияла.

– Я знаю, что нам делать!

И все четверо прекрасно провели последующий час, бросая печенья в мишень, которую Ева нарисовала на задней стене дома, а собака по кличке Среда с громким счастливым лаем носилась по саду и подбирала «метательные снаряды».

Ева простилась с городком Пеннироял-Грин почти так же, как встретилась с ним.

Проведя за работой несколько утомительных часов, исписав с обеих сторон кипу бумаги и разбросав по полу горы бумажных шариков, Адам закончил проповедь о братской любви. Он выбрал избитую тему, истасканную, как его сапоги. Если бы Ева Дагган вздумалось вздремнуть, эта проповедь подошла бы ей как нельзя лучше. Однако она вполне соответствовала целям Адама.

Он появился в церкви задолго до того, как Лайам Плам зазвонил в колокола. В это воскресное утро, как случалось и прежде великое множество раз, солнечные лучи вливались в окна над алтарем, освещая проповедника.

И все же… для Адама это утро могло оказаться вовсе не похожим на все предыдущие.

Или будущие.

– Доброе утро. – Он улыбнулся прихожанам.

Те сонно улыбнулись в ответ.

– Для меня большая радость видеть всех здесь сегодня. Каждый из вас в известном смысле частица одной большой семьи. А все мы знаем, что сила семьи – в ее единстве. – Адам нашел глазами детей О’Флаэрти с их матерью, и взгляд его потеплел. – Как учит нас Евангелие, «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит»[8]. И хотя порой нам выпадают жестокие испыта…

Дверь отворилась, и в церковь робко проскользнула Ева, а следом за ней Хенни. Стараясь не привлекать к себе внимания, они тихо опустились на заднюю скамью. Хенни слабо, едва заметно кивнула Адаму.

Прошло почти две недели с тех пор, как он в последний раз видел Еву. Адам чувствовал себя Моисеем, бродившим две недели по бесплодной пустыне. Он впился в нее горящим взглядом.

Они так долго смотрели друг на друга, что возникла неловкость. Прихожане нетерпеливо заерзали на своих скамьях. Вслед за беспокойным шуршанием послышались шепотки.

С протяжным вздохом Адам оторвал взгляд от Евы и снова опустил глаза на листы бумаги. Но он вдруг разучился читать. Глаза жгло. Бессмысленные слова проповеди дрожали и расплывались, ускользали.

В неловкой тишине кто-то из женщин закашлялся.

Внезапно Адам смял исписанные листы и швырнул их через плечо.

Несколько прихожан испуганно подскочили на своих местах.

В следующее мгновение все безмолвно застыли – такова была сила огня, горевшего в глазах Адама.

– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность».

Кое-кто из паствы изумленно заахал.

Адам продолжал глубоким, звучным голосом, все громче и громче:

– «Стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее».

Теперь уже все пробудились от ленивой дремы. Прихожане смотрели на Адама округлившимися глазами – кто со страхом, а кто с жадным любопытством.

– Ева Дагган…

Все жители городка, как по команде, повернулись к заднему ряду, следуя за взглядом преподобного. Затем снова уставились на пастора. И опять воззрились на Еву, которая, не отрываясь, смотрела на Адама с таким лицом, будто сама душа говорила ее глазами.

– Ты… печать на сердце моем. Ты пламя, что согревает и исцеляет. Огонь, что горит во мне. Ты бушующая река, чьи прохладные воды уносят меня, даруя покой и утешение. Я люблю тебя, Айви. Любовь может быть всесильной, как сама смерть, но ты… Я знаю: ты моя жизнь.

Если бы на пол церкви упала булавка, то в наступившей мертвенной тишине этот звук показался бы чудовищным грохотом, точно обрушилась пирамида из пустых котелков.

Ева оцепенела, не сводя горящего взгляда с Адама.

– И хотя я хотел бы защитить тебя, оградить от жизненных бурь, я не сожалею о твоем прошлом. Ибо оно сделало тебя такой, какая ты есть. Преданной, страстной, храброй, доброй, чудесной. Тебе не в чем раскаиваться.

Последние слова священника прозвучали как удар молотка судьи, вынесшего оправдательный приговор.

Ни один человек не шевельнулся, все затаили дыхание.

– Есть среди нас те, кто думает, будто творить добро – это развлечение, забава, вроде вышивания или стрельбы по мишеням. Есть и такие, кто считает красоту чем-то внешним, забывая, что это качество души. Но добродетель – сущность человека, а не случайный добрый поступок. А потому, стоя перед вами сегодня, я заявляю: Ева Дагган из числа лучших, достойнейших людей, которых я имел честь знать в своей жизни.

Ева медленно, недоверчиво покачала головой. Дыхание ее участилось, словно она боролась со слезами.

– Любовь – это мучительная ревность, бушующий огонь и бурлящий поток. Любовь может быть прекрасным страданием, как сказала мне когда-то одна мудрая женщина. Но та женщина ошиблась в одном: все ответы для нас, Ева, заключены в Первом Послании к коринфянам. В нем говорится…

Миссис Снит резко вскочила со скамьи. Ее щеки заливал багровый румянец, голос дрожал.

– Простите, преподобный. Я чувствую, что должна обратиться ко всем, прежде чем вы продолжите свою речь. – Она взволнованно сжала руки. – Любовь «не радуется неправде, а сорадуется истине». Так говорится в Первом Послании Павла к коринфянам. И правда в том, что благодаря вашим словам я поняла: графиня была верным другом всем нам. Мы обошлись с ней несправедливо. Я хочу попросить у нее прощения и смиренно предложить ей свою дружбу.

Адам застыл, потрясенный не меньше всех остальных прихожан.

Ева царственно кивнула.

Все вдруг потупились, не зная, куда девать глаза. Наступила глубокая тишина, а затем все головы, точно флюгеры под порывом ветра, повернулись к графине.

Внезапно с места поднялась мисс Эми Питни, отчего по рядам прокатился дружный взволнованный вздох. Прихожане уцепились за скамьи, дрожа, как в лихорадке: всем не терпелось увидеть, кто вскочит следующим.

На мгновение все умолкли. Тонкие руки Эми в изящных перчатках нервно комкали складки платья. Потом она расправила плечи и повернулась к Еве.

– В Послании к коринфяням есть и такие строки: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует». – Эми шумно перевела дыхание, прежде чем продолжить. – Я… не хотела видеть правду. Зависть ослепляла меня. Теперь я понимаю, сколько смелости, сколько мужества потребовалось леди Уэррен, чтобы открыть мне истину. Показать мне, какая я в действительности. Помочь мне принять себя. Теперь я знаю, сколь многим рисковала графиня. Любовь терпелива, милосердна и кротка. Мне следует учиться этому. Я никогда не смогу отблагодарить вас, леди Уэррен, за вашу доброту. Но я хотела бы стать вам таким же верным и преданным другом, каким были вы для меня. Если вы мне позволите.

В глазах Евы блестели слезы.

Хенни крепко подхватила ее под локоть и, пошарив другой рукой в кармане, выудила белоснежный платок.

– Между прочим, я так и не отослала письмо лорду Лайлу, – прошептала она.

Ева ошеломленно посмотрела на нее и отвернулась.

Шум улегся. Прихожане снова притихли. Тогда со скамьи медленно поднялась мисс Джозефина Чаринг. Все взгляды немедленно обратились к ней.

Она улыбнулась, радостно и немного смущенно, будто не веря, что решилась встать и заговорить в церкви. Однако ей, определенно, нравилось быть в центре внимания.

– «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу». Это из Послания к коринфянам! Я тоже знаю слова Священного Писания. Должна признаться, я долгое время не видела ясно, стекло мое стало мутным. Я будто ослепла и не замечала того, что творилось у меня перед глазами. Леди Уэррен знает цену дружбе, она вернула мне подругу. – Джозефина обменялась улыбками с Эми Питни. – Я навсегда у нее в долгу. Она помогла мне понять, как много ускользает от меня, потому что я не присматриваюсь к людям внимательно. И, вглядевшись в тех, кто меня окружает… я увидела лицо, которым никогда не устану любоваться.

Когда-то в разговоре с Евой Джозефина отозвалась так о пасторе, но теперь она посмотрела не на него, а на Саймона Ковингтона, и тот ответил ей таким же мечтательным, влюбленным взглядом.

Мисс Чаринг тихо опустилась на скамью.

И тут, к своему изумлению, Адам увидел, как встает Оливия Эверси. Тишина сгустилась настолько, что, казалось, ее можно было резать ножом.

– Когда я была младенцем, то по-младенчески говорила, по-младенчески мыслила, по-младенчески рассуждала, а как стала зрелой, то оставила младенческое[9].

Ничего больше не сказав, Оливия села. Многим ее слова могли показаться странными и неуместными, но предназначались они Адаму, и тот отлично понял их смысл.

Он радостно улыбнулся Оливии. Та кивнула в ответ.

Вдруг дверь церкви широко распахнулась. Яркий солнечный свет, ворвавшись в зал, на мгновение ослепил и паству, и священника.

В следующий миг на пороге выросла высокая фигура мужчины. Красивого мужчины, как тотчас отметили все, с такими же темными кудрявыми волосами, как у Евы, с живыми зелеными глазами и светлой кожей, какая бывает у ирландцев. На его подбородке темнела щетина, что придавало ему залихватский вид.

Ева медленно встала, щурясь на яркий свет и не веря своим глазам.

– Шеймус! Дьяв…

– Дьявол собственной персоной, – весело подтвердил он.

– Наконец-то показался наш красавчик, негодник вы эдакий, – пробормотала Хенни.

Шеймус широко улыбнулся ей.

– Я тоже люблю тебя, Хенни.

– Похоже, вам, как и вашей сестре, не чужда театральность, – заговорил Адам. – Вы поразительно вовремя появились на сцене. Скажите ей, Шеймус. Скажите ей, что привело вас сюда сегодня.

Слова пастора прозвучали как приказ, Шеймусу оставалось лишь подчиниться. Однако молодого Даггана нисколько не пугало, что придется ораторствовать в церкви, полной незнакомых людей. Ева не единственная в своей семье питала склонность к актерству.

– Это Хенни дала ему мой адрес. – При слове «ему» Шеймус указал пальцем на Адама.

– Но…

Брат Евы выглядел настоящим щеголем в новой дешевой одежде, которую, по всей видимости, купил на деньги сестры.

– Твой преподобный написал мне. Этот человек умеет убеждать. Ему бы адвокатом быть. Чертовски трудно отказать служителю Божию! Скажу тебе, Ева, он выбрал на редкость хитрую стратегию. Сначала он меня пристыдил, потом нагнал страху, а после предложил переехать в Дамаск-Мэнор и помочь возделывать землю при усадьбе и возле пасторского дома. В обмен на долю в прибыли. Там хватит места и для Коры с детьми. Они поживут с нами, сколько понадобится.

Лицо Евы удивленно вытянулось.

– Для Коры с детьми…

Послышалось шарканье множества маленьких ног, смущенное шиканье, а затем из-за спины Шеймуса выглянула хрупкая, темноволосая и светлоглазая женщина. На руках она держала запеленатого младенца. Следом за ней из-за двери выступили дети, мальчики и девочки. Они сгрудились в проходе, толкая друг дружку. Кто-то застенчиво улыбался щербатым ртом, кто-то смотрел серьезно, держа во рту палец.

– Кора!..

Кора улыбнулась сестре устало и радостно.

Ева снова повернулась к Адаму, потрясенно качая головой. По ее щекам катились слезы.

– Как… – Она спрятала лицо в ладонях.

– Как? Ну, давайте вспомним Послание к коринфянам. Теперь уже ясно, что все мы его хорошо знаем, потому что нашу жизнь наполняет любовь, не правда ли? – обратился Адам к прихожанам. – Вот что говорит нам Писание: любовь «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Когда я отбросил мысль о страдании, решив верить и надеяться, то понял, что нам делать, Ева. Я вызвал сюда твоего брата и сестру. Конечно, мне пришлось рискнуть. Но этому и учит нас Библия: любовь «всему верит». Я верю в тебя. Верю, что у нас все получится. Я никогда не переставал верить.

Он медленно отступил от алтаря и сошел вниз по ступеням.

В церкви стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь едва слышными умиленными всхлипываниями да шелестом платков. В этой гулкой тишине отчетливо раздавался шум шагов Адама, идущего по проходу между рядами. Навстречу Еве и своей судьбе.

Этот звук Ева будет помнить до конца ее дней.

Поднявшись со скамьи, она встала в проходе, ожидая Адама, и нетерпеливым движением смахнула слезы, мешавшие видеть его лицо.

– Я люблю тебя, Ева. Будь моей женой. Останься со мной. Мы будем жить на этой земле и растить детей.

Он говорил тихо, но благодаря великолепной акустике старой церкви каждое его слово отдавалось с особой четкостью и слышалось в самых отдаленных уголках. Все прихожане затаили дыхание.

Ева с трудом сглотнула подступивший к горлу ком. Ее голос звучал хрипло, слезы радости мешали ей говорить.

– Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами, Адам.

– Довольно лишь одного слова, Ева. Просто скажи «да».

Графиня обхватила лицо Адама ладонями.

– Да, – прошептала она, потянувшись к нему.

– Да поцелуйте же ее! – не выдержав, вскричала миссис Снит.

Адам не нуждался в советах, но его тронула восторженность почтенной дамы.

Наклонившись, он поцеловал Еву. И по рядам пронесся шумный вздох. Дружба бесценна, но миром правит любовь.

– Верно сказано: возлюби ближнего своего, преподобный! – одобрительно воскликнул мистер Элдред. – Вот вы и показали нам, как это делается!

Эпилог

Как только истек положенный срок после оглашения[10], Адам с Евой пригласили священника из соседнего городка, чтобы тот их обвенчал.

Три воскресенья подряд, пока шло оглашение, толпа прихожанок украдкой вытирала слезы в церкви, но никому и в голову не пришло пропустить проповедь преподобного Силвейна. Захватывающе романтичная история его любви вызывала всеобщее восхищение.

Вдобавок, к счастью, новизна всегда притягательна, а Адам предусмотрительно пригласил в город Шеймуса Даггана. Появление молодого зеленоглазого красавца произвело магическое действие на женскую половину Пеннироял-Грин. Юные девицы осушили слезы и кокетливо захлопали ресницами. Впрочем, Адам благоразумно позаботился, чтобы Шеймус трудился в поте лица на земле поместья Дамаск-Мэнор и пастората. Утомившись за день, тот по ночам спал без просыпу, вместо того чтобы разбивать сердца влюбленных в него девушек. По крайней мере, до поры до времени.

К тому же миссис Снит возлагала на Шеймуса Даггана большие надежды и опекала его, так что молодому вертопраху приходилось вести себя вдвойне осторожно.

Кора быстро подружилась с миссис О’Флаэрти, и в Дамаск-Мэнор теперь часто прибегала ватага рыжеволосых ребятишек в адмиральских треуголках и с деревянными саблями на боку. Хенни осталась их преданной рабыней, дети ее боготворили. В угоду им она частенько изображала морское чудовище, неизменно вызывая бурю восторга. Много времени она проводила в пасторате. Правда, миссис Далримпл, которая никогда не отличалась крепкими нервами, предпочитала покидать дом во время визитов Хенни.

К концу года с помощью жителей городка хозяйство О’Флаэрти преобразилось: крышу дома заново перекрыли, землю вскопали и засеяли, появилась новая изгородь, новый сарай, три коровы, крепкий, здоровый мул, несколько овец и щенков – собака Молли оказалась настоящей вертихвосткой и не больно-то берегла свою девичью честь. Джона О’Флаэрти в Пеннироял-Грин больше не видели.

Джейкоб Эверси поздравил Адама в неподражаемой манере, свойственной этому семейству. «Ты хорошо уладил дело, мальчик мой», – одобрительно пробурчал он. Колин с Йеном присоединились к поздравлениям. Колин уверял, будто предостерегал Адама против Евы, желая его подзадорить, поскольку единственный способ заставить Эверси совершить то, чего от него ждут, – это категорически отсоветовать ему это или запретить.

Адам объявил о грядущем бракосочетании Джозефины Чаринг и Саймона Ковингтона через неделю после оглашения собственного брака.

Кстати сказать, мистер Бартоломью Толливер оказался страстным любителем ботаники и завел оживленную переписку с мисс Эми Питни. Мистер Толливер втайне питал романтические надежды в отношении этой молодой особы. А мисс Эми Питни тоже тайком предавалась сладким мечтам… О Шеймусе Даггане.

Городок наблюдал и ждал, что будет дальше.

Через неделю после свадьбы Адам с Евой заглянули на кладбище позади церкви, чтобы положить букет полевых цветов на могилу леди Фенимор.

Прислонившись спиной к широкой груди мужа и уютно устроившись в кольце его рук, Ева слегка запрокинула голову, так что подбородок Адама коснулся ее макушки.

Они постояли, глядя на надгробие, где, согласно воле покойной, высекли надпись: «Не думайте, что с вами такого не случится».

Леди Фенимор даже на пороге смерти не утратила всегда отличавшую ее беспощадную иронию. Супругам Силвейн нравилась ее эпитафия.

– Я раньше думала, что на моем надгробии напишут: «Здесь покоится Ева Дагган. Никому не удалось взять над ней верх».

– И что же, по-твоему, высекут на нем теперь?

– «Здесь покоится Ева Силвейн, изменившаяся к лучшему благодаря Адаму Силвейну».

Адам нежно сжал жену в объятиях. Ева теснее прильнула к нему и, запрокинув голову, подставила губы для поцелуя. Она ощутила, как знакомая волна желания захлестывает их обоих. Застигнутые этим чувством, они нередко опрометью бежали домой в самое разное время дня.

– Леди Фенимор не станет возражать, если мы займемся любовью прямо здесь, – прошептал Адам Еве на ухо.

– Но, боюсь, у нас будут и живые зрители.

Проследив за ее взглядом, он заметил бредущую по дороге пару в лучах заходящего солнца.

– Это моя кузина Оливия. И… боже милостивый… кажется, с ней лорд Ланздаун. – Адам с Евой молча застыли, глядя на это чудо. – Возможно, Ланздауну все же удастся выиграть пари, – пробормотал Адам.

Примечания

1

Джордж Хоуби (1759–1832) – придворный обувщик английского короля Георга III. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Мария I Стюарт (1542–1587), низложена в 1567 г., впоследствии казнена.

3

Шелки (также селки) – в фольклоре Британских островов люди-тюлени, волшебные морские существа.

4

Книга Екклесиаста или Проповедника; глава 3, стих 1.

5

Прозвище принца-регента, впоследствии короля Великобритании и Ганновера Георга IV (1762–1830).

6

И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. (Евангелие от Матфея; глава 6, стихи 28–29).

7

«Песнь Песней Соломона», глава 8, стих 6.

8

Евангелие от Матфея. Глава 12, стих 25.

9

Искаженная цитата из Первого Послания святого Павла к коринфянам (глава 13, стих 11): «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал, а как стал мужем, то оставил младенческое».

10

Публичное объявление имен лиц, намеревающихся вступить в брак; проходит в церкви три воскресенья подряд.

Content

Джулия Энн Лонг
Греховная невинность

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания