Современная болгарская повесть[1]

70-е годы

Верность времени

За тридцать лет литература Болгарии совершила стремительный взлет. Она приобрела богатый поучительный опыт, прошла путь поисков и обретений, который отмечен не только одними успехами.

Известный болгарский поэт Веселин Ханчев мужественно сказал о муках художественного поиска:

Пускай раздумий ножевые раны,

пусть размышлений долгие года

врастают в плоть живую, словно шрамы,

и остаются навсегда.

Современной литературе Болгарии свойственны злободневность, общественная и политическая заинтересованность, глубокий разносторонний психологизм; в произведениях о сегодняшнем дне сочетается репортажно-документальный рассказ и раздумья об этических ценностях личности; философское осмысление истории своего народа, национальных традиций сопровождается творческим усвоением художественного наследия и опыта других литератур. Расширение проблематики в творчестве писателей вызвало тенденцию ко все большему жанрово-стилистическому разнообразию.

Новаторские устремления в литературе обусловлены сложным процессом строительства социалистической культуры, начавшегося в стране после революции 1944 года. С особой ощутимостью они стали проявляться в работе болгарских литераторов с конца 50-х годов, после исторических решений Апрельского пленума ЦК БКП (1956), после устранения элементов догматизма, методов администрирования в руководстве деятельностью творческих организаций. Все это создало благоприятные возможности для развертывания творческой инициативы в разных областях искусства.

Проблема новаторства и национальных традиций во многом определяет ведущие процессы в развитии болгарской литературы за последние годы. И теория, и критика, и практика художественного творчества обратились к разностороннему осмыслению современности. Расширилось и углубилось понимание метода социалистического реализма. Многократно возросло чувство гражданской, партийной ответственности писателя перед народом и родиной. Усилилось этическое и эстетическое воздействие литературы на читателя. Расширилась ее проблематика, обогатилась палитра средств художественного выражения. В литературу уверенно и смело вошла творческая молодежь — поколение, сформированное новым, социалистическим бытием.

Достигнутое за тридцать лет — плоды революции, усилий народа, партии, осуществляющих программу строительства развитого социалистического общества, начертанную X съездом БКП. Достигнутое — результат процессов, протекающих в современном мире, становления интернациональной социалистической культуры. Коллективный опыт литератур социалистического содружества проявляется ныне в расцвете отдельных национальных литератур как новое эстетическое качество, как результат их тесного сотрудничества, взаимообогащения. Литература Болгарии активно участвует в этом процессе.

Для советского, и особенно русского, читателя культура, литература братской Болгарин всегда были близки и понятны — по причинам хорошо известных давних исторических связей между нашими народами. Современная идейно-политическая, духовная общность двух социалистических стран играет огромную роль во все большем их сближении.

За тридцать лет развития социалистической Болгарии издание болгарских книг в СССР стало делом государственной важности и приобрело значительный размах. Советский читатель хорошо знаком и с классической литературой Болгарии, и с творчеством, современных ее писателей. Кроме регулярных публикаций в периодических изданиях, у нас ежегодно выпускаются отдельные книги болгарских авторов. А в пятнадцать томов «Библиотеки болгарской литературы», учрежденной к двадцатипятилетнему юбилею республики и недавно завершенной, вошли лучшие произведения поэзии, прозы, драматургии. И это, конечно, не исчерпывает всего многообразия современной литературной жизни страны. Теперь мы хотим знать не только то, чем жила литература Болгарии пятнадцать или десять лет назад, но и то, чем она живет сегодня, сейчас. Временная дистанция сокращается, и книги, еще вчера бывшие новинками на полках болгарских книжных магазинов, переводятся на русский язык.

И вот — новая встреча: «Современная болгарская повесть». Поистине — современная. В книге — произведения, изданные в Болгарии между 1968 и 1973 годами, повести авторов, еще мало известных широким читательским кругам.

Однако в их произведениях отражаются некоторые характерные особенности болгарской прозы самых недавних лет. Литературная критика давно уже говорит о когорте молодых беллетристов, смело раздвинувших рамки традиционного повествования и создавших целое направление в современной болгарской прозе, обычно называемое лирическим.

Лирическая проза Болгарии уже может гордиться произведениями, отмеченными оригинальным авторским видением жизни: сочинениями И. Петрова, Й. Радичкова, Н. Хайтова, Г. Стоева, К. Странджева, Д. Жотева, А. Маковского, В. Попова, Д. Цончева, Д. Вылева, Г. Мишева, К. Цачева, Н. Кирилова, С. Стратиева, Д. Коруджева, К. Николова… Перечень можно было бы продолжить. «Лирики в прозе» тяготеют к доверительно-исповедальной манере повествования. Преобладает повествование-монолог. В рассказе от первого лица передаются разнообразные общественные интересы личности. Такая проза отмечена и специфическими особенностями языка, стиля, сюжетосложения, отличается подвижностью форм.

Большинство этих писателей разрабатывает малые формы прозы. Почти у всех заметно стремление воспротивиться строгому соблюдению канонов традиционных жанров, нарушить их сопредельные границы, перейти к свободной, разомкнутой композиции, создать произведения с ослабленными сюжетными связями. Такое «нарушение» классической формы повествования не ведет, однако, к произволу и субъективизму — молодые прозаики остаются верными времени, находят новые изобразительные средства для концентрации своих идей, для создания художественных обобщений. Ассоциативно-метафорический язык, строй речи, сюжетно-композиционная раскованность позволяют обращаться к раскрытию духовного мира человека в его многообразных социальных и психических проявлениях.

Герои такой прозы предстает как личность, сознающая свою роль строителя нового общества, способная критически, трезво оценивать свои сильные и слабые стороны. Поэтому лирическая проза — при всей ее камерности, известной субъективности — отмечена близостью к жизни общества, отражает социальную психологию целых коллективов людей.

Среди включенных в предлагаемый сборник авторов Стефан Дичев (род. в 1920 г.) — самый старший и самый опытный: он лауреат Димитровской премии, на его счету два крупных исторических романа («За свободу», 1954–1956; «Путь к Софии», 1962), книги для детей и юношества.

Повесть «Эскадрон», современный роман-миниатюра, вышла в 1968 году, а через три года была выпущена вторым изданием. Каноны исторической беллетристики, в которой С. Дичев преуспел прежде, здесь нарушены. Эпизод русско-турецкой Освободительной войны 1876–1877 годов — стремительный героический рейд русского кавалерийского эскадрона под командованием капитана Бураго, завершившийся освобождением Пловдива, — не просто воспроизводится в его документально-исторической достоверности, но трактуется художником в соответствии с нашими представлениями о нормах поведения человека. «Эскадрон» — это повесть о патриотизме и интернационализме, о войне и мире, о доблести и подлости, о чести и братстве. Особая тема повести — размышления об искусстве и его гражданском назначении. Повествование о бесстрашном и лихом капитане Бураго и его казаках, переключающееся то в политический, то в морально-этический, то в эстетический аспекты, звучит эпически-возвышенно, иронично, трагикомично. Таким образом, освободительная война раскрывается и монументально-героически, и в своих частных, житейских деталях.

О событиях рассказывают участники и наблюдатели происходящего — американец Миллет и англичанин Барнаби. Об одном и том же событии мы слышим от людей с разным миропониманием. Их восприятие того, что происходит на Балканах, и совпадает и не совпадает. Рассказ превращается в спор двух мировоззрений — спор о насилии и гуманности, о рассудочности и безрассудстве, о мере правдивости искусства. Столкновение двух миров — магометанско-восточного и православно-славянского — подается через восприятие европейца и американца, и благодаря этому с особой рельефностью очерчиваются свойства национального характера славян — болгар и русских. Такое перекрещивание точек зрения на узловых моментах динамичного сюжета сообщает произведению актуальное звучание.

Полифоничность повествования в книге С. Дичева родственна многим произведениям лирической прозы. Стиль Ивана Давидкова (род. в 1926 г.) отличается еще большей многозначностью. Одну из причин этого болгарские критики оправданно видят в поэтическом опыте И. Давидкова.

Действительно, поэтические сборники И. Давидкова 1950–1960-х годов свидетельствуют о постепенном становлении оригинального изобразительного стиля. Проза И. Давидкова унаследовала от его поэзии метафоричность речи и склонность к философским размышлениям. Уже в первом прозаическом произведении — «Далекие броды» (1967) — определилось умение писателя творческим воображением не просто оживлять картины прошлого, но и доносить их неповторимый колорит. В повести «Ломоть хлеба для путника» (1971) раскрылись новые свойства писательской манеры Давидкова; непритязательные и лиричные воспоминания о прошлом свободно сочетаются с рассказом о быте и нравах болгарской провинции в последние годы господства монархо-фашизма. Тема Сопротивления, неоднократно разработанная в книгах современников, у И. Давидкова прозвучала по-своему.

Повесть «Вечерний разговор с дождем» (1973) — это философское раздумье о прошлом и настоящем, о времени, о жизненном опыте, о духовном мире человека. Становление личности, выбор собственной нравственной позиции в столкновении с обстоятельствами бытия, с добрыми и злыми людьми, формирование таланта — таковы опорные точки этого лирического произведения.

Автобиографический материал писатель интенсивно, как ни в одном другом произведении, использовал для искренней исповеди героя — сначала подростка, затем юноши, молодого человека, мучительно и пытливо отбирающего из потока жизненных явлений зерна доброты, человечности, справедливости. По существу, мы имеем здесь дело с «романом воспитания».

Эпизоды, сцены, впечатления, характеры людей в свободном, лишенном единого событийного стержня сюжете создают широкую и яркую, мозаичную панораму. Нельзя не сказать и о способности И. Давидкова пластично рисовать окружающий мир в деталях, которые выполняют особую функцию в замысле повести. Разомкнутость, незавершенность сюжета словно обещает продолжение начатого разговора-воспоминания о прошлом.

Память о былом — давнем и недавнем, умение извлечь из него необходимые уроки всегда были присущи литературе Болгарии. Современная лирическая проза обогащает эту традицию. В повести Николая Антонова (род. в 1926 г.) «Гибель» рассказывается о трагическом эпизоде, разыгравшемся во время второй мировой войны, — о гибели болгарского торгового судна «Хемус». Экипаж корабля во главе с капитаном Сираковым оказался отрезанным от родины. Драматическая ситуация раскрыта в повести и событийно и психологически. Трагична фигура капитана — человека без семьи, без родины, без идеалов. Ему чужды идеи организованной борьбы с фашизмом. Сильный духом человек, он может взбунтоваться, но бунт его стихиен, бессмыслен. Он покорно исполняет приказ немецкого командования — ведет корабль и людей к неминуемой гибели. Физическая смерть закономерно завершает нравственную гибель этого человека, не нашедшего своего места в борьбе с насилием. Неподготовленным к борьбе оказался и экипаж судна. Писатель показывает, как мечутся эти люди в поисках цели, смысла жизни. Мечутся и не находят. Механическое исполнение своих обязанностей, пьянство, паника, бессмысленное убийство — таковы этапы нравственной деградации людей, предваряющие их гибель.

Повесть Н. Антонова как бы выпадает из традиции высокого рассказа о героическом подвиге, свойственного болгарской литературе. Однако в ней отчетливо видна гражданская позиция писателя — нашего современника, посвятившего свое творчество людям цельным, преданным родине.

В раскрытии актуальных проблем болгарские писатели обращаются к средствам художественной публицистики. Такое обращение характерно для довести Ивана Острикова (род. в 1928 г.) «Границы любви».

Случай из судебной практики дал писателю повод для анализа социальной проблемы преступности среди молодежи. Герои повести — Рапона, Боби, Эми — скорее литературные типы, чем индивидуальные характеры. Писатель исследует причины отклонений от закона, от норм социалистической нравственности, — причины не только житейские, но и моральные, коренящиеся во взаимоотношениях между старшими и младшими, между родителями и детьми. «Границы любви» — это публицистическое размышление об ответственности людей перед обществом.

Интерес к становлению нового человека вообще отличает прозу И. Острикова, его сборники рассказов «День начинается в полночь» (1962), «Баррикада из мешков» (1964), «Цвета пламени» (1965), «Так сгорают алмазы» (1968), «Честность в наем» (1970). К этой теме И. Остриков шел своим путем — от лирического монолога к публицистическому авторскому вмешательству в повествование. Публицистический стиль многих его рассказов непосредственно обращен к гражданским чувствам читателя. Автор словно приглашает его принять участие в обсуждении поднимаемой проблемы.

Процесс формирований личности постоянно интересует Лиляну Михайлову (род. в 1939 г.). Свою творческую биографию она начинала в поэзии («Часы не имеют названий», 1963). Романтический настрой ее лирики выразил оптимистическое мироощущение поколения. Той же потребностью рассказать о себе самой и о своих сверстниках отмечены и беллетристические опыты Л. Михайловой — сборники рассказов «Женщины» (1966), «Дом на углу» (1969), повести «Открой, это я…» (1972) и «Корабль» (1972), книга рассказов «Радость к воскресенью» (1973).

Повесть «Открой, это я…» во многом симптоматична и для творческой эволюции Л. Михайловой, и для всей современной прозы в Болгарии. В отличие, например, от И. Давидкова для манеры Л. Михайловой характерны точность наблюдения, простая и непритязательная фабула, как правило, лишенная обостренных драматических ситуаций. Творчество молодой писательницы, несомненно, находится в общем русле развития лирической прозы. Ее повести свойственны сильно выраженный доверительный тон рассказа от первого лица, тяготение к психологизму в раскрытии духовной жизни современника.

Повесть автобиографична, сюжет ее предельно прост: выпускница вуза, учительница рассказывает о своем первом самостоятельном учебном годе в вечерней школе для шахтеров. Ситуация «типовая», и прежде неоднократно раскрывавшаяся в литературе. Л. Михайлова нашла свой подход к ней. Ее героиня — Николина — тип нового человека, не обремененного индивидуалистической моралью. Она приходит в школу с высокими этическими представлениями об общественном назначении человека, его знаний и нравственного багажа. Жизнь экзаменует ее, вчерашняя студентка сдает еще один — самый важный — экзамен, на высокое человеческое доверие.

Взрослые учащиеся в классе для нее — индивидуальности, характеры, общение с которыми не может прекратиться со звонком на перемену. Все, что происходит вокруг, отзывается в открытой душе Николины. Она не просто «учит», она и сама учится — учится понимать людей, учится у людей. В этом двуедином процессе Л. Михайлова видит источник формирования многогранной индивидуальности современного человека.

Обращает на себя внимание и еще одна тема — становление новой семьи, ее специфической нравственной атмосферы и ее быта. Богата гамма взаимоотношений Николины с ее мужем — инженером, тоже пришедшим на производство из вуза. Традиции национальной литературы в изображении семейно-бытовых отношений преломляются в повести Л. Михайловой по-новому: в семье на смену патриархальной, мещанской морали приходит мораль социалистическая. В квартиру этой семьи постоянно и ежечасно стучится большой мир: откройте, это я!

В сборник включена повесть «Процесс», написанная одним из самых молодых прозаиков — Владимиром Заревым (род. в 1947 г.). Он уже выпустил несколько книг: сборник стихов «Если настало время» (1969), сборники рассказов «Беспокойные чувства» (1971), «Так прекрасно, мучительно, бесконечно…» (1972), «сказку для детей и взрослых» «Большой, странный сад» (1972).

О прозе В. Зарева в болгарской критике много спорят. Одни усматривают в ней нарочитость проблематики, манерность стиля, самоцельность психологического анализа. Другие не без оснований говорят о том, что писатель ищет новых путей в творчестве, в связи с этим понятен углубленный интерес к нравственной, духовной жизни современников, особенно — людей современного города.

Повесть «Процесс» — одно из наиболее характерных произведений молодого прозаика. Ей, несомненно, присущи многие отличительные черты лирической прозы. И в то же время в повести немало самобытного. Криминально-детективный сюжет здесь не главное. Зарев прежде всего тщательно исследует нравственную коллизию в жизни героя — молодого преуспевающего адвоката Андрея Сивриева. «Процесс» — это аналитическое повествование о том, к чему приводит компромисс между гражданским долгом и личными интересами, между словом и делом. Автор как будто бы беспристрастен в оценке своего героя, но на самом деле он принципиально осуждает его за сделку с совестью, за уступки мещанству, эгоизму, тщеславию.

Своеобразные композиция, стилистика повести — рассказ ведется то от лица героев, то от лица автора, — постоянная смена точек зрения на происходящее — не самоцельный прием, а оправданное замыслом средство показать многозначность индивидуальных мотивов и побуждений в поступках личности. Герои В. Зарева привлекательны тем, что они проверяют свои дела строгим и требовательным самоанализом. Писатель показал себя незаурядным мастером психологического монолога. Очевидно, рано еще делать сколько-нибудь определенные заключения. Но очевидно и другое — пристальное внимание молодых прозаиков, таких, как В. Зарев, к новым противоречиям бурно развивающегося общества. Эпоха научно-технической революции порождает специфические конфликты, преломляющиеся в различных сферах человеческого бытия. Кажущаяся однотипность материально-бытовой и духовной жизни людей скрывает в себе новые коллизии. Осмысление этих процессов все чаще привлекает внимание и художников слова.

Путь, по которому идет литература Болгарии, — это путь непрерывного восхождения — целеустремленного, со своими диалектическими законами внутреннего развития. Литература, Болгарии всегда жила интересами общества, всегда стремилась отвечать его запросам, служить народу, быть верной времени. Свидетельство тому и предлагаемая книга повестей.

В. Андреев

© Издательство «Прогресс», 1975

Стефан Дичев

ЭСКАДРОН

Стефан Дичев. ЕСКАДРОНЪТ. Пловдив, 1968

Перевод М. Михелевич.

1

Вечером, после открытия Осеннего Салона 78-го года, Фрэнк Миллет пригласил нас к себе в мастерскую.

Я не раз бывал тут до того, как Фрэнк уехал для участия в Балканской кампании, и сейчас, едва переступив порог мастерской, убедился воочию, что двухлетнее его отсутствие не прошло даром. Не осталось и следа от бурного увлечения классикой. Исчезли гипсовые, слепки, обнаженные тела в золотистом колорите. Исчез даже небольшой Пуссен, которым он некогда так гордился. Куда ни взглянешь, везде разбросаны ружья, амуниция, всевозможные мундиры, русские и турецкие, разного рода трофеи — память о недавнем кровопролитии, успевшем даже для нас, современников, стать историей.

Я смотрел на висевшие по стенам рисунки. Больше всего на них. Сюжеты те же, что и на выставленных в Салоне картинах Фрэнка: идущие в атаку полки, неприступные редуты, портреты бородатых воинов. Но меня поистине озадачило, что и здесь все (шло пронизано каким-то, я бы сказал, трагикомизмом, который я ощутил уже днем, в Салоне, при взгляде на первую же картину Фрэнка. Неужто это наш Миллет с его драматизмом и патетикой? Либо же прежний Миллет был выдуманным, ненастоящим, книжным?.. Я всматривался, размышлял, сопоставлял. Мне мерещилось, что полки, столь яростно устремившиеся в атаку, вот-вот побросают оружие; что неприступные редуты, в сущности, давно пора было покинуть; что бородачи в солдатских мундирах щурят глаза не случайно — они подмаргивают нам. Война войной — казалось, говорил художник, — а жизнь остается жизнью.

Я размышлял над новой философией Фрэнка, над новой, только сейчас обнаружившейся гранью его таланта. Именно об этом намеревался я написать в статье для утреннего номера газеты. У меня в голове уже сложилось начало: «Гость нашего Осеннего Салона американский художник Фрэнсис Миллет, известный публике своими корреспонденциями с театра русско-турецкой войны, явил нам еще одну сторону Искусства…» Говоря по правде, дальше у меня дело не шло. Еще одну сторону? Да, возможно. Но какую? Не ломлюсь ли я в ту дверь, в которую уже давно вошли Гойя и Домье?

— Садитесь, господа! Располагайтесь! — сказал Фрэнк после того, как наша компания обошла; всю мастерскую, шумно выражая свое удивление. — Кому какие напитки угодно?

— Смотря по тому, что вы можете предложить! — отозвался Фрэд Барнаби. Его звучный голос заполнил все пространство под высоким стеклянным потолком.

— Вермут и херес для дам…

— Вздор! — прервала его Элизабет Меррил. Она приехала накануне из Бостона, их помолвка с Фрэнком только что была объявлена, и это, видимо, позволяло им обращаться друг к другу подчеркнуто фамильярно. — Я предпочитаю водку! — продолжала она. — Ведь вы тоже будете пить водку, миссис Барнаби? Фрэнк уверяет, что получил ее в подарок от великого князя!

— И продолжаю уверять, миссис Барнаби! В русской армии существует обычай: тебе вешают на грудь орден, а в придачу дают ящик водки. Весьма разумно, вы не находите?

Кто-то засмеялся, а миссис Барнаби, супруга прославленного путешественника, Элизабет Английская, как мы в тот вечер решили ее называть, чтобы отличать от заокеанской тезки, лишь слегка повела своими худыми плечами и чуть скривила губы. Юная, хрупкая, она казалась сделанной из тончайшего фарфора. Глядя на ее огромного и не слишком поворотливого супруга, я дивился тому, что она еще цела. Совершенно убежден, что миссис Барнаби не разделяла вкусов мисс Меррил, но она сочла необходимым присоединиться к ее требованию. Моя Марго сказала! «О да, в последнее время водка вошла в моду!» Таким образом, программа вечера более или менее определилась.

Общество расселось — доктор Паскье между обеими Элизабет, Мишель и Карло по обе стороны от Марго, Фрэд Барнаби прилег на иноземный мохнатый ковер, вытянув чуть не до середины мастерской свои неестественно длинные ноги, композитор Пшевальский (или Пжевальский, я так и не уразумел, как правильнее) неподвижно застыл на подиуме для натурщиков. Я же забился в нишу за мольбертом — не стану скрывать, к превеликому моему удовольствию, ибо оказался в тени и уединении. Всех видел, все слышал, не будучи принужденным участвовать в разговоре. Рядом высилась огромная кипа рисунков, которые я и принялся с интересом рассматривать, пока Фрэнк наполнял бокалы гостей августейшим напитком. И снова на каждом листе представала передо мной война. Одна лишь война.

На этом и следует построить статью, размышлял я. Вначале несколько слов о художнике, его жизни, полученном образовании, о его странствиях. И о том, что во время последней кампании Фрэнк не просто присылал зарисовки той или иной газете, что его талант служит гуманности, Человеку. А может быть, лучше сказать: Человеку, который улыбается вопреки страданиям и смерти… Я поймал себя на том, что, взяв с мольберта карандаш и лист бумаги, набрасываю строку за строкой лавину скорописи и сокращений, то бишь свою статью, которую затем останется лишь подправить. Однако избранное направление может увести меня в сторону от цели. Перед искусством стоят ныне иные проблемы — я сегодня своими глазами видел это в Салоне. И хулы и похвалы — все бурление страстей молодого поколения художников относилось прежде всего к обновлению формы. Я мысленно опять увидел яркий колорит, воздух, струящийся с полотен, импрессию, эскизность, смелость, свободу композиции. Припомнил споры, имена, пристрастия. Нет никакого сомнения. Все яснее становилось мне, что Фрэнк Миллет находится вне этой волны.

— Приятно удивлен! Весьма, весьма удивлен! — приговаривал доктор Паскье. Речь, как выяснилось, шла о рисунках — тех, что висели на стенах мастерской. — Совершенно новый стиль! Эмоциональный! Все интригует, приковывает внимание. Но вы позволите мне сделать оговорку? Отметить один пробел?

Фрэнк, махнул рукой, как бы говоря — стоит ли дискутировать? Но невеста его ринулась в бой.

— Нет, нет, продолжайте, доктор! Говорите без обиняков! — воскликнула она. Мне начинала нравиться ее непосредственность. — Вы считаете, чего-то недостает?

— Либо, наоборот, кажется излишним! — смеясь, ввернул Карло.

— Излишним?! Вы, очевидно, имеете в виду… Говорила я вам, Фрэнк! Эта кровь повсюду…

— Помилуйте, где же вы видите кровь? — прервал ее Барнаби. — Все рисунки углем или в карандаше…

— Хотелось бы чуть больше интимности… — вновь вступил в разговор доктор Паскье. — Какие-нибудь, скажем, сцены в гареме могли бы освежить… Вспомните Энгра, друг мой. Его «Турецкие бани» не просто шедевр…

— Позвольте, доктор! Да ведь здесь представлен целый мир, во всей своей завершенности! — возразил Мишель. Найденное им определение пришлось мне по душе. Я приписал на листке сбоку: «Мир войны». А Мишель тем временем горячо убеждал художника: — Ответьте ему, маэстро! Вы непременно должны ему ответить!

— Бокалы полны. Выпьем, господа! — улыбаясь, сказал Фрэнк. — Впрочем, известно ли вам, как пьют водку русские?

Поскольку большинству процедура была неизвестна, он незамедлительно нам ее продемонстрировал. Напиток выливается прямо в глотку и заедается кусочком сала или ветчины. Мы старательнейшим образом выполнили урок. Несмотря на это, маленькая англичанка закашлялась, и доктору Паскье пришлось долго похлопывать ее по спине, чтобы унять кашель.

У Элизабет Меррил на глазах выступили слезы, но она держалась стойко.

— Я ничего не почувствовала! — уверяла она. — А вы, мистер Барнаби?

— Мне этот дьявольский напиток знаком, — отвечал путешественник. И, помолчав, обратился к художнику: — А мастику вы пили, Фрэнк? Помнится, там еще были какие-то ракии… сли-во-вица… гроз-до-ви-ца… А?

Миллет с живостью обернулся:

— Фрэдди, вы славитесь своей феноменальной памятью! Как? Неужели вы все забыли?

— Я? Я спрашиваю, помните ли вы!

— Тогда погодите! Одну минутку!

Фрэнк вскочил на ноги. Резкое движение, каким он поднялся с низенькой козетки, подчеркнуло силу и гибкость его фигуры. Подойдя к полкам в глубине мастерской, он порылся там, вынул стопку рисунков и поднес их поближе к лампе. Все озадаченно следили за ним.

— Да, этого, следовало ожидать, — произнес Барнаби, привстав. — Я напоминаю ему о тамошних экзотических напитках, а он опять со своими рисунками. Я думаю, вы правы, доктор. Мисс Меррил, сочувствую вам!

— О да, я, несомненно, внушаю жалость! — согласилась она. Умница, она умела понимать шутки.

Но Фрэнк не слушал их.

— А вот это знакомо вам? — Он показал верхний лист англичанину, а затем остальным.

Я всматривался, пытаясь понять, что там изображено. Крутой каменистый склон. По всему судя, зима. Пушки. Солдаты.

— Ничего не понять, — бесцеремонно заявил Барнаби.

— А зачем вы исчеркали небо? — спросила Марго, как всегда трогательно простодушная.

— Это облака, — поспешил объяснить Карло. — Низкие, стелющиеся облака. Есть такая песенка… — И он замурлыкал мелодию.

— Нет, это ночь! — остановил его Миллет. — Зимняя ночь. Впрочем, если это неясно… Как бы то ни было, тогда была ночь, она-то и изображена здесь. — И, показав следующий лист, спросил: — А вот это, Фрэдди?

— Черт его знает! Конница. Эскадрон или еще что-то. Если вы полагаете, что я могу запомнить все эскадроны, какие мне довелось видеть на своем веку…

— Все помнить невозможно…

— Не понимаю, какая связь между этими вашими эскадронами и водкой… Либо же мастикой, ракиями…

— Однако связь есть! И между этим — тоже! — Он даже с неким торжеством помахал третьим рисунком. То был карандашный портрет молодого русского офицера в кавалерийской папахе набекрень. Прямые брови, параллельно им — маленькие усики. Один глаз прищурен. На губах горделивая, насмешливая улыбка. Такая улыбка производит на женщин впечатление, и Марго первая выдала себя.

— Какой красавчик! — воскликнула она.

Элизабет Меррил откровенно заявила:

— Хорошо, что вы не показали мне его раньше, Фрэнк. А то наша помолвка могла бы и не состояться!

Миссис Барнаби, как и следовало ожидать, сохранила полнейшую невозмутимость. Но зато выражение лица ее супруга решительно переменилось. Изумление, веселость, досада — все вместе проступило на нем.

— Бога ради, Фрэнк! Уж не тот ли это капитан?..

— Наконец-то! Тот самый. Капитан Бураго, Александр Петрович Бураго. Помянем его добрым словом на другом краю земли и выпьем за его здоровье!

— Нет, нет! За него я пить не стану!

— Господа, господа!.. Фрэнк!.. Фрэдди!.. На что это в самом деле похоже?.. — раздались возмущенные возгласы. — Что за ребусы? Какие-то тайны! — Даже Пшевальский (или Пжевальский) протестовал со своего подиума.

— Нам вспомнилось одно происшествие, господа. Одна малая война, если можно так выразиться, в недрах большой войны, — начал было объяснять Миллет, но, будто спохватившись, опять с широкой улыбкой обратился к Барнаби: — Ведь именно той ночью мы впервые встретились с вами, Фрэдди! Разумеется, я знал о том, что вы находитесь по другую сторону фронта. Еще бы! Столь знаменитая личность! Но мог ли я предположить?.. Да еще при таких обстоятельствах, ха-ха!.. — Он громко засмеялся.

— Это непорядочно! Неблагородно! — наперебой кричали Карло и Мишель. — Вы нарочно разжигаете наше любопытство. Рассказывайте же, наконец!

— Только, Фрэнк, поменьше крови! — предупредила мисс Меррил. Хотя мгновением позже темперамент взял верх над благоразумием: — Впрочем, говорите! Рассказывайте так, как было!

— Случай был единственный в своем роде, Бетти: бескровное сражение! Была водка, мастика, ракия. И гаремы были, доктор. И турецкие бани… Не совсем такие, как у Энгра, но зато настоящие. А крови не было. Что касается жертв — прославленный Фрэд Барнаби оказался одной из них! Но теперь предпочитает о том умалчивать.

— Это вызов? — Великан Барнаби поднялся с ковра, и я даже подумал с испугом, не собирается ли он драться с Фрэнком. — Что ж, согласен! Если общество так любопытствует, прольем немного света на ту кошмарную ночь… Зажигайте факел! Кто начнет — вы или я?

— Безразлично. Хотя, пожалуй, хронологии ради начать следует мне, — ответил Миллет. — Кроме того, мне уже доводилось рассказывать эту историю, поэтому она свежа у меня в памяти — все еще во мне, так сказать. Я даже пытался изложить ее на бумаге, но безуспешно! Не доставало свидетельства с другой стороны. С той, где находились вы, Фрэд! Теперь же дело обстоит иначе: есть возможность выяснить некоторые обстоятельства, выявить новые… Нечто вроде греческого диалога. Вдобавок я, естественно, рассчитываю на вашу феноменальную память!

— Мой принцип — никогда не оспаривать истины, — провозгласил знаменитый путешественник, и привычная улыбка вернулась на его лицо.

Я с любопытством слушал их спор, который сам собой связывался в моем сознании с уже начатой статьей. Ведь речь шла о войне — на этот раз, по словам Фрэнка, бескровной. Я пытался представить ее себе, заглянуть в ее закоулки, в ее будни, ощутить неповторимость ее мгновений… В самом деле, запишу их диалог — можно ли мечтать о более благоприятном случае? Я нашел еще несколько карандашей. Раскрыл блокнот на чистой странице, расположился поудобнее — так, чтоб было и светло, и достаточно укромно, чтобы не смущать рассказчиков. И замер в ожидании…

2

— Прежде всего мне хочется напомнить вам некоторые самые общие сведения об этой войне, — начал Фрэнк Миллет, наполнив наши бокалы и успев отхлебнуть из своего. — Русская политика преследовала, безусловно, и собственные цели, но суть в том, что эти цели совпадали с великой, истинной целью — освобождением болгар. Любая подозрительность на этот счет, даже подкрепленная документами, подозрительна сама по себе. Война завершилась на наших глазах, мы видели, как плоды ее были вырваны из рук победителя, извращены Берлинским конгрессом. И те, кто всех громче предостерегал мир о русской угрозе, извлекли для себя наибольшие выгоды. Я имею в виду прежде всего коварный Альбион, дорогой мой Фрэд! Ту плату, что получил он за не слишком умные рекомендации, которые давали султану ваши советники.

— Не отклоняйтесь от предмета, Миллет, не то как бы я не повел опять речь о русской водке.

— Извольте! Я никогда не отрицал своих симпатий к русским. Если человечность все еще что-то значит в нашем безумном мире, она состоит прежде всего в самоотрицании, в готовности пожертвовать собой ради истины.

— Тысяча чертей, Фрэнк! Вы смешите меня этой пасторской проповедью! Неужто вы и впрямь полагаете, что люди, подобные капитану Бураго, имеют в виду эту пресловутую истину?

— Да, — уверенно отвечал Миллет. — Возможно, вам довелось увидеть в этих людях лишь внешнюю и смешную сторону, но я этих людей знал! Да, это и подкупало в них — никаких громких фраз, все просто, обыденно… Однако пора, пожалуй, приступить к самому рассказу.

— Давно пора!

Фрэнк продолжал, но уже с меньшим пафосом:

— Был январь этого года. После недолгого потепления зима вновь вступила в свои права, и Фракийская равнина (она расположена в южной Болгарии) тонула в снежных туманах.

Плевна к тому времени уже пала, армия Гурко перешла Балканы, и София, нынешняя столица страны, была освобождена. Случилось так, что за несколько месяцев перед тем я присоединился к этой победоносной армии. То обстоятельство, что я не сидел в ожидании известий в тылу, а предпочел собственными глазами наблюдать за сражениями, создало мне некую довольно лестную популярность. «Наш художник» — именовали меня, и мне сейчас трудно объяснить вам, как много значили эти слова для человека, прибывшего в эту неведомую страну из-за морей и океанов. Тут главное — в ощущении. Я не чувствовал себя иностранцем. Офицеры, солдаты, местное население, ради которого и велась война, и, если желаете, даже неприятель, который упорно обстреливал нас, а затем обращался в бегство либо попадал в плен, — вся эта жизнь в ее многообразии стала и моей жизнью. Быть может, лишь мои рисунки и картины могут дать хотя бы приблизительное представление о ней. Мишель верно сказал — то был особый мир, и я, будучи хотя и наблюдателем, принадлежал к нему.

Я уже упомянул о том, что зима начала свирепствовать с новой силой. Это затрудняло передвижение наших частей. Накануне мы взяли Татар-Пазарджик, и всю ночь солдаты помогали жителям гасить пожары — наследие, оставленное городу армией Сулеймана, отступившей к Пловдиву…

— Не забывайте, что я находился при этой армии! — неожиданно вмешался Барнаби с явным желанием внушить недоверие к рассказу Фрэнка.

— Как можно! Вы тоже были поджигателем? — мгновенно вернула удар невеста художника.

— Не перебивайте! Не перебивайте рассказчика! — запротестовали остальные.

Фрэнк продолжал:

— Излишне говорить о том, что люди были изнурены недоеданием, недосыпанием, холодом. А через день-два ожидалось решительное сражение. Пятидесятитысячная армия Сулейман-паши преграждала нам путь к Пловдиву, самому крупному городу Болгарии, и нам предстояло…

— Минутку, Фрэнк! Простите, что я вновь прерываю вас. Но в интересах истины: турок было сорок восемь тысяч семьсот девяносто три!

— Вы становитесь мелочным, Фрэдди!

— Эти цифры были сообщены турецким главнокомандующим на последнем военном совете. Он любил оперировать цифрами, и я не могу не отдать должного его скрупулезной точности.

— Хорошо, пусть так! Нам предстояло сломить заслон из сорока восьми тысяч семисот… и сколько там? Ах да! …семисот девяноста трех поборников Сулеймановой стратегии. Я, разумеется, не включаю в их число английских советников. Полагаю, о них расскажете вы, Фрэд, когда подойдет ваш черед… Итак, рано поутру командующий Западной русской армией генерал-адъютант Гурко (у него было обыкновение вставать раньше всех) приказал частям авангарда занять левый берег Марицы — так называется тамошняя река, — в те дни полноводной, не скованной льдом. Гурко сам выступил с авангардом. Не желая отставать от событий, последовал за ним и я.

Светало, но солнце еще не успело рассеять тьму. Только туман постепенно бледнел. Он был похож на мастику, о которой вы тут недавно говорили, Фрэд, — помните? Стоит капнуть в нее воды, она становится молочного цвета. Так вот… Я ехал верхом, беседуя с князем Церетелли, одним из адъютантов Гурко. Сравнительно молодой, он тем не менее служил перед войной консулом в Адрианополе и, следовательно, был знаком с местностью и местными нравами. Кроме того, Церетелли участвовал в комиссии, которая расследовала зверства турок при подавлении крупного восстания болгар в районе Пловдива, — материалы этого расследования благодаря корреспонденциям моего покойного друга Макхэгана стали призывом к мировой совести. Об этом и беседовали мы с князем Алексеем. Потому что наконец приближался черед Фракии, заслуживавшей свободы более, чем остальные болгарские земли. И еще потому, что где-то перед нами, за пеленой тумана, лежал Пловдив.

«Я поражен! — сказал мне Церетелли. Говорили мы по-русски, я уже прилично владел этим языком. — Готов поклясться, что вы успели побывать в Пловдиве. Знаете о холме с часами, знаете мост, мечеть Джумая, названия различных церквей… Впрочем, возможно, что вы просто прочли какое-нибудь описание города?»

«Ни то, ни другое, князь! Но мой бай Никола так много мне о нем говорил, что я могу перечислить по именам не только храмы, но и всех пловдивчанок! Правда, сведения несколько устарели, — добавил я. — Тому уж десять-лет, как он бежал из Пловдива».

Сказавши это, я обернулся, пытаясь различить в тумане моего слугу. Я называю его слугой, хотя слово это неточное. Открыв бай Николу среди его соотечественников — толмачей и проводников, я сразу почувствовал, как мало подходит к нему это название. Выражение его лица говорило о том, что он не из тех, кто привык услужать. Вот этот набросок в какой-то мере дает представление о нем…

Миллет показал нам рисунок. Я увидел нос с горбинкой, мохнатые брови, торчащие усы. Вольнолюбие, упорство, даже упрямство были в крупных чертах этого насмешливого лица, в тяжелом подбородке. Но кроме того — воодушевление, мальчишеская горячность, душевный подъем.

— Да, вот это мой бай Никола; я называл его на болгарский лад: бай Никола. Не только потому, что он был значительно старше меня годами, а словечко бай свидетельствует на их языке также и о возрастном различии. Гораздо важнее, что это был человек много повидавший и переживший, чьи злоключения можно сравнить лишь с вашими необыкновенными приключениями, Фрэд, хотя они и совсем в ином роде. Ему не доводилось охотиться в Африке или верхом добираться в Хиву. До того ли было ему!.. Впрочем, я еще к этому вернусь, пока добавлю лишь, что необычный этот человек по доброй воле вызвался служить мне. За плату, разумеется. Я тоже получал жалованье от своей газеты. Но он сразу же объявил, что будет со мною лишь до Пловдива, то есть до той минуты, пока не разыщет там Теменугу, свою невесту.

Пока мы с князем беседовали, туман все больше редел, потом нам навстречу всплыло солнце, и все вокруг ожило. Слева возникла неровная линия пехотных батальонов, посторонившихся, чтобы дать нам дорогу. Справа открылась обрамленная заснеженными ивами темная гладь реки, на которой поблескивали плывущие льдины.

«Стойте! Остановитесь! Стойте!» — послышались возгласы. Штабные офицеры впереди нас мгновенно осадили коней, торопливо уступая кому-то дорогу. И тогда я увидел генерала Гурко — вернее, узнал его по русой, надвое расчесанной бороде и по ему одному свойственной манере сидеть в седле — удивительно прямо, почти с каменной неподвижностью, оттянув стремена далеко вперед. Генерал молчал.

Обычно молчание у него быстро сменялось решительным приказом. Однако на этот раз он явно колебался. О чем-то спросил адъютантов. Один из них кивнул, остальные также закивали. Поднесши к глазам бинокль, генерал стал разглядывать противоположный берег.

Нас отделяло от реки несколько сот ярдов. Кроме того, Марица в этом месте разлилась, огибая островки. Я посмотрел в свой бинокль и в первую минуту не обнаружил ничего подозрительного. Противоположный берег был тоже гладкий и белый, поросший кустарником, и только туман там еще не рассеялся. Но когда я вгляделся внимательней, мне почудилось, что темные заросли, раскиданные на берегу, движутся. «Обман зрения, — сказал я себе. — Из-за того, что движется река». Но затем понял, что между деревьями и в глубине, вдоль железной дороги, идут люди. Они едва различимы, но их целые колонны, и они идут параллельно нам: то был арьергард Сулеймановой армии.

«Видели?» — спросил я князя Алексея.

Он кивнул. Турки явно отступали, хотя и неспешно. Ледяная река охраняла их. Но, возможно, они медлят намеренно? Если у них есть лодки, что отнюдь не исключено, то не держат ли они под угрозой наше продвижение? Мне вдруг стало ясно, отчего так нерешителен всегда отчаянно дерзкий Гурко. Главные его силы находились еще в дымившемся Татар-Пазарджике и даже того дальше, тогда как авангардные части, быть может, уже ведут наступление севернее Пловдива — с той стороны доносился гул орудийной стрельбы. Стоило туркам перерезать дорогу, по которой мы двигались, и тем самым вынудить нас искать обходные пути, как мы окажемся перед скованными льдом рисовыми нолями, отделенными одно от другого высокими плетнями. Это мучительно затруднило бы действия нашей пехоты и кавалерии.

Я никогда не был военным, в шестьдесят четвертом проходил службу в Массачусетской пехотной милиции в качестве барабанщика, но война на Балканах пробудила во мне страсти, о которых я и не подозревал. Общение с офицерами, прогнозы моих коллег-корреспондентов и более всего битвы, которым я был свидетелем, — все это обостряло мое восприятие происходившего. Я невольно задавался вопросом, как следует поступить в том или ином случае. Несмотря на свое природное миролюбие, вопреки жалости, испытываемой к каждому солдату в отдельности, я ловил себя на том, что мысленно обдумываю тактические ходы, которые могли стоить жизни сотням и тысячам людей. Словом, мания стратегии, что дремлет в каждом из нас, проснулась во мне и побуждала сейчас ломать голову: остановит ли Гурко колонну? Или оставит вдоль берега сторожевые части? Или, наконец, пошлет за главными своими силами, хотя это потребует времени, и немалого!

Колебания командующего продолжались недолго, он уже отдавал приказания, как всегда, резким, не терпящим возражений тоном. Желая понять, что предпринимается, я подъехал ближе. И услышал голос Гурко:

«Какой полк?»

«Финляндский, ваше превосходительство!» — прозвучал дружный ответ.

«Сообщите командиру финляндцев, ротмистр!»

Ротмистр Скалой, элегантный адъютант с красивым надменным лицом, козырнул и, повернув коня, поскакал к пехотным частям.

«Полковой командир! — кричал он. — Полковой командир! Срочно к его превосходительству!»

А Гурко уже отдавал следующий приказ. Он был спиной ко мне, так что я услыхал лишь обрывок фразы:

«Да уж сколько есть!»

Теперь поскакал самый юный из адъютантов, корнет. Это был совсем еще мальчик, и голос его звучал по-мальчишечьи нетерпеливо:

«Дежурный эскадрон! Драгунский эскадрон, назад!»

Я все еще не мог взять в толк, что происходит. Упоминание о финляндцах позволяло думать, что, как я и предполагал, берег будет укрепляться. Но для чего тогда понадобился драгунский эскадрон? Чтобы послать в тыл за подкреплением? Но разве для этого нужен целый эскадрон?

Говорят, что англосаксы умеют скрывать свои мысли, напуская на себя бесстрастный вид. В таком случае я не англосакс, либо это относится только к вам, британцам, Фрэдди. Я знаю, все ваши усилия направлены к тому, чтобы достичь полнейшей невозмутимости. Вот и сейчас — вижу вашу самодовольную улыбку. Но, будь я проклят, разве знаю я, что у вас в голове? Что касается, моей собственной физиономии, то положительно могу сказать лишь одно: совершенно не умею управлять ею. Вероятно, это обстоятельство и помогло мне так легко сойтись с русскими. Ибо моя физиономия всегда служит зеркалом, вернее, окном в мои мысли. И слава богу! Ничто не приносит на войне большего облегчения, чем возможность взреветь или выругаться. Либо изумиться, если тебя и впрямь изумило что-то.

Видимо, и в ту минуту мое лицо повело себя обычным образом, потому что Гурко приветливо кивнул мне и с улыбкой сказал:

«Да, да, дражайший господин Миллет, важно, кто кого опередит». Сверкнули в пышной бороде мелкие его зубы, блеснули ясные, светлые глаза, и привычная суровость сменилась веселой насмешливостью.

«Самый факт, что они обнаружены, меняет дело, — отвечал я, в свою очередь приветствуя его кивком головы. Мои слова, по сути, почти ничего не значили, теперь мне это ясно. Ясно также, что я тогда вообще не понял, о чем говорил генерал. Однако мания стратегии взыграла во мне, и я торопился высказать свое суждение: — Если ваша конница действительно уже у Пловдива, турки рискуют опоздать. Любое промедление фатально для них самих!»

«Благодарствую, — произнес генерал. Разговор явно казался ему забавным. Да и все равно приходилось ждать. — Ваши доводы резонны, не спорю. К сожалению, то обстоятельство, что наша конница, возможно, обошла Пловдив с севера, отнюдь не означает, что город уже взят. Вы забываете, что его обороняет пятидесятитысячная армия, дорогой мой! Прибавьте к этому честолюбие Сулеймана — оно стоит еще пятидесяти тысяч штыков».

Штабные засмеялись. Еще бы! — удобный случай проявить единомыслие с начальником. Но разве не всюду точно так же?

«Вы говорите — честолюбие. Я бы сказал отчаяние Сулеймана, ваше превосходительство!»

«Пожалуй. Но разве это меняет дело?»

«Каков же ваш прогноз?»

В сущности, Гурко сразу, едва перейдя Балканы, понял, что турецкому командованию не останется ничего иного, как оттянуть свои армии к вновь сооруженной оборонительной линии под Адрианополем, последним прикрытием турецкой столицы. Самая многочисленная из этих армий, армия Сулеймана, находилась против него, но, будучи малоподвижной, она вынуждена была вести прикрывающие бои, пробиваясь к железной дороге, местами разрушенной болгарами, — обстоятельство, которое еще более замедляло отход турок.

«Очевидно, ваше превосходительство, вы ожидаете настоящего сражения?»

«Все условия для этого налицо, господин Миллет! Холмы, на коих раскинут Пловдив, дают отличный обзор, и турки, вероятно, скопили там орудия. И на железнодорожной станции также — пока погрузятся, пока отправят эшелоны. Им требуется время! Кроме того, перед нами не какое-нибудь там селение, друг мой! Перед нами Пловдив, самый большой город европейской Турции. Сулейман должен, так сказать, соображаться с историей».

Доводы генерала были ясны и убедительны. Если я и возражал, то отчасти по обязанности — ведь я был газетным корреспондентом. Лишь услыхав топот приближающегося эскадрона, я догадался, что именно будет предпринято. Тем более что в это же время с другой стороны подскакали к нам ротмистр и командир финляндцев.

Но не стану распространяться. Вскоре намерения командующего стали известны всем. Эскадрону (он насчитывал шестьдесят три всадника) было приказано переправить финляндский полк на другой берег. Тем самым отводилась угроза того, что турецкий арьергард где-то перережет нам дорогу — нашим пехотинцам предстояло немедленно и здесь же перерезать дорогу ему.

Понимаю, это было единственным разумным решением, но позвольте сознаться, что в то морозное январское утро я счел повеление Гурко чрезмерно суровым. Излишне рискованным даже. Я смотрел, как прибывшие вслед за своим командиром пехотинцы неловко садятся позади драгун на лошадей, как рослые, сильные кони несмело входят в воду. Вот этот рисунок отчасти дает представление, — Фрэнк показал нам его: панорама реки; лошади, оробело сгрудившиеся на кромке берега; на их спинах еще более оробелые солдаты.

— Да, да, только отчасти, — задумчиво произнес Миллет, сам засмотревшись на свой рисунок. — Добавьте к этому леденящую стужу, быструю глубоководную реку, острые льдины. Они налетали поодиночке и вместе, впивались лошадям в бока и крупы, сбивали с ног, ранили, преграждали дорогу. Всадники, по колено в воде, отражали их штыками и прикладами, ибо в те минуты они были пострашней неприятеля. В те минуты, говорю я. Опасность быть обнаруженными от этого отнюдь не уменьшалась. Один выстрел, один-единственный выстрел — и противоположный берег отозвался бы залпами. Гурко, разумеется, предусмотрел и это: несколько батальонов заняли позицию, готовые ответить огнем на огонь. Однако же я обещал вам бескровную битву и потому спешу сообщить, что первая партия финляндцев благополучно переправилась через реку. Шестьдесят три пехотинца были доставлены на другой берег. Они укрылись там, а затем бесшумной цепочкой двинулись к рощицам, что росли поодаль. Эскадрон же повернул назад, к нам, чтобы переправить еще шестьдесят трех солдат.

Лишь тогда удалось мне рассмотреть этих смельчаков. Я называю их смельчаками, но в сущности они лишь исполняли приказ — иными словами то, что каждый бы делал на их месте. Однако они вызывали во мне особую симпатию благодаря крепким словечкам и смеху, что волнами прокатывался по их рядам. Они проклинали и реку, и зиму, и подлые эти льдины. И более всего судьбу, отрядившую именно, их эскадрон дежурить в тот день. Проклятья заглушали лошадиное ржанье. Возгласы и смех заглушали проклятья.

«Да ведь это драгуны капитана Бураго!» — воскликнул я.

«Конечно! А вот и он сам! Как дела, Саша?» — окликнул князь Алексей всадника, показавшегося неподалеку от нас. Судя по всему, он направлялся к генералу рапортовать о том, что первая партия переправлена.

«Для купанья холодновато», — отвечал Бураго, не сбавляя хода. Под узенькой полоской усов сверкнула улыбка. На высоких его сапогах, на лошадиной сбруе поблескивали сосульки. И лошадиное брюхо тоже топорщилось острыми ледяными иголками.

«А-а, — протянул он, заметив меня. — Увековечиваете нас, Миллет?»

«Спасибо, что надоумили!» — отозвался я на шутку. Но под воздействием его слов и впрямь поспешно вынул альбом, и кипа рисунков, что сейчас перед вами, в какой-то мере обязана своим появлением капитану Бураго. Однако первым долгом — несколько слов о нем самом.

Я познакомился с ним еще до того, как мы перешли через Балканский хребет. Но были мы не накоротке. Просто случалось пировать в одной компании. И скажу сразу — он умел пить. Вижу, дорогой мой Барнаби, вы усмехаетесь. Рискуя отклониться от предмета своего повествования, добавлю все же, что умение пить, на мой взгляд, есть подлинный талант. Да, да, господа, далеко не всякий обладает этим талантом! Некоторые берут бокал так, будто прикасаются к гадюке. Другие напиваются так глупо, что хочется прочесть им проповедь о вреде алкоголя. А суть ведь в наслаждении, а не в пьянстве! Помню, как поднимал свой бокал Бураго, мгновение-другое держал его перед собой и смотрел сквозь него, словно говоря: доколе живы, мы, так будем жить! Что скажете об этой философии, господа? Вероятно, был он последователем Омара Хайяма — независимо от того, читал он «Рубайи» или не читал!

Что касается его наружности, Саша Бураго был писаным красавцем, наши дамы уже успели это отметить. Но на меня производило впечатление иное: он прославился на всю дивизию тем, что по утрам всегда опаздывал.

«Что, Бураго, опять сегодня проспал?» — обычно спрашивали его.

Сам командующий армией выговаривал ему за это. А он в ответ:

«Беда моя в том, ваше превосходительство, что я поздно ложусь, тогда как вы рано встаете!»

Помнится один случаи: Гурко как-то приказал дежурному адъютанту разбудить его затемно, до рассвета. Оказавшийся рядом капитан Бураго сказал:

«Не прикажете ли, я разбужу вас, ваше превосходительство?»

«Почему вы?» — удивленно обернулся к нему генерал.

«Все равно ведь я в этот час буду еще бодрствовать!»

Мне припомнился этот случай, пока я наблюдал, как Бураго рапортует генералу Гурко. Должно быть, потому что оба они сейчас смеялись, как тогда.

3

Финляндский полк насчитывал полторы тысячи штыков, и, если разделить эту цифру на шестьдесят три, получается, что эскадрон вынужден был более двадцати раз переправляться через реку на другой берег и столько же раз возвращаться. Это потребовало долгих часов. Добавьте к этому напряжение, усталость, холод, всяческие промедления. В особенности промедления. Неприятель в конце концов обнаружил, что происходит, и заснеженная равнина по ту сторону железной дороги гудела от выстрелов. И показалось мне, что там взметнулись огни и облака дыма, утонувшие вскоре в тумане.

— Постойте, Миллет! Вы ошиблись! — раздался возбужденный голос Пшевальского (или Пжевальского).

Все удивленно обернулись.

— В чем дело? — первой опомнилась невеста художника.

— Почему же выстрелы? Вы обещали бескровные сражения, Миллет!

— Да. Но я ничего и не сказал о кровопролитии. Кроме того, мы наблюдали издалека, не так ли?

Композитор что-то проворчал себе под нос. Ответ не убедил его, но он не решился настаивать.

Фрэнк воспользовался паузой, чтобы сделать глоток, и лишь после того продолжал:

— Переправа, следовательно, затянулась почти до вечера. Все это время командующий армией и мы, его сопровождающие, спешившись, терпеливо ожидали конца операции. Сейчас мне трудно припомнить, о чем беседовали мы на протяжении этих долгих часов. Но о чем-то беседовали — несмотря на тревогу, все старались шутить. Несколько раз подъезжал к нам Бураго. Даже папаха на нем заледенела. (Папаха — меховая шапка, которая не входит в драгунскую форму, но на войне, да еще зимою на многое смотрят сквозь пальцы.) Так вот, Бураго остановился возле нас, заглянул ко мне в альбом и усмехнулся.

«Таким красавцем тебя изобразил, Саша, ничего не скажешь! — поддразнивают его штабные офицеры. — Одни усы чего стоят! Ишь вытянул в ниточку!»

А он на это:.

«Нет, господа, я недоволен. В действительности я куда красивей! Да и конь подо мной — вы поглядите только! — он смахивает на Россинанта…»

«Уж не хочешь ли ты, чтобы я изобразил тебя верхом на Пегасе?» — отозвался я.

«Так и знал! — воскликнул он. — Бог с тобой, если искусство того требует, — как видишь, так и рисуй!»

А когда возвратился в очередной раз с того берега и вновь оказался подле меня, то, наклонившись с седла, долго рассматривал новый набросок.

«Ого! — сказал он, присвистнув. — Это, видимо, мой Тимошка! Ха-ха! А эти кто же? Мирон, Афанасий, Петюха… Ну, прости, брат, тут я не согласен, они у тебя точно мокрые курицы. Бога ради, взгляни на них еще разок. Что скажешь? Орлы поднебесные, не правда разве?»

— Он рассмеялся, а я снова взглянул на его орлов. Бедняги, они промерзли насквозь, усы превратились в ледяные сосульки, но глаза горели огнем. И какие у них были глаза!

«Твоя правда, — согласился я. — Искусство искусством, но следует помнить и об истории. Вряд ли потомки захотят увидеть их такими».

Несколькими смелыми штрихами я выпрямил спины, поднял головы. Герои. Однако ничего доброго из этого не вышло, и Бураго первый недоуменно повел плечами. Пример, разумеется, мелкий, но достаточно красноречивый: так случается всегда, когда мы слишком заботимся о том, чего ожидают от нас потомки.

Меж тем финляндцы прочно укрепились на противоположном берегу и разворачивались вглубь, так что разорванной колонне турецкого арьергарда приходилось преодолевать препятствия в виде обледенелых рисовых полей, какие окружали и нас. А вскоре возникло еще одно препятствие — и не только для нашего противника. Туман. Залегший к полудню в рощицах и лощинах, теперь он хищно полз по снегу, окутывая рассыпавшихся по полю солдат, и мы с трудом различали, где свои, где чужие.

К счастью, эскадрон уже заканчивал исполнение своей задачи. Когда последняя партия пехотинцев (понимаю, что слово неподходящее, но более удачного не подворачивается) была переправлена, все мы, зрители, с облегчением перевели дух.

«Жалко коней, — сказал Церетелли. — Пропадут. Как только остановятся, сразу замерзнут!»

То была истинная правда. Облака пара плыли над тяжело дышавшими лошадьми, растягивая, разрывая полену тумана. Но лишь затем, чтобы она затянулась еще плотнее. Я уже видел обледеневшие гривы и хвосты.

«Скачите к кострам! — слышались голоса. — Несите попоны! Господа офицеры, дайте свои полушубки!»

И сейчас не могу себе объяснить, человеческое ли любопытство или профессиональное побуждало меня не спускать глаз с капитана Бураго. Я будто предугадывал, что он совершит нечто необыкновенное, в свойственном ему духе. Я кивнул князю Алексею, он мгновенно понял меня, и мы вместе последовали за Сашей. Тот спешил доложить генералу. И, отдав рапорт, глядя Гурко в глаза, сказал:

«Ожидаю следующего задания, ваше превосходительство!»

«Каков хитрец, а? — шепнул мне князь Алексей. — Считайте, приказ об отпуске уже у него в кармане!»

Я кивнул, подумав: уж кто-кто, а Бураго заслужил отпуск. Еще как заслужил!

Командующий армией переспросил изумленно:

«Следующего задания, капитан? — И лицо его приобрело строгое, официальное выражение. Лишь блеск необычайно светлых глаз выдавал его. — Возьмите Пловдив!»

«Пловдив?!»

Приказ прозвучал неожиданно, но Бураго подхватил шутку (так, во всяком случае, показалось мне) и ответил в тон ей:

«Слушаюсь, ваше превосходительство! Пловдив будет взят, ваше превосходительство!» — Отдал честь, вскочил в седло и поскакал к своему эскадрону, а мы дали волю смеху, который до той минуты с трудом удерживали.

«Худо теперь придется Сулейману», — обратился ко мне командующий, припомнив, видимо, наш утренний разговор. Он качал головой и смеялся вместе с нами. Редко случалось видеть его в столь превосходном расположении духа.

4

Слова князя Церетелли о печальной участи, что ожидает лошадей, не давали мне покоя. И когда командующий направился в соседнее село, где рассчитывал заночевать, я поехал взглянуть, каково положение дел в эскадроне. Бай Никола последовал за мной.

Я полагал, что лошади будут расседланы, укутаны в попоны и овчины; что драгуны растирают их, согревая таким образом и себя самих — нечто крайне им необходимое. Но зрелище, открывшееся моим глазам, бесконечно изумило меня. Лошадей поили! Можете ли вы вообразить себе это, леди и джентльмены? В такую стужу их поили! Подставили к мордам котелки, похлопывают по заиндевевшим шеям, присвистывают, заставляют пить. Я подошел ближе, надеясь, что вода хотя бы согрета. Как я был недогадлив! Сразу видно, что служил в пехоте барабанщиком, не правда ли? В котелках было вино. Ракия. Водка. Остававшееся на донышке драгуны быстро, с наслаждением допивали сами.

«Благодарение господу! — воскликнул мой бай Никола. — Если что и может их спасти, так только это!»

Я собрался возразить ему — знаете, в теории мы все сильны. Но тут раздался голос капитана Бураго:

«Ладно, ребята, будет. До Пловдива еще скакать и скакать… По коням!»

Это было уже выше моих сил.

«Скорее!» — крикнул я своему слуге, жестом приглашая следовать за собой. Ведь он поверил! Он принял слова генерала всерьез!

Я стал прокладывать себе дорогу в потоке всадников, который пришел в движение и, повернув, заструился к Марице.

«Капитан Бураго! Александр Петрович, остановитесь!» — взывал я. К кому был обращен мой зов? Я не видел, где Саша, а если бы и увидел, то что ж, он наверняка уже въехал в воду.

«Скорее! Надо остановить его!»

Мы скакали вместе с эскадроном. Не успел я опомниться, как моя лошадь уже вступила в воду, а минутой позже дно ушло из-под ее ног, и она поплыла, вздернув голову. Я оказался куда беспомощнее драгун, которые уже успели привыкнуть к подобному способу передвижения. Они смеялись, отпускали шуточки на мой счет. Если взглянуть сегодняшними глазами, все и впрямь выглядело настолько комично, что мне тоже следовало бы заливаться смехом. Но я говорю так сейчас. А в те минуты я лишился способности соображать. Представьте себе только: вода доходила мне до бедер, ледяные махины, хотя и потерявшие силу, грозили в любое мгновение опрокинуть меня. Вдобавок туман густел, разъединяя переплывавший реку эскадрон.

«Капитан Бураго! — кричал я. — Капитан Бураго, вернитесь!»

Но усилия мои были тщетны. Лишь на другом берегу удалось мне приблизиться к нему.

«Вернитесь! — сказал я. — Неужели вы не поняли? То была шутка».

«Что именно? Приказ командующего?!»

«Это не приказ, Саша! Он пошутил!»

Бураго взглянул на меня с неприязнью.

«Быть может, это вы изволите шутить, — процедил он сквозь зубы и, резко отвернувшись от меня, скомандовал: — Поручик Глоба, соберите людей — и за мной!»

Не раз спрашивал я себя, да и сейчас еще не вполне понимаю, что побудило меня и тут последовать за ними. Любопытство? Нет, предприятие было уж слишком безрассудно. Мои обязанности художника-корреспондента? Возможно, но лишь в известной степени. Вероятней всего — заразительность примера. Ибо этот маленький эскадрон направлялся прямиком в разверстую пасть пятидесятитысячного неприятеля и я бы выглядел трусом в собственных глазах, останься я на берегу. И, конечно, сыграл роль мой бай Никола. Его хриплый голос шептал умоляюще:

«Поедемте с ними, мистер! Поедемте, чего ждать-то?»

Помню, я мгновение вглядывался в него. Лицо его напряглось, ноздри раздувались, как у боевого коня при зове трубы. Теменуга была этим зовом. Десять лет разлуки, тоски, ожидания, к которым сейчас добавился страх, что отступающие турки в последний миг увезут ее с собой!

«В путь!» — сказал я и, хлестнув коня, помчался за эскадроном.

«Слава тебе, господи, наконец-то!» — воскликнул бай Никола и с каким-то мальчишеским восторгом поскакал следом.

Но прежде чем продолжать… Я был бы вам чрезвычайно признателен, Фрэдди, если бы вы в самых общих чертах рассказали о том, что в это время происходило у вас?..

5

Последние слова застали Фрэда Барнаби врасплох: он повернулся что-то шепнуть жене на ухо, а когда понял, о чем идет речь, лицо его удивленно вытянулось.

— Гм… — произнес он наконец, откидываясь к стене. — По совести, я тоже не прочь был бы знать, что в точности происходило у нас в это время!

Пролог был вполне в его духе, общество переглянулось, он же, обхватив колена руками, продолжал:

— По чести скажу, вы большой хитрец, Фрэнк! Наговорили нам тут о Бураго — дескать, и острослов он, и пить умел, а вскоре выяснится, что был он счастлив в любви, дерзок и храбр в сражении. О чем же тогда прикажете рассказывать мне? О дислокации войск, то бишь о хаосе! Вот что предлагает вам досточтимый художник, леди и джентльмены. Он создает фигуры и композицию, я — аксессуары и фон!

— Однако вы также начинаете с общих фраз! — кольнул его Карло.

— Виноват! Виноват, как принято выражаться в армии… Да, кстати, никто из вас, верно, и не подозревает о том, что и я тоже был военным!

Все запротестовали. Как можно? Мы все-таки читаем газеты. А Марго воскликнула:

— Значит, капитан Барнаби и вы — одно и то же лицо?! Как мило!

Куда как мило. Нельзя было не умилиться ее догадливости. Меж тем знаменитый путешественник и капитан продолжал свой рассказ:

— Я признался здесь в своем чине с единственной целью — подчеркнуть, что, в отличие от иных барабанщиков, мания стратегии была мне совершенно чужда. Меня привело на войну любопытство. Обыкновеннейшее любопытство, желание увидеть собственными глазами и, если угодно, посмеяться над человеческой глупостью. Это желание уже забрасывало меня в Африку, Центральную Азию, в Анатолию…

— Не понимаю, зачем ездить так далеко! — бросила Элизабет Американская.

— Меня интересовало географическое распространение глупости, — тотчас отпарировал путешественник.

Но спор этим не был исчерпан. Миллет сказал:

— На мой взгляд, слово «глупость» к этой войне неприменимо, Фрэд! Мы видели там столько страданий и ужасов…

— Ого! Очередная воскресная проповедь. Переходим из мажора в минор?

— Хорошо. В конце концов, у каждого свои понятия. Рассказывайте, ваш черед. Любопытство, человеческая глупость… Что же еще?

— Имелась и еще причина. Те, кто внимательно следил за корреспонденциями с театра военных действий, вероятно, встречали имя одного из турецких военачальников, генерала Бейкер-паши. Встречали? Превосходно. Открою сразу: то был мой соотечественник и друг Валентин Бейкер, советник в турецкой армии. Его присутствие в значительной степени определило и мой интерес к этой войне.

Случилось так, что в тот день, о котором вам поведал столь необъективный американский корреспондент, Валентин Бейкер и я находились в авангарде турецких частей и спешили возможно скорее возвратиться в Пловдив.

Фрэнк упоминал уже о стуже и тумане. Могу лишь добавить, что правый берег Марицы, по которому двигались мы, был значительно лесистей. Так что, казалось, наше отступление вдоль полотна железной дороги было прикрыто от чужих глаз. Долгое время мы вообще не подозревали, что русские движутся параллельно нашей колонне.

Мы с Бейкером ехали рядом и беседовали. Позади нас мой Радфорд и слуга Бейкера Рейли пересказывали друг другу турецкие анекдоты — такого рода историйки едва ли услышишь в целомудренной нынешней Англии. Однако нас с пашой занимало сейчас иное.

«Тысяча чертей! — говорил я. — В состоянии вы сейчас вообразить себе хорошо натопленную комнату, паша?»

Он кивнул.

«Да, камин… Потрескивают поленья… Впрочем, здешние жаровни тоже неплохи», — с улыбкой добавил он.

Был это человек уже немолодой, благородной внешности, сдержанный, светски общительный, — человек, видавший лучшие времена, о которых он не забывал. Несмотря на феску и турецкий мундир, Бейкер оставался англичанином и, вероятно, останется им до конца своих дней. Что не мешало мне над ним подтрунивать.

«Жаровни страшно неудобны, паша, даже чаю не приготовить! Неужели вы довольствуетесь чашечкой кофе? Ах да, я все забываю, что вы теперь турок! Послушайте, — осенило меня вдруг, — отчего вы не воспользуетесь случаем? На вашем месте я бы завел гарем! Конечно! Иначе какой вы паша?»

Возможно, я бы еще долго развивал эту благодатную тему, если бы знакомый возглас «Варда! Посторонись!..» не оборвал наши шутки. Мы оглянулись, желая понять, в чем дело. Насколько позволял туман, можно было увидеть, как войсковая колонна расступилась и в образовавшийся проход хлынула конница.

«Кто такие? Вон тот, с меховым воротником… Да ведь это ваш главнокомандующий, паша!» — сказал я.

Сулейман за неделю перед тем был отстранен от командования Дунайской армией, чтобы он мог сосредоточить все свои усилия для защиты Фракии — участка наиболее уязвимого. Однако мы между собой продолжали именовать его главнокомандующим. И разрешите удобства ради именовать его так в моем рассказе.

«Да, это он. Он! — пристально вглядевшись, повторил я. — Поскорее примите воинскую выправку, паша!»

Бейкер промолчал, только глаза у него помрачнели — а я уже знал, что сие означает. Валентин ненавидел Сулеймана. Нет, я неточно выразился. Он презирал его.

Всадники быстро приближались. Правда, в данном случае «быстро» понятие относительное. И дело не только в том, что скакать по железнодорожному полотну затруднительно. Как раз в ту минуту со стороны леса, отделявшего нас от Марицы, донеслись тревожные крики, и наше внимание разом обратилось туда.

Смею думать, что знаю по-турецки. В Анатолии я успешно объяснялся с местными жителями. Но сейчас возгласы показались мне непонятными.

«Что это приключилось там?» — спросил я.

Бейкер поднес к глазам бинокль и обшаривал взглядом противоположный берег.

«Туман мешает, — проговорил он. И знаком подозвал одного из солдат. — Что за вопли?»

«Там москали, паша!» — с поклоном отвечал тот.

«Где это „там“»?

«Да вон, в лесу!» — И солдат указал на наш берег, а не на другой, как нам только что казалось.

Тем временем главнокомандующий со своим штабом приблизились уже настолько, что полагалось приветствовать их.

«В чем дело? В чем дело?» — на скаку выкрикнул по-французски Сулейман.

Он говорил по-французски недурно, но с характерным для Востока редуцированием гласных. Да еще — каждый вопрос повторял дважды, быть может оттого, что всегда был встревожен, возбужден.

«Говорят, в лесу обнаружен неприятель», — доложил Бейкер.

«Неприятель? Так чего вы ждете? Чего вы ждете? Окружить! Переловить! Если окажет сопротивление — уничтожить!»

«Я передам ваше приказание незамедлительно, ваше высокопревосходительство!»

Учтивость исчезла из голоса моего друга, осталась лишь сухость. Эти воинские части не находились в его подчинении. Ведь он был в турецкой армии главным советником, а не полковым командиром. Однако минутой позже он уже отдавал распоряжения, где и как провести поиск, каким частям сосредоточиться в лесу на обоих флангах. Словом, как сделать то естественное и необходимое, что лишило бы русских возможности расширить свой плацдарм. Но именно тогда Сулеймана осенила гениальная мысль, которая, скажу заранее, все и погубила.

«Нет! — крикнул он. — Остановитесь! Во имя Аллаха! Зачем нам новые жертвы! (Как видите, дорогой мой Фрэнк, у нас тоже берегли людей.) Керосин! Скорее! Скорее керосин!»

Мы переглянулись. Керосин, то бишь тактика «все испепеляй позади себя», была одной из навязчивых идей главнокомандующего турецкими силами, чья буйная фантазия часто черпала примеры из истории. Разве Кутузов не сжигал все на пути наступающего Наполеона? Как говорится: пусть их камни посыплются на их же головы! Керосин не однажды уже пускался турками в ход. Последний раз в Татар-Пазарджике — оставляя город, мы еще долго видели позади столбы дыма.

Ну вот, опять подмывает меня порассуждать о человеческой глупости и географическом ее распространении. Но в одном я с Фрэнком согласен: в данном случае глупость была лишь обличьем жестокости. Да и не хочется нарушать тональность моего повествования. Возвращусь лучше к Сулейману и его «гениальной» идее. Послюнив палец, он проверял направление ветра.

«Да, ветер благоприятствует нам! — изрек он, просияв. — Как раз в сторону леса. Клянусь Аллахом, они зажарятся, как бараны!»

Я с любопытством, даже с интересом вглядывался в него. У турок есть выражение «алтэ-патлак» — так называется револьвер с барабаном, который может ни с того ни с сего пальнуть, никогда не знаешь — когда. То же самое — и с турецким главнокомандующим. Черные выпученные глаза горят лихорадочным огнем, на лице напряжение и восторг, жесты порывистые. Возможно, до этого довела его война, а возможно, он довел войну до этого.

«Двадцать бочонков слева!.. Двадцать в середину! Нет, тридцать!.. Еще двадцать справа! Впрочем, нет! Весь керосин, какой у нас есть!» — командовал он.

«Для Пловдива не останется, ваше высокопревосходительство!» — с тревогой сказал я.

Он метнул в меня негодующий взгляд. Понял или не понял — не знаю, но отвечал он так:

«Я обо всем позаботился, будьте покойны!»

Я кивнул. Успокоился. А он продолжал отдавать распоряжения: как облить керосином лесные опушки и как по сигналу идти в атаку.

Опыт научил нас, что возражать ему бесполезно. Это лишь раззадорило бы его еще больше. Да и кое-какой смысл в его затее имелся. Я думал о том, загорятся ли засыпанные снегом деревья.

Но вот бочонки доставлены, размещены. Оставалось начать огненную атаку. Тут подоспели вернувшиеся из поиска люди.

«Ну что? Что?» — голос Сулеймана прозвучал первым.

«За рекой они, ваше высоко…»

«Как за рекой? Да ведь они в этом лесу?!»

«Главные-то силы — за рекою…»

Один из разведчиков добавил, что туман там пореже и он видел колонну русских. «Гяур к гяуру, — твердил он. — Гяур к гяуру». Другой видел конницу, лодки и челны. «Вся река так ими и кишит, паша-эффенди!» — взволнованно уверял он.

— Хорошо, что ему не привиделись понтонные мосты! — рассмеялся Карло.

— Да, теперь это выглядит смешно и наивно, — кивнув, подтвердил Барнаби. — Но в тех обстоятельствах все казалось возможным. Знаете ведь: у страха глаза… И сверх того помните — мы были арьергардом. Так или иначе, полученные известия лишь укрепили Сулеймана в намерении изжарить русских, как барашков в байрам. И полчаса спустя «байрам» начался. Мы с Бейкером были приглашены участвовать в пиршестве.

Спешившись, увязая в снегу, приближались мы к лесу, укрываясь за кустами и деревьями. Пелена тумана, уже разорванная ветром, была защитой ненадежной. Поверьте, ничто так не изнуряет, не лишает сил, как ощущение, что ты — движущаяся мишень, взятая на мушку невидимым неприятелем. Да, каждую секунду ожидали мы, что в нас начнут стрелять. Говоря «в нас», я имею в виду Валентина и себя. На самом же деле впереди него и меня двигалась солдатская цепь. За нею, шатаясь под тяжестью ноши, навьюченные бочонками мулы. Где-то сбоку находился и Сулейман со своим штабом.

«Странно… Отчего они не стреляют?» — проговорил Бейкер.

«Пока мы собирались, русские, быть может, уже унесли ноги», — заметил я.

«Едва ли. Если они переправились сюда — значит, с какой-то целью».

Я мог бы возразить этой аксиоме, кажущейся столь неопровержимой для всякого, кто носит погоны. И все же молчание противника беспокоило меня. Чем далее продвигались мы, тем необъяснимей оно становилось. Наконец турецкая цепь подошла к опушке. Поползла между деревьями. За нею двинулись и мы, Бочонки с керосином. Главнокомандующий. Солдаты уже успели набрать груды хвороста.

«Обкладывайте стволы! Ближе! Ближе! Обдайте керосином! Во славу Аллаха! Живее! Проворнее! — кричал неутомимый Сулейман, весь сияя при этом. — Готовы? А там, слева?.. Смотрите, смотрите за правым флангом!»

Наконец решительный миг настал. Главнокомандующий, самый нетерпеливый из всех, выхватил револьвер и выстрелил в воздух — в точности, как бывает у нас на скачках. Это послужило сигналом. Слева, справа — всюду, куда только хватал глаз, взметнулись языки пламени. Закачались, принялись лизать влажные стволы, поползли вверх, к кронам. Я не мог отвести взгляда: неужели и впрямь в этом заснеженном лесу разгорится пожар? Признаюсь, только это и занимало мои мысли. Наш друг Миллет назовет это бессердечием, бесчеловечностью и бог весть как еще. Возможно, он и прав. Но не забывайте, что то было не начало войны, а завершение. К тому же присутствие главнокомандующего, его угрозы, его нетерпеливая ярость, доморощенная его стратегия — все это мельчило и поступки, и чувства. Прикажи Сулейман просто: поджечь лес, уничтожить неприятеля, я бы, вероятно, стал размышлять о жестокой необходимости этого шага. Но он пригрозил зажарить русских, как баранов для байрама. И тональность разом менялась, все приобрело налет гротеска, нереальности.

Как бы то ни было, в одном расчет главнокомандующего оправдался: мокрые деревья загорелись, огромные снежные шапки ссыпались вниз. Буйное пламя ширилось, разрасталось — настоящая стихия, которая грозила ринуться в атаку и поглотить в своей огненной пасти скрывавшихся в глубине леса русских. Увы, события развернулись не так, как предполагал Сулейман. По какой-то поначалу необъяснимой причине огонь задержался, закружил, затоптался на месте. А вскоре начал отступать. И тогда стало ясно, что ветер переменился. Теперь он дул на нас. Сперва нас окутало дымом. Потом над головами полетели искры. Потом языки пламени. И мы вдруг поняли, что бежать следует нам, а не русским. Иными словами — барашками оказались мы, а не они.

Отступая, мы вышли на открытое пространство, куда за нами последовал беспорядочный ружейный огонь. По счастью, нас прикрывала густая завеса дыма. И, кажется, пуля никого не настигла. Тем более что солдаты, не ожидая приказа, кинулись бежать к железной дороге, ища укрытия за насыпью. Туда же устремились и остальные части.

«Нужно остановить их! Вернуть! На что это похоже, Фрэд!» — возмущался Бейкер. Но пример подал главнокомандующий собственной персоной. Когда мы наконец отыскали его, он осыпал проклятьями ветер, а потом изрек: «Я сделал все, что было в моих силах». Его осенила очередная идея.

«Я отрежу их! — сказал он. — Не стану сейчас тратить на них время… Пусть прибывающие части составят оборонительный пояс. Один! Второй! Третий! Главное — не подпустить неприятеля к Пловдиву. Вот что сейчас наиглавнейшее! А вам, генерал, лучше всего сопровождать меня. Да, да, так будет лучше всего! Предстоит военный совет с корпусными командирами, где мы обсудим оборону города и дальнейший ход военных действий».

6

Мы последовали за ним. Даже всю дорогу ехали рядом — что позволило нам ознакомиться с его грандиозной идеей локализовать военные действия, сосредоточив все свои силы в укрепленном Адрианополе.

Фрэнк Миллет сказал тут, что русскому командованию план Сулеймана был известен. Нам, разумеется, тоже. Но теперь он живописал его так, что мы будто увидели все воочию; увидели войсковые колонны, которые, подобно бурным потокам, стекаются отовсюду к плотине, то бишь к оборонительным укреплениям. И столь умело велось, по его словам, это отступление, столь разумно сосредоточивались силы, что мы с Бейкером только переглядывались. Возможно, мы и уверовали бы, не окажись сами участниками этого широко задуманного стратегического плана.

Дорога пролегала через множество селений. Куда ни кинешь взгляд — колонны солдат. И беженцы. Целые караваны возов или саней, тяжело нагруженных домашним скарбом. А сверху — закутанные в овчины дети, женщины в чадрах. По бокам — едут верхом хмурые аги с длинными чубуками в зубах. Трагедия. Сотни лет эта империя принадлежала им; их деды, прадеды и прапрадеды рождались на этой благодатной земле, а они, потомки, ныне принуждены покинуть ее. Не стану отрицать, я сочувствовал им.

— Этого никак нельзя было ощутить, пока вы вели речь о Сулеймане, — шутливо обронил Мишель.

— Сулейман — дело другое.

— Но Сулейман ведь поплатился за свою бездарность, и Фрэдди никоим образом не чернит британской политики, господа! — с вызовом произнес Фрэнк.

— Сдается мне, такого рода комментариями мы лишь нарушаем течение рассказа, — изрек доктор Паскье, взяв на себя благородную роль арбитра. — Господа! Призываю вас к беспристрастности. Уважаемый мистер Барнаби благоволит к туркам, Фрэнк — к их противникам. У каждого свои пристрастия. Лично у меня — к красивым женщинам!

— Благодарю вас, — произнесла Элизабет Меррил, почему-то приняв сказанное исключительно на свой счет.

Мы снова чокнулись и на сей раз выпили за личные вкусы каждого из нас. Видимо, эта небольшая передышка была необходима. Многие встали — якобы для того, чтобы рассмотреть рисунки, висевшие на стенах, в действительности же — просто, чтобы поразмять ноги. Для меня эта передышка тоже оказалась полезной. Рука устала. Карандаши затупились.

Но история уже захватила нас, и вскоре все вернулись на свои места. Так еще до окончания антракта спешат занять кресла зрители, если пьеса им полюбилась.

— Через несколько часов мы были уже в Пловдиве… — Фрэд Барнаби как бы поднял занавес, и началось следующее действие. — Главнокомандующий и Бейкер-паша направились сразу на вокзал, где находился телеграфный аппарат. Совет следовало держать поблизости, ибо ожидались депеши из Стамбула. Я же предпочел сперва проехаться по городу. И благодарю всевышнего, что сделал это. Как вы вскоре убедитесь, лишь предвечерняя эта прогулка позволяет мне ныне сказать: я видел Пловдив, тот самый город, что был заложен более двух тысячелетий назад отцом великого Александра Македонского, не менее великим Филиппом. Отсюда и название, под которым город известен нам, — Филиппополь. По-турецки Филибе.

— Ах, Филиппополь? — воскликнула Марго. Было совершенно ясно, что она лишь сейчас поняла, о каком городе шла речь. Известно ли было ей, в какой части света он находится — это уже вопрос другой.

Барнаби продолжал свои пояснения:

— Болгарское название Пловдив происходит, вероятно, от «Пулпудева» — фракийской формы слова «Филиппополь», ибо с незапамятных времен коренными жителями этой стороны, родины Дионисия и Орфея, были древние фракийцы. Я мог бы подробнее осветить этот вопрос, но полагаю, что для данного случая довольно сказанного. Я позволил себе этот исторический экскурс и остановился на названии города, почерпнув необходимые сведения, как вы догадываетесь, из энциклопедии, главным образом для того, чтобы вы поняли, чего ожидал я от этой прогулки.

Увы! Никаких следов давней эпохи Филиппа, в сущности, я не обнаружил. И на первый взгляд вообще не увидал ничего достойного обозрения. Если не считать холмов — мощных каменистых возвышенностей, по которым лепились оригинальной архитектуры строения, — город поначалу показался мне весьма ординарным. Да и находился я все еще в низинной его части, и на улицах глазам представало знакомое зрелище: шумные ватаги слоняющихся солдат; беженцы, озабоченные тем, куда идти и что их ожидает. Кое-где замечал я местных жителей, болгар. Видел их замкнутые лица, затаенные взгляды. Покажутся из-за двери лавки либо из-за ворот и спрячутся вновь. Я счел бы их трусами, если б опыт не научил меня, что в них говорит не столько страх, сколько благоразумная осторожность и ожидание.

Сопровождаемый верным моим Рэдфордом, я ехал наугад, не выбирая дороги. Рассматривал, наблюдал — я любопытен, из чего, вероятно, и проистекает моя страсть к путешествиям. Сам того не заметив, я приблизился к более высокой части города. Миновал огромный постоялый двор, или караван-сарай, с тяжелыми, чуть ли не крепостными стенами, с засыпанными снегом свинцовыми кровлями и распахнутыми настежь воротами, которых, будь они заперты, вероятно, не пробить и снарядом.

— Помню, я тоже помню этот постоялый двор! По названию Куршум-хан, верно? — оживившись, прервал его Миллет. — Я был там на следующий день, осматривал его! Но только он уже походил на покинутую обитель.

— Вот вам еще одно подтверждение утлости, недолговечности благ земных, — с улыбкой заметил Барнаби. — Ибо в тот час, когда я проезжал мимо, жизнь там еще била ключом. Улицы окрест буквально кишели народом. Из узких окошек высовывались обмотанные чалмами головы, переговаривались, что-то кричали. Распахнутые ворота, точно ненасытная пасть, заглатывали одну за другой доверху груженные повозки и телеги.

— Я тоже видел их, они заполняли мощенный булыжником двор — в точности так, как вы рассказываете, Фрэдди. Доверху груженные войсковым имуществом, провизией, фуражом — за что русское командование, полагаю, было от души признательно туркам. Но никаких возчиков или караульных — ни единой живой души! А безлюдье всегда вызывает щемящее чувство тоски…

— О небеса! — доктор Паскье воздел очи горе. — Вы снова пустились в философию?

— Мне куда больше хочется узнать, что же произошло! — поддержала его моя Марго.

Барнаби метнул в нее недовольный взгляд и, насмешливо поджав губы, произнес:

— В том-то и суть, что ничего не произошло. В тот день, хочу я сказать. Понимаю, понимаю. Люди всегда ждут чего-то необычайного. Я же тогда просто-напросто осматривал Пловдив. И так как последующие события связаны именно с этим городом, позвольте сказать о нем еще несколько слов.

После Куршум-хана улицы вывели меня к какой-то мечети, тоже занимавшей полквартала… Забыл, как она называлась…

— Это неважно, — пришел ему на выручку Карло. — Продолжайте, бога ради!

— Нет, нет… Мечеть Джумая, если не ошибаюсь… Да, да, именно так! Меня пленила ее архитектура, строгие линии, высокие пилястры и более всего — минарет, весь испещренный зигзагообразным орнаментом. Я чуть было не поддался искушению войти, осмотреть ее изнутри. Готов был даже водрузить на голову феску. Но вовремя вспомнил о том, как поплатился за подобное любопытство одно мой приятель в Хиве. Меня, очевидно, принимают за здешнего, за болгарина, решил я. Благоразумней продолжить свой путь к ближайшему холму. Мостовая кое-где обледенела, и у моего коня разъезжались ноги. Рэдфорд даже свалился наземь. Если можно двумя словами описать моего слугу, это был истый англосакс в первозданном его облике — будто вытесанный из дуба. Вам ясно, что я хочу сказать.

Итак, я ехал по улицам города и смотрел во все глаза. Потому что незаметно все вокруг переменилось. Лишь две поперечные улицы отделяли меня от мечети Джумая, а я оказался уже в каком-то ином мире — среди тех самых необычной «складчатой» архитектуры домов, которые я мельком видел издали, когда въезжал в город. Красные, розовые, желтые, синие, с неровными кровлями, с веселыми разрисованными фасадами, дома эти, и дворики подле них, и улочки, которые, петляя, карабкались вверх, — все было отмечено каким-то необычным вкусом. Я говорил себе: здесь ведь обитают болгары, и естественно, что все тут иное. И тем не менее это мало что объясняло. Мне случалось проезжать через болгарские поселения, и мои пристрастия побуждали меня отыскивать взглядом лишь некрасивое. Здесь же я был пленен, очарован. Хотя улицы и здесь были безлюдны, хотя я видел ту же настороженность и ожидание, над которыми обычно иронизировал. Но теперь даже это не вызывало во мне раздражения. Я заглядывал поверх оград. Видел резвящихся детей, видел женщин в разноцветных платках, сновавших по двору. Видел мужчин, таких же озабоченных и суровых, как и те, что выглядывали из дверей лавок в нижней части города, но чем-то и отличающихся от них. Черт подери, сказал я себе, должно быть, все сложнее, чем можно предположить! Хорошо помню, что произнес именно эти слова. Но по какой причине и что именно обозначали они, я ни тогда, ни сейчас по-настоящему понять не могу. Когда мы наконец добрались до вершины холма, откуда я намеревался полюбоваться панорамой города, чей-то голос окликнул нас:

«Эй, вы кто же такие, а?»

«Англичане», — ответил я еще прежде, чем увидел чауша (это чин в турецкой армии, равный нашему сержанту). Он выскочил из-за уступа, засыпанного снегом. Тщедушный чернявый человечек — возможно, курд. Глазки его уставились на меня с подозрением.

«Всемогущий Аллах! — воскликнул он. — Что вам тут надо?»

«Да вот ездим, смотрим…» — отвечал я.

Он еще сильнее вытаращил глаза, потом обернулся к своим людям, укрывавшимся за скалой, и крикнул:

«Подите сюда! Тут двое ингилезов пожаловали поглядеть на нас. Идите, идите, пускай глядят». — Он засмеялся. Подозрительность исчезла. Полагаю, что мы являли для него зрелище не менее потешное, чем он для нас. Взять хотя бы меня. Вы видите, каков я. (Барнаби для вящей наглядности вытянул свои руки и ноги.) Добавьте к этому, что на голове у меня был желтый кожаный берет. Из той же мягкой кожи было и верхнее мое платье, и высокие гамаши. О Рэдфорде уж и не говорю — он был в жокейской шапочке и длинном шарфе, концы которого свисали на грудь.

Турок оказалось человек десять, они так же пялили на нас глаза, как и чауш. По их словам, с ними был тут офицер, но он спустился в город проведать свой гарем. Он был местный.

«А вы что делаете здесь в такой холод?» — спросил я.

«Пушки стережем!» — ответили они все разом. И повели нас смотреть. То были два стальных дальнобойных орудия, укрепленных между скал на северном склоне холма.

«Вы стережете только или стреляете тоже?»

«Они сами стреляют», — было мне ответом.

«Хорошо, что русские далеко», — заметил я.

«Какое далеко? Мы их еще поутру на том берегу видали».

«На каком берегу?»

«Да вон, напротив!» — они указывали на другой берег Марицы, где тоже виднелись строения.

Я вынул бинокль и стал внимательно исследовать противоположный берег. Но ничего не обнаружил. То есть увидел снова дома, а за ними занесенную снегом, безлюдную, безмятежную равнину.

«Удрали они! — объяснил чауш. — Как мы пальнули по ним! И с других холмов тоже. Да и пехота начала поливать огнем… Жаль только, наши мост красивый сожгли!..»

Мост еще дымился. Не опасность, а страх погубил его. И как впоследствии стало ясно, страх же обрек на пленение замешкавшиеся турецкие части. Но в ту минуту меня больше занимали русские, появившиеся и затем исчезнувшие. Вероятней всего — разведывательные разъезды. Тем лучше, думал я. Готовность города к обороне остудит их пыл и замедлив наступление. А это и было целью Сулеймана.

Но и другие мысли тоже не оставляли меня, покуда я объезжал холм. Я смотрел на раскинувшийся во все стороны город, на вздыбленные силуэты других холмов, на темную реку меж белых берегов. По эту сторону турки и болгары, размышлял я. А где-то вдали русские. Встреча двух разных миров! И разве впервые сегодня? Быть может, великий Филипп на этой самой скале чертал план своего будущего города? Мысленным взором видел я зубчатые контуры стен и башен. И как рушит их и сметает с земли стихия столетий, как она все преображает. И вот былой Филиппополь становится Пулпудевой, затем Тримонциумом, затем Филибе и, наконец, превращается в Пловдив. Проклятье! Я, кажется, опять увлекся. Сознаюсь, история — это моя слабость.

Однако, пожалуй, довольно об этом холме и вообще о прогулке по городу. Четверть часа спустя я был уже внизу по дороге в штаб. Неподалеку от вокзала меня обогнала пролетка. В ней сидел господин в серой шляпе — единственное, что я в первую минуту успел заметить. Но затем он обернулся, и его лицо с бакенбардами, в очках показалось мне знакомым. Я пришпорил лошадь. И мы почти одновременно воскликнули:

«Доктор Джил!»

«Фрэд Барнаби!»

«Да, и в полном боевом снаряжении, — сказал я. — Но тысяча чертей, вы-то, доктор, что вы-то делаете здесь?»

«Исцеляю этих чертей. А вы?»

«Всего лишь составляю им компанию».

Приятно повстречать старого знакомца в ту минуту, когда ты уже начал тяготиться всем окружающим. Я ехал рядом с пролеткой, и мы, не умолкая, говорили о войне — не о войне как таковой, а лишь о том, что непосредственно касалось нас.

«Услыхал, что главнокомандующий здесь. Еду вот разузнать, когда мы наконец эвакуируем лазарет», — сказал Джил. Я не удивился негодованию, звучавшему в его словах. Доктор Джил любил порядок и любое отступление от него принимал близко к сердцу.

«На вашем месте я бы решил это сам, — сказал я. — А кстати, у вас в лазарете есть сестры милосердия?»

Он кивнул, но я не удовлетворился этим.

«Хорошенькие? Молодые?»

— Поосторожнее, Фрэдди! — предостерег его Миллет, Бога ради, осторожнее! Взгляните, как у миссис Барнаби вздрагивают ресницы!

Мы невольно обратили взгляды к супруге Фрэда, но она улыбалась спокойной, невозмутимой улыбкой.

— Мне ничто не грозит, — отвечал путешественник. — Все исповедано, окончено производством и сдано в архив. И вообще вам должно быть известно: англичанин подсуден закону лишь в Англии!

— Какая удобная позиция! — воскликнул Карло, и все общество с ним согласилось.

Барнаби пренебрежительно пожал плечами и продолжал:

— Я вам сказал, что Сулейман призвал корпусных командиров на военный совет в помещение вокзала, поближе к телеграфному аппарату. Но теперь должен поправить себя. Совет собрался в ресторане напротив вокзала — единственном, сдается мне, приличном ресторане в городе. Своей репутацией он обязан был главным образом содержателю-итальянцу. Подобно актрисе, некогда блиставшей на столичной сцене, а затем выброшенной суровым житейским морем в маленькие провинциальные городки, синьор Винченцо тоже знавал лучшие времена. Но человеком он казался услужливым и сердечным. Встретил нас в дверях. Лицо испещрено морщинами — от улыбок и прожитых лет. Он будто и сейчас передо мной: волосы с проседью, иссиня-черные брови, постоянно жестикулирующие руки.

«Здесь они! Конечно, здесь! — Он растолкал часовых, расчищая нам путь. — Нет, нет, прошу вперед! Там у меня вторая зала, побогаче, для почетных гостей!»

«Совет окончился?» — спросил я.

«Как можно? А речи?.. Досточтимый синьор Барнаби, не так ли? Почитаю великой для себя честью… Его превосходительство генерал Бейкер-паша изволил приказать мне, как только вы пожалуете… Относительно же господина доктора приказано не было… Тысяча извинений, многоуважаемый доктор! Если угодно, могу составить вам компанию, хотя кухня, понимаете сами… Ужин — для главнокомандующего…»

Доктор Джил умел понимать намеки. Впрочем, это и не назовешь намеком.

«Нет, благодарю вас, синьор Винченцо. Я заеду через час. Как мой Стамо, справляется ли?»

«Тысяча благодарностей! — сверкнув глазами, воскликнул итальянец. — Что ни закажешь — мусаку, имамбаялды[2] — все умеет! Скоро он у меня выучится и спагетти готовить!»

«Отличный повар, я даже немного жалел о нем, только характер нелегкий, сердит на весь мир».

«Имя у него, похоже, болгарское?» — вмешался я.

«Да, он из местных, некоторое время служил у меня в лазарете, но синьор Винченцо переманил его. Ничего не поделаешь. Так, значит, через час?»

«Я за вами кого-нибудь пришлю!» — И синьор Винченцо проводил доктора до двери, а потом поспешил показать мне залу для почетных гостей. Дорогой он отворил какую-то дверь и что-то сказал по-болгарски, из чего я понял лишь, что он обращался к повару Стамо. Из двери потянуло возбуждающими аппетит ароматами. У меня потекли слюнки. Я припоминал названия турецких кушаний, перечисленных содержателем ресторана, и участие мое в совещании представлялось мне бессмысленным. Голод все более властно звал меня на кухню. Нет, господа, не смейтесь. Скажу не таясь — я люблю поесть. Но в тот раз не чревоугодие, а самый настоящий голод проснулся в моей утробе, как пробуждается после зимней спячки медведь в берлоге.

Нехотя вступил я в богатую, по словам содержателя, залу, в которой, однако, ничего богатого не было. Четыре немолодых паши — командиры корпусов, при них помощники и адъютанты, сидели за длинным столом. Был там и мой друг Бейкер, и еще двое английских советников, не привожу их имен, дабы не затягивать повествование. Сулейман стоял у висевшей на стене карты, что-то показывал, предостерегал, настаивал, грозил. Голос его проникал в самые дальние уголки помещения.

«Никакого отступления! — говорил он. — На этом участке мы имеем численное превосходство, семнадцать тысяч четыреста двенадцать правоверных!»

При моем появлении он знаком предложил мне сесть и продолжал все так же нервно и громко:

«А слева? Отвечайте же — слева? И на всем протяжении реки — одиннадцать тысяч и… сколько?»

«Одиннадцать тысяч шестьсот пятьдесят два, ваше высокопревосходительство!» — подсказал вполголоса один из пашей.

«Именно! Теперь сложите! Семнадцать тысяч плюс одиннадцать… — Сулейман заморгал, быстро подсчитывая в уме. — Плюс три тысячи из расформированной бригады и две тысячи двадцать два из отборной дивизии… И еще… Итого сорок восемь тысяч семьсот девяносто три! — возвестил он, закончив подсчеты намного раньше, чем его корпусные командиры. — Нет, эффенди, никакого отступления! Наоборот! Оба наших фланга сомкнутся и будут угрожать им с тыла…»

«Это противоречило бы нашему основному плану, ваше высокопревосходительство, — плану быстрейшего отвода войск к Адрианополю», — попытался остудить его пыл Валентин Бейкер.

Сулейман резко обернулся, посмотрел на него, поморгал, а затем с прежним воодушевлением воскликнул:

«Вот именно! Именно! Неприятель будет введен в заблуждение, что позволит нам беспрепятственно погрузить в вагоны наших людей!..»

Незачем посвящать вас в дальнейшие дебаты. Колоритнейшая личность, доложу я вам, был этот Сулейман. Беда, если ему что-либо втемяшится в голову! Другие наши советники поддержали Бейкера, но Сулейман уже принял решение.

«Я все беру на себя, — изрек он, — во благо повелителя нашего, султана!» Час спустя половина корпусных командиров, явившихся для того, чтобы узнать план отступления, отправились к своим частям с новыми повелениями. Предстоял грандиозный обманный маневр на обоих флангах. Цель — заморочить Гурко до такой степени, чтобы он предоставил нам достаточно времени для отправки сорока восьми тысяч семисот девяноста трех правоверных на новые оборонительные позиции.

Вслед за корпусными командирами отбыли и советники, мои соотечественники. Неутомимому главнокомандующему и прочим участникам военного совета тоже предстояло отбыть куда-то (а вместе с ними, вероятно, и моей персоне), но я был так голоден, что стал убеждать их познакомиться сперва с кулинарным искусством синьора Винченцо и его нового повара. «Воздадим должное их трудам», — сказал я и ничуть не удивился тому, что они тотчас же согласились, как любой из смертных, кто от завтрака и до ужина не притрагивался к еде.

Однако мне, пожалуй, пора на время умолкнуть. Я вижу, в каком нетерпении Фрэнк — его капитан Бураго уже пустился в свою грандиозную авантюру, незачем занимать вас далее такой обыденностью и прозой, как кухня синьора Винченцо.

7

— Кухня синьора Винченцо, как вскоре станет ясно нашим друзьям, не была чем-то обыденным, Фрэдди! — улыбаясь, отпарировал Фрэнк. — Понимаю! Понимаю! Осужденный на смерть тоже старается отсрочить хоть на час исполнение приговора. Впрочем, вы правы! Капитан Бураго уже пустился, как вы изволили выразиться, в грандиозную свою авантюру, и, поскольку он герой моего рассказа, я обязан последовать за ним.

Итак, эскадрон поскакал к Пловдиву. Где находился этот город, какое расстояние отделяло нас от него — мы не знали. Мы знали лишь: где-то впереди, в тумане. Да, я вновь говорю о тумане, потому что он вновь пополз по земле, с каждым мгновением становясь все плотнее. Изредка прорывались мы сквозь серую его завесу, и солнце встречало нас во всем своем сверкании. Белая снежная равнина расступалась, вырастали одинокие силуэты тополей и дорожных указателей, кинутые обозы… Белесые волны преграждали нам путь, захлестывали, обступали стеною со всех сторон. А мы превращались в бесплотные тени. Слева, справа, впереди и позади — отовсюду доносилось лошадиное ржанье, ухо ловило глухие проклятья, подавленный смех. И лишь изредка звучал короткий, точно свист нагайки, приказ, резко меняя направление, в каком мы двигались.

Я давно уже ехал подле Бураго. Не помню, как это сталось, сказали мы что-нибудь друг другу или нет, но он вдруг наклонился ко мне и улыбнулся, сверкнув главами. От прежнего недоверия не осталось и следа. Только один раз спросил он:

«Тебе-то, Миллет, зачем это понадобилось, черт подери?»

«Такова уж доля военного корреспондента, — отвечал я. — Мир ожидает известий!»

Неожиданно налетели мы на какой-то обоз. Нет, я не в силах передать вам, что тут сталось. Мы скакали так быстро. Я увидел смутные контуры тяжело нагруженных подвод. Увидал людей и буйволов. Послышались возгласы: «Аллах! Аллах!» Кто-то выстрелил. Но мы спешили. Пробились сквозь них, растолкали. Помчались дальше. А четверть часа спустя мы врезались в толпу беженцев. Они брели нам навстречу нестройной толпой и в панике разбежались. По ужасу их — более, чем по возгласам, — поняли мы, что это болгары.

«Бедняги! — со вздохом произнес бай Никола. — Верно, село их спалили, и теперь они в холод бредут куда глаза глядят».

Я вглядывался, пытаясь обнаружить горящее село. Но так и не обнаружил. Впрочем, не в том суть дела. Фрэд Барнаби говорил тут о беженцах-османах, я — о болгарах, нечаянно напуганных нами. Вообще обо всех, кто встречался нам на путях-дорогах. Знаю, что нарушаю тон своего рассказа, но не могу удержаться, чтобы не сказать о них хоть несколько слов. Они ведь тоже — война. Другая сторона войны. Либо же причина ее и следствие. Я вопрошал себя тогда и вопрошаю сегодня: неужто на земле не достанет места для всех? Вот два наброска с натуры, — Миллет показал нам листы. — На одном насупленный турок, его жены в чадрах, дети. На втором — болгарское семейство; оборванные, отощавшие люди; быть может, несколько недель кряду прятались они в лесах. Как случилось, что страдают и те и другие? Что те и другие — составная часть враждебных, ожесточившихся миров, готовых стереть один другого с лица земли? Ответа нет. Пока еще нет. Его должно дать будущее. Будущее, которое искоренит первопричину всякого насилия.

— За подобные идеи семь лет назад у нас расстреливали, Миллет. Известно тебе это? — неожиданно вмешался Мишель. Он сидел в тени, взволнованно подавшись вперед, и я вдруг вспомнил, что он был как-то причастен к Коммуне.

— И еще не раз будут расстреливать, дорогой мой. Да и не только у вас, — отвечал Фрэнк. — Насилие в любом его виде лежит в основе всякой несправедливости. И войны, даже когда она необходима. Но мы забываем о социальных неправдах. О неравенстве, страданиях… Как подумаю, по какому крутому пути предстоит взойти человечеству — да еще в тумане погуще, чем тот, в каком продвигался наш эскадрон!

— Признаться, мне слегка наскучили ваши философические отступления, друг мой, — сказал Барнаби, демонстративно подавив зевок.

— Причина понятна, — отозвался Миллет. — Но, будь по-вашему, продолжаю… Не знаю, сколько проехали мы. Я лишь следил за компасом. Сначала мы двигались к югу, затем свернули на восток, даже на северо-восток — иными словами, вновь приблизились к Марице. Меж тем незаметно подкрались сумерки. Ветер сметал с окрестных лесов их снежный покров, бил в лицо, слепил глаза.

«Не растягиваться! Плотнее ряды!» — слышалась время от времени команда Бураго.

Иногда он кричал:

«Поручик Глоба, возвратитесь на свое место! Подпоручик Зенкевич, прошу на место!»

Но где было их место, когда строй то и дело сбивался, когда во мгле никто никого толком не различал? Зато с некоторых пор впереди замерцали притушенные туманом огни, и мы не сводили с них глаз. То было не селение. Быть может, чей-то бивак? Либо несколько биваков, один подле другого, потому что огни протянулись и на север, и на юг.

«Эскадрон, стой! — скомандовал Бураго. — Подпоручик Зенкевич, возьмите двух человек, разведайте, что там!»

«С твоего дозволения, мистер, я пойду с ними!» — шепнул мне бай Никола.

Я взглянул на него: воплощенное нетерпение.

«Мы и так с тобой полезли, куда не надо», — отвечал я. Но про себя подумал о том, что войне скоро конец, а я так ни разу и не участвовал в разведывательном патруле. Мне вдруг самому захотелось пойти.

«Вы позволите?» — спросил я капитана.

«Что позволю?»

«С Зенкевичем…»

Брови его удивленно поползли вверх.

«Охотники всегда желанны, — сказал он. — Но имейте в виду: коли попадете им в руки, американский паспорт вас не спасет, Миллет!»

Я с деланным безразличием пожал плечами, спрыгнул наземь и последовал за драгунами Зенкевича. Бай Никола не говоря ни слова двинулся за мной.

«Не заблудитесь на обратном пути!» — крикнул нам вдогонку капитан.

Мы шли молча, тишину нарушало лишь похрустывание снега под ногами. Что выйдет из безрассудной этой затеи? Нет, я имел в виду не разведку, а роковое недоразумение, пробудившее в Бураго упрямое намерение взять Пловдив. Мы уже влезли в мышеловку, а теперь искали способа самим захлопнуть за собой дверцу.

«Ты здешний житель и, наверно, бывал в этих местах?» — шепотом спросил я бая Николу.

«А как же? Конечно, бывал. Да ведь тьма непроглядная, а тут еще туман, будь он неладен… Хотя постой, мистер, постой… Вон там взгорок… Вспомнил! Так и есть! До города миль пять-шесть… — заявил он с уверенностью. — Скоро будет дорога, что идет вдоль Марицы. Широкая дорога, хорошая, я тебе верно говорю, мистер. Прямиком до самой Мараши идет».

«Тс-сс! Говорите тише!» — К нам подошел Зенкевич.

Он был совсем юный и такой светловолосый, что бровей было не разглядеть даже вблизи.

«Он здешний житель и знает местность», — сказал я.

«Тогда пусть он и ведет, — с нескрываемым облегчением произнес подпоручик. — Веди, братушка, указывай дорогу».

Я употребляю слово «братушка», то есть брат, и нарочно не перевожу его. Оно так и прошло через всю войну — неповторимое, душевное слово, которым порабощенные болгары наградили своих освободителей — русских. Оно стало у обоих этих народов символом, нарицательным именем.

И бай Никола повел нас. Я еще в самом начале рассказывал вам о нем. То был человек бывалый. Сильный, проворный. Зенкевич, я и оба драгуна с трудом поспевали за ним. По колено проваливаясь в снег, мы обогнули какой-то пригорок, перешли по замерзшему руслу какой-то речушки, вскарабкались на другой ее берег. Там шла полоса кустарника, а сразу за ним открылась дорога, о которой говорил бай Никола. Ветер свистел и гудел в телеграфных проводах. Костры турецких биваков тянулись теперь прямо за дорогой — оранжевые, блекло-кровавые. Темные человеческие фигуры оживляли их, прочерчивали, служили им обрамлением.

«Надобно узнать, сколько их», — сказал подпоручик.

«А я подберусь поближе», — предложил бай Никола.

«Одному всех не сосчитать», — возразил Зенкевич, и мы рассыпались цепочкой. Подпоручик в середине. Драгуны с одного бока от него, мы с моим бай Николой — с другого. Медленно-медленно продвигались мы во тьме, вначале пригнувшись, потом ползком. Снег забивался в рукава, за воротник. Плечи, локти занемели. Я знал — все это несовместимо со статутом корреспондента нейтральной державы, и минутами сожалел о том, что вступил в игру. Но вместе с тем — какое приключение, боже правый! Подбираешься к вражеским кострам, весь обратившись в зрение и слух. Если обнаружат тебя — конец. Бураго предупредил: мой паспорт не произведет на них никакого впечатления!

Дорога была последним препятствием, но слишком открытым. Кроме того, за ней, вероятней всего, ведут наблюдение сторожевые посты. Да и костры, что находились напротив меня, горели особенно ярко. Я не решился пересечь дорогу. Предпочел исследовать турецкий лагерь с помощью бинокля. Вокруг костров сидели солдаты, освещенные огнем или терявшиеся в тени. Я принялся считать. Их были сотни. Пехотный батальон? Либо же полк? Они ужинали. Слышалось позвякиванье медных котлов. Потом долетела песня — игривая мелодия и одни и те же повторяющиеся слона, смысл которых был мне недоступен.

Неожиданно услыхал я справа от себя шаги. Усталые или ленивые, они медленно приближались, отчетливо похрустывал снег. Прежде, нежели часового, увидел я луч карманного фонаря, то рассекавший темноту, то гаснувший.

Осторожность требовала отползти назад, в кустарник. Но я боялся обнаружить себя малейшим движением. Лишь плотнее приник к земле, чуть не зарылся в снег и замер в ожидании.

Сколько я ни вглядывался, ни вслушивался, часового не было. Из темноты донесся лишь какой-то глухой звук, будто кто-то споткнулся и упал. Я уж думал, что часовой повернул назад либо почуял недоброе и сбежал, но минутой позже раздался голос бай Николы:

«Пошли назад, мистер! Все в порядке!» — шепнул он, подползая ко мне.

«В порядке?!».

«Я его скрутил. Ему лучше знать, сколько их тут».

Только тогда различил я лежавшего на земле турка. Рот заткнут, руки связаны. Не стану рассказывать о том, как мы снова сошлись впятером, как потащили перепуганного своего пленника к эскадрону. Мы направили на него свет его собственного фонаря, а когда вынимали изо рта кляп, бай Никола сказал ему по-турецки несколько, слов. Интонация подсказала мне их смысл.

«Спроси, какого он полка», — приказал Бураго, наклоняясь с седла.

Несчастный турок заморгал, затрясся. У него перехватило горло, и язык еле ворочался.

«Урфанского полка, ваше благородие!» — перевел бай Никола.

«А справа? Чей лагерь справа?»

«Не знает. Может, Эски Шехирский полк, говорит, а может, еще какой».

«Значит, справа тоже турки. А ближе, к Марице?»

«Там, говорит, только прикрывающие части. Два батальона».

«Ну, господа, более или менее ясно, несмотря на туман, а? — обернулся к нам Бураго. — Сколько их, в сущности? Сто на одного! К тому же мы знаем, что они там, а они и не подозревают о том, что мы здесь. Верно, Лагутин?» — с улыбкой обратился он к одному из драгун.

«Так точно, ваше благородие! И в мыслях не держат!» — долетел из темноты бравый ответ.

«Тогда готовьсь! Выходим на дорогу. Прорываемся через Урфанский полк — каким образом, вам ясно, не так ли? И затем — в тыл прикрывающих частей!»

«А с турком как быть, Александр Петрович?» — спросил подпоручик, прыгая в седло. Вот уж поистине русская черта — едва враг обезоружен, как тут же наступают соображения нравственного характера и осложняют дело.

Однако на сей раз капитан Бураго быстро нашел выход.

«Его взял в плен братушка, — сказал он. — Братушка пускай и разбирается».

Да, то было нелегкое испытание для моего бай Николы. Не забывайте, что из-за таких, как этот пучеглазый турок, он десять лет провел в изгнании, десять лет был в разлуке со своей невестой. Как поступить? Да и времени для раздумий не было. Я видел при свете фонарика, как он заморгал, сдвинул свои мохнатые брови.

«Пускай идет, откуда пришел, — сказал он. А затем, словно оправдываясь, добавил: — Что поделаешь, тоже ведь душа человеческая!»

Думаю, что его слова пришлись драгунам по сердцу. Мы отпустили турка и через минуту позабыли о нем. Впереди нам преграждали путь тысячи его соотечественников, и следовало преодолеть эту преграду, чтобы продолжить затем наш путь к Пловдиву. Я спрашивал себя, скольким из нас суждено уцелеть. Если у турок стоят там кавалерийские части, не бросятся ли они за нами по пятам?

— Точнее будет сказать, Фрэнк, «по копытам», — шутливо поправила его невеста.

Он лишь кивнул в ответ. Мысли его были сейчас далеко, на затянутой туманом снежной равнине, где смутно трепетали в ночи сотни костров.

— Да, подобные сомнения теснились у меня в голове, пока мы выезжали на дорогу и перестраивались для броска, а наш неутомимый командир отдавал приказания:

«Поручик Глоба! Подпоручик Зенкевич! По местам! Все по местам!»

Мне же он сказал по-французски, чтобы не поняли солдаты:

«Держись посередине, дорогой мой. Я обязан тебя сберечь, черт подери, а то не перед кем будет позировать».

Скачка была бешеная. Я видел перед собой спину Бураго, позади себя слышал голос бай Николы. Драгуны уже выхватили сабли, однако все произошло совсем не так, как мы предполагали.

Уже за первым поворотом прозвучал выстрел. Возможно, нас заметил патруль. Вслед за первым выстрелом — второй, третий. Десятки разрозненных выстрелов. Не берусь утверждать, что целили в нас — турки понятия не имели, кто мы и где мы. Но вспыхнула эта пальба из за нас.

Пока мы огибали холм, стреляли уже вдоль всей линии костров. Бураго что-то приказал своим помощникам — одному господу ведомо, что именно. Я решил, что мы остановимся, повернем назад, но эскадрон продолжал скакать по открытой дороге, растягивая колонну, что казалось мне неразумным и ненужным. И словно для того, чтобы неприятель обнаружил точное наше местонахождение, Бураго крикнул что было силы «Ур-ра!». Шестьдесят две глотки — нет, шестьдесят три, ибо следует прибавить моего бай Николу — разом подхватили. Голоса летели навстречу залпам, заглушая, сливаясь с их треском. И в этой отчаянной перекличке, в этом беспамятном реве участвовал и я. Я — корреспондент, художник, лицо нейтральное. К чертям! Можно ли соблюдать нейтралитет в такие минуты!

«Направо!.. За мной! Клином!» — при каждой команде сабля Бураго сверкала, указывая направление.

На повороте эскадрон сгрудился, съехал с дороги и понесся прямиком на самые яркие из костров. И опять голос капитана перекрывал наши голоса:

«Плотнее! Не отставай!.. Ура-а-а!»

От волнения и воспоминаний у Миллета, вероятно, пересохло в горле, он умолк и потянулся к бокалу с мастикой. Композитор, до тех пор безмолвно восседавший на подиуме, словно только и ждал паузы:

— Ну теперь-то уж, воля ваша, а кровь прольется!

— Положение твое и впрямь безнадежно, Фрэнк! — Карло озабоченно покачал головой. — Бескровная битва! Клянусь богом, зря ты обещал такое…

— Да не было никакой битвы, господа!

— Как «не было»?! — воскликнули мы хором. — А Урфанский полк? А Эски Шехирцы? Ведь вы бросились в атаку! Выстрелы… Сабли наголо… Как же так?

Миллет осушил свой бокал, закусил кусочком ветчины и только тогда отвечал:

— Они удрали! Удрали! На вертелах еще шипели жарившиеся барашки, булькал в котлах плов, а Сулеймановых воинов и след простыл, ни одного не осталось, если не считать нескольких раненых, которые взирали на нас с таким ужасом, будто мы вот-вот насадим их на вертелы и изжарим. Зато кое-кто встретил нас слезами радости. Целое болгарское семейство — священник с супругой, дочерью и сыном… Что вам сказать о священнике? Незабываемый образ! Он где-то у меня нарисован, но не могу сейчас найти. Большие запавшие глаза, впалые щеки, обтянутые, как у схимника, скулы. И огромная окладистая борода! Ожившая икона святого или страстотерпца, да и только!.. Что касается попадьи, то она так закуталась в платок, что ее было не разглядеть. О сынишке их, еще мальчике, скажу лишь, что он сразу же принялся показывать раненым туркам язык.

— Полно, Фрэнк, не тяните! Поскорее о дочери! — прервал его Барнаби.

Интонация, с какой были произнесены эти слова, и насмешливые огоньки в глазах путешественника разожгли наше любопытство.

— Да, да, расскажите о дочери! Поповна была молода? Хороша собой? — посыпались градом вопросы. Все словно вдруг позабыли о тех опасных обстоятельствах, в каких мы оставили эскадрон капитана Бураго.

Невеста Фрэнка подчеркнуто громко произнесла:

— Почему же я ничего не знаю о ней, Фрэнк?

Миллет, улыбавшийся краем рта, смежив веки, чтобы остаться наедине с воспоминаниями, ответил — но словно бы не мисс Мерилл, а самому себе. Вернее сказать — себе и Фрэду:

— Увы, мне нечего таить… Да, да. Вот вы, Фрэдди, в некоторой степени участник этой зимней феерии, тогда как я…

— Вздор!

— Воля ваша, я отлично помню, что вы не сводили с нее глаз!

В мастерской поднялся невообразимый шум.

— Бога ради, не слушайте вы этого интригана! — громче всех кричал Барнаби. Затем, драматически раскинув свои длинные руки, сказал: — Хорошо, хорошо, признаюсь, она была очень хороша! Что с того? Господин Миллет, судя по всему, решил сегодня окончательно погубить мою репутацию… Да, она была красива… Так что же? Вы полагаете, что я не видел женщин красивее?

— Напрасно вы горячитесь, Фрэдди! Я просто дорожу истиной, вот и все. А истина гласит, что вас опередили — это во-первых. Во-вторых… Во-вторых, поповна, прямо скажем, понятия не имела, кто вы и что вы; в ее глазах вы были просто-напросто английским турком.

— В таком случае вы были для нее американским русским!

— А в-третьих…

— Господа! Господа! — восклицал доктор Паскье, испугавшись, что спор обернется ссорой. В медицине он тоже был плохим диагностом.

— Что в-третьих? Что в-третьих? — горячился Барнаби, не обращая внимания на предостерегающие возгласы доктора.

— В-третьих, дорогой мой, той ночью… Однако зачем забегать вперед? Вы ведь знаете лучше других, до любовных побед ли вам тогда было!

— Будь я проклят! — отдуваясь, воскликнул знаменитый путешественник. — Зачем я ввязался в этот диалог! Хорошо, возвращайтесь к своему эскадрону, пока еще не вернулись османские полки!

— Нет, сначала о поповне! — не отступались слушатели.

Даже миссис Барнаби не выдержала:

— Если у вас есть ее портрет, покажите, будьте добры, — обратилась она к художнику.

Миллет полистал рисунки, вынул один, взглянул, отложил в сторону, потом взял другой.

— Вот этот, пожалуй, дает некоторое представление о ней, — сказал он, поворачивая рисунок ко всем нам по очереди. Кое-кто даже привстал, чтобы разглядеть получше.

В первое мгновение мне показалось, что произошло недоразумение. Я не видел ни лица, ни головы в общепринятом смысле. Одна-единственная волнистая линия как бы намеком обозначала прядь волос. Под нею два удлиненных эллипса обозначали, должно быть, глаза. Нечетких контуров пятно, возможно, обозначало рот. Ниже переплетались многие линии, напоминая неукротимые волны прибоя, что настигают одна другую и с брызгами разбиваются о берег.

— Это она? Возможно ли? — послышались разочарованные возгласы.

— Да, пожалуй… Я хотел передать свое впечатление от нее. Каким-то неопределимым образом эта девушка повторяла своего отца… Нет, нет, не смейтесь!

— Вы хотите сказать, что она тоже была святою?

— О нет, Фрэдди! Уверен, что она, не моргнув глазом, могла бы пристрелить вас, например. Минутку, прошу меня выслушать! И поставьте себя на ее место. Она ясно сознавала, какая участь ожидает ее в турецком стане. Пятивековое рабство, вынесенное ее народом, научило ее этому. Я слышал, как она со стоном воскликнула: «Братушки!» — и обратилась к нашему капитану, вперив в него взгляд своих огромных глаз. Она говорила порывисто, от волнения не находя слов, и только на середине ее речи я сообразил, что она говорит по-русски. Позже выяснилось, что ее отец кончал семинарию в России и дочь от него выучилась языку.

— Вот, вот! Все устраивается как нельзя лучше! — со смехом возгласил доктор Паскье. — Вы устраняете все преграды, Миллет! Она даже знала по-русски! Какое совпадение, а?

— В чем совпадение? В том, что отец ее учился в России?.. Прошу прощенья, доктор, но не кажется ли вам, что совпадение заключается в том, что именно русские пришли на помощь этому многострадальному народу?

— Вы хотите сказать, что русские заботились об облегчении участи вашей поповны? — упорно не оставлял шутливого тона доктор.

— Я хочу сказать, что ни французы, ни англичане, ни американцы не помогли болгарам, хотя мы не упускаем случая помахать знаменем прогресса и почваниться этим кстати и некстати. Надеюсь, вам ясно, что я имею в виду?

— Господа, полно вам спорить! Возвратимся к поповне!

Завладевший рисунком Мишель неожиданно спросил:

— Как ее звали?

— Как ее звали?.. О, разумеется, я помню, как ее звали… — Тут Миллет неожиданно запнулся, а затем повернулся к Фрэду: — Господь милосердный, вот это уже поистине совпадение! — сказал он, будто оправдываясь в чем-то. — Ее звали Вета. Это уменьшительное от Елисаветы, и, следовательно, она тоже Элизабет!

Поднялся такой хохот, посыпалось столько комментариев, что я не сумел толком ничего записать. «Нет, вы придумали! Они оба смеются над нами!» — слышал я.

Пшевальский (или Пжевальский) сошел с подиума и пытался убедить собравшихся, что на свете нет ничего случайного:

— При чем тут совпадение? Это предопределение, судьба!

— Ошибаетесь, леди и джентльмены! — Миллету, наконец, удалось перекричать всех. — Ошибаетесь, ибо вы относите этот случай ко мне и Фрэдди, так как и он, и я, «на счастье иль на беду», как поется в песне, рождены под знаком зодиака, именуемым Элизабет. Но, клянусь вам, юная болгарка не удостоила внимания ни меня, ни — позже — знаменитого Фрэда Барнаби — вы уж не обессудьте, дорогой! И коль скоро речь зашла о ней, то я вынужден с прискорбьем объявить, что девушка с первого взгляда увлеклась нашим Александром Петровичем, а он, обычно стойкий перед женскими чарами, тут сделался сам на себя не похож. Когда он внимал ей либо взирал на нее, глаза его мягко блестели, каждое движение дышало лаской, хотя обстановка не располагала к этой нежданной душевной перемене.

Вета объяснила, что они бежали из Пловдива, оттого что какой-то высокопоставленный турок пожелал забрать ее в свой гарем. Они рассчитывали укрыться у родных в соседнем селе, но нашли там лишь пожарище. Окрестные хутора тоже пылали. Так что пришлось бежать дальше, — единственной надеждой были братушки. Увы, в тумане они сбились с пути. Вместо того чтобы попасть к спасителям — угодили прямо в логово зверя.

«Какое счастье, что появились вы!» — сказала Вета, содрогаясь при воспоминании о долгих часах страшного ожидания.

«Что в городе?» — вступил в разговор бай Никола.

Он обратился к ней по-болгарски, но русский и болгарский так близки, что я с грехом пополам понимал его.

Только тут отвела она взгляд от Саши.

«Я же говорила, — отвечала она. — Наши все попрятались…»

«А женщин увозят? — не сдержался бай Никола.

Я знал, что заботит его. Да он и не стал скрывать. — Не слыхала ты чего о дочери Марко Башмачника, Теменугой звать? Статная такая, красавица вроде тебя? Вспомни, девушка, они возле Небет-тепе живут!» — с волнением упрашивал он, угадывая по выражению ее лица, что не знает она той, о ком он справляется.

«Наш дом возле реки, сударь, — отвечала Вета. — Может быть, батюшка знает. Я-то напоследок не смела выходить за порог».

Бедный бай Никола! Он только мотнул головой и стал искать глазами священника. Но в это мгновение к Александру Петровичу приблизился поручик Глоба и что-то зашептал ему на ухо. «Лес… Положительно… Решает скорость…» — слышали мы только, да еще видели горевшие ровным светом глаза.

«Ясно!» — сказал Бураго, и озабоченное выражение вновь вернулось на его лицо. Окинув сверкающим взглядом бивак, где расправлялись с недожаренными барашками драгуны, он скомандовал:

«По коням! Выступаем!»

Нелегко оставить сочные куски мяса, от которого вздымается благоухающий пар. Драгуны, продолжая жевать, со смехом и шутками, пренебрегая неприятелем, что попрятался в окрестных рощах, направились к своим лошадям. Но прежде чем они успели сесть верхом, последовала другая команда:

«Подбросить в костры дров!»

То была, разумеется, мера предосторожности, и огромные костры вступили в единоборство с туманом — пусть наблюдающие издали османы думают, что сюда нахлынул целый казачий полк.

После этого можно было уже двигаться в путь. Батюшку, попадью и мальчишку драгуны посадили на лошадей впереди себя. Но с поповной дело обстояло сложнее. Каждый желал бы посадить ее к себе в седло и обнять. Каждый, повторяю, включая меня. И сильнее всех, быть может, наш капитан. Обычно быстрый, решительный, сейчас он стоял среди костров и все оглядывался на Вету, ожидая, чтобы она выбрала его коня.

— Ну, это уж ваша фантазия! — запротестовал кто-то из нас.

— Не спорю, — широко улыбнулся Миллет. — Конечно, это всего лишь моя догадка. Да еще и теперешняя. Тогда меня лишь поразила нерешительность Александра Петровича. Но к его и к нашему облегчению девушка объявила, что умеет ездить верхом. Лошадь нашлась. Так что несколькими минутами позже эскадрон и его нежная спутница покидали Урфанский бивак — разумеется, после того, как по распоряжению Глобы раненым туркам были заткнуты рты.

С шумом ворвались мы в этот лагерь, а покинули его неслышно, точно призраки. Даже кони, казалось, ступали по снегу мягче, бесшумно.

Вскоре тьма вновь окутала нас. Костры — наш ориентир — остались позади, и перед нами распростерлась пушистая, бесплотная неизвестность.

Я ехал молча, бай Никола позади меня шепотом переговаривался со священником. Я не сомневался, что речь шла о Теменуге — не знал ли батюшка ее, не увезли ли турки ее с собой? Я пытался вообразить себе незабываемую эту избранницу его сердца. В болгарках, доложу я вам, есть какое-то особое очарование — причудливая амальгама севера и юга: миловидность и сила, нежность и пылкость, робость и страстность…

— Э-э, Миллет! Вы проявляете такую осведомленность… Где в точности находится эта страна? — Мастерская вновь наполнилась веселыми возгласами, и оживленней всех звучал голос доктора: — Это весьма любопытно, господа! Даже с научной точки зрения! Да, да! Главное — с научной точки зрения!

Фрэнк только пожал плечами и продолжал:

— Итак, покачиваясь в седле, рисовал я в своем воображении возлюбленную бай Николы — присутствие поповны наделяло ее портрет живыми чертами. Я видел большие глаза, взгляд, заставлявший робеть; сильный стан, который не удавалось скрыть и полушубку. Даже неожиданное умение ездить верхом, заставившее драгун вдруг позабыть об опасности, что подстерегала их в лесу, — да, даже дерзкая эта езда каким-то образом добавлялась, чтобы создать образ любви, устоявшей перед годами разлуки!

Я и сам чувствую, что нарушаю в своем рассказе соотношение между мысленным и действительным. Но, право, одно заключено в другом, как рука в перчатке, и, предаваясь игре воображения, я всматривался во тьму, объезжал преграды обледенелых рисовых полей, коварных сугробов и пуще всего боялся наскочить на один из тех призраков, что фыркали и пыхтели рядом, подобно мне направляясь навстречу неизвестности. Иными словами, я тоже делал все, чтобы выйти невредимым из непомерно рискованного предприятия, за которое мы взялись.

Я имел глупость заранее объявить вам, что ни один из нас не поплатился жизнью. Так оно и было. Однако на каждом шагу подстерегали нас всякого рода неожиданности. Едва приблизились мы к засыпанному снегом лесу, едва Бураго предупредил нас, чтобы смотрели в оба, как пронзительный крик, даже не крик, а вопль разорвал тишину. Догадываетесь, кто кричал? Конечно, попадья. Драгун недостаточно крепко держал ее, и она плюхнулась в глубокий сугроб. Нет, она не расшиблась. Толстый тулуп служил ей надежной защитой. Но столько глоток испустили разом проклятья, что с трудом можно было услышать взволнованный голос священника.

«Да подымите же ее скорее, чего вы ждете!» — прозвучал нетерпеливый приказ капитана.

Однако засевшие в лесу турки уже обнаружили нас, и поднялась беспорядочная стрельба. Я увидел быстрые вспышки, сотни размытых туманом огоньков. Потом и с другого бока от нас затрещали выстрелы. Там тоже замерцала целая гирлянда огоньков. Не напоминает ли это вам Сциллу и Харибду? Но благодарение всевышнему — нас спасло недоразумение и… страх! Турки, вероятно, решили, что казачий полк, занявший их бивак, теперь разыскивает их в темноте, намереваясь атаковать. Мигающие огоньки поредели, начали отдаляться, предпочтя благоразумную дистанцию грозной неизвестности. Вновь простор звенел от выстрелов, но пули блуждали где-то в стороне, и осторожность была уже излишней. Мы мчались что было сил. Вскоре выстрелы остались позади, однако опасность не исчезла. Дверца мышеловки с шумом захлопнулась за нами. Не оставалось ничего иного, как двигаться вперед.

Меж тем туман рассеялся, и теперь нас окружала прозрачная ночь. С темного небосвода струили свет звезды. Снег фосфоресцировал. Чередуясь с телеграфными столбами, высились черные силуэты тополей. Вдали смутно угадывалось зарево пожара.

Мы выбрались на дорогу, что шла вдоль реки, и поскакали по ней, ожидая, что вот-вот нарвемся на прикрывающие турецкие части. Однако их либо не было вовсе, либо они попрятались, вспугнутые стрельбой. Порою мерещились нам впереди войсковые колонны противника. Позже навстречу полетел собачий лай; мы миновали чей-то разоренный хутор. И продолжали мчаться вперед — вдоль незамерзшей реки и ощетинившихся голых тополей, все дальше и дальше в неизвестность.

Драгуны уже не молчали. До меня долетали обрывки разговоров, шутки, перебранка. Уверяю вас, испытываешь очень странное, ни с чем не сравнимое чувство, когда воспринимаешь людей, не видя их лиц, а лишь слыша голоса, улавливая интонацию. Что волновало их? Мелкие, сиюминутные неприятности: у Фрола сползло седло; Дмитрию не терпелось по малой нужде, о чем он счел необходимым оповестить весь эскадрон; кто-то визгливым дискантом назойливо твердил, что у него обледенели сапоги. Но чаще всего слышалось:

«Эй, Иван, попадью-то крепко держишь, а? Смотри, не потеряй часом!»

И чей-то глубокий бас поспешно, словно только того и ждал, отзывался:

«Кабы ему не попадью, а поповну, он бы уж ее не выронил!»

Сознают ли они, думал я, размеры нашего безрассудства либо же просто притерпелись ко всему? Тогда как мой мозг не переставал анализировать и размышлять. От страха! Да, да, от страха! Ведь что намеревался совершить капитан Бураго? И на что достанет у него сил? Предположим, мы достигнем города. И даже войдем в него. Разве узкие его улочки безопасней, чем окружающая нас равнина? Быть может, Александр Петрович рассчитывает, что болгары, населяющие Пловдив, поднимут мятеж? Это вряд ли осуществимо. Армия Сулеймана вдвое, втрое превосходит численностью все население Пловдива, вместе взятое!

Вот какие мысли теснились в моей голове, пока мы мчались берегом Марицы в ту зимнюю ночь. Я пытался отгонять их, но они возвращались вновь и вновь, и, пожалуй, нет смысла долее занимать вас этим. Не стану говорить и о дальнейших препятствиях войсковых заграждениях, перестрелках, о беженцах, обозах, дезертирах… Опускаю все это… Час спустя из темноты выплыли какие-то строения.

— «Марата! Слава тебе господи! Привелось снова увидеть…» — воскликнул бай Никола, осеняя себя крестом.

Голос священника повторил это название, и голос маленького поповича также.

«Разве это не Пловдив?» — спросил я у Веты, поравнявшись с нею, — знаете, ведь ищешь любого повода.

Она обернулась, остановила на мне взгляд своих большущих глаз, в темноте казавшихся еще более черными, и сказала:

«Мараша — это квартал Пловдива…»

Пока она с волнением рассказывала мне о том, что населяют Марашу исключительно болгары, я различил по другую сторону от Веты силуэт капитана Бураго. Не оттого ли мы так долго не слышали его голоса? Мое вмешательство, видимо, подсказало ему, что следует предпринять.

«Подпоручик Зенкевич, где вы?» — позвал он, словно бы очнувшись.

«Здесь, капитан!» — тотчас откликнулся тот.

«Возьмите несколько человек и поезжайте вперед!.. На всякий случай!.. Выполняйте!»

«Но я не знаю города, господин капитан. И куда мы направляемся, тоже».

Бураго секунду-другую хранил молчание. Он тоже этого не знал.

«Где твой слуга, Фрэнк? — обратился он ко мне. — Пусть он поведет. К центру города! В самый центр!»

Бай Никола только того и ждал, я поспешил за ним. А когда наш разъезд обогнал эскадрон, когда мы углубились в улочки городской окраины, неожиданно обнаружилось, что с нами вместе находится и мальчик — сын священника. Высунувшись из-за спины Тимошки, нашего запевалы, он кричал своим тоненьким голоском:

«Прямо вдоль реки, потом налево! Налево, братушки, налево!»

Фрэд Барнаби только что подробно описывал нам Пловдив — свои впечатления и размышления о виденном и неувиденном. Я, к сожалению, ничего рассказать не могу, то есть не вообще о Пловдиве, а о той ночи. Все мои впечатления относятся к следующему дню, то есть к Пловдиву ликующему. Хотя и разграбленный, он весь был в знаменах и огнях. А при въезде нашем в город глаза различали лишь дома, обнесенные каменными оградами, — покосившиеся, приземистые на окраине и все более внушительные и высокие по мере того, как мы продвигались к центру.

Никто не обнаружил нас, пока мы не налетели на патруль.

«Именем Пророка, кто такие?» — закричали турки.

Бай Никола вместо ответа громко чертыхнулся, а один из драгун, не ожидая команды, вскинул ружье и выстрелил.

«Попал! Так ему и надо!» — ликовал попович.

В действительности же пуля никого не задела. Но патрульные обратились в бегство, открыв, так сказать, нам дорогу.

«Только город разбудят», — презрительно обронил Зенкевич.

Однако инцидент был не так уж безобиден, и вскоре мы убедились в этом. Прозвучали новые выстрелы, более далекие, но и слева и справа. Они как бы кольцом подступали к нам и не умолкали. Не служило ли это предупреждением всему гарнизону о том, что в город вступил вражеский разъезд?

«Взгляните туда… Видите свет?» — крикнул кто-то из наших.

«Не конак[3] ли это, Николай?» — посыпались вопросы.

«Не знаю, братушки! — виновато отвечал мой слуга и растерянно обратился ко мне: — Я ведь десять уж лет, мистер… Может, тут давно все по-другому…»

Он не успел договорить, попович перебил его:

«Да это же дом консула!.. Греческого консула дом!»

Кто-то посоветовал спросить там дорогу, и тут же последовала команда Зенкевича:

«Стой! Стой!»

Пока мы стучались в окованные железом ворота, нас нагнал эскадрон.

«Что тут происходит?» — крикнул Бураго, на скаку осаживая своего коня.

Драгуны принялись наперебой объяснять, но подпоручик строго оборвал их — в конце концов, он командовал разъездом.

«Мы хотели спросить у кого-нибудь из жителей, где стоят главные силы турок, господин капитан!»

«Правильно, — сказал Бураго, одобрительно кивнув. Он любил это словцо, и сейчас повторил тоже: — Правильно, подпоручик!»

А я с горечью и насмешкой думал: для чего нам, собственно, знать, где их главные силы? Чтобы атаковать или обойти стороной?

Так или иначе, время было дорого. Мы постучались еще разок-другой, довольно громко, пока из-за двери не послышался робкий старческий голос:

«Кто там?»

Спрашивали по-турецки.

«Отопри!» — так же по-турецки отозвался бай Никола.

«Сперва скажите, по какому делу, эффенди. Его благородие консул изволит почивать».

«Изволит — не изволит, пускай подымается! И нету здесь больше никаких эффенди, слышишь? Город освобожден! Русские в Пловдиве, так своему консулу и передай!»

Бай Никола повторил последние слова по-русски, затем по-болгарски. Было нечто многозначительное, символическое не только в словах, но и в тоне, каким он произнес их.

Окованные ворота не отворились. Только послышался за ними чей-то шепот, блеснули в щели чьи-то глаза. Нас рассматривали, удостоверялись, правду ли мы сказали. Затем другой голос, тоже старческий, но холоднее и учтивее, произнес по-французски:

«Здесь находится консульство его величества короля Греции, господа. Следует уважать международное…»

«Мы хотим лишь узнать, где размещены турецкие силы?» — прервал его Александр Петрович.

«В мои обязанности не входит быть о сем осведомленным, — отвечал тот. — Тем не менее я позволю себе… А ваши силы многочисленны ли?» — перебил он сам себя, и в голосе его звучала не радость, не любопытство, а скорее страх.

«Конечно, многочисленны, — с улыбкой ответил Саша. — Нас целый эскадрон!»

Кто-то перевел его слова.

«Сколько, сказали вы?»

«Целый эскадрон, господин консул!» — давясь от смеха, повторил бай Никола, а за ним следом засмеялись драгуны. Признаюсь, я тоже засмеялся, хотя мне было совсем не до веселья.

Старик за воротами, дождавшись, когда мы утихнем, сказал:

«Именем Спасителя нашего Иисуса Христа послушайтесь моего совета, господа. Как можно скорее возвращайтесь туда, откуда пришли! Сюда прибыл собственной персоной главнокомандующий турецкой армией Сулейман-паша, понимаете ли? Он в ресторане, возле вокзала, созвал туда весь свой штаб. Поворачивайте назад, пока не поздно!»

Вот какой совет подал нам невидимка консул, и, если смотреть на вещи трезво, он был совершенно прав. Однако капитан Бураго услыхал из всей этой речи лишь то, что ему было нужно.

«В ресторане возле вокзала? — точно эхо повторил он. — Ну, ребята, видите, где прячется наш голубчик? Как же нам теперь узнать дорогу к вокзалу?»

Я оглянулся на Николу. Он беспомощно повел плечами — железную дорогу построили уже после его бегства из города. Священник и попадья в счет не шли — не уверен, слышали ли они вообще, о чем идет речь. Я поискал глазами их сына. Но еще прежде, чем я увидел его, прозвучал другой голос, неожиданный и оттого еще более удивительный — голос Веты.

«Если проехать Нижним кварталом, — проговорила она, — то мы выедем прямо к железной дороге, господин капитан. А она приведет нас к вокзалу».

«Правильно!» — тотчас согласился Бураго.

Даже ночь не сумела укрыть от наших взглядов, как обрадовался он ее сообразительности.

«По коням, братцы! — скомандовал он. — Указывайте дорогу, Елизавета Дмитриевна. На станцию! Куда Сулейман, туда и мы!»

Позвольте мне признаться: не дерзость поразила меня в его словах, я уже более или менее привык к ней. Поразила меня и — что таить? — кольнула завистью та близость, что успела возникнуть между двумя этими юными существами — благодаря этой ночи, безостановочной скачке, опасности, сердечному трепету… Но зачем мудрствовать? У моего бай Николы была одна пословица, удачнее для этого случая на подберешь: иному счастье — мать, иному — мачеха.

Ну-с, а покуда эскадрон скачет к вокзалу, не послушать ли нам Фрэда Барнаби? Пусть поведает нам, что в это время происходило у турок.

8

— Что там происходило?.. Гм! — Фрэд по своему обыкновению улыбался, но почему-то прятал глаза. — Мы сидели за столом и ужинали. Впрочем, «ужинали» слово не вполне подходящее. Вернее было бы сказать — набивали утробу. Сначала никто не произносил ни слова — так едят лишь истинно голодные люди. Но продолжалось это только до тех пор, пока не раздались первые выстрелы. Синьор Винченцо суетился возле стола, расточал улыбки, усиленно потчевал гостей. Стамо, болгарин-повар, о котором я уже упоминал, вносил одно кушанье за другим и, недовольно сопя, ставил на стол.

Мрачный, неприятный субъект. Глаза его исподтишка и, пожалуй, не слишком почтительно изучали нас — он явно забывал, кто он и кто мы. Нет, нет, Мишель, не смейтесь! Мне заранее известны ваши возражения: свобода, мол, равенство, братство! Боже правый, да когда же эти слова не были всего лишь словами? История с поваром — лишнее подтверждение тому, что между цивилизацией и дикостью — глубочайшая пропасть…

— Простите, что перебиваю вас, Фрэдди! Если говорить о вас и вашем приятеле Стамо — то здесь и впрямь возразить нечего. Но Сулейман — это ведь тоже цивилизация? — Миллет откровенно поддразнивал англичанина.

Барнаби только пожал плечами.

— Если вы все еще не уразумели, что налицо был, как выражаются юристы, преступный умысел… — сказал он.

— А как тогда назовете вы «керосиновую» стратегию турецкого главнокомандующего? Гуманной? Да? На ваш взгляд, предавать огню города и села — не преступление?

— Это совсем иное. Это и впрямь стратегия — возможно, неверная и в какой-то мере преступная, возможно, бесплодная, но все же стратегия, тогда как повар явно замышлял убийство.

— А что из чего проистекает, по-вашему, уже вопрос другой?

Мы напряженно следили за их спором. Чувствовалось, что узел этого двойного повествования вот-вот будет развязан. Но многое еще оставалось недосказанным. Карло не выдержал:

— Расскажите лучше, что было дальше! — взмолился он.

Общество дружно поддержало его.

— Я не должен был вмешиваться, но это было выше моих сил, — виновато проговорил Миллет. — Продолжайте, Фрэдди. Нет, нет, я молчу! Рассказывайте так, как вам все это представляется. К счастью, нравственные категории, о которых шел наш спор, вскоре превратились в категории житейские! Однако — вам слово!

— Мне остается только поблагодарить вас. Очень мило с вашей стороны, вы очень любезны… И все же позвольте сказать еще несколько слов о Стамо. Не скрою, леди и джентльмены, я ненавижу этого субъекта! Вы спросите: за что? Какая может быть связь между англичанином моего ранга и поваром-болгарином, чтобы я возненавидел его? В том-то и дело, что связь возникла, и связь роковая, предугаданная мною в первый же миг! Инстинкт, интуиция — назовите, как угодно.

Я вам опишу его: сухощавый, смуглолицый брюнет, вид хмурый, замкнутый. Взгляд, ощупывающий все и вся. Уши торчком. Меня не покидало ощущение, что он прислушивается к тому, о чем говорится за столом. И вдруг мелькнула мысль: уж не шпион ли он? Русский шпион?

Помню, как ни был мне антипатичен этот субъект, мысль показалась мне потешной. Я обернулся к доктору Джилу (который на этот раз явился не один, а вместе с розовой мисс Грей, сестрой милосердия) и спросил:

«Отчего, собственно говоря, этот повар оставил ваш лазарет?»

«По правде сказать, Фрэдди, я и сам толком не знаю, — отвечал Джил, вероятно удивленный проявленным мной интересом. — Помнится, у нас исчезли тогда кое-какие медикаменты, и мы были вынуждены обыскать младший персонал. По этой или по иной причине он оскорбился. Заявил: „Больше мне у вас делать нечего“. Я уговаривал его, убеждал — где в теперешние времена найдешь такого повара? Но он — ни в какую. Чудак. Синьор Винченцо, натурально, воспользовался случаем… Однако почему вы спрашиваете?»

«Да так… Действительно чудак… Не нравится мне что-то его физиономия. Будто сердит на весь мир…» — Я хотел придать разговору шутливый оборот.

Доктор не поддержал этого тона:

«Я слышал, он перед началом войны потерял всех своих близких… Быть может, вы знаете: здесь было восстание, потом резня…»

«Да, я знаю из газет…» — прервал я его с притворным безразличием, потому что много, слишком даже много читал об этой чудовищной истории и старался не думать о ней.

«Итак, завтра в полдень ваш лазарет снимается с места?» — обратился я к сестре милосердия, за которой усиленно ухаживал Валентин Бейкер. Мне не столько хотелось получить ответ, сколько поддразнить своего приятеля.

Мисс Грей ответила мне улыбкой и кивком головы.

«Ради сестер милосердия и мы с пашой, возможно, ускорим наше стратегическое отступление, — сказал я, подмигнув Валентину. — Направление — восток. Пункт назначения — Адрианополь. Никаких изменений не предвидится?»

«Я предпочла бы сразу вернуться домой, мистер Барнаби. Неужели вам не наскучило тут?»

Разговор велся по-английски. Зная, что главнокомандующий и его генералы не понимают нашего языка, мы чувствовали себя некими конспираторами. Но мне почему-то казалось, что один человек все же подслушивает нас: повар Стамо. Разумеется, сейчас я понимаю всю нелепость этого подозрения. Стамо был всего лишь тем, кем он был. Мое воображение преувеличивало его интеллект. Однако тогда я не спускал с него глаз. Наблюдал за тем, как он вносит очередное кушанье, как окидывает нас взглядом, будто пересчитывая, как ставит блюда на стол, и уши у него при этом оттопыриваются еще больше; как он неслышно пятится, а затем исчезает за дверью. «Какого дьявола? — думал я. — Неужели никто из них не придал значения тому, что повар этот — болгарин, да еще лишившийся семьи во время восстания?» Но мысли эти мелькнули и исчезли. И подобно всем, кто сидел за столом, я тоже тянулся к блюду, чтобы положить себе в тарелку очередное кушанье. Таков в тех странах обычай подавать на стол. Я налег на еду. Вошел во вкус. Выпил глоток вина. И, как и все, молча уступил ненасытному своему аппетиту.

Но тут-то и послышались ружейные залпы.

Сначала мы не придали им значения. Выстрелы были далекими, едва различимыми. Однако вскоре они умножились, стали громче. Перестав жевать, мы слушали и невольно переглядывались между собой.

«А-а!..» — произнес главнокомандующий. И немного погодя снова: «А!..» — И остался сидеть с разинутым ртом, словно так было лучше слышно.

«Это не русские, — затем уже уверенно объявил он. — Быть того не может!»

Два корпусных командира, ужинавшие с нами, поспешили с ним согласиться. Однако выстрелы не умолкали. Весь город, казалось, гудел от них.

«А вдруг опять облавы?» — тихо произнес доктор Джил, обращаясь, вероятно, к сестре милосердия, — та в ответ кивнула своей русой головкой. У этого моего соотечественника были довольно своеобразные убеждения. Наподобие ваших, Мишель. А возможно, он был квакером, не берусь судить. По окончании войны я узнал от мисс Грей, что все его симпатии были на стороне болгар, но он умел это скрывать.

«Сдается мне, русские штурмуют город, — произнес Бейкер, вставая из-за стола. Он отворил окно, и в залу хлынули ружейные залпы, еще более громкие и пугающие. — Вопрос лишь в том, где стреляют».

«Они! Это они! — заявил Сулейман так же уверенно, как только что утверждал обратное. — Трубить тревогу! Всем — к своим частям! Во имя Аллаха, отбейте их, окружите, уничтожьте!..» — с обычной горячностью командовал он.

«Во имя Аллаха! Во имя Аллаха!» — с этими восклицаниями корпусные командиры поспешили на улицу, вскочили на коней и в сопровождении адъютантов неправдоподобно быстро растаяли во тьме.

Я не знал, где стоят их части, в городе либо за его пределами, но они, видимо, это знали.

«Я выступаю!» — провозгласил Сулейман.

Выпученные его глаза сверкали, борода воинственно вздернулась, но в выражении лица была некая обреченность. Мы не спросили, куда вознамерился он выступать. Было ясно, что оставаться в бездействии он не мог.

Офицеры штаба ожидали его на улице. Прежде чем отбыть, главнокомандующий осведомился о намерениях Бейкер-паши.

«Я почитаю первым своим долгом проводить мисс Грей в лазарет, ваше высокопревосходительство, а затем — как вам будет угодно мне приказать».

«Машаллах! Машаллах!» — Сулейман просиял. Будучи сам кавалером высокого класса, он ценил подобные ответы. Но все это было для него лишь эпизодом. Подлинной его стихией был воинский долг.

«За мной!» — скомандовал он и пришпорил коня. Я подивился тому, что он не взмахнул саблей — столь решительный возглас должен сопровождаться и подобающим жестом.

«А мы, Фрэдди, проводим наших друзей, не так ли?» — обратился ко мне Валентин, когда главнокомандующий и его штаб скрылись из виду.

Я удостоверился в том, что Рэдфорд привел мою лошадь, и готовился уже сесть в седло, когда почувствовал вдруг резь в животе. В этом минутном спазме не было ничего необычного — напоминание об определенной физиологической потребности, и только. Но не мог же я сказать мисс Грей и доктору: «Подождите минутку, я сейчас». Вам известно, каковы мы, британцы, на этот счет. Я предпочел погрешить против истины:

«Я вынужден задержаться, необходимо окончить кое-какие дела. Тысяча извинений и до скорой встречи в Адрианополе!.. — И, кивнув своему другу, удивленному, но умеющему не выказать удивления, добавил: — Буду ждать вас здесь, паша».

Они отъехали, а я кинулся к синьору Винченцо, чтобы спросить о том местечке, название коего мы обычно произносим вполголоса.

Итальянец словно того и ждал:

«Конечно, конечно, синьор Барнаби! Налево! Нет, нет, еще раз налево. Это обычный, а дальше — более комфортабельный», — он кричал и взмахивал руками. Преувеличенная его любезность привела меня в такое замешательство, что спазм прекратился. Тем не менее я направился «налево» и «еще раз налево». Дорогой увидал я Стамо, выходившего из какой-то двери. Взгляд его поразил меня неприкрытой враждебностью. Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но вместо этого отпрянул и скрылся в глубине темного коридора.

«Эй, в чем дело? — по-турецки крикнул я ему вслед. И, так как он не отозвался, крикнул еще громче: — Поди сюда!»

В ответ послышался какой-то скрип. Стук. В коридор ворвалась струя холодного воздуха.

«Ты почему не отвечаешь? Я тебе велел подойти! — гаркнул я. — Рэдфорд, приведи сюда этого мерзавца!»

Мой слуга не торопясь зашагал за болгарином.

«Пс-ст, пс-ст! — подзывал он. Не знаю, где он приобрел подобную привычку, но я по этому звуку могу отличить его из тысячи верноподданных ее величества: — Пс-ст! Пс-ст! Сюда! Эй ты, поди сюда!» — доносился его голос.

Однако болгарин упорно не отвечал. Как выяснилось позже, его давно уже и след простыл.

«Удрал, сэр!.. Вылез в окно и скрылся», — невозмутимо доложил Рэдфорд, когда я вошел вслед за ним в какую-то каморку, похожую на чулан.

Признаюсь, именно этого я и ожидал, и теперь испытывал некое удовлетворение оттого, что мои подозрения подтвердились. Рэдфорд вынул пистолет и, высунувшись в окно, два-три раза выстрелил. На всякий случай и для порядка, как принято говорить. Ведь у нас все же общие предки с немцами, не правда ли?

Его выстрелы слились с теми, что раздавались в городе.

«Мам-ма миа!.. Что случилось, синьор Барнаби?» — кинулся к нам содержатель ресторана.

«Ваш повар — русский шпион!» — с досадой отвечал я. Он в ужасе отпрянул. Я испугался, что его хватит удар, но зрение уверило меня, что он проживет еще долгие годы.

«Нет! Нет!.. — восклицал он, ограждая себя от моих подозрений. — Ведь он перешел ко мне от доктора Джила!»

«Это лишь подтверждает мои слова. Вначале он действовал там, потом здесь… Это его комната?»

«Комната? Его комната?.. Да, тут он ночует… ночевал…»

Я осмотрелся. Все раскидано. Из сундука в углу торчало платье. Видно было, что он торопился.

Я заглянул в сундук. Не стану говорить, каким запахом пахнуло на меня. Достаточно будет, если вы узнаете… Что, по-вашему, я обнаружил там? Нет, нет, Фрэнк, не говорите! — предупредил он нашего хозяина, который с трудом сдерживал смех.

— Думаю… Нет, я уверена! Тайный шифр! Да? — первой, разумеется, отозвалась Элизабет Американская. Ее мозг работал так же быстро, как и воображение. — Неужели нет? Вы же сами сказали: «русский шпион»! — настаивала она, увидав на лице путешественника какую-то неопределенную улыбку.

— К сожалению, нет… — отвечал он. — Кто следующий?

Предположения были самые различные: верительные грамоты, похищенные военные карты, оружие. Но Фрэд Барнаби тряс головой.

— Я тоже ожидал чего-либо в этом роде, — проговорил он наконец. — А на дне сундука валялось лишь несколько пузырьков.

— Пузырьков?!

— Да, представьте себе. Украденных в лазарете.

— Тем более! Значит, он действительно шпион? — заволновались гости.

— Быть может, болгарин сам был болен либо кто-нибудь из его близких? — только Мишель попытался найти ему оправдание. Но быстро спохватился, что все родные Стамо погибли, и от этой мысли у Мишеля расширились зрачки, и он произнес необычно громким голосом: — Постойте, Барнаби! В пузырьках был яд?

— Да, яд, дорогой мой, именно. Вы угадали! На каждой этикетке череп и кости, а ниже надпись: «Кротоновое масло».

— Кротоновое масло?! — вскричал доктор Паскье. Он даже подскочил от изумления. — Вы действительно прочитали «кротоновое масло», Барнаби?.. В больших дозах это действительно яд, но медики его употребляют как… — он, не договорив, засмеялся. — Рассказывайте же! Продолжайте, бога ради, дорогой вы наш несчастливец! Теперь я понимаю недавние ваши колебания…

Однако колебания Фрэда еще не вовсе исчезли. Он помрачнел, что-то невнятно пробурчал, но затем глаза его вновь заулыбались.

— Беда в том, — сказал он, обводя нас взглядом, — что свойства кротонового масла были мне неведомы. Поставьте себя на мое место! Эти черепа и кости! Я не из трусливого десятка, мне случалось смотреть смерти в глаза, но на этот раз, поверьте, я дрожал как в ознобе. Вдруг русские поручили этому субъекту отравить нас? Подумайте, разве не казалось это наиболее вероятным?

— Не слишком ли далеко увлекла вас фантазия? — остановил его Фрэнк. — Русские «поручили»! Кто же? Не Гурко ли? И загодя определил его на службу в роскошную ресторацию синьора Винченцо. Иными словами, генерал был заранее осведомлен о том, что вы там будете совещаться. Отчего бы не предположить самое естественное, Фрэдди? Что этот болгарин всем своим существом ненавидел убийц своих родных и близких? И вообще убийц в более широком смысле. Что он был одержим жаждой мести?

— Да, но при чем тут я?

— Он подвел вас под общий знаменатель! Ведь, кажется, так говорится в математике: под общий знаменатель.

— Нет, нет, господа! Пожалуйста, не отвлекайтесь больше! Рассказывайте, что было дальше! — настаивал доктор Паскье.

— Я пока молчу. Слово имеет Фрэдди! — Миллет обернулся к путешественнику, жестом приглашая его продолжать.

— Да, я все еще имею слово, — трагическим тоном подтвердил Барнаби. — И вынужден идти дальше. Назад пути нет, мосты, как гласит поговорка, сожжены. Но прежде наполните мой бокал. Нет-нет, я предпочитаю виски, Фрэнк. Благодарю вас, достаточно… — И, осушив бокал, он возобновил прерванный рассказ: — Признаюсь, что с этого мгновения все прочее перестало интересовать меня. Даже прогремевший вблизи нестройный ружейный залп, похоже, со станции, где были сосредоточены части, которым предстояло утром отправиться в Адрианополь. Даже бесчисленные выстрелы, прокатившиеся по вокзальной площади и соседним улицам. Разумеется, я мог пойти, возглавить, организовать оборону. Мог прославить себя, и вся мировая пресса повторяла бы мое имя. Но я был занят тогда лишь тем, что происходило во мне. Прежний спазм повторился, я почувствовал острую резь в животе. Сомнений не было: я отравлен. Я, Валентин Бейкер, Сулейман, все, включая розовую мисс Грей, — все, кто с такой жадностью поглощали аппетитные кушанья, приготовленные поваром синьора Винченцо.

— Лошадей! — приказал я Рэдфорду. — В лазарет, немедля!

Секундой позже я понял, что лошадей у нас больше нет. Усатые аскеры, защитники истинной веры, столь примерно охранявшие нас весь вечер, удрали и угнали лошадей неизвестно куда.

— Разыскивать бесполезно, Рэдфорд, — остановил я своего слугу, уразумев сию горькую истину. — Нам остается лишь бежать отсюда… И как можно скорее! Бога ради, скорее! Но как отыскать лазарет — одному богу известно!

Обхватив живот руками, я, как безумный, кинулся бежать по темным пловдивским улочкам. Позади меня бежал Рэдфорд, еще не сознававший, что находится в таком же трагическом положении, как и я.

9

— Что вы скажете, Фрэдди, если я предоставлю вам отыскивать лазарет доктора Джила и возвращу наших слушателей к эскадрону? То бишь расскажу о том, что случилось до того решающего мгновения, когда мы познакомились с вами. — Фрэнк воспользовался возникшей паузой. — Вы согласны на небольшую передышку, не правда ли? Благодарю вас! — И, удобней расположившись на стуле, он продолжал: — Знаете ли, Фрэдди, ваш рассказ разъяснил мне одно обстоятельство, без которого трудно было понять все происшедшее. Я говорю о выстрелах, леди и джентльмены. Видимо, таково обыкновение у османов: стоит пальнуть одному, как обязательно выстрелит стоящий рядом, за ним третий, десятый, сотый! Добавьте к этому ночную тьму, суматоху, страх. Не возникни среди турок паника, мы бы, несомненно, захватили в плен Сулеймана вместе с его штабом. Однако возымело бы это последствия, которые решительно приблизили бы конец войны? Сомневаюсь. Представьте себе на миг, что в ту ночь Сулейман-паша попал бы в руки капитана Бураго. Султан на следующий же день назначил бы нового командующего западной турецкой армией — человека, уж во всяком случае, с нормальным воображением. Но случилось так, что беспорядочная стрельба, поднятая, турками, нежданно-негаданно спугнула их самих и, когда мы приблизились к железнодорожной станции, сосредоточенные там части уже обратились в бегство. Железнодорожные служащие тоже куда-то попрятались. Только постукивал кинутый всеми телеграф, принимая очередной приказ Сераскера (так у турок называется военное министерство, — пояснил Барнаби, обращаясь главным образом к дамам). По счастью, один из драгун понимал азбуку Морзе, телеграмма была нешифрованной, он оторвал кусок ленты и прочитал:

«… вследствие чего всемилостивейший султан одобряет принятые вами решения. Точка».

Каковы были решения (принятые, без сомнения, Сулейманом), мы не знали, да нас и не слишком это интересовало. Вахмистр дернул себя за ус и лукаво сказал: «А не отбить ли и нам ему телеграмму?»

«Да ведь он рядышком», — возразил кто-то.

«Не о Сулеймане речь. Я про султана!»

Узнав о подобной возможности, драгуны просто глаза вытаращили. «Видали, что вахмистр-то наш удумал?» Тимошка, запевала, тотчас принялся диктовать, остальные повторяли за ним:

«Турецкому султану. Точка. Низкий тебе поклон от драгунов капитана Бураго. Точка».

«Отстукивай, Мирон Евстатьич, друг!» — кричали со всех сторон, и Мирон Евстатьевич, растянув в широкой улыбке рот, старательно стучал ключом: точка — тире — точка — тире. Но вдруг он поднял голову, поискал глазами Бураго.

«Другой-то провод тоже действует, ваше благородие!» — доложил он.

Другой провод соединял Пловдив с уже освобожденным Татар-Пазарджиком, в суматохе турки забыли его перерезать. Мы все от изумления лишились дара речи. Вообразите только! Находиться в логове зверя, кругом — треск ружейных выстрелов, и вдруг какая-то тонкая медная проволочка может донести ваш голос к своим! Боже правый, в ту морозную ночь это казалось согревающим лучом надежды!

«Попробуй, попробуй-ка!» — склонившись над вахмистром, Александр Петрович почти кричал.

Шутки разом смолкли. Притихшие драгуны впились глазами в своего командира, а он — еще никогда не видел я его таким торжественным, — невольно вытянувшись в струнку, руки по швам, рапортовал:

«Его превосходительству генерал-адъютанту Гурко, командующему западным освободительным отрядом…» Передаешь, Мирон? Так… Дальше… «Докладываю, Ваше превосходительство, что приказ ваш выполнен. Пловдив взят».

Слова его были подхвачены мощным «ура». Мне казалось, что оно достигнет русских позиций прежде, нежели телеграмма. И еще об одном думал я, глядя на раскрасневшиеся от возбуждения бородатые лица. Я думал: не спешим ли мы? Не делим ли шкуру неубитого медведя? И не поплатимся ли за это собственной шкурой?

«Пошли, братцы, здесь нам больше делать нечего!» — сказал Бураго.

Едва мы вышли с вокзала, как раздался чей-то голос:

«Смотрите, смотрите напротив-то! Во всех окнах свет!»

«Напротив» находился ваш злосчастный ресторан, Фрэдди! Минутой позже мы ворвались в него. И пока содержатель излагал капитану поразительные сведения относительно турецкого главнокомандующего, драгуны успели поглотить всю снедь, какую только нашли.

Мой бай Никола, всегда голодный как волк, был, разумеется, в первых рядах.

«Идем, мистер, я кое-что припрятал и для тебя!» — сказал он и потянул меня за рукав, но тут громкий голос Бураго остановил нас:

«К пище не притрагиваться! Она отравлена!» — кричал он, размахивая каким-то пузырьком.

Многое видел я в жизни, но такого урагана криков и проклятий видеть еще не доводилось.

«Как?! Кто это?! Ах, сволочи! Не иначе — Сулейманова работа!»

И, знай, отплевываются.

«А этот старый хрыч куда смотрел? Тащите его сюда!» — проталкиваясь к несчастному синьору Винченцо, громче всех кричал бай Никола. Я не узнавал своего слугу. Волосы его были взъерошены, злобный и вместе с тем мученический огонь горел в глазах. Вообразите себя на его месте, господа. После десяти лет изгнания — ты наконец снова в родном городе. Твоя возлюбленная здесь, почти рядом, а тебя отравили!

«Фельдшера сюда! Где Короленко? Доставить немедля!» — Александр Петрович мгновенно овладел положением.

Но что, в сущности, мог сделать тотчас примчавшийся Афанасий Никитич Короленко? Уж не говоря о том, что был он ветеринарным фельдшером и драгуны в его глазах были не людьми, а чем-то вроде кентавров.

«Взгляните сначала, какой это яд!» — сказал я, когда мне удалось протолкаться к нему. В отличие от военной стратегии, до самого конца войны остававшейся для меня чем-то вроде китайской грамоты, медицина представлялась мне более доступной. Во время службы в Массачусетской милиции я частенько проводил часы досуга в обществе полкового врача за игрой в шахматы либо в приятных беседах о необъятности современной науки. Поэтому я взялся прочитать, что написано на этикетке. Пузырек был из тех, о которых рассказывали вы, Фрэдди, только пустой.

«Кротоновое масло?! — изумленно воскликнул я. — Так вот что добавлено в кушанья!»

Содержатель-итальянец заморгал часто-часто.

«Я ничего не видел, синьоры! Клянусь мадонной, я ничего, ничегошеньки не знаю! Это все Стамо, повар! Потому что тут были турецкие паши… Кто же, кто мог подумать, что вы появитесь… и сразу же на кухню!»

Говоря по совести, он был прав. Драгуны сами накликали на себя беду. Я уже не мог сдержать смеха.

«Послушайте! — сказал я. — Если в пищу действительно подлито кротоновое масло, вас ожидает нечто более страшное, чем отравление!»

«Бога ради, Миллет, перестаньте вы, наконец, говорить загадками! — взорвался Бураго. — Посмотрите на людей!»

«Кротоновое масло у нас используется как средство от запоров, Александр Петрович».

«А сие что означает?» — Он указал на череп и кости.

«В больших дозах это яд, но в пище, разбавленное… Понимаете?»

Драгуны выслушали мои объяснения, но, желая все же наказать синьора Винченцо за пережитые волнения, завладели всеми напитками, какие только у него имелись. Однако капитан Бураго не дремал.

«Не пить! Бутылки оставить!» — приказал он.

«Нет, нет, синьоры!.. Берите! От меня в подарок! Я от души», — уговаривал и суетился содержатель ресторана.

Был ли подарок действительно от души, судить не берусь, но драгуны не имели намерения расставаться с добычей. Набили переметные сумы, сели верхом и ждали лишь приказа выступать.

Однако Александр Петрович почему-то медлил, и я подъехал к нему, желая понять, почему. Он беседовал со священником и его дочерью.

«Убеждаю их, что они могут возвращаться к себе, а они хотят ехать с нами. Считают, что так безопаснее», — объяснил он поручику Глобе и мне.

Он явно оправдывался, но на его месте я тоже не расстался бы так, наспех, с красавицей поповной.

«Это резонно, Саша! — поспешил я ему на выручку. — На улицах шайки… С нами и вправду безопаснее».

Глоба, естественно, присоединился к моим доводам. И Александр Петрович просиял.

Минутой позже мы уже двигались по неосвещенным улицам Пловдива. Бай Никола снова указывал дорогу, хотя, сдается мне, истинным нашим проводником была красавица Вета. Вглядываясь, я различал в темноте ее гибкий силуэт; наблюдал за тем, как она порывисто кивает головой и смеется, как говорит что-то Александру Петровичу, указывая то влево, то вправо. И он тотчас же послушно поворачивал эскадрон.

«Куда это мы, твое благородие? Наверх, что ль, взбираться будем?» — ворчал бай Никола.

Как выяснилось впоследствии, его возлюбленная Теменуга обитала в другой части города, и не случайно старался он увести нас в том направлении.

«Не горюй, братушка! — со смехом отвечал Александр Петрович. — Не горюй, все будет хорошо! — А потом крикнул запевале: — Тимошка, чего дожидаешься? Заводи песню!»

Тимошка мгновенно затянул какую-то солдатскую песню. Драгуны громко подпевали «Эй-хо-хо!..» Голоса заглушили цокот копыт, поглотили нестройную трескотню выстрелов. Дома, внезапно разбуженные ото сна, испуганно выглядывали из-за высоких оград. А возможно, это не они, а я был испуган — и чем дальше, тем больше, — испуган дерзостью, которую про себя называл легкомысленной, безрассудной.

Не знаю, сколь долго продолжались наши блуждания влево и вправо. Было ясно одно: мы все дальше углубляемся в город и вопреки моим опасениям (я полагал, что песня выдаст нас и неприятель накинется со всех сторон) наши голоса словно расчищали нам дорогу. Порой мы замечали впереди патруль, а однажды и более многочисленный отряд, но они лишь палили наугад и тут же обращались в бегство. Наши ребята в долгу не оставались, но о преследовании не могло быть и речи. Приказ капитана категорически запрещал это. Поручик Глоба и юный Зенкевич, да и вахмистр, замыкавший колонну, не переставали твердить:

«Не растягиваться! Сомкнуть ряды!»

Хоть я твердо считал этот приказ единственно разумным, но признаюсь уж сразу: с той минуты, как мы двинулись в путь, во мне совершалась какая-то перемена. Не могу определить, какая именно. Я дивился тому, что мы все еще целы и невредимы, и сомнения, страх отступали перед восторгом. Все чаще ловил я себя на том, что заражаюсь общим безрассудством. Я кричал, вопил, стрелял в отдаляющиеся силуэты турок, распевал со всеми вместе. Мой паспорт уже вряд ли мог бы отделить меня от веселой кавалькады драгун.

Но вот, многотерпеливые мои слушатели, я и подошел наконец к точке пересечения нашего диалога с Фрэдом Барнаби: к тому, что явилось поводом для наших с ним воспоминаний. Поверьте, нелегко мне поведать вам о тех обстоятельствах, при которых состоялась паша встреча, поскольку речь идет о таком высокородном дворянине, как Фрэдди, девятнадцатом потомке короля Эдуарда Первого, на которого он поразительно похож — и не только лицом!.. Событие это произошла неожиданно: мы попросту наскочили на обоих — я говорю также о незаменимом Рэдфорде. Едва не потоптали их. Они сидели у забора на корточках и сразу побежали, однако спущенные панталоны… Нет, нет, в этом нет ничего смешного! Подобная участь вскоре постигла многих. А когда бедствие всеобщее, то, знаете ли… И все же мне трудно говорить при дамах о столь щекотливых материях…

— Долго вы еще будете ходить вокруг да около, дорогой мой жених?! — вскричала мисс Меррил. — Трудно было тогда, а не теперь!

Ее слова вызвали дружный взрыв хохота. К нему примешались возгласы:

— Кротоновое масло!

— Естественные отправления, что особенного?

Доктор Паскье даже вкратце объяснил обществу строение желудочно-кишечного тракта, в заключение выразив почтительный восторг перед той целесообразностью, что царит в каждой клеточке, созданной природой.

— Благодарю вас, Бесси!.. Благодарю всех!.. — с облегчением сказал Миллет, кланяясь. — При таком единодушии и понимании мне остается лишь продолжать… Итак… «Сдавайтесь! Руки вверх!» — кричали драгуны, корчась от смеха. Оба пленника покорно вскинули руки… Увы, руки поднялись вверх, а панталоны поползли вниз…

— Садист! — взревел Барнаби. — Неужели вы не можете обойтись без этих подробностей? — Он притворялся раздосадованным, а сам с трудом сдерживал смех.

— Хорошо, хорошо, иду дальше… Все это продолжалось менее минуты. И, убежден, драгуны отпустили бы пленников на все четыре стороны, если бы Глоба с его педантичной верностью порядку не осведомился, кто они.

«Англичане», — последовал ответ. Что, вероятно, означало: даже в подобных обстоятельствах мы находимся под защитой британской короны.

Александр Петрович ахнул.

«Что вам нужно здесь в такую пору?» — спросил он, выезжая вперед.

Он не спросил, что вы делаете, ибо это было ясно и так.

«Мы обозреваем город!» — резко бросил в ответ один из пленников. То были вы, Фрэдди. Вы изъяснялись по-турецки, бай Никола переводил.

Не могу передать, как понравился драгунам ваш ответ.

«Да он малый что надо!» — таково было общее мнение, и драгуны окружили вас, позабыв о том, что надобно спешить.

«Имеете ли вы воинское звание?» — все так же ровно спросил Александр Петрович.

И тут-то вы совершили роковой шаг, друг мой. Врожденная честность, а также уверенность в том, что понятие «британский офицер» при всех обстоятельствах внушает почтение, побудило вас выдать себя.

«Конной гвардии ее величества капитан Барнаби», — представились вы, а затем назвали и своего ординарца.

Результат был обратный тому, какой вы ожидали.

«Весьма сожалею, господа, — произнес Саша вежливым, но не терпящим возражений тоном, — но коль скоро вы имеете воинское звание, вы — наши пленные!.. Посадите их на лошадей, ребята, и едем дальше. Миллет, посадите капитана к себе, дорогой сможете побеседовать».

Вот так мы и познакомились. Фрэд, обезоруженный, сидел у меня за спиной, обхватив меня своими длинными ручищами, а я скакал вместе с эскадроном, нарочно держась ближе к середине во избежание, как принято выражаться, каких-либо эксцессов — то бишь, чтобы на каком-нибудь повороте пленный не спрыгнул с лошади и не исчез во тьме.

По правде говоря, подобные «эксцессы» случались не раз, но по причинам отнюдь не военного, а — если можно так выразиться — физиологического свойства. Тогда весь эскадрон останавливался…

— Если не ошибаюсь, мы условились избегать этих нелепых подробностей! — прорычал Фрэдди, и смех мгновенно затих. Шутка явно переходила границы дозволенного. Миллет тоже почувствовал это и примирительно взмахнул рукой.

— Хорошо, хорошо, согласен… Наш путь продолжался без дальнейших осложнений. Не могу, однако, не упомянуть о беседе, которую мы вели с вами. Беседе весьма необычной, если учесть, что на всем ее протяжении собеседники сидели один другому в затылок и вы, Барнаби, едва ли еще когда-нибудь в жизни чувствовали себя более беспомощным!

Приведу несколько пассажей из нее.

«Тысяча чертей! — простонал мой пленник после очередной остановки. — Кто вы? Вы говорите по-английски, как янки».

«Я и есть янки», — отвечал я, подчеркнуто произнося прозвище.

Он снова чертыхнулся и спросил вызывающе:

«В таком случае отчего вы с этими?»

«А вы отчего с теми?» — отпарировал я.

Ответа не последовало. К тому же булыжная мостовая стала скользкой, и все мое внимание обратилось к лошади.

Немного погодя голос моего пленника прогремел вновь:

«Куда вы везете нас? Вы же видите, мы нездоровы!»

При этих словах я подумал, не дизентерия ли у них, и с испугу чуть было не соскочил с седла. Но тут же меня осенило:

«Не побывали ли вы в ресторане?» — спросил я.

«В каком? Где содержателем итальянец?»

И тут у меня за спиной полился такой поток брани! Трудно было поверить, что она исходит из уст такого джентльмена, каким был, как я позже узнал, мой полуночный спутник.

«В таком случае скоро у вас будет довольно много товарищей по несчастью!» — бросил я.

«Как прикажете понимать?»

«Дело в том, что мы тоже побывали в ресторане синьора Винченцо!»

Возможно, в первую минуту Барнаби не понял меня, хотя он производил впечатление человека сообразительного. Но мгновением позже мои уши оглушил громовый хохот, и своды высокой мечети, мимо которой мы проезжали (и о которой было недавно произнесено столько восторженных слов), загудели так, словно разом заголосили, сотни муэдзинов.

«Значит, вы тоже набросились на еду, а? И все подъели! Славная история!» — проговорил мой пленник после того, как к нему вновь вернулась членораздельная речь.

«Славная…» — подтвердил я.

Некоторое время он молчал. Я слышал только его тяжелое дыхание. И гадал, что воспоследует — смех или проклятья. Но он только негромко фыркнул — раз, другой. А потом сказал:

«Если к этому добавить, что Сулейман — в таком же состоянии! И мой паша! И весь турецкий штаб!.. Ха-ха-ха!»

Я не знал никого из тех, о ком он говорил, но о Сулеймане ходило такое множество анекдотов, что я вдруг явственно увидел, как он бежит рысцой, как приседает… Нет, нет! Больше не буду! И вообще довольно об этих блужданьях по городу. Вскоре мы поднимались по крутой улице, той самой, о которой нам тут рассказывал Барнаби. Ее ступенчатые «складчатые» дома стояли теперь притихшие. Лишь каменные ограды да лай собак окружали нас. Мы взбирались все выше и выше, пока неожиданно не оказались на самой вершине Небет-тепе, одного из тех холмов, на которых расположен Пловдив. Пушкари во главе со своим тщедушным чаушем были все еще там — они забились в большой барак и спали. При свете двух мерцающих фонарей мы переловили всех до единого. Сонные, перепуганные, они со страху, должно быть, позабыли даже собственные имена. И только знай твердили: «Великий Аллах, неужто москали? Откуда они взялись?».

Офицера при них не было — видимо, все еще нежился у себя в гареме. Либо же погрузил своих жен в поезд и укатил с ними в Адрианополь, следуя максиме: «Коль не в моих силах спасти город, так спасу себя и своих!»

— Что еще рассказать вам о наших турецких пленниках? Одно скажу: они от ужаса стучали зубами. В бараке не стихало «цек-цек-цек». Видимо, они хорошо знали, как сами поступили бы с неприятелем в подобном случае. Жестокость на войне — дело обычное, господа. На скрижалях тысячелетней истории человечества записано столько беспричинных кровопролитий — но не стану нарушать веселого тона наших воспоминаний. Да и, к счастью, последующие события вновь показали, что в человеческой натуре есть и другая сторона — гуманность! И что она при всех обстоятельствах живет, пробивается наружу и озаряет наши деяния.

Так вот, смотрю я, пленный чауш вдруг вытаращил глаза.

«Валлахи-баллахи! — воскликнул он в изумлении, когда в барак ввели пленных англичан. — Поглядите! Да это же ингилезы, а?» — Он обращался к своим, но бай Никола тотчас же перевел мне его слова. «Для твоих корреспонденций, мистер», — добавил он. У нас давно существовал с ним уговор, и немало моих корреспонденций и рисунков были подсказаны им.

«Шайтан свое дело знает!» — пробурчал другой турок, бородатый, с холодным, стеклянным взглядом, — не дай бог встретиться с таким один на один, настоящий убийца.

Больше я ничего из разговоров турок не слышал, но теперь, после ваших объяснений, Фрэдди, мне ясно, что они приняли вас за русского лазутчика. Как они смотрели на вас — передать невозможно! С одной стороны, они боялись за свою шкуру, с другой — люто ненавидели вас, полагая, что вы, и только вы — виновник постигшей их участи.

«Позвольте мне выразить свое несогласие, Александр Петрович, — сказал я командиру эскадрона, минутой позже отыскав его возле захваченных орудий. Он стоял, прислонившись к скале, отдавал какие-то приказания. — Я полагаю, что офицеру (заметьте, я не сказал британскому) не подобает находиться среди этого сброда!»

«Какому офицеру?» — спросил он, обернувшись ко мне.

«Капитану Барнаби! Кроме того, он болен, — настаивал я. — И позвольте добавить: это знаменитый путешественник Фрэд Барнаби, чьи книги вы, несомненно, читали!»

«Нет, — отвечал он. — Не читал и легко обхожусь без них».

Вот вам, Фрэдди, еще одна причина ненавидеть его.

А потом Саша изложил мне свою теорию относительно культурных ценностей.

«Странные вы люди, писатели, художники! Придумали какое-то собственное мерило. По-вашему, если кто-то прочтет вашу книгу или постоит минуту перед вашей картиной, как он сразу становится другим — лучше, тоньше, более пригодным для жизни. А ведь нередко бывает как раз наоборот. Так что я, братец мой, совершенно запутался, что читать, а что нет».

В ожидании, когда иссякнет необычная его словоохотливость, я рассматривал захваченные пушки. Как уже говорилось, это были крупнокалиберные крупповские орудия. Последнее слово артиллерийской техники. Драгуны обступили их и ревниво изучали. Стрелять ни один не умел, но они рассуждали, спорили, пробовали затворы, поворачивали стволы. И главным оставался вопрос: по какой цели стрелять. Неприятель находился где-то у подножия холма, только где именно? Открой мы огонь — весьма возможно, что мы лишь обнаружим этим свое местонахождение!

«Ты меня почти убедил, — сказал я, когда Александр Петрович кончил рассуждать о культурных ценностях. — Однако сейчас речь идет о конкретном случае. Вообрази, какие осложнения международного характера последуют, если…»

«Чего вы, собственно, от меня хотите, Миллет?»

«Лучше всего было бы отпустить капитана вместе с ординарцем!» — предложил я. Признаюсь, эта мысль пришла мне в голову в последнюю минуту.

Несмотря на темноту, я видел, что Бураго попытался заглянуть мне в глаза, а потом перевел взгляд на резкие очертания окрестных холмов. Я понимал, что и для него это было бы отличным выходом. Посудите сами, Фрэдди! Зачем были вы ему, да еще в столь деликатном состоянии! Верно? Враг есть враг, но лишь пока он держит в руках оружие, вы же, дорогой мой, прошу прощения, держали свои панталоны… Хотя, с другой стороны, Александр Петрович был офицером до мозга костей. Ответственность и долг, сиречь устав воинской службы, пронизывали все его поступки, даже совершаемые шутки ради или по недоразумению, вроде тех, что привели нас на Небет-тепе! Так что я ничуть не удивился тому, что он с досадой сказал:

«Черт бы побрал твоих англичан! Не могли удрать вместе со всеми! Зачем они сами полезли нам в руки? — Тут он, должно быть, вспомнил, при каких обстоятельствах вы были взяты, и улыбнулся. — Переведите их в меньший барак», — распорядился он.

Я откозырял — корреспондент нейтральной страны, я тем не менее ощущал себя частицей эскадрона и, значит, был обязан выполнять приказ. Удаляясь, я слышал у себя за спиной звонкий на ледяном ветру голос Бураго: «Выше стволы, ребята, как можно выше! Снаряды! Держи крепче, не то сам взлетишь на воздух, ясно?» — и меня внезапно охватила тоска. «Отчего я не таков, как он?» — с горечью и чуть ли не с завистью подумал я. Я не мог бы с точностью сказать, каков он. Только знал, что противоположность мне. Знал, что он живет полнокровно, без самоанализа и самокопания, не предаваясь ненужным размышлениям, тогда как я постоянно размышляю и как бы со стороны наблюдаю за собой. Умею ли я использовать подвернувшийся случай? Умею ли целиком отдаться минуте? Ответа я не находил.

В большом бараке меня ожидал сюрприз. Отношения там уже определились. Фрэдди и Рэдфорд с достоинством великомучеников что-то растолковывали чаушу и остальным туркам. Часовые выжидающе наблюдали за этой новоиспеченной компанией, а один из них, правда конфузясь, предложил тому турку, что походил на убийцу, сыграть в кости.

«Мне приказано отвести вас», — обратился я по-английски к Барнаби.

Сохраняя самообладание (о чем, разумеется, в свое время позаботился колледж Харроу), Фрэд метнул в меня быстрый взгляд.

«Кого намерены вы расстрелять — их или нас?» — иронически осведомился он, сохраняя столь обязательную для джентльмена невозмутимость.

«Это решит жребий, сэр!» — отвечал я, хотя, признаюсь, восхитился его манерой держаться.

По дороге в меньший барак нам пришлось на некоторое время задержаться. В снегу на корточках сидел кто-то еще. Один из драгун.

«Пришел черед следующей партии», — сочувственно проговорил я.

Фрэд не удостоил меня вниманием. Беда — это всегда что-то очень личное, и — вопреки некоторым философским концепциям — горе ближнего не вызывает в нас злорадства, а лишь усугубляет чувство собственной беспомощности.

Маленький барак был и впрямь очень мал. Семья священника заполняла его целиком, чему в значительной мере способствовали размеры попадьи. С появлением Барнаби стало ясно, что он не только мал, но и низок — Фрэд касался головой потолка. Фонарь освещал его снизу, и на страдальческое его лицо легли страшные, зловещие тени.

«Вам приказано оставаться здесь, — сказал я. — Эта хорошенькая мисс будет вас караулить!»

Мне хотелось выглядеть остроумным, Фрэдди, но ситуация сама по себе была куда как остра, и я понимал, что пасую. Поэтому так поразил меня ваш ответ.

«Благодарю за особую честь, — сказали вы. — Что еще гласит приказ? В случае надобности эта мисс будет и выводить нас?»

«В этих случаях будут полагаться на ваше честное слово!»

Строго говоря, наш в высшей степени англосаксонский диалог вопиюще не соответствовал обстановке. Семейство священника пристально смотрело на нас, мы же, как ни старались сохранить невозмутимость, оба были взволнованы. Вы, Фрэдди, вероятно, были целиком поглощены тем, что происходило у вас в организме, не так ли? Я же не переставал ждать пушечного выстрела и связанных с ним последствий. И выстрел раздался. Вскоре стены барака заходили ходуном, свет от висячего фонаря дрогнул, закачался. Попадья завизжала, супруг принялся увещевать ее, их сынишка обрадованно выскочил за дверь — чтобы не пропустить необычного зрелища. Мой взгляд все время обращался к Вете. Боже милосердный, дай мне способность описать вам ее! Вот, у меня тут еще есть один набросок — он лишь подтверждает, сколь беспомощно искусство перед тем удивлением, восторгом, желанием, вожделением…

— Ого! Добровольное признание! Что вы на это скажете, мисс Меррил? — шутливо бросил доктор Паскье.

— Что ж такого? — тотчас отозвалась американка. — Ведь дело было на войне, и Фрэнку, вероятно, это было необходимо!

— О небо! — доктор вскинул руки, как бы сдаваясь. — Нас, французов, называют непостоянными в любви и прочее, прочее. А что же получается? Получается, что этим пуританам все можно — Фрэд Барнаби признает лишь законы Британии, а Фрэнку заранее дается полное отпущение всех грехов!

— Помилуйте, доктор, какие у меня могли быть грехи? — запротестовал наш хозяин. — Заверяю вас, господа, что никогда не чувствовал я себя большим праведником, нежели в те минуты! Да, признаюсь, я любовался этой девушкой, ее личиком, на которое вернулся румянец, ее губами, бровями вразлет; пытался перехватить ее взгляд, но увы, между нею и нами словно воздвиглась преграда из стекла, делавшая невозможным любое соприкосновение. А потом я вдруг увидел, что Вета сдвинула брови, выражение лица стало неприязненным, даже враждебным. Причиной тому был Фрэдди, это я понял сразу. Привыкший при любых обстоятельствах побеждать, он, вероятно, решил испытать свои чары и на новом своем караульном. Не спорьте, дорогой мой, вы смотрели на нее и так вызывающе улыбались, словно истинный Дон Жуан! Но девушка сказала своим нечто вроде: «С какой стати это пугало на меня уставилось?», а потом неожиданно вынула из кармана полушубка маленький револьвер, навела его на вас и, если не ошибаюсь, по-турецки ледяным топом произнесла:

«Извольте сесть там, в углу — не то берегитесь!»

Нет, это было выше моих сил. Я хотел объяснить Вете, что пленникам придется частенько выходить и возвращаться, но меня душил смех, и я не мог произнести ни слова. Да и как объясняться с барышней о материи столь деликатного свойства? Пусть выпутываются сами! — решил я. Взял свой альбом и поспешил уйти. Пушечные залпы продолжали разрывать тишину ночи.

Я послал бай Николу в большой барак за фонарем и в ожидании его возвращения, хотя было и темновато, сделал несколько набросков. Вот они, — Миллет вынул из груды рисунков три-четыре листа.

Первый из них мы уже видели — тот самый, на котором были изображены орудия и грязное небо.

На остальных были силуэты — одни четкие, на фоне огненных вспышек орудий, другие — призрачные, расплывающиеся на снегу.

— Вот теперь эти рисунки уже многое говорят зрителю! — вступил, в беседу Карло. — В этом смысле вы были правы, Мишель, назвав их «миром войны». Поистине многоликий мир.

Я невольно перевел взгляд на доктора Паскье. Возразит или согласится? Но он о чем-то задумался, и на его тонком лице, украшенном золотой оправой очков и пышными усами, застыло мечтательное выражение.

Внезапно — и уж позвольте, кстати, добавить, что так с нашим композитором бывало всегда, — раздался его голос:

— Что же дальше, Миллет? Мы ждем! Узнаем мы наконец развязку?

Собственно, нетерпение Пшевальского (или Пжевальского) не должно было удивить нас. Но тон… Какой у него был тон!

— Вы уже требуете развязки, ясновельможный пан, тогда как я в тот час еще стоял и ждал, пока мне принесут фонарь, — сказал Фрэнк, резко повернувшись к нему. Затем, обращаясь уже ко всему обществу, продолжал: — Итак, я стоял и ждал. Холод, казалось мне, с каждой минутой становился все более лютым. Я пытался укрыться от него позади скал. Но ледяной ветер и там настиг меня, он умудрялся огибать скалы, бился о них, завывал. Напрасно запахивал я плотнее свою подбитую мехом шинель, притоптывал, растирал ладонями лицо. А каково было драгунам возле орудий? Позвольте напомнить, что всю вторую половину дня они сновали с одного берега на другой. Бутылки синьора Винченцо пришлись очень кстати — все эти коньяки, мастика, водка и чисто болгарские ракии — сливовица, гроздовица, с которых и начался наш разговор! Да, спирт спас лошадей, иначе бы они замерзли; а сейчас драгуны согревали спиртным себя. Но я не замечал этого до тех пор, пока появившийся наконец бай Никола не принес мне вместо фонаря сливовицы.

«Хлебни, мистер, хлебни, погрейся», — сказал он, подавая мне бутылку.

Сам он уже основательно согрелся таким образом.

«Батюшке я тоже отнес бутылочку. И англичанам, как-никак и у них душа человеческая!» — извиняющимся тоном добавил он.

Уж не в первый раз слышал я от него об этой человеческой душе. Сделав глоток-другой, я проследил за действием ракии. В желудке у меня потеплело.

«Где фонарь?» — спросил я.

«Какой фонарь?»

Мысли его явно были где-то далеко.

«Ты уж прости, мистер, но помнишь наш уговор?»

«Уговор?!» — Я не мог понять, какое это имеет отношение к фонарю. Поднялся, заглянул ему в лицо и увидал знакомое мне нетерпение, теперь уже властное, неукротимое.

«Да, мистер, уговаривались мы с тобой, так что не поминай лихом, пришла нам пора расстаться».

«Как? Сейчас?!»

И тут вдруг мне стало ясно, о чем он. Да и чего уж яснее — когда вся его жизнь имела единственную цель: вновь обрести свою обожаемую Теменугу!

«Ты же видишь, — сказал он, и теперь уж не только нетерпение, но и тревога звучала в его голосе: — Видишь, что творится там, внизу».

В сущности, я ничего не видел. Только крыши да улицы, едва различимые сквозь снег и тьму. Кое-где мерцали робкие огоньки, разбегались, кружили. В стороне лежала Марица. Левее холмы — такие же, как паш, — тяжелой стеной заслоняли от нас горизонт.

И все же нетрудно было догадаться, что происходит внизу. Ведь мы сами открыли неприятелю свое местонахождение. Я был убежден, что к нам уже ползут со всех сторон, окружают. И хотя наши снаряды нарочно посылались за черту города и рвались где-то далеко в поле, я не сомневался: в любую минуту на нас может обрушиться шквал турецких снарядов.

«Иду вниз, — решительно заявил бай Никола. — Проберусь через Хисар-капию, а там, как свернешь к реке, их дом. Прощай, мистер, и да хранит тебя бог!»

Он протянул мне руку, но я почувствовал, что ему хочется обнять меня на прощанье, и шагнул к нему. Кроме того, я должен был отдать ему жалованье. Но тут вдруг мне пришла в голову мысль: что ему сейчас нужнее — деньги или помощь?

«Что ж, в путь! — сказал я. Решение было и для меня самого неожиданным. — Впрочем, сначала доложусь капитану Бураго, а уж тогда пойдем!»

«Как же так? Ты тоже?.. Ты со мной? — Он не мог поверить своим ушам. — Это опасно, мистер. Очень опасно!»

«К чертям! — сказал я. — Опасно или нет, хочу увидать, наконец, твою Теменугу!»

Услыхав о моем намерении, Александр Петрович только пожал плечами. Я видел, что ему сейчас не до моих причуд и еще менее — до печалей бай Николы.

«Если желаешь знать мое мнение, — братушка справится и сам», — сказал он, расстегивая шинель: ему явно было жарко.

«Что, Саша, пригодились бутылки синьора Винченцо?» — попытался я придать разговору шутливый тон.

«Нет худа без добра», — ответил он, кивнув.

Никогда прежде не называл он водку «худом», а «добро» она в данном случае принесла несомненно. Кое-кто из драгун даже отирал со лба пот.

«Так ты отпускаешь меня?»

«Не желаю ни разрешать, ни запрещать. Отчисляю тебя из эскадрона, и поступай как знаешь! На свой страх и риск!»

И, повернувшись ко мне спиной, демонстративно заговорил с кандидатом на офицерский чин, юным графом Ребиндером. Однако, когда мы с бай Николой уже двинулись в путь, Бураго не стерпел:

«Фрэнк!.. Фрэнк Миллет, альбом с рисунками оставь здесь! — крикнул он. — И если попадешь к туркам, скажи, что я согласен тебя обменять на их англичанина! Даже на обоих!» — Эти слова долетели до нас, когда его самого было уже не видно.

Подобная возможность прежде не приходила мне в голову, и, пока мы спускались в город, я все время размышлял над нею. Признаться, она некоторым образом льстила моему самолюбию. Ибо, по чести, кто я такой? Вот окончится война, говорил я себе, и художник-корреспондент Фрэнсис Миллет перестанет существовать, останется лишь свободный художник, никому не нужный или, точнее, нужный только себе одному, один из многих тысяч, что сидят в четырех стенах своих мастерских. Тогда как приключения прославленного путешественника Фредерика Барнаби, чем они невероятнее, тем вернее останутся жить благодаря его книгам. И до тех пор пока существует, бумага, пока человеческое воображение способно искать и верить, второго Фрэда Барнаби не будет на свете! Не естественно ли, что каждого соблазнила бы перспектива быть обмененным на такую знаменитость!

— Плоско, дорогой мой, избито! — насмешливо прервал его Фрэдди. — Но признаться ли, господа? Слава, даже осмеянная, сладка! И вдвое сладостней, когда вызывает зависть!

Миллет по привычке неопределенно улыбнулся и пожал плечами.

— Рассказ мой по-прежнему посвящен эскадрону, встрече с Барнаби и освобождению города, — сказал он. — Что касается освобождения Теменуги — хотя это событие и немаловажное, но полагаю, что лучше изложить его, не вдаваясь особенно в подробности. Скажу лишь, что мне постоянно приходилось сдерживать бай Николу.

«Погоди! Не торопись! — останавливал я его на каждом перекрестке. — Посмотрим, нет ли поблизости турок. Оглядись повнимательней».

Обычно осторожный, благоразумный, бай Никола теперь только нетерпеливо отмахивался от меня.

«Идем, — умолял он. — Время дорого. Если турки увезут ее, все кончено. Больше я ее не увижу!»

Некоторое время он шел, задумавшись, и шаги его будто вторили доносившимся сверху пушечным выстрелам. Улицы безлюдны. Ни единой души. Ни огонька.

«Неужели город опустел?» — подумал я вслух.

«Опустел? Нет, мистер, наши здесь. За каждой дверью затаились и слушают. Куда им, бедным, податься? И до сна ли — кто в такую ночь уснет!»

Я чувствовал, что следует как-то успокоить его.

«Дом у них обнесен оградой?» — спросил я.

«У кого? У господина Марко? Не просто оградой, высокой стеной!»

«Тогда напрасно ты боишься, бай Никола. Они тоже, значит, спрячутся, переждут».

Он резко повернулся ко мне, глаза сверкнули в полумраке.

«Знаешь пословицу? Обжегшись на молоке, дуешь на воду».

«Слыхал от тебя».

«Вот увидишь мою Теменугу, поймешь, отчего у меня сердце не на месте».

Это окончательно распалило мое любопытство.

«Что, красавица? Да скажи ты, наконец! Должно быть, и впрямь красавица, если даже каменные стены уберечь не могут!»

Моя шутка разбилась о мрачное молчание. Потом услышал я, как он честит какого-то Халил-бея и Идрис-эффенди, сборщика податей, кажется, не помню. По его словам, приглянулась им Теменуга (речь шла, разумеется, о событиях десятилетней давности). Вмешались консулы и кто-то еще. Опасность миновала. Но сейчас, когда, как говорится, мир раскололся надвое, мало ли что может случиться, в сильном волнении говорил он. Голос его звучал то громко, то спадал до шепота, и мне было мучительно жаль беднягу.

«Далеко нам еще?» — спросил я.

«Не так, чтобы очень, но надо спешить».

И он опять повел было речь о похищениях девушек и прочих ужасах, не выходивших у него из головы, но вдруг перебил сам себя:

«Постой! Здесь можно срезать дорогу!»

Мы свернули в какой-то двор, где ограда была снесена. Затем прошли вторым двором. Третьим. Не помню уж, сколько времени шли мы так. Да это и неважно. Несколько раз мы перелезали через заборы, взбирались на каменные стены. Собаки встречали нас лаем. Слышались испуганные голоса.

«А где мы сейчас? Что там — церковь или мечеть?» — с удивлением спросил я, когда мы оказались перед каким-то приземистым строением с низкими куполами.

«Да это хамам!»

«А что такое „хамам“? Сдается мне, я слышал это слово».

«Хамам — это по-турецки бани, мистер. Отсюда начинается турецкий квартал. Идем, идем, так будет короче».

«Через бани?!»

Дверь была незаперта — так в тех краях принято! И мы вступили в предбанник. А когда отворили внутреннюю дверь с тяжелыми гирями, нас обдало сыростью и удушающим запахом пота. Где-то журчала вода. Из окошек в своде струился холодный предутренний свет.

Пока мы в полутьме обходили огромный каменный бассейн, где обычно нежатся в клубах пара турчанки (разумеется, молодые — о старухах никогда не думаешь), я невольно вспомнил «Турецкие бани» Энгра, доктор! Добавив, конечно, кое-что от себя, из прочитанного и услышанного — наше воображение, как известно, всегда бывает весьма щедрым. Мне слышались звонкие голоса, звяканье черпаков. Мерещились обнаженные тела. Даже мерзкий запах сырости преобразился в возбуждающее благоухание мускуса и амбры… Словом, передо мной предстало все то, что рисуется нашему воображению, едва заходит речь о Востоке. Не так ли, доктор? А минутой-двумя позже, когда мы вышли из задней двери и оказались в глухой улочке, когда из-за оград донеслись настоящие голоса настоящих турчанок, мое воображение облеклось в плоть и кровь, и я мог бы поклясться, что побывал в гареме какого-то паши. Глупые и сладостные мысли, но разве мысль остановишь! Передо мной возникали и балконы, и диваны со множеством подушек, бульканье кальяна и аромат роз, блестящие от кохюла очи — кохюлом там называют белладонну, наши дамы, вероятно, знают, каково ее действие на зрачки.

Да, уж таковы мы, европейцы, и трудно нам перемениться. У каждого из нас в сознании готовый трафарет, именуемый экзотикой. Мои мысли мгновенно прибегли к нему. Помню, бай Никола в подобных случаях говорил: голодной курице просо снится!..

Узкая улочка вывела нас на неровную, в колдобинах площадь. Фонари не горели, однако в дальнем ее конце мы различили доверху груженные телеги и темные фигуры. Турки собирали свои пожитки и удирали! Но и мы также предпочли обратиться в бегство. И хорошо сделали, ибо площадь неожиданно заполнилась всадниками. Телеги загромыхали. Весь квартал огласился криками, воплями, треском выстрелов.

«Мы обнаружены!» — задыхаясь, прошептал я.

«Нет, погоди! — Бай Никола дернул меня за рукав. — Стреляют не в нас».

«Как же не в нас? Прислушайся!»

«Это они прощаются со своими жилищами, мистер».

И опять что-то сказал о душе — о всеобщей человеческой душе, добавлю я. Бай Никола всегда говорил, что турок — хоть он и турок, а все равно человек. И по поводу этих его слов я сейчас думаю: человеческая душа — она-то и есть залог будущего, суть человечности и того братства, о котором все мы мечтаем.

Но так я думаю сейчас. А в ту достопамятную ночь я заботился лишь о том, как бы не угодить к туркам. Нет, они бы не стали ни на кого меня обменивать, я понимал это. Им было уже не до англичан, пусть даже воспитанников Харроу и авторов самых поразительных приключений, какие когда-либо были написаны!

— Это вызов, Фрэдди! Отвечайте ему! — воскликнули одновременно Карло и доктор Паскье.

Но Барнаби на этот раз не удостоил своего оппонента ни взглядом, ни ответом, и у Миллета хватило благоразумия продолжать рассказ:

— Итак, мы с бай Николой уносили ноги, хотя никто за нами не гнался. Однако спустя какое-то время нас действительно учуяли. «Русские! Русские!» — послышались возгласы. А вслед за возгласами — выстрелы. Меня удивляло лишь, что не слышно погони. Вернее, слышен был топот множества ног, но он не приближался, а стремительно отдалялся. Как ни странно (мы-то лучше, чем кто-либо, знали, сколько нас и каковы наши силы), пятьдесят тысяч Сулеймановых воителей превратились в пятьдесят тысяч растерянных, перепуганных людей. Каждый из них заботился только о своем семействе и добре, а пуще всего о спасении собственной шкуры.

— Нет, мое терпение истощилось! Я возмущен! Это непорядочно! Вы нарушаете элементарнейшие правила игры, Миллет! — с раздражением прервал рассказчика Барнаби. — Ваши пристрастия заставляют вас просто-напросто искажать…

— Искажать? Что, по-вашему, я искажаю, Фрэдди? Разве неправда, что на Небет-тепе было всего лишь шестьдесят три полузамерзших драгуна? И что оба орудия нарочно посылали снаряды за пределы города, дабы не пострадали местные жители? Говорите же! Разве неправда, что, как выяснилось впоследствии, начальник пловдивского гарнизона располагал еще полусотней наисовременнейших орудий, но вместо того, чтобы обстреливать обнаружившего себя противника, он приказал впрячь в них лошадей и удирать на юг, в горы. Повторяю, на юг, а не на восток, как предписывал гениальный стратегический план Сулеймана, ибо он решил, что Гурко-паша перерезал дорогу на Адрианополь!.. Но обо всем этом позже. Полагаю, вы сами нам об этом расскажете, Фрэдди! Я же возвращусь к моему Николе. Напоминаю, что он с трепетом приближался к цели всей его жизни.

«Пришли! Слава тебе господи! Мы пришли, мистер!» — неожиданно объявил он и перекрестился. На глазах его заблестели слезы.

Я оглянулся: где мы? Узкая улочка — в точности такая же, как те, какими мы шли. По обе ее стороны тянутся высокие каменные стены.

«Да где же дом? Я ничего не вижу!» — сказал я.

Он, не отвечая, рванулся вперед. А когда я догнал его, то увидел, что он приник к еле заметной дверце в ограде. Такой маленькой и низкой, что войти в нее можно было только пригнувшись.

«Ворота они наверняка заложили, — объяснил он. — Вдобавок ворота выходят на площадь. Мы войдем здесь».

С этими словами он вынул свой огромный револьвер и забарабанил по окованным железом доскам. Постучит, остановится, прислушается. Опять постучит и опять прислушается. Одновременно прислушиваясь к тому, что происходило в нем самом. Я видел это, хотя было еще темно. А может быть, только чувствовал.

«Ну что?» — спросил я.

«Пока ничего!» — И он опять забарабанил в дверцу рукоятью револьвера.

«Господин Марко, открой! — кричал он. — Теменуга! Теменуга! Это я, твой Никола! Отопри… — И вдруг выругался: — Ах ты, дьявол! Надо же, чтобы как раз сейчас…»

Я не понял.

«Что случилось? Что с тобой?»

«А то самое… из-за угощеньица этого итальяшки!»

В самом деле, позволительно ли судьбе так шутить над нами! Едва Никола произнес последние слова, как из-за стены донесся мужской голос, зычный, как медвежий рев.

«Кто ты, говоришь?.. Никола?»

И тут же прозвучал другой голос — тоненький и трепетный. Я сразу догадался: она!

«Отец, это он! Он! Матерь божья, пресвятая богородица!»

«Это я, господин Марко. Это я, моя Теменуга!.. С братушками я пришел. Отворяйте скорее, ради господа бога!»

По ту сторону стены уже что-то торопливо отодвигали, оттаскивали. Никола же обхватил руками живот, сжимал его, давил. Нет, мне не передать выражения его лица, оно было, как в мелодраме, умиленное и страдальческое, словно он разом хлебнул и меда, и хины.

«Не могу, мистер, не выдержу», — твердил несчастный и еще сильнее сдавливал живот, не понимая, что тем самым не замедляет, а ускоряет физиологический процесс.

Дверца скрипнула. В проеме замерцал огонек, тотчас загороженный спиной бай Николы: он протиснулся в дверцу. Я — за ним. И в следующую минуту мы оказались во дворе.

Сознаюсь, что я сейчас невольно затягиваю изложение событий. В действительности это заняло лишь несколько мгновений. При колеблющемся свете фонаря, высоко поднятого чьей-то рукой, я вглядывался в невесту бай Николы. Как завороженный смотрел на нее, не мог отвести глаз.

О небо, какие сюрпризы подносит нам порою жизнь! И как обманул меня этот тоненький, трепетный голосок!.. Возможно, что когда-то она была красавицей. В голове у меня промелькнули имена Халил-бея и сборщика податей, Идрис-эффенди, имевших намерение похитить ее. Возможно, была она тогда стройной и гибкой, но с той поры минуло десять лет — вы понимаете, что я хочу сказать? Ей было уже около тридцати пяти, для некоторых женщин это возраст роковой. Она раздалась, потолстела, причем довольно основательно. Глаз было почти не разглядеть из-за щек, блуза сильно оттопыривалась спереди, юбка — во все стороны… Бедный, столь постоянный в любви Никола! Должно быть, в эти минуты он сравнивал ее со своими воспоминаниями, своей мечтой — и если образ ее объемным представал его воображению, то действительность вдвое превзошла воображаемое. Итак, прощай воспоминания, прощай иллюзии!

«Ах, ах!» — восклицала Теменуга своим тоненьким голоском, простирая руки к жениху.

Бай Никола шагнул к ней, растерянно оглянулся на меня, сделал еще шаг, еще и оказался стиснутым в могучих объятиях.

Отец невесты, освещавший фонарем эту сцену, радостно басил:

«Сколько мы горя приняли, но, видать, услыхал нас господь… Слава тебе, Христе, боже наш!»

Только он произнес эти слова, как случилось то, чего я опасался и о чем забыл в этот высокоторжественный миг. Вырвавшись из объятий невесты, Никола, как безумный, рванулся в неосвещенную часть двора. И прочая, прочая, прочая — в сей неловкой ситуации предпочтительнее закрыть глаза на дальнейшее. Я счел своим долгом объяснить ошеломленной невесте, что это временное состояние, печальное следствие войны. И что путь из Ада в Рай всегда пролегает через Чистилище.

«По-российски говоришь, твоя милость. Братушка, значит?» — приступил ко мне с расспросами повеселевший господин Марко.

«Братушка ли я?.. Да, пожалуй, теперь я уже братушка!» — отвечал я.

Вряд ли он понял, какой смысл вкладывал я в свои слова. Но я мысленно повторил их дважды и трижды. Потому что, как говаривал мой бай Никола, кто мы ни есть и какие ни есть, у каждого из нас душа человеческая.

Часом позже я двинулся в обратный путь к Небет-тепе. Никола, хоть и чувствовал себя прескверно, вышел показать мне дорогу. Однако улица за улицей он все больше увлекался, шел со мной рядом и не хотел покидать.

Уже светало. Серое морозное небо низко нависало над нами. Улицы были по-прежнему тихи и еще более безлюдны, чем прежде. Внизу, в равнинной части города, тянулись турецкие колонны. Устало и сонно погромыхивали орудия от Небет-тепе.

«Не провожай меня дальше, довольно!» — сказал я после того, как бай Никола в очередной раз был принужден остановиться.

«Да ведь заплутаешь, мистер!» — догнав меня, возразил он.

«Но вот же холм, все время вверх, и я там!»

«Не знаешь ты наших улочек и переулков. Что твоя паутина… Не оставлю я тебя одного… Да и незачем мне теперь торопиться!»

Последние его слова не были для меня неожиданными. Они были начертаны на смущенной его физиономии, только прежде он не высказывал этого вслух. Неисповедима природа человеческая. Десять лет верности, мечтаний, стремлений — но при первом же столкновении с реальностью все наши иллюзии лопаются, как мыльный пузырь.

«Уж не бьешь ли ты отбой?» — рассмеялся я.

Нарочно бередил его рану.

«Вовсе нет», — воспротивился он.

А когда мы вышли наконец к заледеневшей, вымощенной булыжником улице, что вела к вершине холма, он, примиренно улыбаясь, сказал:

«Присказка есть, мистер: человек предполагает, а господь располагает! Вот и со мной так… Да и я, верно, тоже переменился… На себе-то не видать».

Полагаю, вам ясно, господа, что было у него на сердце. Но он стоически перенес удар. Даже упомянул о свадьбе — надо, мол, поспешить, чтобы и я, и весь эскадрон капитана Бураго могли быть у него гостями.

«Матушки мои! — воскликнул он, воодушевленный этой мыслью. — Такой пир закатим, чтобы навечно запомнился тот день, когда мы освободили Пловдив».

«Сначала надо освободить его! — попытался я спустить его с неба на землю. — Послушай, вон там, впереди, это не Хисар-капия? Так, кажется, называется?»

Он подтвердил. Желая предупредить дальнейшие возражения, я шагнул к нему и заключил в объятья.

«Ну, с богом! — сказал я. — И спасибо за все. Что касается свадьбы, ты только припаси вина. А драгун я приведу, не беспокойся».

Он крепко обнял меня, даже расцеловал в обе щеки. На глазах у него были слезы. Столько невзгод и опасностей пережито вместе, шутка ли! Такое не забывается.

Поднимаясь к Хисар-капии, я не стерпел и оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на него. Он стоял, привалившись спиной к стене, — большое, темное пятно в серых предрассветных сумерках.

Я помахал рукой. Он лишь кивнул в ответ. И таким остался в моей памяти — с этим непроизвольным жестом прощания. Да, я и сейчас словно вижу его. И поднимаю бокал за его здоровье — и за свадьбу, на которой, увы, мне не пришлось побывать.

Когда я добрался до вершины холма, то более всего удивился тому, что никто не остановил меня, никто не крикнул «Стой!» В первую минуту я не только удивился, но даже струхнул. Уж не случилось ли беды?

В действительности же ничего не случилось и, как мне теперь ясно, иначе и быть не могло. Силы человеческие имеют предел, а пошли ведь уже вторые сутки, как драгуны сели в седла, — и вам уже известно, в каких переделках они с тех пор побывали. Особо следует упомянуть о кушаньях синьора Винченцо, не правда ли? И о подаренных им бутылках.

Итак, драгуны по-прежнему находились на Небет-тепе. Но кроме тех, кто оставался при раскаленных орудиях или по необходимости сидел на корточках под скалой, каждый отыскал себе укромное безветренное местечко. Обхватив обеими руками ружья, уронив голову на грудь, они были погружены в глубокий сон. Если бы не посапыванье да легкие облачка пара, можно было подумать, что сон их непробуден.

Я пошел искать Бураго. Увидел Глобу и худенького Ребиндера. Спросил у них, где капитан. Усталым жестом они указали на бараки, и я направился туда.

Вот они, уже близко. Докладывать мне, собственно, было не о чем, но мысль все время возвращалась к предложенному Сашей обмену. Я собирался сказать: «Весьма сожалею, что не воспользовался этой возможностью, Александр Петрович! Да и вас это освободило бы от многих осложнений!..» Естественно, мне хотелось рассказать и о Теменуге. Это было бы не слишком благородно с моей стороны, зато повеселило бы его.

С такими намерениями отворил я дверь в большой барак. Странное зрелище представилось мне… Здесь где-то есть набросок… — вспомнил Миллет и стал рыться в ворохе рисунков. — На нем выражены мои впечатления от той минуты, — как всегда, будто оправдываясь, проговорил он. — Странно, что-то не нахожу… Но не буду прерывать свой рассказ, лучше поведаю вам о том, что победители и побежденные, закутавшись кто во что сумел, привалились друг к другу спинами и храпели. Храпели так богатырски, что фонарь, выражаясь фигурально, качало из стороны в сторону. А духота! В воздухе стоял смешанный запах кожи, ракии, табака и пота. Нет, словами этого не передать! Я поскорей зажал нос. Но самое главное, что от прежнего напряжения не осталось и следа. Примиренные враги, скажете вы. Да. Я бы добавил лишь: просто люди, сморенные усталостью и сном. Люди на войне.

Бураго меж ними не было. Я нашел его в маленьком бараке. Съежившись в своей шинели, он прислонился к стене. Папаха надвинута на самые брови. Спит. Остальные тоже спали, и я несколько минут наблюдал за ними.

Прямо напротив Саши, уронив голову на плечо отца, спала Вета. Лицо ее и во сне хранило выражение счастья. Полураскрытые губки, слегка подрагивая, улыбались и что-то кому-то шептали. Убежден, что не вам, Фрэд, а ему, капитану Бураго, ее освободителю. Романтично, не правда ли? Должно быть, они беседовали перед тем, как уснуть. Я представлял себе, что испытывали вы: ведь она пренебрегла вами — привыкшим всегда и везде быть первым.

— В интересах благополучного завершения рассказа, Фрэнк, перестаньте фантазировать, — прервал его путешественник. Он давно уже не подавал голоса, и, видимо, терпение его подходило к концу.

— Почему фантазировать, друг мой? Ведь именно эти мысли возникли тогда у меня, и, поверьте, на то была причина. Я переводил взгляд с одного спящего на другого и дольше всего задержался на вас. Вы тоже спали, точно в такой же позе, в какой сидите сейчас, обхватив длинными руками колена. Только на лице было страдальческое выражение. Время от времени вы вздрагивали. Не из-за револьвера ли молоденькой поповпы? — спрашивал я себя. Либо же вам снится повар, виновник всех ваших злосчастий? И еще размышлял я над тем, в каком неприятном положении окажетесь вы утром, когда подойдет армия Гурко; какие это вызовет суждения и насмешки, какую всемирную рекламу могут сделать вам мои собратья — корреспонденты, жаждущие сенсациями такого рода внести разнообразие в известия с театра военных действий…

Следует, однако, добавить, что и другие мысли волновали меня, пока я прислушивался к пыхтенью и храпу. Я думал о том узле, который роковым образом затянулся, потому что вы угодили в плен… Я понимал капитана Бураго, от души сочувствовал ему. Он не знал, как ему поступить с вами. Воинский устав, как я уже говорил, запрещал ему отпустить вас. Но, с другой стороны, могли произойти дипломатические осложнения. Я вспомнил, как Александр Петрович негодующе воскликнул: «Неужели ваши англичане не могли удрать вместе со всеми?»

Удрать! В этом увидел я единственный разумный выход. Уподобившись Александру Македонскому, я взмахнул мечом, чтобы рассечь Гордиев узел, то бишь неслышно подошел к вам и осторожно тряхнул за плечо. Вы испуганно открыли глаза. О чем подумали вы — о том ли, что ожили былые кошмары? Но прежде чем вы успели произнести хоть звук, я знаком велел вам молчать, а затем указал на открытую дверь.

Вы догадливы, спору нет, — когда речь идет о спасении. Мгновенно поняли меня. И, возможно, подумали: «Свой своему поневоле брат…» Потому что на вашем лице заиграла весьма многозначительная, даже торжествующая улыбка. Вы вмиг разбудили своего слугу. А дальше — при том, какие длинные у вас ноги, — события развивались с головокружительной быстротой.

Все было ведь в точности так, не правда ли? Либо у вас опять имеются возражения? Нет? Слава всевышнему, наконец-то наши рассказы совпадают!

Итак, леди и джентльмены, шагая впереди своих пленников в вопиющем противоречии с воинским уставом, который ко мне, иностранному подданному, уверял я себя, отношения не имел, я довел их до дороги, ведущей к Хисар-капии, и сказал:

«Все время вниз и прямо! Если поспешите, то догоните какую-нибудь турецкую часть, они отступают на юг».

«На юг? — изумленно переспросил меня Фрэдди. — Вы хотите сказать — на восток?»

«Нет, на юг, — подтвердил я. — К горам».

Он умолк. В глубине глаз что-то шевельнулось. Ирония?! Я не мог поверить. Но теперь-то мне ясно, к кому она относилась.

«А вы, Миллет? — спросил он. — Последний вопрос: вы остаетесь с этими русскими или пойдете с нами?»

«Вы — с теми, я — с этими, — отвечал я. — Желаю вам счастливого пути!»

Я подождал, пока они исчезли за поворотом, и заторопился назад, в маленький барак. Ни часовые, ни спящие меня не заметили.

«Александр Петрович, — окликнул я капитана. — Саша! Важная новость!»

И сильно тряхнул его.

«Да проснись же ради бога!»

Еще не открыв глаза, он схватился за оружие.

«А-а, это ты?.. — проворчал он, узнав меня. — Для чего ты меня разбудил? Показать, что вернулся?»

«Я принес важную весть! Город очищен!»

«Очищен?!»

Вета и ее брат тоже проснулись, только поп и попадья продолжали храпеть на два голоса.

«Турок больше нет! Удирают! Удрали! — с жаром твердил я, втайне надеясь, что мне удастся скрыть мой недавний поступок. — Вся турецкая армия движется на юг, в горы!.. Все улепетывают! Мирные жители тоже!»

Не дождавшись, пока я кончу свои объяснения, Бураго схватил бинокль и кинулся к скалам. Я последовал за ним.

Уже совсем рассвело. Город, ночью казавшийся призрачным, теперь явственно расстилался перед нами в своей снежной пелерине. На улицах от ворот к воротам, пугливо озираясь, изредка перебегали одинокие фигурки. И лишь далеко на юге, где смутно вырисовывались очертания гор, можно было различить толпы отступающих турок.

«Но в таком случае… в таком случае, все идет, как надо!» — воскликнул Саша, отводя бинокле от глаз и вперив в меня сияющий взгляд. Брови, усики, лукавая и мужественная улыбка, которая так ему шла, — все его лицо выражало ликование.

«Ребята! Сюда! Все сюда! Поглядите на турок…» — зычно крикнул он.

Не знаю, разбудил ли их его голос, к которому тотчас присоединились голоса Глобы и вахмистра, либо причиной был колокольный звон, доносившийся к нам из города, но драгуны стали тут же подбегать. Они смотрели, дивились, показывали друг другу на удирающего неприятеля.

«Что же теперь-то? — недоумевали они. — Как же без неприятеля-то, ваше благородие?»

А один даже сказал:

«Прикажите, ваше благородие, — может, пустимся вдогонку?»

Меж тем одинокий колокол внизу, зазвонивший так своевременно, нашел себе сотоварищей, и снизу, из города, широкими волнами поднимался звон.

«Батюшки светы! Что же это?» — громче всех звучал голос Тимошки.

«Братушки небось! Кому ж еще быть?»

«Ясное дело, братушки! Ребята, это они с нами здороваются!» — раздавались вокруг счастливые голоса.

Первым крикнул ответное «ура» вахмистр. За ним — весь эскадрон.

Нестройные их крики или иная причина побудили Вету поспешить к нам — в первую минуту я над этим не задумался. Случайно оглянувшись, я увидел ее. Впереди бежал ее братишка. Он прыгал, корчил рожи, катался в снегу. Славный был мальчуган, не могу забыть его вздернутый насмешливый носик.

«Они убежали! Александр Петрович, они убежали!» — было первыми словами Веты.

«Да, да, вон они! — откликнулся Бураго. — Видите? Они отступают к горам». — Он взял ее за руку.

Она сощурилась, посмотрела вдаль. Потом вновь подняла к нему свои прекрасные глаза. — В них была тревога.

«Я об англичанах, Саша!» — сказала она.

Да, да, она назвала его Сашей. Вам ясно, как далеко увели их взгляды, которыми они обменивались.

«А что с ними? Они сбежали?»

Он огляделся вокруг, словно желая удостовериться, что их нет и среди драгун, потом небрежно передернул плечами.

«Пусть катятся ко всем чертям!»

Так бесславно закончился эпизод с вами, Фрэд. Поверьте, что я вздохнул с облегчением. Хотя вас, вероятно, еще поджидали многие приключения. Прежде чем перейти к заключительной части моего повествования, я бы с благодарностью послушал о них.

— Скажу сразу, никаких особенных приключений не было, — торопливо и даже, пожалуй, сердито проговорил наш путешественник.

История эта, видимо, уже успела ему наскучить. Он вынул часы и некоторое время молча смотрел на них.

— Знаете ли, который час? — произнес он наконец.

Было уже за полночь, но Карло наилучшим образом выразил общее мнение, сказав:

— Мы не двинемся с места, пока не дослушаем до конца!

Общество поддержало его, и Барнаби, хотя и против воли, продолжал:

— С тех пор как помню себя, здоровье никогда мне не изменяло, — сказал он. — Я закален и вынослив. Даже если со мной что и случалось, уверяю вас, я никогда не падал духом. Увы, на этот раз было иначе!..

Вижу, вы улыбаетесь, господа. На вашем месте я, вероятно, вел бы себя так же. Но слишком дорогой ценой заплатил я за свой аппетит. При одной мысли об угощении, которое поднес нам тот субъект, у меня начинались судороги… Бог мой, не странно ли, что я сам повествую о вещах, которые предпочел бы забыть. Но, кажется, мне не остается ничего другого, как изложить в нескольких словах дальнейшие события.

Присутствующий здесь мой спаситель (который явно ждет, чтобы я выказал ему свою благодарность) сказал о том, что он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись из виду. Я с нетерпением ожидал этой минуты и, едва мы остались с Рэдфордом одни, буквально рухнул возле чьей-то ограды. Нет, не ограды. Помнится, то были ворота. Мы прислонились к ступеням, покрытым коркой льда. За воротами слышались шаги. Они то приближались, то отдалялись. И голоса слышались тоже. Кто-то переговаривался по-болгарски.

«Опасно здесь, сэр… — шепнул мне на ухо Рэдфорд. — Вдруг отворят… А мы без оружия…»

Я сознавал опасность, однако не в силах был шевельнуться.

«Еще минутку, — сказал я. — Пока совсем не рассветет, никто из них не рискнет выйти…»

Едва ли я убедил его, но он замолчал. Славный юноша был мой Рэдфорд. Несколько медлительный — и не только в физическом смысле. Тогда это было мне даже на руку.

Вдруг — хотя, возможно, и не вдруг, просто я прежде не замечал этого — раздался громкий звон. Как вы догадываетесь, звонили церковные колокола. Я не видел ни церкви, ни колоколен, ни клепал, но громкие удары раскалывали утро, заливали улицы сплошным гулом. И в довершение ко всему с вершины Небет-тепе донесся какой-то дикарский рев, разом напомнивший мне обо всех перенесенных нами страхах и унижениях.

«Вставай! — приказал я Рэдфорду. — Скорее, русские!»

Менее пострадавший, чем я, от кротонового угощения, Рэдфорд мгновенно вскочил на ноги и помог подняться мне. Поддерживая друг друга, мы бросились бежать по скользкой мостовой. Как мы бежали? Спотыкались ли, падали? Не помню. Помню только, что звон колоколов становился все оглушительней. Казалось, кто-то таким ужасным, варварским способом гонит дичь. Увы, в данном случае дичью были мы!

Спешу добавить, пока не выпустил из памяти, что во время этого безумного бега я видел вашего бай Николу, Фрэнк. При каких обстоятельствах? Вы сами догадываетесь! Заметив нас, бедняга юркнул в какой-то переулок, а мы, естественно, в другой. Чем ближе подходили мы к равнинной части города, тем большую следовало проявлять осторожность. Из домов уже выглядывали люди. Иные торопливо перебегали улицу. На одной площади я увидел толпу болгар. Вооруженных, уверяю вас. Под русскими знаменами. И еще какими-то. Зелеными, с эмблемой льва. Как я позже узнал, то были повстанческие знамена. Болгары готовились встречать русских. О небо! Где скрывались они до той поры? И куда девался тот страх, что, казалось мне, еще накануне сковывал весь город?!

Пока я, опираясь на Рэдфорда, переводил дух, я мог наблюдать из нашего укрытия за этой непрерывно разраставшейся толпой. По нетерпеливости ее, по ее ликованию все яснее становилось мне, что турки ушли безвозвратно. И что Сулейманова стратегия обрушилась, точно бумеранг, на них самих.

Что было делать? Нам оставалось в свою очередь возможно скорее покинуть Пловдив.

Здесь я мог бы поставить точку. Тема моя фактически исчерпана. Но вижу по вашим лицам, что следует дать кое-какие пояснения.

Я уже говорил, да и Миллет несколько раз это подчеркивал, что турецкая армия отступила на юг, в горы, Родопы называются они, название это древнее, известное нам из мифологии. Привожу его так, между прочим, — добавил Барнаби с небрежностью, имеющей целью напомнить слушателям о том, что весь мир, вдоль и поперек, принадлежит и будет принадлежать сему прославленному путешественнику. Однако, к великому его удивлению, даже моей Марго это название было известно. Как выяснилось, она читала какой-то роман об Орфее и Эвридике и загорелась желанием немедленно пересказать нам его. Хорошо, что Элизабет Меррил не дремала на посту.

— Потом, милая, потом, — без всяких церемоний сказала она. — Или, если угодно, завтра!.. Продолжайте, мистер Барнаби! И умоляю вас, без излишних поучений! Факты, факты! У нас чем лаконичнее, тем дороже ценится!

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Фрэдди, но насмешливая улыбка не сходила с его лица. — Вы не забудете об этом при распределении наград?

— А разве то, что мы слушаем вас, Барнаби, малая награда? — ввернул доктор Паскье.

Он явно старался быть остроумным, и на сей раз, пожалуй, ему это удалось.

Мы из деликатности не сказали ему, что его остроумие заставляет нас терять драгоценное время. Фрэд, откашлявшись, продолжал:

— Скажу сразу, что к полудню мы нагнали турецкую армию. Но об этом я говорить не стану, сообщу в заключение лишь о двух своих встречах. Первая, естественно, — с моим другом Валентином Бейкером.

«Привел бог снова увидеться, мой паша!» — сказал я. Мне было уже легко изображать из себя героя и шутить. Он же рассматривал меня с беспокойством.

«Провалиться мне в тартарары, если вы за одну ночь не скинули фунтов десять, Фрэдди!» — воскликнул он.

«Не меньше, — согласился я. — Но и ваша фигура, паша, поубавилась в размерах…»

«О да!.. На войне, понимаете сами… случается всякое. Вдобавок это внезапное отступление…» — Как истый англичанин, он принялся прикрываться дымовыми завесами… Но меня, соотечественника, да еще товарища по несчастью, никакой камуфляж обмануть не мог.

«Послушайте, что я вам скажу! — прервал я его. — До сего дня я не проливал человеческой крови, но если этот повар попадет мне в руки, клянусь, что я…»

«В том-то и беда, что не попадет, милый Фрэдди, — остудил он мой пыл. — А вот мы к нему попали».

Тем наш разговор и закончился.

Совсем иною была моя встреча с создателем бумеранговой стратегии (заметьте, мы по-прежнему именовали его главнокомандующим).

Имейте в виду, что произошла она тогда, когда турецкая армия уже углубилась далеко в родопские ущелья и, утопая в снежных сугробах, с неимоверным трудом тащилась к Эгейскому морю.

«Могу ли я узнать, по каким соображениям изменили вы свой первоначальный план, ваше высокопревосходительство?» — спросил я.

Он впился в меня своими выпученными глазами — мне на мгновение почудилось, что он фотографирует меня.

«По каким соображениям? Стратегическим! — ответствовал он. — Разумеется, стратегическим!»

«Стратегическим, ваше высокопревосходительство? Насколько мне известно, да вы и сами изволили говорить, нас ожидал укрепленный Адрианополь!»

«Да, я говорил! Говорил! Аллах свидетель… Сейчас каждый винит меня… Но разве это я пропустил русскую армию к нам в тыл? Во-первых, они захватили вокзал-дорогу на Адрианополь, во-вторых… Посудите сами! Как могли мы отвести войска к Адрианополю? Вы полагаете, что следовало ждать, пока они меня окружат?»

«Вы сказали „русская армия“. Какие же силы, по вашим предположениям, действовали у вас в тылу?»

«Откуда я могу знать? — огрызнулся он. — Мне не докладывали… Но если принять в соображение широкий фронт, на каком они действовали, иными словами, если подсчитать…»

Я терпеливо ждал. Мне хотелось понять, как далеко увело его воображение в ту ночь. И не роковое ли угощение в ресторане синьора Винченцо спутало его стратегические планы. Ибо если так, то ненавистный Стамо достиг своей цели.

Я терпеливо ждал. Сулейман же вопреки обыкновению медлил в нерешительности. Вообще он очень переменился. Я заметил это с первого же взгляда.

«Две конные дивизии, пожалуй… — неуверенно начал он. — Нет, больше! Вероятно, пехота форсировала реку, А если прибавить артиллерию… Самое малое — корпус, дражайший мистер Барнаби! Не менее корпуса!» — теперь уже решительно объявил он. Видимо, мания цифр и подсчетов вновь овладела им, потому что, позабыв обо всем, он пустился подсчитывать соотношение сил правоверных и православных на различных участках фронта.

«Скажите же мне, дражайший мистер Барнаби! Скажите свое мнение! Клянусь бородой Пророка, я не мог поступить иначе, чем поступил…»

«Там был всего лишь один эскадрон драгун, ваше высоко…»

«Что? Эскадрон?!»

Я подумал, что он свалится с лошади.

«Во имя Аллаха! Признайтесь, что вы пошутили!» — взмолился он внезапно осипшим голосом.

«Весьма сожалею, — сказал я. — Да, один эскадрон. Тот самый, что взял меня в плен. И должен прибавить, ваше высокопревосходительство, что эскадрон был в неполном составе».

— Такова была вторая моя встреча, господа, — заключил путешественник, вновь вынимая из кармана часы. — Весьма минорная, не правда ли? Увы, именно ею вынужден я закончить свой рассказ.

— Минутку, Фрэдди! — неожиданно прозвучал голос его супруги, изящной Элизабет Английской. — Вы мне никогда не рассказывали, что сталось с тем господином.

— Каким господином?

— Я говорю о его высокопревосходительстве, милый. Удалось ли ему провести свою армию через горы? И вывезти ее на кораблях?

— Разумеется, дорогая! Его армия прибыла в Стамбул ровно через неделю после капитуляции Турции, и султан в знак благодарности мигом заточил его в тюрьму… К сожалению, должен вас разочаровать, господа, — случилось так, что, будучи в столице, я не сумел выбрать времени навестить его, угостить табачком, как сейчас принято выражаться. Теперь уж мне и впрямь больше нечего добавить к сказанному. Пусть Миллет поведает нам о прибытии его друзей, и тем мы завершим наш диалог. Итак, Фрэнк, финал! Последний штрих, как говорите вы, художники… Заметьте, господа, что и сейчас все преимущества на его стороне. Сама идея принадлежит ему, он расставил центральные фигуры, определил цветовую гамму, колорит. Сделайте же и последний штрих, друг мой, чтобы впечатление было целиком в вашу пользу. Порой я сам себе дивлюсь! Видно, во мне дремлет тайная способность к самопожертвованию. Неужели вы этого не заметили?

Финальный аккорд Фрэда заставил нас некоторое время подискутировать над формулой древних: «Познай самого себя!» Но, как известно, такого рода познание невозможно, и Миллет вновь вернул нас к истории русского эскадрона.

Вопреки нашим ожиданиям финал был чрезвычайно краток. И хотя за каждым словом крылось волнение, Фрэнк имел благоразумие обуздать его.

Пока общество рассматривало рисунки, на которых была запечатлена встреча русской армии (извещенный телеграммой Гурко и его штаб переправляются через реку; ликующее население Пловдива встречает русских хоругвями, хлебом-солью), я невольно воздал должное композиционному мастерству Миллета, его умению расставить акценты, подчеркнуть главное. Ибо триумфальное вступление русских не находилось в прямой связи с подвигом эскадрона; неповторимый Пловдив с его «складчатыми» домами был освобожден еще в тот миг, когда капитан Бураго увидал с вершины Небет-тепе отступающее к югу пятидесятитысячное войско защитников ислама.

— Вы забыли рассказать, как сложилась судьба Александра Петровича и Веты, — естественно, полюбопытствовали наши дамы.

— Саша, само собой разумеется, был награжден Георгиевским крестом. Но этого мало. Гурко в порыве чувств расцеловал его на глазах онемевших от волнения пловдивчан. Нужно ли объяснять, что именно благодаря ему удалось избежать кровопролития. Ко многому на войне привыкаешь, но особенно болезненны те жертвы, что приносятся, когда близок уже ее конец… Так что, ясновельможный пан… — обратился Фрэнк к композитору, — я, как видите, исполнил свое обещание, не правда ли? Что касается Бураго и Веты — увы! — тут я ничего сказать не могу. Да и негоже посторонним вторгаться туда, где владычествует любовь!

Скажу лишь, что весь последующий день следы Александра Петровича теряются. Был ли он гостем в доме священника либо же вдвоем с Ветой гулял по берегу ледяной реки, не знаю. Когда мы вечером увиделись, первыми его словами было:

«Попался я, Миллет! Женюсь, брат!..»

Только «попался» ли? Он весь пылал и сиял.

Увы, на следующее утро пришел приказ выступить на Адрианополь. Армия есть армия — отдельная частица всегда подчиняется целому… В восемь часов выступили конные разъезды. В десять штаб. А вместе со штабом я, драгунский эскадрон и все, кто почитал особой для себя честью быть подле командующего.

«Ну, капитан? — сказал Гурко, ласково глядя на Сашу (генерал не подозревал о сердечных тревогах своего любимца). — Что теперь? На сей раз шутки в сторону! Я не ставлю вам целью Адрианополь, нет! Довольно с вас: вы уже вписали свое имя в историю, это удается не каждому… Вот вам новая задача, дорогой мой Александр Петрович».

И как всегда методично, исчерпывающе подробно Гурко изложил свой приказ: немедленно выступить с эскадроном по берегу реки и обеспечить сохранность моста возле селения — прошу простить, не помню, как оно называлось. По этому мосту предстояло переправиться армии Сулеймана, и была вероятность, что болгары в своем желании помочь русским освободителям разрушат его.

«Объясните братушкам, что в этом уже нет необходимости. Напротив, мост нужен нам для наступления. И что, клянусь богом, отныне и вовечно он будет принадлежать им одним! Словом, следует беречь его как зеницу ока. Так им и скажите!»

«Слушаюсь, ваше превосходительство! Будет исполнено, ваше превосходительство!» — повторил Бураго, вдруг побледнев.

Может быть, он хотел что-то добавить, испросить часок-другой, но промолчал. Да и что такое час или два для человека, которому предстоит еще месяц пути до Константинополя!

— Это жестоко! Чудовищно! Они так и не повидались? — пришли в волнение наши дамы. Более всех, разумеется, Элизабет Американская. У нее самой сейчас был период сердечных треволнений.

— Согласен с вами, — обернулся к ней Миллет. — Я отнесся к этому точно так же. Однако устав — уставом, а пловдивские улицы так извилисты!.. Так что, когда эскадрон выступил в поход (а с ними и я, ибо так к ним привык, что не хотелось расставаться), дорога неожиданно вывела нас к дому священника. Мы не присутствовали при прощании. Мы бы только смущали их. И поэтому отъехали дальше по улице. Что говорили друг другу Саша и Вета, какие приносили клятвы, были или не были объятия и поцелуи — это их тайна. Помню лишь, что, пока мы стояли в ожидании капитана, Тимошка пропел:

Как драгуны Пловдив, эх, ослобонили,

Пловдивчанки капитана их заполонили…

Этим позвольте мне закончить историю капитана Бураго.

Что касается бай Николы и его невесты, то я, сами видите, не мог исполнить свое обещание. Да, вероятно, и ему было бы только неловко, явись я на эту свадьбу. Причина вам известна. Сегодня, издалека и с опозданием, я пью за него и за его земную, а не иллюзорную любовь… И за Александра Петровича пью тоже, и за красавицу Вету — не знаю, свели их вместе мирные времена, нет ли. И еще поднимаю я бокал за драгун, которых успел полюбить, и за ту незабываемую ночь. За все, что теперь — лишь воспоминание, а некогда было полнокровной и бурной жизнью на краю пропасти…

Он выпил. Выпили и мы, даже Фрэд Барнаби. А затем, на какое-то долгое мгновение в мастерской, увешанной рисунками и трофеями войны, воцарилось необычное молчание.

Я смотрел на этих элегантных господ, на изящных дам, на благородный блеск украшавших их драгоценностей. Как далеко унесла их война! Незаметно для себя погрузились они в пучину ее больших и малых опасностей и злоключений. Да, одежда — это всего лишь оболочка! И я вспомнил о всеобщей душе далекого бай Николы — человеческой душе, единственной гарантии нашего будущего.

Я уже не обдумывал своей статьи. Все равно завтра что-нибудь да напишу. Я размышлял о жизни — и об искусстве. Об искусстве, что рождается жизнью, и о том искусстве, что само рождает жизнь.

Иван Давидков

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР С ДОЖДЕМ

Иван Давидков. ВЕЧЕРЕН РАЗГОВОР С ДЪЖДА. София, 1973.

Перевод Т. Колевой. Редактор А. Смирнова.

__________________

Я сижу на скамейке возле сторожки путевого обходчика. В спину дует ветер. Двери и оконные рамы низенького строения, за полстолетия насквозь прокопченного приходящими и уходящими поездами, грубо выломаны, должно быть киркой: штукатурка отвалилась большими кусками и внизу виднеются израненные железом кирпичи. Пол, затоптанный пассажирами, тщательно подметен, словно обходчик, последним покинувший сторожку (он уходил, держась за край телеги, в которой мерно покачивались его пожитки, и все оборачивался назад, пока крыша сторожки не скрылась за деревьями), хотел оставить свое жилище чистым для тех, кто поселится после него. А это будут птицы, маленькие зеленогрудые синички, которые качаются сейчас на сухих ветках акации, тени холмов (вечером они войдут в открытые окна, лягут на пол и останутся ночевать) и летучие мыши, что висят по углам, как клочья дыма давно ушедшего поезда. По ночам станционный колокол будет глухо гудеть, потревоженный полетом летучих мышей, или вдруг прозвонит ясно и гулко, когда на него наткнется жук-олень.

Вот и сейчас он звонит: в него ударилась какая-то букашка (она лежит на спине у моих ног и шевелит лапками). Я поднимаю глаза — звук этот всегда предсказывал приближение поезда, — но не слышно стука колес, который становится резким и отчетливым, когда состав идет по мосту, не видно сизой струйки дыма. Только через сжатые поля, через луга, пожелтевшие от летнего зноя, исполосованные блестящими, словно отполированными колеями, оставшимися от телег, запряженных волами, тянется серая, исчезающая вдали лента железнодорожной насыпи. Рельсы сняты. Щебень, почерневший от дождей, пара и смазки, сохранил светлый опаловый цвет лишь там, где прежде лежали шпалы. И насыпь с ее темными и светлыми полосами — длинным и коротким перебивом двух тонов — напоминает мне о ритме поезда: короткий стук колеса на стыке рельсов, потом лязг буфера или скрип двери и снова стук колеса сквозь шипение пара.

На повороте, там, где холмы подступают к насыпи, гуськом идут рабочие, идут, пошатываясь — верно, щебень ползет у них под ногами, — и несут на плечах снятые со шпал рельсы, которые сверкают синими молниями…

Я наблюдаю эту драму старой дороги и думаю о пережитом. Точно так же время срывало рельсы и с моего пути, укладывало шпалы на другие насыпи, а колеса стучали по новым мостам. События, над которыми я был не властен, развеяли дым промчавшихся мимо поездов, и только сажа ест мне глаза. Лишенный радостей, я страдал, а сейчас понимаю, что счастье мое было тем полнее, чем больше было бессонных ночей и неудовлетворенных желаний, именно они сохранились в моей памяти, тогда как от многих радостей, к которым я приобщился, не осталось и следа. Я жил среди бедных, страдавших людей, которых не щадила жизнь, ел их хлеб, слышал, как по ночам бродят их сны. Тогда я считал, что в жизни мне выпал самый тяжкий жребий. А теперь понимаю, что именно эти трудные годы — самое большое мое богатство.

Время срывает рельсы, переносит их в другое место, болты скрипят, впиваясь в шпалы, — а сердце болит. Ну что ж! Под настилом старого полотна, светлого в том месте, где прежде лежали шпалы, покоится все пережитое; покрытое сажей и пылью, оно хранит в себе тепло солнечных лучей.

Рабочие тянутся гуськом в сторону новой трассы. Рельсы на их плечах покачиваются, щебень шуршит и пересыпается, сталь швыряет синий блеск своих молний и обжигает согнувшиеся спины мужчин.

Новый поезд пойдет по молниям, припаянным к земле. А старая насыпь постепенно порастет бурьяном и молчанием.

* * *

Неужели безвозвратно ушел последний поезд! И даже рельсов от него не осталось? Я все пытаюсь разглядеть дымок паровоза над желтой, как знойное марево, полосой подсолнечника — там, в тени холмов. Горизонт чист, но я чувствую едкий дым паровоза, он щекочет мне ноздри, к его запаху примешивается аромат далекого утра — тогда пахло цветущей акацией и только что прошедшим дождем, а я стоял на полустанке с пыльной сумой в руках. В ней был ломоть хлеба и… что еще? Может быть, надежды?..

Этот поезд — часть меня самого, моей тоски по дальним неведомым городам; перестук колес сливается с шумом дождя, барабанящего по жестяной крыше вагона (крыша гремит, словно по ней идет человек), тень от поезда скользит по речке, скрадывая отражение моста и лошади, горизонт качается в ритме движения.

Странно: время, вместо того чтобы отнять этот поезд, делает меня полновластным хозяином его покрытых гарью, скрипящих вагонов. Я могу в любой час суток вопреки строгому железнодорожному расписанию вызвать на полустанок свой поезд, могу поговорить с машинистом — он выглянет из паровозной будки, и я отмечу про себя, какой острый у него кадык, потом протяну ему грушу, а он будет неторопливо тереть ее черной ладонью; я скажу ему, что буду ждать его завтра утром, и он прибудет точно в назначенное время…

Я думаю о людях, с которыми сводила меня судьба на этом полустанке. О тех, кого любил и ненавидел. Вспоминаю их лица, жесты, привычки… Все, казалось бы, слилось с сухой дрожью травы, поникающей под ветром, а воспоминания об этих людях не дают мне покоя.

Есть что-то неожиданное в моих встречах и знакомствах. Я бы даже сказал хаотичное. Люди приходили и уходили. Кем был я среди них? Всего лишь созерцателем, который соприкасался с чужими судьбами, не ведая о том, что придет время и он расскажет о них? Быть может, в общении с этими людьми заключено что-то такое, что было давно предначертано мне? Я пробовал забыть друзей и знакомых, с которыми меня связывало прошлое, и тут же понимал, что они — неотъемлемая частица меня самого; стоило мне попытаться зачеркнуть месяцы или недели моей жизни, и на этом месте оставалась пустота. Теперь, вспоминая их в минуты радости и горя, я спасаюсь от неумолимого бега времени и в хаотичности своих переживаний, расставаний и встреч открываю строгую стройность — точно такую же, как я обнаружил когда-то в каменной кладке отчего дома (его фундамент был сложен из разных камней, гладких и с острыми краями, которые непременно бы распались, если бы их не скреплял известковый раствор и гомон домочадцев). Я неотделим от тех людей, с которыми меня свела жизнь, мы — как камни старой кладки, и скрепляют нас горькие и прекрасные годы, роднящие навеки.

Я прошел сквозь уродства и краткие радости жизни, постоянно стремясь к прекрасному и возвышенному (скорее мечте, чем реальности), как железнодорожная линия устремляется в бесконечную голубую даль, и сохранил в своей памяти образы и события, чтобы не дать им кануть в Лету.

Это и есть моя победа над временем. Я знаю, что она недолговечна, как недолговечна сама человеческая жизнь, но мысль об этой победе приносит мне умиротворение.

Вечереет. На полустанке пустынно. Тень стрехи висит на стене, будто старая шинель, забытая путевым обходчиком.

…Кончился учебный год. Я прощался с маленьким городком, затерявшимся в горах, и тесной комнатушкой гончара, наполненной блеском глазури и всхлипами мокрой глины, которую мяли пальцы мастера. Собрав пожитки в большой узел, я прижал коленом жесткие домотканые половики, служившие мне и подстилкой и одеялом, а гончар помог хорошенько стянуть узел веревкой. У меня не было пропуска в запретную зону, а без него не выдавали на станции билеты (таково было распоряжение полиции), и мне пришлось с тяжеленным узлом на спине отшагать тридцать километров и заявиться домой посреди ночи, падая от усталости.

Два дня я крутился возле деда, который, утомленный одиночеством, радовался моему возвращению и на обед и на ужин угощал меня яичницей — ничего другого он готовить не умел. Моя мать вот уже больше года как вышла замуж во второй раз и почти не появлялась у нас — отчим запретил ей бывать. Вечерами дед молча сидел у плиты (он совсем одряхлел после смерти моего отца) и пек картошку на раскаленных углях; оживлялся он лишь тогда, когда картофелины начинали подпрыгивать, сотрясая печку, и, лопаясь, распадались на рассыпчатые кусочки с дымящейся потрескавшейся кожурой. Эта кожура ласкала своим теплом его черную, словно выдолбленную ножом, старческую ладонь. Он дул на картофелину, перекатывая ее в горсти, и медленно жевал, задерживая во рту пресную кашицу, словно пытаясь обрести в ее вкусе надежду на облегчение, которую обычно ищут в лекарстве, — старика часто мучили печеночные колики, заставляя корчиться от боли и до крови кусать посиневшие губы.

А мама хозяйничала в новом доме. Громко хлопала дверями, поливала и мела цементную лестницу, шлепая босыми толстыми ногами, и старалась казаться веселой, чтобы люди не подумали, что она ошиблась в своем выборе. Но даже в радостных словах, сказанных соседке или мужу (он тяжело взбирался на лошадь, и седло, прогибаясь, скрипело под его грузным, неповоротливым телом), можно было уловить печаль. Она тосковала по мне и по всему тому, что ушло безвозвратно. Спустя годы я пойму, что человек может тосковать даже по паутине в углу комнаты, если туда возвращает его незабываемое мгновение. В своих снах, касаясь локтем этого чужого для меня человека, она наверняка слышала скрип платяного шкафа, стоящего в нашем доме, — орехового, с инкрустацией (в виде птичек) на золотистых дверцах. Там висел охотничий патронташ моего отца с несколькими неиспользованными патронами, которые словно ожидали, чтобы он, отогнув длинный металлический язычок, торчащий над шейкой приклада, вложил их в двустволку. Там висели платья моей матери, которые она все еще не забрала, и стояли ее туфли (на одной туфле засохла прилипшая к каблуку травинка). Эти вещи тешили меня обманной надеждой, что настанет день, мама вернется, и дом снова наполнится звоном тарелок и благоуханием хлеба, смешанным с запахом теплого пепла и хмельного кваса, она подвинет стулья к столу, жмурясь, облизнет ложку, пробуя, не пересолена ли похлебка, и громко скажет, не столько приглашая, сколько приказывая:

— А ну, мыть руки и садиться, грешно, чтобы хлеб ждал!

Дедовы картофелины бухали в печке, рассыпая свой перламутр, и прогоняли мои видения. Запах нафталина и беззаботного детства, которым веяло из старого платяного шкафа, исчезал, и я начинал думать о лете, о том, что оно скоро кончится и в наш дом снова придет забота — об учебниках, тетрадках, обуви и городском жилье, — придет, как туман с берегов Огосты, сквозь который видны лишь кривые стволы тутовника, растущего вдоль ограды.

Этим летом начали мерить леса по ту сторону Огосты. Как-то утром я повстречал лесника. Он был босиком, в накинутой на плечи вязаной фуфайке и форменной фуражке, сдвинутой к левому уху, но так, что ее кокарда приходилась точно посередине лба, там, где продолжается «мысленная линия носа», как доваривал мой дед, повторяя любимое выражение своего взводного, унтер-офицера Будинского пехотного полка.

Фуражка для лесника была символом данной ему власти; он мог ходить в старой одежонке, чтобы не трепать форму по кустам и оврагам, но никогда не появлялся на люди без фуражки. Шутники рассказывали, что как-то видели его купающимся в Огосте: одежда брошена на камень возле заводи, ремень, скрученный, лежит сверху (пряжка его напоминает голову полоза), а фуражка красуется на башке голого мужика! И кокарда — точно посередине лба! Окунается лесник, но только до плеч, осторожно загребает воду пригоршнями, трет мясистые руки и не смеет плеснуть сильнее, чтобы ненароком не замочить свой пресловутый головной убор…

И в то утро, когда лесник остановил меня на дороге, козырек его фуражки был натерт клещевинным семенем и кокарда надраена до блеска. Этот парадный глянец делал его смешным. В брюках, потерявших всякую форму, в старой драной фуфайке, босой — у него были большие ступни с потрескавшимися пятками, между пальцами засохла глина, — он был не достоин носить эту венчавшую его голову корону из грубого зеленого сукна.

Достоин или не достоин, но он носил ее с той дисциплинированностью, которая присуща людям нераздумывающим, а вместе с короной спокойно и беззлобно принял титул Лесного Царя, хотя и чувствовал за ним скрытую издевку. Под этим прозвищем его знала вся округа.

Наш разговор был коротким. Лесной Царь предложил мне помочь ему мерить лес. Он сказал, что договорился еще с одним пареньком, они будут орудовать рулеткой, а я вбивать и нумеровать колышки и делать насечки на деревьях, предназначенных для порубки. Вот и все.

— Работка — не бей лежачего! — сказал Лесной Царь и натянул сползшую с плеча фуфайку. — Знай постукивай топориком. Здесь тебе кукушечка прокукует, там, на меже, черешенкой побалуешься… Идешь себе не спеша тенечком, а денежки каплют!

Я сразу же согласился. И не из-за кукушки и лесной прохлады — просто надо было где-то подработать, осень-то была не за горами.

Дома я взял в руки топор — это был колун, которым обычно кололи большие плахи, но он показался мне слишком тяжелым. Тогда я разыскал в подвале небольшой легкий топорик. Посреди лопасти шла черпая полоса, видно, в этом месте приварили новое лезо. Попробовал пальцем — обожгло, топорик был острый, как бритва. Я укоротил рукоятку пилой, прошелся острым стеклышком, снимавшим тонкую белую стружку, и стал ждать утра, когда фуражка Лесного Царя поведет меня за собой в благоухающие росными зорями леса на том берегу Огосты.

* * *

Солнце только что поднялось над холмом, а я, глядя на свою длинную тень, протянувшуюся с одного конца поляны до другого, уже спускался к берегу реки. Тут я увидел Лесного Царя и его помощника, ступивших в реку. Их отражения расплывались, а они хватали пригоршнями воду — темную в том месте, куда падала их тень, и золотую, где отражалась заря, — плескали ее себе на щеки и смеялись.

Заметив меня, Лесной Царь вытер ладонью лицо, проснувшееся и освеженное, и подтолкнул паренька: «Пойдем-ка!» Они перешли реку вброд, оступаясь и теряя равновесие, потому что камни на дне были скользкими, а я решил перебраться посуху — по большим валунам, тянувшимся от одного берега до другого через весь брод. Вода вокруг них пенилась, круто курчавилась, а миновав камни, снова становилась спокойной и прозрачной. Валуны качались, песок под ними скрипел, и я видел, как потревоженные усачи сигают через мою тень — блеснут и растворятся в розовом свете утра.

От реки до леса было рукой подать.

Мы поднимались по тропе, которая вилась среди пористых известняков, пронизанных длинными стеблями папоротника, его светло-зеленые верхушки были закручены наподобие улиток. Впереди шел Лесной Царь, при каждом шаге задники его грубых резиновых сандалий плотно припадали к земле, словно прилипали, и потом звонко шлепали по толстым пяткам. За ним, сдерживая шаг, чтобы не наступить на эти задники, следовал паренек. Я шел последним и мог наблюдать за моими спутниками. Житье-бытье зеленой суконной фуражки с кокардой, приходящейся точно посередине лба, не очень-то меня интересовало. Куда больше привлекал меня идущий впереди паренек — маленький росточком, в зеленой, залатанной на спине рубашке. Заплата была пришита толстыми черными нитками, и новый лоскут темнел на выгоревшей рубашке, которая топорщилась на худых плечах.

Яркая заплата говорила о том, что паренек этот много дней проработал под палящими лучами солнца — на карьере или на прокладке шоссе, — где киркой, подпрыгивающей в руках при каждом ударе, разбивают старый настил и, подгибая колени от тяжести длинных искривленных вил с частыми зубьями, швыряют гравий под брюхо катка. Там рубахи взмокают от пота, дымятся и тлеют от летнего зноя.

Это и уверило меня в том, что случай свел меня с добрым человеком, рано познавшим сладость хлеба — завернутого в обрывок газеты и облепленного желтыми крошками брынзы, оставшейся от вчерашней трапезы, — человеком, умудренным горькой сладостью этого хлеба. В то утро, когда карман Лесного Царя топорщился от рулетки и еще не обмеренные и не описанные нами леса туманились росой, я не предполагал, что превратности судьбы на долгие годы свяжут меня с этим пареньком, а горе и радость сделают нашу дружбу крепкой и преданной.

* * *

— Начнем отсюда, — сказал Лесной Царь и, сняв у меня с локтя топорик, наклонил молоденький ясень толщиной в руку. Зеленая кора побелела в месте сгиба. Когда острие топорика с легким размахом впилось в ствол, ясень затрещал, сломался и, шелестя реденькими веточками, рухнул к моим ногам. Лесник вытесал из него колышек длиной в две пяди, срезал с одной стороны кору, и я, нажимая на химический карандаш, вывел цифру «1» (молодая древесина исходила соком, и цифра расплылась), потом рука Лесного Царя тем же топориком — обух у него был широкий и гладкий — стукнул пару раз по колышку, и он, вошел до половины в землю.

Отсюда начинался наш путь. Он должен был пролечь через вырубку над Огостой, подняться до дубрав, темневших у Витовых лугов, обогнуть общинное пастбище, граничащее с бахчой, — это уже на самой вершине холма, откуда видно шоссе на Петрохан и железнодорожный мост возле полустанка, — и (когда уже польют первые осенние дожди) привести нас следом за скользящей по траве рулеткой во владения села Калиманицы. Там мы напьемся прозрачной воды из Бекирова ключа, что бьет у огромного ясеня, и увидим в его зеркале среди вымоченных до желтизны корней свои обветренные, загорелые лица и ослепительно белые осенние облака. Облака будут качаться, словно невидимые птицы задевают их крыльями в своем полете, и медленно плыть. Мы сольемся с их отражением, и они попытаются унести нас с собою.

Это будет через много-много дней.

А сейчас Лесной Царь пробирался сквозь густой подлесок, зеленые ветки раскрывались и закрывались, как веер, на мгновение затаив трепет листьев, и, шурша среди корней и травы, скребясь о камни, за ним ползла, подскакивая, лента рулетки, конец которой был зажат в руке паренька.

— Эй, малый, как бишь тебя? Позабыл. — Лесной Царь обнажил в хитрой усмешке пожелтевшие от табака зубы. — Уж не наведывалась ли твоя мать к нам в село перед тем, как тебя родить? За скалкой или за чем другим…

— Кто знает, может, и наведывалась… — не чувствуя подвоха, ответил паренек. — У меня тетка из вашего села.

— То-то, гляжу, похожи, — лесник кивнул в мою сторону, — никак, один и тот же мастер вас делал. У нашего мать домоседка, не больно-то любит путаться, видать, твоя согрешила… — И он захихикал.

Паренек покраснел. Его серые в крапинку глаза налились слезами, подбородок (слева, у самого уголка рта, была родинка) задрожал.

— Я мог бы тебе как надо ответить, — сказал он, — да стыжусь твоих лет… Мой отец, будь он жив, был бы тебе ровесником.

— Ну-ну, не обижайся, — проворчал лесник. — Нельзя уж и пошутить. Подумаешь, разгрозился! Потише!.. И натягивай сильней, не держи рулетку, как безрукий!

Я взглянул на паренька, которого обожгли слова этого грубого и самоуверенного человека, и заметил, что он и вправду на меня похож. Те же короткие нахмуренные брови — легкая складочка между бровей придавала его лицу выражение печали и сосредоточенности, — те же губы, мягко очерченные (нижняя чуть оттопырена), а в уголках губ притаилась та же улыбка — она появлялась редко, и тогда круглое бледное лицо оживало и становилось вдруг красивым.

«Улыбнись! — говорили мне друзья, когда я бывал грустным. — Улыбка делает тебя симпатичным…»

Эти же слова хотел я сказать пареньку — он в это время наклонился и прижал конец рулетки в том месте, куда я должен был вбить новый колышек. Но я не сказал их, потому что обида углубила складку между его короткими бровями и никакие дружеские слова не могли бы ее стереть.

* * *

Закончив работу, мы мылись в Огосте: теплая вода струилась солнечной рябью по лежащим на дне круглым камешкам и спинам пескарей. Она пощипывала царапины, оставленные на наших лицах сухими ветками и колючками ежевики, и это пощипывание напоминало о дешевом одеколоне с запахом герани, которым в субботние вечера опрыскивал нас парикмахер, распространяя вокруг прохладную свежесть. В такие вечера мы, всю неделю проскитавшись по лесу и отрастив жиденькие бороденки, устало опускались в продавленное кресло и смотрели, как бритва, прежде чем заскользить по нашим щекам, пляшет в руках мастера, поворачиваясь то одной, то другой стороной к упругому ремню, который должен придать стали звенящую остроту…

С равнины веял ветерок. Он был теплый, потому что, хотя солнце давно село, камни, дороги и песчаные берега реки отдавали накопленное за день сухое тепло. Мы чувствовали его босыми ногами, но ладони и лица, еще хранившие прохладу потока, подсказывали нам, что вечер близок и горыч, тихо шелестя листьями осин (они издали чувствуют его свежее дыхание), уже задул с гор.

Мы расположились по соседству с бахчой, на самой вершине холма; лес здесь был редким, и в него вклинивались длинные полосы лугов, изрытые кротовыми норами. Вокруг нор, хотя трава была скошена, торчали высокие стебли ковыля, где примятого скотом, где распустившего зеленые метелки.

На ночлег мы устраивались в шалаше.

Он был сооружен из длинных, вбитых в землю дубовых палок, крытых снаружи соломой и арбузной ботвою. Верхушка просвечивала, и, лежа на жесткой земле, можно было видеть, как перед глазами плывут легкие ночные облака, — они становились заметны лишь в тот момент, когда пересекали Млечный Путь. К югу, до самого леса, тянулась бахча (там гибкие стебли оплетали стволы ясеней). Шагая через бахчу, я путался ногами в длинной ботве и спотыкался, чувствуя стопой тяжесть темного налитого плода. Сквозь качавшиеся широкие ладони листьев было видно, как лениво ворочается арбуз, серебряный в том месте, где бок его прижимался к земле…

— Подожди, я сам выберу! — сказал Лесной Царь и пошел на бахчу. Он ступал бесшумно, крадучись, словно боясь, что вот-вот кто-то вспорхнет над вырубкой.

Я вернулся к шалашу и подсел к только что разведенному костру. Язычки пламени, вместо того чтобы охватить хворост и шелушащиеся сухие виноградные лозы, расползались по траве, растягивая дымный круг.

Лесной Царь долго блуждал по бахче, выбирая самый зрелый арбуз. Я смотрел, как он щелкает пальцами по темной корке и прислушивается: одни арбузы отзывались гулко, как пустые жестянки, другие глухо бормотали, будто что-то грузное, булькая, шло ко дну, третьи передразнивали шлепанье босых ног по мокрой дороге.

Он остановил выбор на том, который напомнил ему о дожде и дороге, проверил, достаточно ли большой у него пятачок, там, где раньше был цвет, и обшарил глазами пестрый узор, словно силился что-то прочесть. Наконец, подняв над головой арбуз, огромный, как луна, низко висящая над вырубкой, он подошел к костру.

— Режь! — скомандовал он. Арбуз покатился к моим ногам, а Лесной Царь сел возле костра — в его жарком пламени горящая лоза становилась пурпурно-перламутровой и прозрачной.

Я взял нож, провел ладонью по лезвию, чтобы очистить его от помидорного семени, оставшегося со вчерашнего дня, и приставил острие к хрупкой арбузной корке (нож был пастушеский, мастерски сработанный деревенским кузнецом); резкий толчок руки — и родился звук, который побежал по корке, оставляя за собой трещину, глубокую и красную изнутри. Еще мгновение — и эта извивающаяся трещина обежала вокруг арбуза, и он, расколовшись на две половины, покатился по земле.

— От тебя костер и задушевная беседа, а от меня и моего друга три луны: одна на небе и две на земле! — улыбнувшись, сказал паренек. — Пусть светятся, а мы им порадуемся…

— Ты радуйся, а мне дай нож. Есть хочу! — грубо сказал Лесной Царь, и я, только что любовавшийся его мягкой походкой, его пальцами, наполнившими мне душу мелодиями ночной бахчи, взглянул на него неприятно пораженный.

— Значит, мне эти две, — сказал он и сгреб обе половины разрезанного арбуза, — а вы можете поделить вон ту, что висит над вырубкой. Боюсь только, нож затупите, пока будете резать…

Сам он уже пробовал первый кусок. Арбуз, видно, был сладкий и сочный, потому что он жадно вырывал большими, торчавшими вперед зубами огромные куски и глотал их, вытягивая шею; по шее пробегал неверный отсвет костра, и отросшая за неделю щетина топорщилась.

— Не все в этом мире сводится к еде. Порой человеку достаточно лишь прикоснуться к чему-нибудь красивому, — возразил было я, но сам смутился от ходульности своих слов.

— А мне не достаточно! — вытирая рот рукавом рубахи, сказал Лесной Царь, рукав порозовел от арбузного сока. — Ты можешь лето прошляться по лесу, сбивая ноги о коряги и раздираясь в кровь о колючки, чтобы осенью все деньги потратить на книжки и другую ерунду, а мне надо купить хлеб ребятишкам, корма поросенку и гвоздей, чтоб сколотить свинарник… Я люблю и бабу ущипнуть, и рюмочку пропустить — вот ради него я таскаюсь по лесам и оврагам. Ты можешь издали порадоваться пестрой бабьей юбке, а для меня это дело пустое. Мне нужно измять ее руками, нужно, чтобы баба побрыкалась, сделав вид, будто сопротивляется…

— До чего же мы тогда дойдем? — поддержал меня паренек. — До состояния скотины, которая тогда только и рада, когда ей подбросят в ясли немного сенца?..

— Дойдем до того, до чего ваши забитые чепухой головы никогда не дойдут! — сказал Лесной Царь и повернул к пареньку лицо, наполовину затененное козырьком. — Ты мне денежки подавай, а не пустые наставления. Я постарше тебя, и эта башка — может, она и кажется тебе дурной — до многого доперла. Жизнь тебя еще пообломает, коли живы будем, встретимся еще где-нибудь на ярмарке — только гора с горой не сходится, — позовешь ты меня в корчму, угостишь пивцом и — дай бог, чтоб набрался ты к тому времени ума-разума, — скажешь: «Прав ты был, дяденька, когда балакали мы с тобой у костра. Кружился я попусту, как летучая мышь вокруг луны. Глупость моя от доброты шла…» А я тебе отвечу: «Держи кулак наготове и время от времени подноси его к чужому носу — пусть уважают, так их разэдак!»

Я смотрел на него (он доедал уже последний кусок арбуза, врезаясь ножом до самой зеленой корки) и всей душой желал, чтобы не нашлось на свете такой корчмы, где бы Лесной Царь мог встретиться с моим другом и сказать ему свои горькие слова.

* * *

Мы сидели допоздна, подбрасывая в костер сухие виноградные лозы, — они трещали и осыпали нас искрами. Сначала мы отстранялись, но потом переставали обращать на них внимание — алые искры, покружившись, падали нам на плечи, но не обжигали, а мгновенно гасли, превращаясь в легкие чешуйки пепла. Бахча, озаряемая пляшущими языками пламени, то приближалась к нам, кудрявясь зеленой ботвой, то отодвигалась к лесу, притаившемуся, полному загадочных движущихся теней.

Мы грели руки над костром. В его свете они становились бледно-коралловыми, почти прозрачными; пристально вглядываясь в ладони, я видел сложное переплетение вен, а за ними угадывал колышущиеся язычки пламени, мне казалось, что я вижу даже очертания углей. Может, это и не так, но тьма летней ночи и обступивший нас лес с его прохладой и сонными шорохами будоражили мое воображение.

Руки Лесного Царя тоже шевелились над костром, выбирая те места, где пламя уже попригасло, ладони лениво поворачивались к ласковому теплу.

Я слышал, что несколько лет назад Лесной Царь стрелял в мальчика из села Малая Кутловица, который ловил рыбу под железнодорожным мостом, ранил его в бедро, и теперь этот мальчик, которому уже подошла пора жениться, ходит на деревянной ноге.

Впервые я видел руки, стрелявшие в человека. Я представил себе, как эта самая ладонь, освещенная сейчас пламенем костра, прилаживает к плечу ружейный приклад, и, пока глаз прищуривается — в нем, качаясь, отражается мушка, — палец ищет курок старого бельгийского карабина времен первой балканской войны.

А руки мальчика в это время шарили вдоль опор моста (я с детства помню, что крестьяне из его села всегда ловили здесь). Мокрый подол рубахи плескался в воде. Усачи проскальзывали между пальцами, а в горсти оставалось ощущение чего-то гладкого и стремительного, отскакивающего, как пружина, — я сам когда-то испытал это чувство.

И вдруг окрик: «Стой!» — и сверкающая кокардой форменная фуражка среди ракитовых кустов на том берегу, и звякапье патрона, скользнувшего в ствол, толкаемого затвором…

Я подбрасывал в огонь хворост. Пламя вспыхивало и отгоняло призрак мальчика, у которого в мокром кармане шевелилось несколько рыбешек. Но когда треск сушняка смолкал, мальчик снова возвращался под каменную арку моста и, судорожно засовывая в штаны мокрую рыбешку, искал глазами то место, откуда донесся предупреждающий окрик.

— Я в человека стрелял. На собаку ни разу руки не поднял, а в человека стрелял, — сказал как-то вечером Лесной Царь, словно разгадав мои мысли. — Потому что собака не способна прочитать закон и запомнить. Она может тебя облаять, но брось ей корку, и она хвостом завиляет и будет стеречь твой дом. А человек, черт его подери, упрямо попирает закон. На меня надели погоны и ружье мне дали — я его дома оставил, потому как мы сейчас лес меряем и оно мне ни к чему, — но, коли понадобится, я и родного отца к стенке поставлю, ежели он, конечно, провинится, и заставлю дрожать!.. Закон придумали люди побашковитее нас! И кто его не соблюдает, тому плохо будет!..

Руки над костром молчали, став совсем реальными, — мрак лишил костер его рентгеновой магии, — под ними лежал только пепел и серебряная тишина засыпающего огня. Но мне все казалось, что указательный палец Лесного Царя (он в это время нервно поправлял сползшую о плеча шерстяную фуфайку) лег на курок бельгийского карабина и прищуренный глаз, в котором отражается колеблемая дыханием мушка, ищет сердце того, кто, засунув в мокрый карман несколько рыбешек, дерзнул попрать непоколебимые устои закона.

А может, он уже целился в чье-то другое сердце?

* * *

Много закатов истлело над холмами. Разгорались новые, но и от них тоже оставалась лишь горсточка небесного пепла. Заплатка на спине паренька, орудовавшего рулеткой, прохудились, а брови совсем выгорели.

Я не знал тогда, что пройдут годы, а они будут иметь все тот же цвет высокого летнего солнца… Мой друг станет летчиком, он будет бороздить небо вдоль и поперек, а я — получать от него открытки и письма в конвертах, измятых дальним путешествием; с почтовых марок на меня будут глядеть желтоклювые попугаи и розовые колибри, сидящие в чашечках диковинных цветов.

Он будет приходить ко мне домой, энергичным жестом снимать пальто и засовывать в рукав небесно-голубой шелковый шарф. Мне тогда уже стукнет сорок пять, волосы мои будут отливать серебром и поредеют на макушке. Однажды, сняв фуражку, он подойдет к зеркалу, чтобы причесаться, и, тоже почувствовав, что зубья расчески проходят сквозь волосы, как сквозь легкое облако, скажет:

— А помнишь, друг, какие густые вихры были у нас когда-то! Шапка не лезла на голову… Я не буду разуваться, — добавит он. — Ботинки у меня чистые, на них только небесная пыль.

Он сядет возле меня, облокотись на письменный стол, и, отодвинув книги, будет смотреть на висящую на стене картину. Там будет изображена оранжевая аллея и влюбленные, уходящие в бескрайнюю даль.

— Только влюбленные да еще осенние деревья святы, — скажу я, проследив за его взглядом, — только они достойны того ореола, которым наделяет их художник.

— И дети! — скажет он и повернет ко мне усталое лицо. Я вздрогну, потому что узнаю в нем свои черты… Он станет рассказывать, что видел, как по ночному пустынному небу гуляли дети, которые, по нашим представлениям, должны спать дома в своих кроватях. Им светили звезды, а за руки их вел ветер — утром на детских сандалиях еще видна была небесная пыль.

Я улыбнусь его фантазии, решив, что он просто переутомился и легкие облачка, проплывавшие перед свистящим кругом пропеллера, принял за детей. Но когда он наденет фуражку и попрощается, я не пойду провожать его до трамвайной остановки, а сяду писать стихотворение о том, что видит летчик в ночном небе.

В другой раз он придет веселый и еще с порога крикнет:

— Я нес тебе звезду, но смотрю, она прожгла в кармане дырку и исчезла! Ничего, я угощу тебя сигаретой.

Я буду курить и чувствовать аромат высоких облаков, к которым я не прикасался даже мысленно.

О несчастье с его самолетом я узнаю от случайного прохожего и опрометью брошусь через весь город к аэродрому. Когда высокие тополя и дощатые заборы пригорода останутся позади, я увижу над вышками взлетного поля, среди качающихся в воздухе длинных баллонов, столб дыма, который вдруг станет иссиня-смоляным, и охваченные пламенем, раскаленные добела крылья самолета.

Все смешается перед моими глазами, и на сгоревшей траве взлетной площадки вдруг возникнет Лесной Царь. Он будет в старой вязаной фуфайке, босой, с засохшей между пальцами глиной. Пламя горящего самолета отразится, переливаясь, в козырьке его фуражки, и на этот раз натертом клещевинным семенем. Он будет стоять растерянный, а завидев меня, бросится навстречу, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу.

— Паренек сгорел! — крикнет он. — И никто его не спас…

Дым будет подниматься к небу, к звездам, которые уже загорятся над лиловыми, почти прозрачными очертаниями гор, и к ним, к этим звездам, будет лететь невидимый для нас летчик — он не успел снять закопченные пламенем очки, не расстегнул куртку, сморщенную и потрескавшуюся, как кора обгоревшего дерева. Мне покажется, что я даже вижу, как он пересекает Млечный Путь… Но нет, это будет лишь дым, колеблемый ветром.

Когда я выберусь на шоссе и остановлюсь, поджидая автобус, ко мне подойдет маленький человечек с зонтиком и в пенсне, смешно защепившем его большой нос, и, глядя на меня растерянно, скажет:

— Гражданин, почему вы не вызовете «скорую помощь»? Ваша одежда в копоти, вы обгорели…

— Вы ошибаетесь! — отвечу я. — Моя одежда в порядке, это сердце мое обуглилось.

Я подниму руку, чтобы с ним попрощаться, и увижу, что она оставляет след, словно я пишу по воздуху углем или графитом.

Я останусь жить по милости бога, к которому никогда не обращал свои молитвы. Останусь жить для того, чтобы сердце мое тосковало о друге, улетевшем за облака, чтобы пронести воспоминание о нем через всю жизнь — ведь на земле он был одинок, и больше некому о нем думать.

Даже ночью в самых глубоких снах я вижу, как он идет по небу, ступая на звезды так, как ступал когда-то на камни Огосты, вокруг которых пенилась утренняя вода. Звезды раскачиваются под его ногами — он переходит на другой край неба, теряющийся в бесконечности.

* * *

Как-то, было это в субботу, Лесной Царь скрутил рулетку раньше времени, сунул ее в карман, всем видом говоря: «Надо бы вам еще потрудиться, да… пользуйтесь моей добротой!» — и, вытряхнув из сандалий пригоршню песка и прелых листьев, зашлепал по тропинке в село.

Я вернулся домой. Деда не было. Видно, он ушел недавно, потому что в печке еще горел огонь, а с мокрых шерстяных носков (дед повесил их сушиться на спинку стула) падали на пол мутные капли.

Я переоделся в чистую рубашку и обул стоявшие в углу сандалии. Ступни едва влезли — ремешки загрубели, а покоробившаяся стелька жестью впивалась в пятки. Я вышел на улицу, мне был невыносим спертый воздух комнаты — тяжелый запах сохнущих носков смешался с запахом печеного картофеля и луковых очисток. Я привык к свежести лесных полян, где каждая примятая нашими ногами травинка испускала упоительный аромат… да и наш двор с разметанной перед хлевом соломой, в которой рылись куры, не обращая внимания на прыгавших под ногами воробьев, меня тянул.

Я увидел, что по улице идет наш сосед Димитр, а за спиной у него огромная труба, повернутая вниз сверкающей воронкой. Сообразив, что завтра воскресенье и деревенская молодежь устраивает вечеринку, я сквозь сумерки раннего летнего вечера побрел к школе.

Там и вправду готовились к танцам. Двое парней, присев на карточки возле стула с широкой фанерной спинкой, разжигали газокалильную лампу — кружевной венчик сначала покраснел, словно был сплетен из цветной проволочки, а потом стал матово-белым.

Один за другим подходили парни.

Музыканты расставили стулья у окон, уселись и стали настраивать инструменты: чистить мундштуки и чашечки, сцеживать на пол тоненькие струйки воды из труб и спиралей, стучать бронзовыми пуговицами клапанов.

Комната наполнилась нестройными звуками, которые толкались и разбегались в разные стороны, но потом им удалось сговориться, и ритм старого шлягера, напористый и призывный, повел их за собой. Девушки чиркали каблуками по стертому дощатому полу и взмахивали подолами ситцевых юбок. Юбки были у всех одинаковые, синие в цветочек: материю продавали по талонам, а в деревенском магазине на полке лежал только один рулон ситца. Взгляды девичьих глаз, блестевших в водовороте кружащихся пар, озаряли наши лица, и мы, стоявшие вдоль стен и глядевшие на танцующих, ловили себя на том, что тоже покачиваемся в ритме танца.

Когда Магдалена пригласила меня танцевать и мы вдвоем закружились на неровном щербатом полу, мне вдруг показалось, что ноги мои заплетаются, словно я иду по бахче — там, на верху холма, где остался лишь пепел нашего костра. Она прислонилась головой к моему плечу и не спускала с меня глаз, словно видела впервые. Магдалена была низенького роста, с короткой шеей, на которой подпрыгивало ожерельице из мелких красных бусин. Тело ее покачивалось не в такт, и это меня сбивало. Блузка из грубого домотканого полотна с тонкими серебряными нитями скользила под моей ладонью, и я всем существом чувствовал ласку гладкой девичьей плоти, пронизанной волшебством музыки. Ее волосы, черные, с пепельным отливом (может быть, эту пепельность придавал им свет лампы), касались моего подбородка, я улыбался, и она, награждая меня долгим взглядом, отвечала улыбкой.

Комната была полна табачного дыма. Он клубился вокруг нас, обвивал лампу, стирая ее контуры, и она казалась расплавленной в своем ослепительном блеске.

Мелодии прерывались. Музыканты шевелили губами, на которых отпечатывались круги от чашечек величиной с мелкую монетку, и снова принимались играть. Дым ел глаза, мне захотелось вдохнуть свежего воздуха, и я направился к выходу. Магдалена пошла за мной.

* * *

Не успели мы шагнуть за порог, на короткую ромбовидную дорожку света, которую постлала у наших ног распахнутая дверь, как за нами следом высыпали веселые молодые голоса. До сих пор эти голоса, окутанные сизым табачным дымом, бились о потолок и закопченные стены комнаты. Вырвавшись на волю, они взметнулись ввысь и вместе с дымом ринулись в ночь; дым, смешавшись с ветром, стал прозрачным, а голоса, перешагнув границу света, слились с мраком, потеряли реальность и заглохли. Магдалена следовала за мной, смущенная любопытными взглядами, провожавшими ее из глубины комнаты. Вот она вышла во тьму, чувствуя разгоряченным лицом ее прохладу, догнала меня на каменных ступенях школы (не оборачиваясь, я шепнул: «Осторожно, скользко…») и коснулась ладонью моего локтя. Рука ее дрожала, быть может, от свежести, которой тянуло с реки. Потом она повернулась ко мне, словно ждала, что вот-вот заиграет музыка и мы закружимся в ее ритме, и я почувствовал под ладонью податливый овал ее груди. Грудь вздрагивала, наверно, от прерывистого дыхания и была мягкой, как тельце воробышка — я пережил это ощущение несколько лет тому назад. Тогда к нам в комнату влетел воробей, и я гонялся за ним, пока он не ударился о стекло и не свалил с подоконника мамины очки. Я поймал его, и моя горсть наполнилась мягкими перышками, которые пахли летним небом и согретыми солнцем холмами. Этим ароматом — бог знает, как он сохранился в моей памяти, — снова дохнуло на меня, но теперь к нему примешивался запах липового цвета. Запах становился все сильнее, и я невольно повернул голову, чтобы посмотреть, не цветет ли рядом липа. Но поблизости и за школьной оградой не было никаких деревьев. Я поднял взгляд к небу, чтобы найти цветущие ветви в просторе, но небосвод был наполнен только звездами (необыкновенно большими и чистыми) и еще — тишиной.

Я подчинился ее руке, которая увлекала меня за собой. Вместо того чтобы спуститься по крутой, размытой дождями улочке, которая вела к дому, Магдалена повернула по тропке, вьющейся меж душистых кустов; она все время прижималась ко мне и шептала что-то ласковое.

…Потом я лежал на мягком сене, перевернувшись на спину, и смотрел в потолок сарая, куда привела меня Магдалена. Балки скрещивались, толстые, кривые, грубо отесанные, в щели виднелось небо, серое с одного края, — там, наверное, начинался Млечный Путь. Я ни о чем не думал, отдавшись в полную власть тому, что только что пережил. Я боялся спугнуть чары сокровенного, к которому прикоснулся впервые. Магдалена тоже лежала молча, сено под ней примялось, и она, утопая в аромате дикой гвоздики и сухой пыли летних дорог, была еле различима и казалась совсем маленькой. Только ее голое колено, которое касалось меня с ленивой небрежностью, светилось в ночи — все остальное слилось с темнотой.

— Ты чего, никак задремал?

— Нет.

— Только это и остается… Слушай, чего ж ты не сказал, что совсем неопытный? Зайчонок… — сказала она, склоняясь надо мной, и в ее словах, которые вместе с ее дыханием касались моего лица (она искала в темноте мои губы), была не ласка, а разочарование. — Скок-поскок… — Она замолчала, раздумывая. — Много нынче зайцев развелось, много… Днем с огнем не сыщешь настоящего мужчину!

Я слушал ее, смущенный, впервые заметив, что голос у нее гнусавый, она четко произносила только первые слова, а последние глотала, и они булькали у нее в горле.

— Лежишь, и в голову тебе не приходит меня приласкать. Полежали и прости прощай! А я потом расхлебывай… Так, да?

Сухие былинки ломались, подмятые ищущим меня телом Магдалены, я чувствовал, как они, сопротивляясь, топорщатся под моей рубашкой.

— Милый… — продолжала она, в голос ее прокрадывалась нежность. — Не слушай меня, неразумную… люби… ну хоть немножечко…

До этого момента я не замечал, что волосы ее пахнут душной комнатой, где сохнет белье, выстиранное вонючим домашним мылом.

— Я дам тебе самую большую радость… только немножечко меня люби…

Поцелуй ее был влажный и липкий. Я отворачивал лицо, противясь объятиям, и запах Магдалены (она, верно, ужинала похлебкой с луком) обволакивал меня, бессильный вызвать внутренний трепет.

Я вздрогнул и приподнялся на локтях, готовый вскочить. Послышался топот. Кто-то шел к сараю. Мне стало не по себе, и я удивился, что Магдалена даже не пошевельнулась.

— Лошади… Почуяли, что в сарае люди! — усмехнулась она, удивляясь моей трусости. — Ты забыл — внизу конюшня.

Топот смешался с тихим ржанием, донесся шелест грив, просвистела резко дернутая узда, и мне показалось, что весь сарай заходил ходуном, как лошадиные спины.

Моя первая любовная ночь покачивалась на этих гладких, ускользающих из-под нас лошадиных спинах. Наши робкие прикосновения, наше забытье, свет, идущий от голой коленки Магдалены, ее влажные поцелуи, мое разочарование — все это, тоже зыбкое и ускользающее, пыталось удержаться на искрящихся под ночным звездным небом лошадиных спинах.

Сам не знаю почему, но всю жизнь, когда я любил других женщин — и уже не с тем юношеским пылом, — мне всегда казалось, что чувства мои держатся на скользких лошадиных спинах. Еще мгновение — и эти чувства, раскачиваемые горячими, буйными телами, не удержатся и упадут под безжалостный замах конского копыта…

* * *

Мы встречались чуть ли не каждый вечер.

Возвращаясь из лесу, я заставал Магдалену сидящей на скамейке у дома — приземистой хибары, крытой грубой турецкой черепицей, такой кривой, словно летом она размякала на солнце. У фундамента, куда с крыши стекали дождевые струи, штукатурка от сырости отвалилась, и виднелись глубокие трещины в кладке — казалось, задуй ветер посильнее, и весь этот дом, треща трухлявыми балками, с которых, когда хлопали дверью, сыпалась в лицо едкая пыль, зашатается, а высокая труба с жестяным флюгером, скрипящим при малейшем дуновении ветра, съедет набок.

Но это только казалось, дом крепко стоял на своем фундаменте, веселый флюгер звенел на крыше — его легкомысленная болтовня кружила над улицей, а скрипучие двери скрывали молчаливую жизнь обитателей.

Магдалена подвигалась, уступая мне место рядом с собой, скамья гнулась под тяжестью моего тела, и я ощущал тепло уже погасшего солнца, пропитавшее собой щербатые дубовые доски.

Я приносил с собой терпкий запах прошлогодних дубовых листьев и свежий аромат молодых веток, которые трещат под топором лесорубов, зелеными искрами осыпая их лица; эти запахи, горькие и упоительные, наполняли наши ночи.

Наконец за дверью дома раздавалось постукивание трости, но прежде, чем долететь до моих ушей, оно облетало стены комнаты, и к нему примешивалось шуршание паутины. Это постукивание как бы говорило: «Магдалена, уже поздно, пора домой…» Однако девушка не обращала внимания на полуночное предупреждение.

Я видел эту трость. У нее была ручка из козьего рога — темно-серая, с серебристыми прожилками, — а на другом конце, там, где она касалась земли, было прибито металлическое колечко. По целым дням эта трость долбила землю, стараясь попасть в унисон с поскрипыванием жестяного флюгера, — с ее помощью передвигался парализованный Илия Американец, отец Магдалены. Он был такого же маленького роста, как Магдалена, с широкими, по-бабьи круглыми бедрами и короткими ногами.

Такие ноги могут месить глину или тесто в больших чанах, топтать снопы во время обмолота, когда хрустят стебли и зерна со свистом вылетают из нагретых солнцем колосьев… и еще они могут переносить тяжкие страдания — от кровати до скамейки у ворот — того, кто уже многие годы прикован болезнью к дому.

* * *

Илия Американец возвратился из Нового Света за несколько лет до моего рождения.

Обычно человек, уезжавший на заработки в чужие страны, возвращается с большим багажом; почти забытый родственниками и знакомыми, он выходит на станции, откуда когда-то отправился в необъятный мир (здание вокзала того же грязного желтого цвета, и ласточкины гнезда под стрехой те же, только тополя возле колонки — ее заржавевший насос все время скрипит — стали раза в три выше), и, перешагнув через огромные чемоданы, на которых пестрят наклейки гостиниц, снимает широкополую шляпу с белесой возле ленты полоской от пота, расстегивает жесткий, как картон, крахмальный воротничок и, чувствуя, как комок подступает к горлу и слезы набегают на глаза, смотрит на горы, над вершинами которых белеет облачко — точь-в-точь такое же, какое он видел когда-то из окон отчего дома.

И только тогда, еще сомневаясь, он ли это, но понимая, что местный пассажир едва ли выгрузит такую гору чемоданов, к нему устремляются встречающие. Слезы, объятия… и начинаются бесконечные рассказы о том, что тетушка еще в 1919 году получила от него открытку с видом Чикаго, которую и хранила до самого смертного часа, о том, что сын старшего брата упал с дерева, сломал ногу и потому не пришел его встречать, а сын сестры — он сейчас служит в гвардейском полку и охраняет царский дворец во Враня — купил участок земли, собираясь построить дом, где лучшая комната — с широким двойным окном — была бы отведена дорогому гостю, но, увы, на дом не хватило денег…

Он слушает — но не столько рассказы родственников, сколько щебет ласточек и шум тополей — и вытирает слезы (белоснежный платок становится черным — за время долгого путешествия лицо путника покрылось сажей), шарит в карманах жилета, раскачивая золотую цепь от часов, опоясывающую чуть ли не половину груди, и дрожащими пальцами кладет в раскрытые ладони ребятишек, в лицах которые он пытается найти фамильные черты, по иностранной монетке, а дети с почтением и страхом целуют ему руку.

Приезд Илии Американца был куда скромнее. Его поезд подходил к станции ненастным утром. Мимо окон, замутненных дождевыми каплями, растворившими в себе густую сажу, проплывали смазанные ходом поезда цветущие персиковые деревья, росшие вдоль железнодорожного полотна, и висящее на веревках белье, которое, если не вглядываться хорошенько, тоже можно было принять за цветущую алычу или абрикосы.

На перроне не было ни души, только дежурный, поблескивая медными пуговицами куртки, подошел к шипящему паровозу и передал машинисту завернутый в газету пакет.

Из зала ожидания вышли двое: мужчина и женщина. Укрывшись пальто, они бегом, спасаясь от дождя, пересекли перрон и поднялись в тот же вагон, из которого вышел приезжий, даже не заметив его. Машинист и кондуктор тоже не обратили никакого внимания на приезжего и пошли завтракать в буфет. До конца маршрута оставалось всего несколько остановок, и им незачем было спешить. Они устроились за столиком возле окна. Скатерть, бог знает с каких пор не стиранная, с красными кругами от рюмок, была усыпана крошками. Они смахнули крошки и склонились над дымящимися тарелками, обдававшими их щеки приятным теплом.

Дверь буфета отворилась. Задержавшись на пороге, потому что чемоданы не хотели пролезать в дверной проем, в буфет вошел единственный прибывший этим поездом пассажир — по одежде было видно, что он нездешний. Он направился к столику возле печки, перекинул через спинку стула черный пиджак (его подкладка была в темно-серую и серебристую полоску), положил на сиденье шляпу — с широких, по-мексикански загнутых полей стекала вода — и заказал кружку пива. Он ждал, чтобы пена осела, и, не сделав еще ни глотка, ощущал горьковатый пивной дух, смешанный с едва уловимым запахом шпал и дымом ушедших поездов; а буфетчик, пятидесятилетний мужчина, полжизни проторчавший на этом вокзале и проводивший глазами тысячи поездов, силился вспомнить, кто же этот низкорослый плечистый человек с редкими каштановыми волосами и глазами цвета пива, одетый в полосатые брюки, какие носит только директор гимназии. Он заглядывал в самые дальние закоулки памяти, где хранились образы бесчисленных пассажиров, но все было тщетно. Илия Американец, хорошо зная натуру людей, долго проживших на маленьких станциях, и желая удовлетворить любопытство человека, принесшего ему кружку пива, сказал:

— Не старайтесь, милейший, вам меня все равно не узнать. Я уехал отсюда давно, еще мальчуганом, а теперь возвращаюсь, сами видите. — И он указал на свои поредевшие волосы. — Послал телеграмму, чтоб встретили, но никто не пришел. Может, не дошла, а может, и некому получать…

А дождь все лил и лил. Слышался монотонный шум воды, плещущей на казенные плиты перрона, смешанный со свистом струи пара, ударявшей в паровозные колеса.

Машинист и кондуктор доели завтрак, положили ложки на жирный край тарелок и пошли к составу, жмурясь от холодного прикосновения дождя.

После полудня, едва кончился дождь, Илия Американец нанял на маленькой привокзальной площади фаэтон и, втиснувшись на сиденье между двумя чемоданами, пустился в путь. Глаза его, перед которыми, покачиваясь, маячила сплющенная кепка возчика, наполнились мокрой зеленью озимей, врезающихся в серые склоны холмов. Он услышал голос сойки — сначала голос раздавался откуда-то из-за поворота, где виднелась железная дорога, потом отозвался с другой стороны, снизу, от речного брода, где лежали круглые, как яйца, валуны. Копыта лошади, стуча по каменистой дороге, пытались прогнать сойку, но ее голосистая песня, такая же пестроперая, как сама птичка, носилась в небе, отголосками наполняла долину, и путник улыбался, потому что это была его первая встреча с родиной после долгой разлуки…

Глядя на нищий горный край, он думал: что же так властно тянуло его сюда в годы странствий? Не этот ли шелест старых дуплистых ив, склоненных к реке, слышал он в долгие бессонные ночи? Или то был сухой шорох травы на могиле матери, в самом конце кладбища, где начинаются виноградники? Раньше, в пору его детства, там была напольная известковая печь, и кресты заметало белой пылью, клубившейся над проезжающими телегами.

Покачиваясь в фаэтоне — колеса разрезали зеркальные поверхности луж, — он думал и о том, что приобретает человек за годы дальних странствий — деньги, имущество, почет?.. Деньги утекают сквозь пальцы, имущество и почет тоже ускользают из рук, и остается лишь воспоминание о пережитом — самое большое богатство в человеческой жизни. И еще остается непреодолимое желание возвратиться туда, где ты впервые увидел солнце в окно отчего дома (вот оно озарило стену, и твоя тень легла на портрет девушки с длинными косами — неужели такой молодой была твоя покойная мать!). Разум старается подавить это желание. Ведь человек может быть счастлив повсюду, была б только крыша над головой да кусок хлеба! Но бессонница, принесшая вдруг из-за океана запах теплого, только что испеченного деревенского хлеба и шуршание гусиного пера, сметающего пепел и угольки с румяной корочки, делает твою постель жесткой, а кусок хлеба после таких ночей горьким, и зеркальные витрины магазинов в чужих городах отражают молчаливую муку, написанную на твоем лице.

И вот ты отправляешься в путь. У ног твоих стоят чемоданы, а пароходный дым заволакивает блеск и сутолоку покидаемого города. Город поворачивается, чтобы ты мог увидеть его со всех сторон и навсегда запомнить, потому что тебе уже никогда сюда больше не вернуться. Куда увозит тебя пароход? К новой бедности? К радостям? Или, может быть, к страданиям, которые вопреки твоей воле будут возвращать тебя на улицы этого покинутого тобой города, и ты будешь искать ненадежную защиту у воспоминаний? Все равно! Там, в необъятной дали, родимое небо, звездам которого ты будешь улыбаться. Там старое кладбище, а в конце его, где начинаются виноградники, известковая печь, белая пыль которой запорошит когда-нибудь — дай бог, чтобы помедлил этот горький час, — и твое уставшее сердце.

* * *

Больше месяца в селе только и было разговоров, что об Американце. Одни говорили, что он привез кучу денег и: теперь откроет в городе мануфактурную лавку. Попивая кофе в тенечке, он будет до конца жизни торговать сатином и ситцем, как известный всем Буко Ешкинази, который всегда прикладывает к купленному ситцу несколько булавочек с цветными фарфоровыми головками. Женщины особенно радовались этим булавкам и в праздник прикалывали их к головным косынкам. Другие же уверяли, что Американец прожил все состояние и вернулся в село, боясь подохнуть с голоду где-нибудь под американским мостом или в зале ожидания какого-нибудь американского вокзала.

Он никому не рассказывал о своей жизни. Даже Савестии, двадцатипятилетней девушке, согласившейся выйти за него, уже перешагнувшего за сорок (то ли она боялась остаться в девках, то ли соблазнилась слухами о его богатстве), он ничего не говорил. Но по вечерам Американец задергивал занавеску на окне, выходящем на улицу, и заводил граммофон, прибывший по почте из далекого штата Огайо (граммофон этот был старой рухлядью, диск, оклеенный черным бархатом, скрипел, а огромная, как у тубы, труба качалась). Растроганный мелодией старого фокстрота, он брал жену за талию и учил ее танцевать, а сам что-то напевал — что, Савестия, ритмично подталкиваемая его руками, никак не могла разобрать.

В этой мелодии шелестели пыльной листвой деревья, росшие на улицах далекого города, называемого Кливлендом. Там он работал на фабрике игрушек. По утрам он ехал на работу, окруженный дымом собственной сигареты и грохотом вагона. Целый день перед его глазами вываливались из черной формы розовые целлулоидные скорлупки, они скрипели и прогибались в его руках, когда он резинкой прикреплял к гладкому тельцу куклы руки и ноги или приклеивал к головке длинные шелковистые кудри. Спать он возвращался в барак для эмигрантов, на берег реки Святого Лаврентия (в эту реку выходили все городские стоки, и она невероятно воняла, особенно в летние вечера). Всю ночь ему снились куклы, они появлялись, встав на цыпочки, как балерины. Сон усталого человека такой короткий, что даже кукле нетрудно его пересечь. А утром на него снова давил низкий потолок фабрики, к которому поднимался ядовитый запах ацетона.

Он привез с собой такую куклу в яркой широкой юбочке, бархатном лифе и белой блузке, ручки у нее были розовые и пухлые, как у всех кукол мира. Она сидела на его желтом чемодане, прислоненная к стене, словно принцесса на золотом троне, и, как полагается царской особе, снисходительно улыбалась бедному дому и всем в него входящим и выходящим; сначала Американец не замечал этой застывшей улыбки, но потом она стала его раздражать, ему казалось, что кукла беззвучно смеется над ним — кукольным мастером, тоже ставшим игрушкой в руках судьбы. В такие минуты ему хотелось повернуть куклу лицом к стене, чтобы не видеть этой улыбки, но он тут же упрекал себя в несправедливости: чем виновата эта целлулоидная скорлупка, вибрирующая от одного только звука его голоса? И в порыве нежности он гладил волосы Савестии, грубые, как конская грива, вглядывался в ее лицо, круглое, как у куклы, но покрытое бледными пятнами, словно на нем остались следы белой глины, которой Савестия мыла голову, пытаясь смягчить волосы, и говорил:

— Родишь мне такую куклу? А?

Жена молча бросала на него покорный взгляд (женщины знают силу такого взгляда), принималась ластиться с кошачьей нежностью, а в зрачках ее крутилась граммофонная пластинка, разматывая бесконечную нить, как бы свитую гигантским пауком.

* * *

И девочка родилась. Она была совсем крохотной, похожей на куклу, сидящую у стены; но в отличие от куклы на ее голове, гладкой и блестящей, как гусиное яйцо — такие яйца мама держала в корзинке под окном, — не было ни волоска.

Родители по целым ночам не смыкали глаз. Ребенок был неспокойный, заходился плачем, личико его синело, а в груди свистело и хлюпало, чем-то напоминая звуки, доносившиеся с перрона в тот дождливый день, когда Американец пил пиво в станционном буфете. Савестия, прижав девочку к груди, принималась ее укачивать, задевала плечом веревки, тянувшиеся через всю комнату, и белые пеленки тоже начинали раскачиваться, наконец ребенок успокаивался и мать спешила прилечь хотя бы на полчасика — она знала, что скоро ее снова разбудит плач дочери и ей придется расстегивать сорочку, еще липкую от невысохших капель молока, и чувствовать голыми ступнями холод земляного пола.

Когда Магдалене (так назвали младенца) исполнился год, Американец решил сделать дочке подарок. Он отлил из парафина маленькую птичку — руки его еще не забыли тонкостей ремесла — и с помощью защипки, которой прищипывали к веревке детские чулочки, укрепил ее на спиральной пружинке. Стоило дотронуться до крылатого создания, и оно, дрожа крылышками, готово было взлететь. Дочка засмеялась, загугукала и протянула ручонки, но не сумела удержать игрушку, и птичка упала на пол. Она не разбилась — внизу был постлан мягкий, бархатистый детский смех, — а только беспомощно обратила к потолку бусинки своих глав.

С этого дня у Американца снова родилось желание делать игрушки, и дом наполнился запахом парафина — мастер начал творить свои чудеса.

Илия Американец продавал свой пестрокрылый товар во время деревенских праздников. Когда он появлялся на свадьбах и гулянках, за ним гурьбой бежала детвора — восхищенная свита отнюдь не стремилась приобрести легкокрылый товар, ее привлекал сам диковинный мастер.

Он шествовал впереди ребячей толпы, украсив свою шляпу птичками. Это была та самая старая широкополая шляпа, омытая еще дождями далекого штата Огайо. Она крепко прижимала мастера к земле, потому что стоило его шедеврам сговориться и разом взмахнуть крыльями, как он оторвался бы от земли, поднялся над улицей и в мгновение ока исчез бы в небе. Но птички из парафина были не способны на такой заговор, ведь мастер нужен был не только своей дочурке (каждый вечер он высыпал к ее ножкам, обутым в вязаные тапочки, горсть звенящих монет, которые, описывая круги, катились по полу, а она, смеясь, догоняла их), он нужен был всем нам.

Через мое детство прошел человек, над шляпой которого порхало множество птиц. Тогда я не нашел времени его поблагодарить. Да и сам он едва ли сознавал свою роль.

* * *

Не поблагодарил я его и позднее, когда гимназистом приезжал на летние каникулы и по вечерам сидел с ним на скамейке. Я стеснялся сказать, что его бледные опухшие руки (с них давно сошла краска и улетучился запах парафина) доставили мне когда-то так много радости.

Человек часто стесняется сделать доброе признание, ему кажется, что оно прозвучит неискренне. Куда легче он находит злые слова, не боясь огорчить даже самого близкого друга.

И еще одно заставляло меня быть сдержанным. Мне казалось, что ему известно о том, что произошло между мной и Магдаленой в ту ночь, когда внизу, под нами, топтались лошади (девушки любят делиться секретами с матерями, а те в свою очередь не таятся от мужей), и он в душе испытывает ко мне неприязнь. Я понимал, что обидел этого доброго человека, у которого на свете не было ничего, кроме любви и доверия к дочери.

А Магдалена не любила отца. Ее раздражали его потуги что-то сказать — он растягивал слова, и они, прежде чем добраться до желтых яичных крошек, застрявших на его губах во время завтрака, долго булькали в горле; раздражала отцовская постель — сетка под тяжестью его тучного тела растянулась, матрац слежался, и кровать походила на большое корыто; раздражало и то, что он ничего не мог удержать в руках: ложка в них прыгала и суп расплескивался. Однажды, когда жир тонкой струйкой потек по его уже затвердевшей на груди рубашке, она не сдержалась. «Тебе надо повязывать слюнявчик, как малому ребенку!» — крикнула она.

Старик перебил все стаканы. Стоило ему взять тарелку, и она тотчас оказывалась на полу; ударившись ребром, она откатывалась в сторону, а падая плашмя, разлеталась на острые черепки.

Савестия тоже, стала раздражительной. Вернувшись с поля (он слышал, как к стене дома прислоняют мотыгу и железное острие скребется о каменную ступеньку), она хлопала дверью, проходила мимо кровати, в изголовье которой всегда стояла трость, резко распахивала окна, так что рамы трещали, будто были заклеены, и злобно шипела: «Воняет, как в хлеву! Хоть бы до окна дотащился и проветрил. Полеживает…»

Он — страдал, а у нее не было сил разделять эти страдания, она не могла смириться с жестокостью жизни. Сердце у нее было еще молодое. По ночам, когда она засыпала и лунный свет, перемещаясь в окне, угасал на трости Американца, ей снились грешные сны; она вскрикивала, объятая сладостным томлением, просыпалась и, все еще храпя трепет улетевшего мгновения, смотрела на мужа. Его лицо, утопавшее в подушке и очерченное ее белизной, было явственно различимо в полумраке; Савестия видела, что оно обращено к небесам, безмолвное и бледное, как лицо покойника, а на веках — может быть, ей это только привиделось — блестели слезы.

* * *

Когда кончалась молотьба и солома на гумне серела от первых августовских дождей, Савестия принималась мести двор. Там, где росла полынь, после метлы еще долго висел в воздухе горький аромат, и Савестия вносила его с собой в дом. Садились за стол, Магдалена разламывала каравай из свежей муки и по запаху полыни и бабьего лета, которым пах хлеб, понимала, что мать готовится в дорогу.

Это был торжественный ритуал, повторявшийся из года в год, и он подсказывал Магдалене, что близится тот день, когда ее мать, разбуженная стуком в окно и тихим покашливанием, вскочив с постели, будет рыться в старом буковом сундуке, вынимая новую одежду, примятую лежащими сверху тяжелыми одеялами; из сундука вылетит моль и, искрой блеснув в ореоле свечи, исчезнет. Гость, потревоживший дом своим стуком (это монастырский послушник, давнишний приятель Савестии), темным силуэтом возникнет в проеме распахнутой двери. Он снимет широкополую шляпу, скажет «с добрым утром», и в слабом свете зари волосы его засияют, словно окруженные нимбом, а борода, пушистая и прозрачная на щеках и темная там, где касается груди, раздвоится в поклоне.

Самой большой радостью для Савестии было ее паломничество в Лопушанский монастырь в дни его праздников. Не знаю, что влекло ее к белым стенам монастыря, но она уходила за скрипом телег и перезвоном бубенцов на сбруе гнедых лошадей, запряженных в легкие фаэтоны, мягко плывущие на рессорах. Может, то была горячая вера, и Савестия спешила по проселочным дорогам, ступая пыльными сандалиями на тень послушника, чтобы упасть на колени перед иконой со святым распятием, сзади густо оплетенной паутиной, и молить всевышнего смилостивиться над ее хворым мужем? Не знаю… А может, как всех грешных жителей этого края, ее привлекала праздничная кутерьма: веселый гомон толпы, блеяние баранов, покорно ждущих, когда над ними сверкнет нож них витые потрескавшиеся — рога ударятся о землю, подмяв зеленую траву, приготовленья поваров, выстроивших вдоль монастырских стен огромные луженые котлы, бульканье похлебки, наполнявшей окрестности благоуханьем чебреца и шипением накипи (накипь будет скапливаться у стенок котлов, похожая на ноздреватую пену, которую река обычно прибивает к прибрежным тростникам, в бульоне будут барахтаться большие, лоснящиеся жиром куски баранины, а из кипящего навара выщелкиваться в воздух длинные изогнутые стручки горького перца…).

Монастырский праздник походил на шумную ярмарку. Приезжали на телегах крестьяне из таких далеких деревень, как Прогорелец и Цибыр. Мужики, одетые во все новое, распрягали волов — животы и бока животных были густо припудрены пылью дальней дороги — и клали на ярмо охапку сена или связку кукурузных стеблей. Длинные рога поблескивали под лучами заходящего солнца, а желтые тупые зубы медленно сминали шуршащие кукурузные стебли.

То и дело слышались голоса матерей: они окликали ребятишек, которые, увлеченные пестрой толпой и криками продавцов, устремлялись туда, где над головами людей покачивались связки воздушных шаров (сквозь них видны были горы, желтые и розовые) и паяцы (их продавали дальше, возле самых монастырских ворот) подпрыгивали на веревочках, привязанных к двум сосновым дощечкам; у паяцев были длинные хвосты и хитрые глаза, нарисованные сильно наслюненным химическим карандашом.

Как только тень монастырской ограды удлинялась и волы начинали подрагивать боками, пытаясь прогнать вечерний холод, гости устраивались на ночлег. Поверх соломы, покрывавшей дно телег, — солома торчала у боковин, а в середине была примята теми, кто ехал сюда от самого берега Дуная, — бабы расстилали пестрые домотканые половики, и их фиолетово-красное сияние, размер тайное ловкими женскими руками, оживляло монастырские поляны; сияние пыталось задержать наступление вечера и делало более мягким пронизанный пурпуром сумрак; но длилось это недолго, сумерки сгущались, стекая с каменистых уступов гор, церковных куполов и вершины старого кипариса (он почернел, словно из него выжали последние капли зелени), пропитывали мраком яркие полосы половиков, гасили их, и теперь на телегах светились лишь белобрысые детские головенки, маленькие шалуны все еще не могли угомониться и щекотали друг дружку босыми холодными пятками — одеяла над ними подпрыгивали и сбивались, — но потом, успокоившись, они переворачивались на спину и глядели в прояснившееся небо, где, словно упав с проплывавшего мимо облака, светилась первая звездочка.

Тогда Савестия со своим спутником — его борода, тоже пропитанная сумраком и растрепанная ветром, приятно щекотала ее лицо — отправлялись на монастырский двор искать себе приюта.

Однажды, когда я был еще маленьким, мама привезла меня в Лопушню на праздник, чтобы приписать к Лопушанскому монастырю.

Я часто болел. По ночам надсадно кашлял, вертелся в постели, и взмокшая от пота рубашка задиралась к самому подбородку. Соседка сказала маме, что я непременно выздоровлю, если меня припишут к Лопушанскому монастырю. Это будет стоить не так уж дорого: надо дать несколько левов игумену, когда он меня благословит, а потом, если бог даст здоровья, я вырасту и женюсь, — в день святого Ивана, моего заступника, подарить монастырю одного барана. Если же от благословения я не поправлюсь, добавила соседка, тогда уж придется летом греться на солнце, обвязав голую грудь шерстяной черной шалью.

Мама решила сначала попробовать с солнцем.

Отправляясь на виноградник, она брала меня с собой. Сняв мою рубашонку, она вешала ее на кол, увитый кудрявыми усиками лоз, светло-зелеными наверху, — они выросли уже после того, как мой дед два дня назад опрыскал виноградник, — расстилала свою безрукавку на земле, и я ложился, сначала чувствуя под собой твердые комки глины, а потом мягкое, разливающееся по телу тепло солнца, греющего сквозь кудрявую листву виноградных лоз; листья загорались в его лучах, и мне казалось, что они, того и гляди, почернеют и свернутся.

Так я пролежал много дней. Мамина мотыга сначала позвякивала в крайнем ряду, потом мелькала рядом — при каждом ударе в стороны отлетали мелкие, облепленные глиной камешки, — и, наконец, звук ее затихал где-то на другом конце виноградника. Когда созрела росшая на меже черешня (на стволе ее засохли следы грязи: видно, в прошлом году кто-то лазил на нее во время дождя), сквозь ее листву на меня стали падать оброненные дроздами косточки. Черная шерстяная шаль, которой была замотана моя грудь, порыжела на солнце, стала рваться, а кашель не проходил.

Тогда мама решила отвезти, меня в Лопушанский монастырь: может, исцеление придет оттуда.

* * *

Я упомянул обо всем этом потому, что в монастыре я впервые увидел Савестию с послушником. Как-то вечером я лежал в телеге неподалеку от монастырской ограды; в темном небе, исчерченном полетом летучих мышей, качался, задевая верхушки старых деревьев, колокольный звон, зовущий к вечерне. Они прошли мимо нашей телеги — под ручку, весело разговаривая. Одна из буйволиц резко повернула морду в их сторону, недоуздок натянулся, ярмо заскребло по траве, и острый рог чуть не задел Савестию. Савестия была маленького роста, в белой косынке, отделанной по краю бисерной бахромой, — бисеринки покачивались, обрамляя ее лицо, густо усыпанное веснушками. Особенно много веснушек скопилось вокруг носа и глаз, и они были того же цвета, что и зрачки.

— Бесстыжая! — сказала мама, глядя на Савестию. — Хоть бы уж уезжала туда, где нет людей!..

Я не понимал, отчего мама так сердится на Савестию, — она была нашей соседкой, часто заходила к нам поболтать или за бастурмой, которую мой отчим давал с большой неохотой, отрезая кусок пожирней или пожилистей. «Илия любит печеную на углях бастурму», — говорила Савестия, берясь за ручку двери. «И с фасолью неплохо, только надо побольше положить мяты…» — вторила ей мама и, шлепая старыми калошами, провожала гостью до ворот.

Крестьяне разожгли костер позади нашей телеги. Я, закутавшись в полстину, слушал, как он разгорается. Сначала запахло травой — это появились первые язычки пламени, затем послышался треск — на угли бросили ветви с сухими листьями, и по ним стали бегать огоньки. Потом я уловил протяжный писк — это положили в огонь сырое полено. Я представлял себе, как в том месте, где древесину рассек топор, вздуваясь пузырями, кудрявится густая пена. Перекрывая треск костра, послышался голос мамы:

— Мы приехали исцеления искать… шутка ли, гонять буйволиц в такую даль, а эта…

— Не кори бабу, — вмешался мужской голос, до странности напоминающий писк сырого полена. — Что же ей, все время крутиться возле своего паралитика, смотреть, как он трясется, и стирать его вонючие портки? Кому он нужен?

— Не нужен, значит! Небось, когда он здоровым был и денежки у него водились — те, что он из Америки привез, — когда он холил ее и лелеял, тогда все хорошо было? — обрезала его мама.

— Тогда хорошо! Деньги делают человека веселым и сильным, — помешивая в костре, сказал мужик с тонким голосом, прервав на минуту писк мокрого полена. — Но что поделаешь, случилось несчастье! Пот ты, молодая баба, — он, видно, повернулся лицом к маме, — что бы ты стала делать, окажись у тебя дома такая животина? Он ведь только ест и спит, не может даже ширинку застегнуть… Я уж не говорю про другое… Да будь он золотой, ты б все равно за ворота глядела… Недаром цыгане говорят: «Распряги кобылку — к полю поскачет, лиши бабу мужика — по любви заплачет».

— Плетка по ней плачет! Плетка! — упорствовала мама. — Вон моя сестра, в двадцать лет вышла за Мирчо, учителя — может, вы его знали? Хороший был парень, а хворый, все кашлял. Доктора ему велели сплевывать в бутылочку, плоскую такую, видно специально для этого приспособленную. Он носил ее в кармане и закручивал алюминиевой крышечкой. — Мама на секунду замолкла, наверно, ее обожгла мысль, что я тоже кашляю, но потом продолжала: — Помню, апрель, яблони цветут, а мы его хороним… Осталась моя сестра вдовой, женщина — красавица, какие только мужики к ней не сватались, один, помощник податного, так тот со слезами умолял ее стать его женой. А она — нет и нет! «У меня, говорит, ребенок, не хочу, чтобы он из милости в чужом доме жил…» Так и осталась одна. По сию пору…

— Ну и что с того? Думаешь, когда святой Петр пойдет ворота отпирать, он ее в рай пустит? Нет! Подмигнет старик и скажет: «Ступай-ка ты, молодка, в пекло, пусть тебя дьяволы в смоле варят, потому как была ты глупее, чем следует…»

— Зачем же оскорблять! — возмутилась мама.

— Ладно, ладно, знаю я, чего вы все стоите! — снова запищал он голосом полена. — Баба, она не может с чужим мужиком не спутаться! Десятью веревками свяжи, она все равно их порвет и наставит рога. Да думаешь, те, что нарисованы на иконах, лучше? Просто они хитрее были и все в тайне держали… А этому бородатому — (он, наверно, имел в виду послушника) — повезло. Пусть и он, бедняга, бабу пощупает.

Костер угасал. Не слышно было ни звука, только над слипавшимися веками время от времени проплывал дымок — а может, то был дух догорающего костра — и таял в августовском небе.

* * *

Магдалена мечтала записаться в школу домоводства, где уже учились некоторые ее подруги. Теперь они приезжали в село по субботам — чистенькие, подтянутые, в белых крахмальных воротничках, которые позволяли шеям гордо держать девичьи головки. Береты кокетливо сидели на каштановых кудрях, и высокие каблуки подчеркивали неуклюжесть походки. Девушки осторожно ступали по земле и морщились, глядя на грязь, пачкавшую их лаковые туфельки, — они привыкли к гладким и чистым, как стекло, городским тротуарам. По воскресеньям они сидели дома, избегая общаться даже с самыми близкими когда-то подругами, которые теперь казались им глупыми. О чем с ними говорить? О том, как выращивать кукурузу, перешивать старые платья? Или, может быть, об учителе, который сватался к портнихе Филонке, но та ему отказала, сказав, что дождется подходящей партии, даже если ей придется ждать до шестидесяти. И с Магдаленой поболтать у них тоже не было времени. Встречая ее на улице, они останавливались лишь на минуту, чтобы пообещать в следующий раз дать какой-нибудь полезный совет (например, как испечь торт или сделать плойки горячими щипцами). Потом они отходили, гордо подняв головы с высокими прическами, густо утыканными шпильками, и оборачивались лишь для того, чтобы посмотреть, как Магдалена, обиженная, спешит домой и ее старенькая юбчонка качается над икрами, такими толстыми в грубых шерстяных чулках.

Крахмальный воротничок так никогда и не коснулся короткой шеи Магдалены. Она так и осталась жить дома, слушать надрывный кашель отца, стирать его залатанную одежду, брезгливо отворачиваясь от вонючего корыта, стряпать обеды; в полдень, усадив старика на скамью перед домом, она бежала в огород, чтобы разрыхлить землю на грядах с помидорами и набить колючек в кротовые норы — кроты грызли корни перца. Вечером, когда она возвращалась, в доме было пусто — мать из монастыря еще не вернулась, а отец, как всегда, сидел на скамейке, постукивая тростью, и не догадывался, что давно пора домой. Она хватала его под руку и тащила к воротам, а он заплетался ногами и чуть не падал; протащив отца через двор, она вталкивала его на порог и захлопывала за собой дверь.

Наступала долгая ночь. Старик время от времени стонал в своей постели, измятой, продавленной его грузным телом, смотрел в потолок, где ему была знакома каждая трещинка, каждая соломинка, попавшая в штукатурку, каждая паутинка, и ждал утра.

А Магдалена поскрипывала кроватью в другой комнате. «Не спит, видно, обо мне тревожится», — думал Американец, прислушиваясь (болезнь особенно обострила его слух). Он слышал, как дочь надевала туфли и, шлепая задниками, выходила на улицу, ее подолгу не было, потом она возвращалась и, заперев входную дверь на щеколду, начинала раздеваться. Он различал все звуки: вот девушка снимает блузку, вот расстегивает молнию на юбке и грубая ткань с легким шуршаньем соскальзывает с бедер… Наконец, подпрыгнув, Магдалена всей тяжестью падала на кровать — ей было радостно, — железная сетка звенела еще мгновение, а затем все стихало…

* * *

В это время в нашем селе появился курсант военного училища, родственник Филонки. Он, по словам Филонки, приехал потому, что его родное село затопил, разлившись, Дунай и теперь в доме свободно плавали сомы, огромные, как кросна.

Курсант ходил по улицам, стройный, подтянутый, плавно покачивая плечами. Форма сидела на нем ладно, чистая, отутюженная, хорошо пригнанная, а сапоги скрипели. Вокруг гостя распространялся запах гуталина и дубленой кожи. Филонка по целым дням держала его при себе в мастерской и, распутывая забившиеся в челнок нитки, рассказывала деревенские истории, которые его совсем не интересовали. Она заставляла братца вытаскивать наметку из платьев и юбок, лежавших на лавке под окном, чистить и смазывать старую швейную машину, всю покрытую пухлявым серым ворсом.

Как-то в мастерскую пришла Магдалена, она принесла завернутый в газету кусок ситца. Филонка познакомила ее со своим гостем. Курсант, щелкнув каблуками, поклонился и пожал девушке руку. Он чувствовал себя неловко оттого, что куртка его облеплена нитками.

Когда Магдалена ушла (в окно было видно, как она энергично шагает и ее высокая грудь колышется под блузкой), гость сказал: «Люблю маленьких, пухленьких женщин…» и многозначительно потер подбородок.

В тот же вечер он встретился с Магдаленой. Они допоздна гуляли по темным улицам. Он держал девушку под руку и понимал, что нравится ей, — сначала она вроде бы противилась и обиженно вырывала руку (он знал, что все женщины с этого начинают), а потом подчинилась. Когда он обнял ее, она затихла, прислушивалась, как скрипит его ремень. Курсант повел ее за околицу — там они могли бы остаться одни и предаться ласкам. Над их головами шумели кроны старых орехов, заслоняя собою небо, и слышно было, как темные листья сцеживают на землю крупные капли иссякшего дождя.

Но Магдалена сказала:

— Здесь мокро, пошли обратно… Если не хочешь спать, можно зайти ко мне… Дома никого нет.

А я в тот вечер сидел на пороге шалаша и смотрел в костер. Ветер раздувал огонь в угасающей лозе, ее стебли серели, как куриные кости, и на мое лицо садились серебристые хлопья пепла. Я думал о Магдалене, и мне казалось, что тепло костра и свет звезд — в августе они теплые и прозрачные — несут в себе ласку ее тела. Лесной Царь готовился ко сну. Уже лежа, он плечом разравнивал солому, которой был устлан шалаш, и его ступни, перед тем как спрятаться под рваное одеяло, радовались последнему теплу засыпающего костра. Я смотрел на тропу, она обрывалась в двух шагах — лишь на столько хватало света костра, — а дальше был сплошной мрак, и песня сверчков, нескончаемый скрежет железа о железо. Я думал о субботе, когда я наконец сяду на скамейку перед домом Магдалены и, услыхав, как она подкрадывается, сделаю вид, что ничего не вижу и не слышу, а Магдалена закроет мне глаза ладонями и скажет: «Угадай кто!»

Я не знал, что в этот самый час, когда Лесной Царь отходил ко сну (он надвинул на глаза фуражку, в ее козырьке всегда отражалось небо), незнакомый мне мужчина вешает фуражку на один из оловянных шаров, украшающих спинку кровати в доме Магдалены. Вот он расстегнул солдатский ремень и, не снимая сапог (в незнакомом доме всякое может случиться), шаря в темноте руками и приседая, чтобы приглушить скрип подметок, направляется к разобранной постели, где Магдалена, сидя, стягивает блузку — белесое пятно у стены вытягивается и перемещается, — и до мужчины доносится легкий запах пота и плоти…

* * *

Через неделю вагон третьего класса, хлопая на каждом повороте незакрытой дверью в туалет, увозил курсанта все дальше и дальше от села…

Состав проносился мимо переездов, у которых, запружив дорогу, ждали телеги — волы жмурились от яркого света проносящихся окон, — и останавливался на маленьких станциях. В вагон садились новобранцы с бритыми головами — у каждого в руке был деревянный сундучок — и крестьяне, везущие гусей с перепончатыми оранжевыми лапами, гуси наполнили вагон запахом тины и мокрых перьев.

Курсант поднял воротник, закрыл лицо отворотом шинели и попробовал было заснуть, но один гусь все время копошился у него в ногах и гоготал, а когда он, укачиваемый поездом, погрузился наконец в дремоту, сидящий напротив пассажир зашелся мучительным кашлем. Курсант отогнул отворот шинели и огляделся — он увидел, что это кашляет во сне крестьянин, уже старый человек, со шрамом на лбу.

Такой же надсадный кашель он услыхал в тот вечер, когда Магдалена пригласила его к себе. Этот кашель донесся из соседней комнаты, затем раздался скрип (какой-то человек пытался встать с кровати) и стук палки.

— Кто-то идет!

— Отец. Он болен.

— Он может войти!

— Нет, он парализован…

Шаги приближались так медленно, словно больной с неимоверным трудом отрывал ноги от пола. Он услыхал, что в комнате Магдалены посторонний человек, понял, что случилось, и теперь в его постукивании было что-то жалобно-молящее и предостерегающее…

Дверь туалета хлопала, купе наполнялось едким дымом и сажей (состав пролетал через тоннель, и стук колес становился нестерпимым), гуси, загнанные под скамейку, тревожно топотали оранжевыми лапами…

В ту ночь парализованный попытался открыть дверь. Ручка дернулась, и петли скрипнули. Курсант метнулся с кровати и первым делом схватил фуражку, выронил ее, и козырек громко щелкнул об пол.

— Подожди! — сказала Магдалена и медленно слезла с кровати. Железная сетка скрипела, в темноте белели голые плечи. Она подошла к двери и резко рванула ее на себя. Человек, стоявший по ту сторону, сделал несколько неверных шагов и чуть не упал.

— Входи, входи! — сказала, поджав губы, Магдалена. — Подслушиваешь? Следишь! Что я вам? Долго еще мучить будете? Все у меня отняли, растоптали! — Она перешла на крик. — Шляйтесь по своим монастырям, делайте что хотите, только меня оставьте в покое!..

Старик шевелился в темноте, опираясь о косяк двери.

Магдалена прошла мимо него в другую комнату и через минуту вернулась, прикрывая ладонью мерцающее прозрачное пламя свечи.

— Гляди, гляди хорошенько! — обернулась она к отцу. Пламя освещало его снизу, очерчивая измятый ворот рубашки, мясистый, словно отекший, подбородок и надбровные дуги, все остальное сливалось с темнотой. — Вот кровать… раскрытая, а вот и я… еще молодая… дайте же мне пожить! — Язычок пламени съеживался от ее дыхания и отбрасывал неверный свет ей на плечи. — Ну что, все видел, все узнал? Хочешь и на него посмотреть? — Гость, забившийся в угол, бледный и перепуганный, поднял руку, заслоняя лицо. Свет свечи скользнул по его сапогам и остановился на выпуклом, как лесной орех, золотом перстне с монограммой.

Старик стоял в дверном проеме, словно смертельная обида и тьма августовской ночи намертво прилепили его к порогу.

Курсант рывком сдернул ремень со стула, стул с грохотом опрокинулся, а он выбежал на улицу потрясенный.

Поезд стоял. В паровоз накачивали воду. Пенясь, она текла по черному тулову и дымилась, прикасаясь к раскаленным цилиндрам и трубам. Над огромными чинарами занимался рассвет. Под скамьей, разбуженные утром, гоготали гуси.

Взглянув на вокзальные часы, курсант подумал, что до места осталось каких-то тридцать минут. Там его ждут однокашники. Он вспомнил, что они договорились, вернувшись из отпуска, рассказать о всех своих любовных приключениях, и представил, как они будут изощряться в выдумках.

Только он один будет молчать. Он не станет рассказывать им о девичьей трагедии.

* * *

Через много лет я снова вернусь в село. Мне навстречу будут ехать грузовики, везущие старые, законченные балки, те самые балки, которые в годы моей юности слушали, как ночью, будя уснувших домочадцев, на черепичную крышу падают спелые яблоки, как по двору идет припоздавший человек и его шаги, обшарив дорожку, затихают на каменных ступенях. На балках будут сидеть люди, мои односельчане, такие же старые и молчаливые, как останки их домов. Они так долго прожили вместе, что почти сроднились — люди и вещи часто отдают друг другу частицу самих себя. Теперь они переселятся в новые кварталы на окраине ближайшего городка и за их окнами, куда ни глянь, будет выситься, тревожа сердце, огромная дамба водохранилища.

Село смолкнет, припадет к земле, чтобы проститься о корнями деревьев, над которыми скоро занесут топор. Воспоминания о веснах, наполненных буйным цветением персиковых садов и шумом крыльев прилетевших аистов, будут бродить вокруг разрушенных домов, от которых остались лишь ступени каменных лестниц, одиноко торчащих над развалинами, — теперь они ведут не в теплые сени, а в пустоту серого неба.

Таким будет этот уголок земли, где я когда-то, растопырив ручонки, сделал первые в своей жизни шаги и, ухватившись за спинку кровати, повернув к окну наполненные слезами и страхом глаза, увидал, как ко мне тянет руки цветущее дерево… и смеется так громко, что стекла звенят…

Я пойду по опустевшему селу, и те немногие из моих односельчан, чьи дома еще не снесены, меня не узнают — я не был здесь уже много лет — и на мое приветствие ответят лишь коротким кивком. Я буду идти и удивляться, как много всего сохранилось в моей памяти: вот я чувствую запах белых лилий, цветших в нашем саду четверть века тому назад, слышу, как мама гремит чистой посудой и вилка, выскользнув из ее мокрых рук, со звоном падает на пол… Где этот пол? Передо мной лишь большие камни, служившие когда-то фундаментом отчего дома, из щели торчит соломенная шляпа с полями — возможно, я носил ее в детстве. На одном камне, приподнявшись на передних лапках, сидит серая ящерица, тоже словно высеченная из камня. Она дышит, и ее беленькая грудка легонько колышется.

И тогда я увижу, что по крутой улочке, со стороны мельницы, идут люди. Длинные, как палаши, листья дикого ореха, этого полновластного хозяина запустелых мест, будут мешать мне разглядеть их лица, но я замечу, что на людях черные одежды. А когда они начнут подниматься в гору и листья ореха отстранятся, чтобы пропустить их на шоссе, я пойму, что это похоронная процессия, и сниму шапку. Во главе процессии, единственная одетая во все белое, будет идти молоденькая девушка с цветущим саженцем — цветы на нем уже увяли, и свежими кажутся лишь привязанные к веткам серебряные лепты. Девушка замедляет шаги, а саженец в ее руках, трясущихся от плача, вспыхивает и разгорается…

Я увижу головы волов с длинными рогами (на рога будут повязаны шелковые платки, точно так, как их повязывают в свадебный день), а за телегой с гробом — женщину (страдания согнули ее плечи, а черный платок почти закрывает лицо), и я, вглядевшись, узнаю Магдалену. Я встречусь с ней взглядом, и мои глаза затуманятся слезами. Шелковые платки будут развеваться над рогами волов и, преломляясь в моих слезах, вытягиваться и сливаться с облаками. Рядом с Магдаленой будет идти ее муж, паровозный машинист, огромный в своей черной форменной шинели, и, кусая губы от горя, смотреть на зеленый саженец, который то появляется, то снова исчезает за головами волов. Он вспомнит, как бывало, по вечерам, когда он возвращался из рейсов, его маленькая дочурка вот так же, как это деревце, которое будет теперь расти, на ее могиле, пряталась за спинку кровати, чтобы потом неожиданно броситься к нему навстречу и, улыбаясь, раскрыв ручки для объятия, прижаться лицом к его черной шинели, ощущая щекой холодное прикосновение латунных пуговиц.

У меня больно защемит сердце, когда я взгляну на Магдалену, такую любимую и такую ненавистную мне когда-то женщину, принесшую мне в юности столько радости и горя. Мне будет больно за незнакомого мне человека, чьи большие ладони так измяли фуражку, что козырек ее лопнул.

И я еще раз пойму, что пережитое не уходит безвозвратно, что наступает час, когда оно снова тревожит нас и встает с мучительной реальностью, такое же живое, как эта серая ящерица, которая смотрит на меня с развалин отчего дома. Вот ее озарило солнце, и она стала золотой.

Такой я и запомню ее на всю жизнь.

Это произойдет через много лет.

А тогда я сидел на скамье, прислонясь к стене дома, и надо мной весело звенел жестяной флюгер. Магдалена все не шла. Из ее комнаты до меня доносился голос какого-то мужчины. Я напрягал слух, чтобы услышать, о чем они говорят, но смех Магдалены мешал мне, и я терял нить разговора. Я чувствовал себя брошенным, обиженным, мне хотелось яростно барабанить в дверь. Но что-то — может быть, желание сначала ее увидеть, а потом уже уйти, презрительно поджав губы, — заставляло меня сидеть и напряженно вслушиваться в сладкие шорохи за стеной, к которым в моем воображении примешивался топот лошадиных копыт — там, в сарае, в стороне от дома.

* * *

Незадолго до начала учебного года дед отправлялся в город искать мне жилье. Сначала он наносил визит своим старым дружкам — фельдфебелю, с которым во время первой мировой брал Чеган (когда у деда бывало веселое настроение, он напевал: «Чеган, Чеган, ты помнишь наше грозное ура?..»), и барышнику, у которого несколько лет назад купил белолобую буйволицу. Дом барышника, старый, с облупившейся серой штукатуркой, стоял возле городского кладбища. Дед маленькими глотками пил поднесенную хозяином алычовую водку, пахнущую немытой бочкой и ржавыми обручами, и смотрел в окно на покривившиеся, заросшие пестрым лишайником бедняцкие памятники…

На этот раз разговор с фельдфебелем кончился быстро. Свободной комнаты у него не было, и он предложил поставить для меня кровать в так называемой гостиной — рядом с буфетом, где на кружевной дорожке стояла гильза от снаряда, а в нее были воткнуты сухие кукушкины слезки. В гостиной, говорил фельдфебель, я могу читать и делать уроки, а если придут гости, должен буду перебраться в кухню. И тут же добавлял, что идет на все это только ради деда, что, не будь они однополчанами, ни о чем таком не могло быть и речи.

Дед не согласился.

А дом барышника ему не нравился: он весь пропах плесенью — когда начинались дожди, подвал заливало и в воде плавали старые корзины, куриные перья и дохлые мыши, — а поднимаясь по лестнице, можно было удариться головой о висящие у притолоки хомуты, особенно если ты был высокого роста… Да и вид на кладбище деду не нравился.

И тогда он пошел к моей старой хозяйке, Катерине, с которой уже много раз ругался из-за цены, и снова принялся торговаться.

Катерина встретила его на пороге своей пекарни, уперев руки в бока. Это была пятидесятилетняя женщина, высокая, с длинным бледным лицом — большие зеленые глаза еще больше подчеркивали его бледность, — тонкой, как у девушки, талией и крутыми широкими бедрами; бедра формой напоминали стоящую у плиты пекарскую лопату. Катерина, пропахшая дымом и кукурузной мукой, подпоясанная затвердевшим от теста передником, победоносно подступила к деду и, усмехаясь, сказала:

— Ну что, дедка? Весь город исходил и все равно ко мне вернулся? Никак, и в этом году придется потрясти твой замусоленный кошелек! Хотя, сколько его ни тряси, все равно одна мелочь сыплется… Да где ты найдешь для парня квартиру удобнее? Комнатка маленькая, но зато уютная. Цена, что ни говори, доступная, и хлеб под носом — можно в одних шлепанцах спуститься и взять каравай. А главное: живи на всем готовеньком, как в гостинице…

Дед и без нее знал все преимущества пекарского дома. Больше всего ему нравилось, что я всю зиму — а зимы в городе были морозные и снежные — не буду знать, что такое холод, потому что в пекарне круглые сутки не угасала печь. Она так согревала комнаты (их было шесть, и они находились на втором этаже, куда вела деревянная лестница), что даже в самые морозные дни января можно было в одной майке сидеть у окна и смотреть, как крутит метель, — вот она утихла, и сквозь ветки заснеженных тополей видно, как посиневшие от холода цыгане, нахлобучив кепки на самые брови, толкают засевшие в канаве дровни; лошаденка тянет изо всех сил, скользит и падает на брюхо, морда ее исчезает в густом облаке пара и уже через минуту покрывается белым инеем.

Дед все это знал. Но его выводила из себя алчность хозяйки, которая, кроме платы за наем, требовала еще, чтобы старик привез два кубометра дров: она бралась нам готовить, а варить и жарить не станешь на сальной свече! Нужно, чтобы под горшком с фасолью горело полено…

Старик беззвучно пошевелил губами (я знал, что в такие минуты он злится и посылает по матушке), но согласился и на другое утро привез в город полную телегу дубовых бревешек — совсем сырых, синих в том месте, где металл касался древесины. Это была его месть жадной Катерине. «Пусть дымят, пусть коптят ее поганую душонку!» — смеялся старик в усы, придерживая одной рукой багаж, лежавший на дровах и накрепко затянутый веревкой.

На самом верху, бренча железной сеткой, торчала моя кровать, зажатая двумя узлами с бельем и старыми половиками, выгоревшими от постоянных моих переездов с одной квартиры на другую. Ее подпирал старый деревянный сундучок с ободранными углами, где на месте стыков виден был засохший столярный клей. В этом сундучке были мои учебники и тетрадки.

Дед остановил телегу перед пекарней. Катерина сняла передник и с такой силой его встряхнула, словно собиралась разорвать на несколько лоскутов. Старик, весь погрузившись в мучное облако) почти задохнувшись в нем, принялся чихать, и через минуту я увидел, как его губы опять беззвучно шевелятся, а глаза, сузившись, смотрят на хозяйку с ненавистью и презрением. Катерина схватила сундучок, поставила его на плечо — он был тяжелый, и плечо ее наклонилось, — и серые от пыли ступени заскрипели под ее ногами. Она стала не спеша подниматься наверх, а за ней, чуть не ощупью, карабкался дед, укрепив на голове кровать, — кровать подпрыгивала при каждом его шаге, а ножки оставляли на стене глубокие кривые царапины. Старик поднял голову, чтобы посмотреть, скоро ли кончится лестница, но в ту же минуту зажмурился и начал чихать — это Катерина, взметнув юбкой и заголив ляжки, сиповатые и пористые, как сырое тесто, обдала его мучной пылью, от которой всегда щипало глаза.

Когда и другие квартиранты — общим числом одиннадцать — привезли свой багаж и возчики, дымя цигарками, скрученными из контрабандного табака, жесткого, как листья бука, начали сбрасывать у ограды дрова (они наполнили треском весь двор, особенно звонко стучали, подпрыгивая, тонкие бревешки из акации), на пороге появился муж Катерины. Он снял с головы клетчатую кепку и, чтобы стряхнуть с нее мучную пыль и паутину, несколько раз хлопнул ею по коленкам. Возчики приостановили работу, приняв этот жест за «здрасти», ответили хозяину «доброе здоровьице» и снова взялись за дрова. Хозяин не спешил надеть кепку. Его длинная, как огурец, голова, поросшая редкими рыжими волосенками, свалявшимися возле ушей и морщинистой шеи, блестела от пота. С трудом цедя слова сквозь щербатые зубы, дрожа воспаленными от дыма веками, которые, если не считать рыжеватых бачков, были единственным цветным пятном на его землистом лице с дряблой кожей, он сказал:

— Ну и хитрецы! Вам бы только сплавить эти паршивые дровишки — сырые и суковатые. Вам наплевать, как я потом их колоть буду… наплевать, что ваша ребятня будет есть недоваренную фасоль и по ночам палить так, что стекла звенят…

— Спас! — раздался зычный, перекрывающий стук дров голос Катерины. Стоя в дверях пекарни, сложив на груди измазанные тестом руки, она смотрела на мужа, качала головой и выговаривала. Возчики, увлеченные работой, ее не слышали, но муж, обряженный в костюм из грубого домотканого сукна, такого жесткого, словно он был скроен из жести, чувствовал, как эти слова свистят рядом с его ухом, и поднимал руку, чтобы от них защититься.

— Я ж тебе говорила, чтобы ты не околачивался тут! Марш в погреб! Я, что ли, буду таскать мешки и расправляться с крысами! Смотри, дождешься, пошлю тебя спать в погреб, чтобы уши тебе отгрызли!

Муж покорно направился к погребу — широкая кепка в черную и коричневую клетку покачивалась у него на макушке.

* * *

После обеда, наколов целую гору дров (руки его онемели от беспрерывно подскакивающего топора, силящегося расколоть кривые, словно отлитые из чугуна чурки), он приходил в пекарню и усаживался возле стола. Пристроившись спиной к печке, откуда тянуло приятным теплом угасающего огня, он разворачивал на столе старую газету (столешница его была сколочена из сосновых досок с янтарными прожилками, обегающими круглые сучки, и вся изъедена нижними корками бесчисленных хлебных караваев) и, засучив рукава, принимался наклеивать хлебные талончики.

Газета шелестела и размокала под жесткой кисточкой с клейстером. Клейстер густо ложился на газетный разворот; на покрытые снегом немецкие танки, проходящие по разоренным русским селам, где среди мертвых развалин торчали лишь печные трубы и журавли заброшенных колодцев. Кисточка зализывала и без того гладкую челку фюрера, снятого в своей ставке, — его энергично воздетая рука указывала путь к Волге и Кавказу, упираясь в самый заголовок газеты, а под маленькими квадратными усиками, похожими на хлебный талончик, пряталась самонадеянная усмешка. Шуршащий кончик стирал эту усмешку, и клейстер, затвердевший от теплого дыхания печи, покрывал лицо фюрера смертельной бледностью, а голову — сединой, словно он уже пережил нечто страшное и неизбежное…

Хозяин сосредоточенно наклеивал талончики, старательно пригоняя их друг к другу, словно наклеивал марки на письмо, которое во что бы то ни стало должно дойти до адресата.

Когда по утрам, отправляясь в гимназию, я спускался по лестнице с сумкой под мышкой и видел его склоненным над зелеными купончиками, мне казалось, что этот забитый человек, которого все мы считали малость тронутым, занят очень важным делом: он заклеивал желтые страницы газеты с ее военными сводками, пропитанными дымом пожарищ, и серыми фотографиями и посылал их в небытие. Среди фотографий я помню две: на одной были изображены измученные, голодные русские ребятишки (стоя босиком на снегу, они протягивали к проезжающей моторизованной части свои котелки, наполненные степным ветром и страхом), а на другой — немецкие офицеры, чисто выбритые, откормленные, в ладно сидящих новых мундирах (офицеры стояли на переднем плане, а за их спинами советские колхозники с широкими спутанными бородами, положив на землю ушанки, такие же черные, как вороньи гнезда на соседних голых березах, копали себе могилы, молча отбрасывая лопатами землю, словно рыли котлован для новой избы).

Хозяин сосредоточенно наклеивал хлебные талоны. Он посылал письмо за письмом в небытие.

Все обиды и унижения он вымещал на тараканах.

Тараканы вовсю хозяйничали в его доме. Днем они прятались в щелях дощатого пола или, притворившись сухой луковой шелухой, смирно сидели под нашими кроватями, где на разостланных газетах вяли и осыпались забытые нами гроздья винограда, привезенного родителями еще в базарный день, и валялись сморщенные виноградины — одни похожие на сухие комочки земли, другие покрытые влажным зеленым пухом плесени.

Пока было светло, тараканы сидели по темным местам, даже прятались между страниц учебников и тетрадок, а ночью, когда смолкали шаги и только из пекарни доносился стук лопаты, сажающей хлебы в печь, — лопата подрагивала в руках Катерины, помогая сырым караваям съехать на раскаленный под и улечься бок о бок со своими уже румянящимися собратьями, — они пускались в свой ночной поход. Они завладевали комнатами и коридорами, поднимались по лестнице и стенам, облепляли электрические провода, раскачивая их своим быстрым бегом, копошились в пустых мешках, сшитых из грубой оберточной бумаги, которые Катерина сваливала у входа в коридор, шуршали так монотонно и настырно, что я просыпался.

«На рассвете придет хозяин и начнется ваша трагедия», — думал я и осторожно переворачивался на другой бок, чтобы ненароком не раздавить какого-нибудь забравшегося в кровать наглеца.

И вот к пяти часам утра, когда в темном доме начинало попахивать дымом и снизу доносилось приятное потрескивание разжигаемого огня — эти звуки заставляли меня реально ощущать тепло далекого пламени, — на лестнице раздавался скрип сонных шагов, гулко звякала ручка пустого ведра, хрустели мешки в руках хозяина и по коридору разносился полный злорадства голос:

— Как бы вы, милые, ни драпали, метла все равно вас настигнет!

Она действительно их настигала, корябая по полу; я слышал бренчание жестяного совка и понимал, что, вытряхнув тараканов из мешка в ведро, хозяин теперь сметает тех, кто попытался укрыться в щелях закопченного дома, пропитавшегося запахом квашни.

Печь пылала. Хозяин заглядывал в покрытое сажей отверстие, чтобы убедиться, все ли поленья разгорелись, подталкивал длинным железным прутом те, что темнели, охваченные лишь дымом, и когда весь печной купол начинал качаться от карабкающихся по нему бликов, расчищал лопатой небольшую площадку в центре. Став неожиданно уверенным и властным, он приступал к делу.

Взяв из ведра, покрытого крышкой от кастрюли, пригоршню тараканов, он утрясал их в кулаке, словно ему приятно было чувствовать их щекочущее копошение, и, резко размахнувшись, швырял их на маленькую арену, расчищенную среди головней, покрытых коротким синим пламенем. Коричневые захватчики старого дома на мгновение замирали, словно соображая, что бы им предпринять, но раскаленный под не давал им времени на размышление, и они сначала сбивались в кучу, а потом, подскакивая, потому что кирпич жег немилосердно, приплясывая, направлялись по огражденной углями дорожке к выходу — туда, где за рыжими бачками хозяина было, как им казалось, спасение. Но он, приняв на ладонь только одного из обезумевших танцовщиков, остальных беспощадно возвращал к пылающему огню. Они выделывали еще несколько коленец, уменьшались в размере и, лопнув, исчезали.

Раскрыв ладонь, хозяин смотрел на испуганную тварь, выпускал ее осторожно на стол и говорил:

— А тебе суждено было остаться в живых. Проваливай…

Сейчас, пока не рассвело и Катерина еще спала, он был полновластным хозяином своего дома, мог быть жестоким и мстительным, но мог и великодушно прощать.

Но вскоре на лестнице раздавалось покашливание: это спускалась Катерина, на ходу сонными пальцами пытаясь застегнуть блузку, пожелтевшую — от муки и пота. Пальцы ее не слушались, и пуговица в том месте, где высокая грудь натягивала выношенный ситец, то и дело выскальзывала из рваной петли. Это покашливание заставляло хозяина отойти в угол и покорно ждать, когда жена отрывистым голосом отдаст распоряжение; оно означало, что начался длинный, трудный день.

* * *

Когда умер мой дед, два дня лил тяжелый, оглушительный дождь. Два дня старика не могли похоронить. Черепица на крыше скрипела и прогибалась под напором струй толщиной с канаты. Подвал затопило. Вода бурлила, в ней крутились старые метлы и насест с примятой соломой, плавали рваные кепки с прибившейся ржавой пеной. За окном нельзя было различить ни домов, ни улиц. Люди словно ослепли и обо в, сем, что вокруг творится, догадывались по звукам, которые носились над, казалось, потонувшим миром. Сквозь серую завесу дождя до нас долетало мычание испуганной скотины, треск вывороченных с корнем деревьев, клокотание воды, превратившей улицы в реки.

Как только дождь стал стихать, со стороны долины послышались голоса и позвякивание козьих колокольцев, залаяли собаки. Вот метнулся свет фонаря и, качаясь, стал приближаться к дому.

— Держи козленка, а то унесет! — крикнул кто-то, и по донесшемуся с улицы скрипу я понял, что отворяют наши ворота. Двор наполнился блеянием и мутным пятном овечьих спин — пятно стало уменьшаться и совсем исчезло, когда стадо загнали в хлев.

Это крестьяне, жившие в нижнем конце села, у реки, искали прибежища в домах, стоящих на холме. Пугала их быстро прибывающая вода.

На другой день после похорон я возвращался в город.

Я шел по грязной раскисшей дороге, блестевшей среди мокрых полей. Ноги мои чуть не по колено увязали в липкой глине. Казалось, что вся земля, до самой сердцевины, размякла и ждет могучего великана, который размял бы ее в своих руках и очистил от бедности и страданий, — как гончары очищают кусок глины от камешков, корней и травинок, прежде чем придать ему форму, превратить в поющий сосуд.

Когда я поднялся на вершину холма и глянул на поречье Огосты, у меня закружилась голова, а от шума, идущего от реки, чуть не подкосились ноги. Я увидел стену мутно-бурой, — красноватой воды, которая пенилась на гребне и была выше нашего дома. Угрожающе накатывая волной, она сметала все на своем пути. В ней бултыхались огромные стволы вывороченных деревьев, показывая то корни, то покореженные ветви, стремительно скользя, неслись доски. Я увидел в реке воловью упряжку. Волы пытались выкарабкаться на землю, но огромная волна настигла их на середине бывшего брода и подняла телегу. Испуганные животные задрали головы, их красивые витые рога разрезали воду лишь короткий миг, пока ярмо не развернулось и не вытолкнуло дышло, — они закружились в водовороте и исчезли навсегда.

Тревожно зазвонил колокол нашей церкви. Над дорогой висели сорванные телефонные провода, но, видно, кто-то все же сумел предупредить села о близящемся наводнении. Отозвался колокол в Боровцах. Минуту спустя уже слышался звон с колокольни в Малой Кутловице — в этом звоне было больше любопытства, чем тревоги. Забили два колокола за Веренишским перевалом. Сельские колокола искали друг друга и с трудом находили, потому что глухо грохочущая река подхватывала их голоса, крутила вместе с вывороченными деревьями, и топила в своих водовертях, но они выныривали, стряхивали грязную воду и снова устремлялись в небо — чтобы придать жуткую торжественность всему происходящему…

А по другую сторону холма под бугорком белесой земли лежал мой дед. Я жил с ним долгие годы и потому надеялся, что память моя навсегда сохранит каждую морщинку его лица, каждую складочку его одежды. Сейчас я понял, что память моя хранит только улыбку старика…

Она появлялась на его почти всегда задумчивом, бледном лице, как луч, внезапно прокравшийся из-за облака, и заставляла реденькие усы шевелиться и топорщиться. Глаза его при этом слегка щурились, кожа собиралась в морщинки, которые расходились к широким татарским скулам, а сквозь щелки век лился нежный, золотистый свет его взгляда. Этот свет, а может быть, то был просто отблеск окна, падал на лежащие на коленях большие кисти рук. Вены и сухожилия становились еще выпуклей, и я пытался по цвету пальцев, по их трещинам и ссадинам угадать цвет земли тех низин и склонов, где дед мой пахал и сеял. Этот цвет, в котором был оттенок глины, отавы и жнивья, его руки носили всю жизнь, и сколько бы он ни старался — я видел, как дед тер их песком, — он никак не мог его смыть. Дед участвовал в трех войнах. Ему приходилось переползать через стоявшие коробом, замерзшие шинели убитых товарищей при Булаире и Чаталдже. Он лежал тяжелораненый у Дойрана, и озеро, отражавшее горящий город, смешивало красные отблески с его красной кровью… Но к цвету его рук не пристал медный блеск патронов и гаубичных гильз. В них была одна только могучая власть земли.

Он был грешным человеком. Радовался вину, позволял своей руке закатить пощечину подлецу, любил крепкое словцо. Охоч он был и до чужих баб, по ночам, в глухой час, шлялся под чужими воротами, бросал бобовые зерна в окно той, что, наспех накинув одежонку (случалось, то была рубаха мужа, уехавшего на мельницу), бежала с ним под предательский лай собак, чтобы подарить ему свою любовь где-нибудь за околицей под старым орехом или здесь же у плетня, который скрипел от их жарких ласк.

Это был грешный человек, но в делах его было что-то возвышенное. Он не отрекся ни от чего земного: безропотно прошел через страдания и не шалел от радости, ибо знал, что все в жизни мимолетно.

Мой дед лежал теперь под белесым бугорком земли по ту сторону холма. Ничего не слышал, ни о чем не тревожился. А над ним, скользя в мокром воздухе, носился звон колоколов всего поречья. Река тщетно пыталась его заглушить. Одолев ее, он торжествовал в непогожем небе.

И мне казалось, это был не сигнал бедствия, а литургия по душе старого человека, о котором вскоре не вспомнит даже полынь на его могиле.

* * *

Я спустился с холма, миновал каракачанские выселки и уже у переезда увидел, что вся железнодорожная ветка затоплена. Виден был только шлагбаум, шатавшийся под напором воды. Железнодорожный состав, по колеса затопленный, поскрипывая, ретировался к станции, за окнами не было видно ни души, паровоз свистел, тонкая струйка пара перышком покачивалась среди тополей, и колеса, вертясь, взбивали пену.

Я вспомнил, как однажды по дороге в город дед остановил телегу у переезда. Буйволы наклонили морды к земле и принялись щипать чахлую травку, росшую на склоне-насыпи, — от их дыхания в стороны разлетался пух от одуванчиков. Дед поднялся к переезду, подмигнул мне (я не понял, чего это он) и повернулся к домам, стоявшим у самого полотна, — их было пять, все приземистые, одноэтажные, с неогороженными дворами; за домами на поляне высились сложенные в стога срубленные дубовые ветки, предназначавшиеся на корм скоту; в стороне под навесом помахивал хвостом старый коняга, светло-серый, словно присыпанный пеплом.

Дед оперся о деревянный шлагбаум, откашлялся и крикнул:

— Иван, эй, Иван! Где ты?

Скрипнула дверь первого дома — того, что стоял ближе всех к переезду, показалась баба в мокром переднике (с рук ее втекала мыльная пена) и сказала:

— Ивана надобно? Нет его. Уехал на кузню в Малую Кутловицу…

Тут же отворилось окно соседнего дома. Из него выглянул мальчишка с таким количеством веснушек, что мне подумалось: дунь ему в лицо, и они разлетятся, как пух одуванчиков, который кружит сейчас вокруг морд буйволов.

— Дядя Иван лежит, — сказал мальчик. — Он ногу вывихнул. Иди, у нас нет собаки…

Из погреба третьего дома вышла высокая костлявая старуха, она держала в руках котел с крашеной шерстью. Котел, только что снятый с огня, дымился, шерсть была красная, и пар тоже красный.

— Какой тебе нужен Иван — большой или маленький?

— Оба, — крикнул дед.

— Поехали за песком на реку…

Перед четвертым домом играли двое мальчуганов — видно, близнецы. Краснощекие, курносые, они были так похожи друг на друга, что отличить их можно было только по лямке на штанах. У одного она была желтая и тянулась от левого бока к правому плечу, а у другого красная и болталась незастегнутой. Услыхав голос деда, они выжидающе обернулись в нашу сторону.

— Ванка и Иванчо, кто из вас знает, где ваш дядя Иван?

— Ушел в солдаты! — ответили близнецы в один голос.

Из пятого дома никто не вышел. Но я был уверен, что и в этом, последнем доме Иванова хутора, приютившемся в балке возле самой железнодорожной насыпи, был свой Иван.

— Передайте всем Иванам привет от меня и моего внука! — крикнул дед. — В другой раз, как буду посвободнее, непременно заверну, чтобы выкурить по цигарке.

Он повернул ко мне улыбающееся лицо — дед был доволен, что его шутка удалась, — натянул недоуздок и, с трудом оторвав от травы широкие влажные морды буйволов, степенно зашагал по пыльной дороге…

Сейчас Иванов хутор был затоплен. Вода плескалась под самыми стрехами: лизнет край крыши — и черепичные чешуйки соскальзывают в ее муть, оголяя решетник, увешенный связками желтой кукурузы. На стоге из срубленных дубовых веток, верхушка которого едва показывалась из воды, стоял медно-красный петух, он хлопал крыльями — крылья вспыхивали при каждом взмахе — и кукарекал протяжно и хрипло.

Успел ли вернуться из кузни Иван и где застало его наводнение? Из какого окна выглядывает сейчас мальчик с веснушками? Получили ли близнецы письмо от своего дяди Ивана или он еще пишет его, слюня огрызок химического карандаша где-нибудь в далекой казарме? А может быть, их лямки — желтая и красная — запутались где-нибудь среди веток прибрежных ракит?

Никто не мог мне ответить. Обезумевший петух все кукарекал, не замечая, что вода уже раскачивает стог, готовясь его унести.

* * *

Дом моего отчима, куда я переехал после смерти деда, стоял возле школы. Двор его был с трех сторон окружен дорогами, и казалось, у него есть вторая ограда — из непрерывного скрипа и стука тележных колес. Дом был двухэтажный. Первый этаж служил подсобным помещением. Там на стенах висели уздечки и потрескавшиеся почерневшие хомуты, связки железных обручей от рассохшихся бочек, старая одежда, серпы. На деревянных помостах лежали бочки; на их покатых боках акцизные мелом выводили свои многочисленные подсчеты. Под бочками стояли миски, доверху наполненные вином — из кранов капало, — и в них плавали винные мушки.

Второй этаж всеми окнами глядел на горы — их хребты, синие и величественные, до половины заслоняли, восточную часть неба; они тянулись на юг вдоль горизонта и, достигнув запада, снижались, тонули в легкой дымке, чтобы, коснувшись вод Дуная, совсем исчезнуть. На этом этаже помещались три комнаты и коридор, расширявшийся в глубине, там, где стоял очаг. Над очагом поднимался дымоход, похожий на старинный пчелиный улей. Пол в коридоре был из кирпичей — они были так сильно обожжены, что приобрели фиолетовый оттенок. На каждом кирпиче, истертом ногами многочисленных, живших здесь домочадцев, виднелась надпись «Брусарци» — клеймо фабрики.

Мое первое воспоминание об этом доме связано с канарейкой.

Когда я впервые попал сюда и мама повела меня в комнату, где я должен был оставить свои вещички — несколько рубашек и стопку книг, — я увидел в углу коридора, возле дымохода, птичью клетку, сплетенную из тонкой проволоки. В ней прыгала маленькая желтая птичка, она то раскачивалась на железной петельке, заменявшей ей качели, то подпрыгивала, ударяясь крылышками о стены своей тюрьмы, и пела пискливую песенку.

Я уже видел клетки с канарейками в городских парикмахерских. Раньше, когда я слушал, как они поют, беспечно прыгая над головами мужчин, сидящих с намыленными физиономиями, мне казалось, что это легкомысленные птахи, которые, прожив много лет рядом с болтливыми коллегами Фигаро, наслушавшись их анекдотов, переняли и их веселый нрав.

Эта канарейка была совсем другой. В ее песне, в резких взмахах крылышек, от которых раскачивалась клетка, я слышал отчаяние и обреченность. Клетка с канарейкой висела в самом углу, откуда были видны лишь темный полукруг очага, покрытый холодным пеплом, и дверной проем в конце коридора, наполовину заслоненный плитняковой крышей соседнего хлева. Я решил, что, если клетку перевесить к окну, птичка оживится.

После полудня, когда мама была занята хозяйством, я снял проволочный домик с гвоздя и перенес его в комнату, где были сложены мои вещички. Но случилось непредвиденное: когда я, приколотив гвоздь возле окна, спрыгнул со стула и взялся за клетку, канарейка вдруг выскользнула в узкую щель — видно, я нечаянно рукавом приоткрыл дверцу клетки, — неумело вспорхнула, как это делают неоперившиеся воробьи, когда впервые покинут гнездо, и, ударившись о косяк двери, вылетела в коридор. Я бросился ее ловить. Светлым зайчиком — словно кто-то поиграл карманным зеркальцем — она мелькнула в темном углу, там, где раньше висела ее клетка, и устремилась к дымоходу. Я замахнулся шапкой, воздушная струя сбила канарейку, и она упала на пол. В ту же секунду откуда-то выскочила кошка, и из лап ее полетели желтые перья.

Что теперь будет?

Вернулась со двора мама, поняла, что я натворил, и, побледнев, сказала:

— Повесь клетку на место и ни слова. Когда он вернется, нам несдобровать. Он всех нас убьет из-за этой канарейки… Хотя, кто знает, может, она сама открыла клетку и вылетела. Кто видел?..

Он въехал во двор верхом на коне, пнул ногой створки ворот, и они, тягуче скрипя, широко перед ним растворились. Тяжело спустившись с седла, поразмял ноги, затекшие от долгой езды, подал маме узду и наклонился, застегивая ремешки сандалий.

Мама отвела коня в стойло, привязала уздечку к большому кольцу, ввинченному в толстую балку, и подбросила в ясли люцерну. Конь сначала уткнулся длинной мордой в серые стебли (они взметались, когда он фыркал), а потом, постукивая копытом, чтобы отогнать докучливую муху, повернул голову и долгим ржаньем проводил маму до самого дома. Но мама не спешила войти. Она заглянула в сарай, где был куриный насест, взяла оттуда два яйца и попыталась прогнать с телеги петуха — он провел на ней всю ночь и сильно нагадил, на боковине виднелись потеки, похожие на засохшую известку. Петух подождал, пока мама отойдет, и снова взлетел на телегу.

Когда тот, который должен был нас убить из-за канарейки, направился к дому, мама пошла следом. Я смотрел из коридора, как он приближается, очерченный рамкой дверного проема. Это был высокий (мама едва доходила ему до плеча), осанистый человек с крупной квадратной головой и коротко стриженными волосами — только на затылке у него был длинный каштановый чуб, точь-в-точь как у казаков. Глаза у него были водянистые, а уши — большие, оголенные бритвой, с глубокими извилинами — торчали и казались привешенными к обеим сторонам отекшего, поросшего щетиной лица, подбородок его был словно припудрен рыжим порошком.

Я видел отчима и раньше, но никогда к нему не приглядывался. На этот раз я смотрел на него не отрываясь — так смотришь на траву в том месте, где случайно выронил перочинный ножик. Раньше она казалась просто зеленым пятном, по которому равнодушно скользил твой взгляд, но теперь, раздвигая ее руками, ты замечаешь, что между острыми, тонкими стеблями лежат камешки, цветут мелкие, как бисер, голубенькие цветочки, торчат почерневшие колючки боярышника, валяется прошлогодняя листва диких яблонь, по которой ползают мураши, замечаешь, что это целый незнакомый мир, мимо которого равнодушно проходят люди.

Мне сейчас предстояло узнать хозяина этого дома, — дома, над очагом которого висела пустая клетка.

Он вошел в коридор, его крупная фигура на минуту заслонила свет, падающий из открытой двери, потом свет снова прорвался, обдав его сзади лучами, и я, смущенный, двинулся ему навстречу, чтобы поздороваться.

— Поцелуй руку… — шепнула мама.

Я наклонился, чтобы выполнить ее наказ, почувствовал запах конского пота и поводьев и увидел, что его указательный палец намного короче других — на нем не было верхней фаланги.

Отчим не взглянул на меня и ничего не сказал. Он о безразличным, усталым видом наклонился и долго пил воду из котла, висящего на деревянном крючке возле очага.

Вот он выпрямился (на бороде блестели крупные капли, стекая на грудь) и, верно, озадаченный тишиной, царящей в доме, поднял лицо к клетке. Его водянистые глаза стали стальными, розовые мешки под веками зашевелились. Но прежде чем он открыл рот и спросил, где канарейка, из соседней комнаты вышел Персифон, младший сын его брата. Этот мальчик — круглолицый, с редкими пепельными волосенками и белесыми бровями и ресницами — пришел со мной повидаться и показать купленную на ярмарке губную гармошку. Он стоял и улыбался своему дяде, ожидая, когда тот потреплет его по щеке и скажет: «Персифон, Персифон, не считай в окне ворон», а он ответит: «Я смотрел на ветку, дайте мне конфетку».

Эти стишки про мальчика со злополучным именем сочинила учительница, и все ученики знали их наизусть.

Но на этот раз дядя не произнес шутливых слов, а оглядел племянника с ног до головы. Мальчонка растерялся и так побледнел, что брови слились с белой кожей лица.

— Что ты натворил с канарейкой? — спросил в ярости отчим и притянул Персифона за рубаху. Рубаха вылезла из штанов, оголив выпуклый, как фасолина, пупок. — Это твоих рук дело?

Персифон пошевелил губами, видно хотел сказать «это не я!», но оглушительная затрещина чуть не сбила его о ног, он перевернулся волчком и остановился лицом к стене.

— Ты знаешь, откуда я ее привез, шалопут? Из самого Ксанти, из казармы! Знаешь, как я бегал с ней по вокзалу в Софии, когда началась бомбежка? А!

Мальчуган ничего не знал. Он молчал, уткнувшись лбом в стену, затылок и шея его горели от затрещины, а нестриженые волосы, слипшиеся прядями около ушей, вздрагивали при всхлипах.

— Это я, я выпустил канарейку… Я хотел повесить клетку к окну! — крикнул я отчиму, ожидая, что вот-вот прозвенит пощечина.

Но он не пошевелился.

— А тебя не спрашивают и потому молчи! — бросил он и, взяв Персифона за шиворот, понес его к выходу — босые мальчишеские пятки касались кирпичей…

Я смотрел, как отчим пересек двор, вывел коня и, привязав его к телеге, начал расчесывать спутанную гриву. «Считает он виновным Персифона или эта затрещина должна служить предупрежденьем мне, впервые в это утро перешагнувшему порог его дома?» — думал я.

* * *

В одной из комнат, светлой и просторной, застланной цветными половиками (в нее входили разувшись), висела большая фотография в ясеневой рамке, засиженной мухами. Мне кажется, она висела на этом месте с момента постройки дома, потому что пространство между рамкой и стеной было затянуто густой сетью черной паутины. С фотографии на обитателей дома глядел дородный мужчина. Он гордо, по-генеральски восседал на лошади и был одет в пастушью бурку и постолы — широкие тесемки, переплетающие онучи, доходили до самых его колен.

Это был прадед моего отчима — самый видный отпрыск старинного рода, переселившегося в эти места из северо-западной провинции. Мама говорила, что когда-то у него было более четырехсот декаров пахотной земли и огромная семья. По утрам батраки и цыгане под скрип телег и гомон голосов отправлялись обрабатывать его поля, раскинувшиеся по берегам Огосты. А в полдень сам хозяин пускался в объезд своих владений, чтобы проверить, сколько вскопано земли, сколько снопов поставлено над жнивьем. Белый конь бежал, подрагивая стройной шеей, — колосья щекотали ему брюхо. Высокая пшеница ходила волнами, стараясь затянуть его в свои омуты, и конь, весь мокрый от росы, испуганно ржал, боясь утонуть.

Цыгане первые замечали кудрявую, словно облепленную кукурузными хлопьями, папаху хозяина и принимались копать с таким усердием, что сухая земля дымилась под их мотыгами. Подъехав, хозяин натягивал поводья, приставлял ладонь к бровям и, приподнявшись на стременах, оглядывал батраков, которые стояли, опершись на мотыги, и ждали его брани. Но он молчал и только хмурил брови, что означало: «Поживей, поживей поворачивайтесь!.. Вот придет время платить, тогда посмотрите…» и, оборотившись к ближайшему цыгану, говорил: «Эй, Русто, дай кырчагу водицы глотнуть!» Брал в руки нагретый солнцем облитый глазурью глиняный кувшин, заткнутый кукурузной кочерыжкой, отливал немного и пил, жмурясь, не из носика, а из широкого горла — противная теплая вода булькала и заливала ему грудь…

Таким я представлял себе этого деревенского богатея, глядя, как мой отчим, его обедневший правнук, прилаживает седло к спине лошади, готовясь в объезд своих земель. А их было около трех гектаров — мелкие участки каменистой почвы, оставшиеся от богатых владений после многочисленных переделов. На межах его полей лежали острые, как лемехи, граничные камни — символы неколебимой власти над землей. — Когда надо было вскопать кукурузные поля, он всегда нанимал батрака-цыгана, хотя мы с мамой могли и сами управиться.

В полдень хозяин этой скудной земли появлялся со стороны лугов. Он подъезжал к нам, поскрипывая седлом, останавливал коня и, приставив ладонь к глазам, как это делал его прадед, смотрел, хорошо ли все вскопано. Взглянув на межу, он говорил: «Это мошенник Тошо Качов опять передвинул камни» и, оборотясь к цыгану, добавлял: «Эй, Манго, дай-ка кувшин!» Отлив из кувшина прямо на гриву копя — конь ржал, чувствуя приятный холодок, — отчим приподнимался на стременах и пил крупными глотками из горлышка (мама при этом морщилась: как он может пить эту цыганскую воду?). Наконец, вытерев ладонью обветренные губы, он с видом господина, который может быть великодушным даже к цыгану (не побрезговал и выпил из его кувшина!), ударял голыми пятками в бока усталой лошади и исчезал в лугах — высокая густая трава долго покачивалась за крупом его лошади.

В душе моего отчима все еще жило сознание всадника в постолах, чья выцветшая фотография висела в рамке на стене. Он унаследовал его черты: крупный череп, водянистые глаза, большие оттопыренные уши. В мире произошло множество перемен, но на его жизни они не отразились. Обеднев, он продолжал с размахом вести хозяйство, торговал лошадьми, у которых была плавная поступь и грациозно изогнутая шея, водил их к кузнецу, и тот раскаленным железом выжигал клеймо — большую букву «Л», первую букву его имени, дабы все знали, что лошадь эта принадлежит ему, и если кто задумает ее украсть, то пусть сначала крепко поразмыслит.

Этот след от раскаленного железа, после того как рана заживала, еще долго шелушился. Рыжая шерсть тщетно старалась его прикрыть — из-под нее просвечивала раскорякой предостерегающая буква «Л».

* * *

Да, отчим гордился своим конем. Была у него и трехлетняя дочь. Она родилась в благовещение, и потому назвали ее Благовесткой. Девочка очень походила на отца — его черты, огрубевшие с годами, отразились в детском личике с нежной миловидностью. Только руки у Благовестки были, как у покойной матери — кисти узенькие, прозрачные, усеянные мелкими веснушками.

Девочка росла ленивой и избалованной. Отец ей во всем потакал — он считал, что таким образом защищает ее от возможной тирании мачехи, а новую жену приучает к покорности. Благовестка до полудня валялась в постели, потом выходила во двор, босая и нечесаная, и, потягиваясь, жмурилась на солнышке; намочив ладошку под умывальником, проводила ею по еще сонному личику и, освеженная прикосновением воды, садилась завтракать. Мама ставила перед ней вареные яйца. «Сырые…» — морщилась Благовестка и отталкивала руку мачехи. Мама снова опускала яйца в кастрюльку, и они, лопнув, выпускали белок, который тотчас затвердевая в кипящей воде и становился похожим на кукурузные зерна. «Не хочу яиц! — бросала капризным топом девочка. — Завари чай!» Лицо мамы вспыхивало от гнева (она была самолюбива и не терпела, чтобы ею помыкали), но тем не менее она шла в соседнюю комнату, засовывала, руку в мешочек с шуршащим прошлогодним липовым цветом и, скованная ледяным, испытующим взглядом отчима, которого она в эту минуту ненавидела, ставила на плиту чайник.

Потом она выносила из дому мокрый детский тюфяк и клала его на ограду сохнуть — Благовестка мочилась во сне.

К вечеру тюфяк высыхал, мама вносила его в дом, чувствуя плечом тепло угасшего солнечного дня, и принималась готовить ужин. Она ошпаривала в медном котле зарезанного петуха (его дымящиеся грубые лапы угрожающе торчали кверху), ощипывала его (петушиные перья пахли насестом и трещали, когда их выдирали из крыльев и гузки) и палила под огнем. Желтая кожа корчилась, серела, и с нее капали крупные капли, от которых раскаленные угли шипели и гасли.

Когда ужин был готов, мы садились за стол.

В тот раз мама разделывала петуха на большом эмалированном блюде — жилистое темное мясо заставляло ее то и дело брать нож — и распределяла куски. Отчиму она положила обе ноги (кожа на них полопалась и стала пористой от варки) и белое мясо, жесткое и волокнистое. Сверху она водрузила петушиную голову с зубчатым, как пила, обмякшим гребешком и наполовину отпиленным черным, словно чугунным, клювом. Себе оставила когтистые лапы, шею, топорщившуюся комлями сгоревших перышек, и ребра. Для Благовестки отломила крылья, но, решив, что этого мало, взяла немного белого мяса из миски отчима и, капая на стол желтым жиром, переложила в миску падчерицы. Мне досталась спина, сверху покрытая пупырчатой кожей, а снизу, у ребер, облепленная двумя кусочками легких, похожими на губку, которой в школе стирают мел с доски.

Никто из нас не притронулся к еде, пока не начал хозяин. Вот он взял петушиную голову, и мягкий мясистый гребень зашевелился у него в пальцах, мы тоже склонились над мисками, но его строгий взгляд заставил нас положить вилки.

— Разве так готовят! — нахмурив брови, сказал отчим. — Совсем безвкусно, мясо все выварилось в кипятке. Тебе что, в голову не приходит положить побольше горького перца, заправить чебрецом и петрушкой?..

— Я чебрец положила, — ответила мама, — а перец побоялась… из-за ребенка.

Положила! Знаю я, как ты положила. А о ребенке нечего тревожиться, она с детства к перцу привыкла. Чего отведал при родной матери, то потом всю жизнь вкусно. Что же я теперь, по-твоему, должен к бурде привыкать?

И он неожиданно схватил свою миску и швырнул ее в угол. Мясо разлетелось в разные стороны. Кошка была тут как тут, но грохот летящих следом железных щипцов заставил ее броситься к окну и зацарапать когтями о подоконник.

Мама, растерянная и оскорбленная, вышла из-за стола. Я тоже встал.

А отчим остался сидеть как ни в чем не бывало. Он взял крыло из миски дочери, посыпал его молотым красным перцем и начал обгладывать. Второе крыло он протянул Благовестке и сказал: «Съешь, доченька, кусочек…» Потом он вытер жирные пальцы коркой хлеба и отправился спать.

На другой день, в полдень, мама как обычно вынесла мокрый тюфяк, повесила его на каменную ограду и принялась латать — тюфяк прогнил, и она пришивала к нему лоскуты от старого передника.

* * *

Как-то вечером к нам явился гость.

— Я ваш зять, переплетчик, — представился он моему отчиму и подвинул стул к очагу. — В Софии надают бомбы, воют сирены. Кто знает, цел ли мой дом! А я вот в провинции пью красное, вино и прогуливаю свой ревматизм… Мне не над чем ломать голову. Другие это делают и за меня и за вас. Хлеба нет, зато мужества хоть отбавляй. Громкие слова говорим, а дела хромают — видать, башмаки жмут…

Да, ему они и вправду жали, потому что гость наклонился, расслабил шнурки, и из его старых ботинок, пропахших потом и ваксой, показались слоновьи ноги, одинаковой толщины от колен до голени. К тому же у переплетчика был насморк, он все время хлюпал красным опухшим носом и тер его носовым платком.

Пламя очага плясало под дном сковородки, в которой мама жарила тонко нарезанные ломтики козьей бастурмы, сухие кусочки мяса шипели и выгибались, и к песне очага примешивалась птичья песенка — пронзительный свист прыгал над нашими головами и то плавно затихал, то рвался на самой высокой поте.

В углу пела новая канарейка. Я слушал ее и улыбался, вспоминая тот вечер, когда отчим привез ее из города. Он повесил клетку над очагом, но канарейка была как немая. Мы налили ей воды, насыпали проса — а она все сидела, печально глядя на нас. Тогда я заявил, что берусь вернуть ей хорошее настроение. Я был уверен, что отчим купил ее у какого-нибудь парикмахера (кто другой в городе продаст канарейку?), и поэтому, наклонившись над умывальником, хорошенько намылил лицо; слыша шипенье оседающей пены, я притащил стул и в таком виде уселся под самой клеткой. Канарейка скосила один глаз, потом другой, покрутила головкой, чтобы лучше меня рассмотреть, и принялась вдруг так прыгать и петь, что все рассмеялись.

— Из парикмахерской! — воскликнул я. — Как увидит намыленную рожу, так начинает!

— У Мустафы-брадобрея купил, — подтвердил отчим и уселся, чтобы послушать развеселившуюся птаху.

Он и сейчас сидел за столом, лицом к клетке, наливал вино в стаканы и следил глазами за прыгающим желтым бликом.

— Может, то и баловство, но люблю послушать птичью песню, радует она меня… — сказал он.

— Что другое остается человеку? — ответил переплетчик, отодвигаясь от жарко горящего очага. Стул заскрипел под его дородным телом. — Как я в детстве мечтал об электрическом фонарике, обыкновенном плоском жестяном фонарике с батарейкой! Отец все обещал купить мне его на ярмарке и все откладывал: у нас была большая семья и ему было не до фонариков. Теперь, на старости лет, я часто покупаю те игрушки, которые когда-то казались мне драгоценными сокровищами. Куплю фонарик, возьму его в руки и вижу, что это простая холодная жесть… И все же я радуюсь, выбирая его у лоточника, отвинчивая увеличительное стекло, вставляя лампочку — пусть минуту, две… но радуюсь. Тоже скажешь: ребячество!

В облике нашего гостя не было ничего ребячьего. Это был пятидесятилетний грузный мужчина. Костюм его, с широкими острыми лацканами, был сшит из английского сукна, купленного еще до войны, мелкие пуговки на сером жилете были так густо посажены, что казались ниточкой бус. Его лоб был исчерчен морщинами и благодаря лысине тянулся до самого затылка. Когда переплетчик говорил, все они приходили в движение и собирались в стопку, как лежащие на его столе страницы книг, которые он готовился переплести.

* * *

У него была небольшая мастерская в Софии, рядом с Палатой правосудия. По утрам, когда он шел в мастерскую, покручивая на пальце цепочку с ключами, ему навстречу, зажав под мышкой папки, спешили блюстители справедливости в сопровождении своих клиентов: старых крестьян в потертых бараньих шапках и городских дам в манто с большими пряжками на широких поясах, над дамами витал запах духов. Адвокаты дружески ему кивали, направляясь к железным дверям того здания, в которое входят преступность и ложь, а выходит одна лишь чистейшая правда, воскрешенная красноречием этих неутомимых радетелей.

Переплетчик садился за рабочий стол, включал электрическую плитку, чтобы разогреть клей, вдевал нитку в иглу, кривую, как рыбья кость, счищал со страниц старый клей, укладывал их стопкой друг на дружку и принимался за работу.

Дверь его мастерской, куда можно было попасть лишь через крытую галерею, по обе стороны которой размещались адвокатские конторы, как бы делила мир на две половины. С одной стороны — молчание книг, их мудрая жизнь, скрытая за толстыми переплетами. С другой — будничные человеческие страсти. Город был искалечен бомбами, но люди этого словно не замечали. Они судились из-за земли и нанесенных оскорблений, боролись за ордена и почести. Дантисты спиливали их изъеденные временем зубы и ставили коронки и мосты, которые синели во рту, словно были из жести. Те, что сумели отсудить себе землю или получить сатисфакцию, недолго торжествовали: приходил новый истец — какой-нибудь инсульт или инфаркт, — и прикованный к кровати человек, который успел обзавестись еще одним участком земли, еле шевеля побелевшими губами, умолял близких (те уже прикидывали в уме, как поделить имущество покойного), чтобы его обрядили в черный с синими полосками костюм, а на груди чтобы был орден, полученный за взятие Тутракана…

Адвокаты спешили в свои конторы, крестьяне, поплевывая на корявые, потрескавшиеся пальцы — они всю жизнь лопатили навоз и доили овец, — отсчитывали на их столах банкноты, пропахшие мышиным пометом и нищетой, а переплетчик переплетал книги. Он смотрел, как переплетный нож — эта звенящая от остроты гильотина — плавно опускается на страницы, словно приводится в исполнение приговор, и топкие обрезки, жалкие и ничтожные, как большинство человеческих деяний, топорщатся на полу, чтобы спустя какой-то час их затоптали его ботинки.

В молодости переплетчику был чужд пессимизм. Он верил в свои силы, верил, что сможет бороться со злом и его победить.

Однажды он оказался свидетелем того, как на трамвайной остановке какой-то мужчина бил женщину. Недолго думая, он соскочил с трамвая и встал перед обидчиком. Блузка на женщине висела клочьями, из-под нее виднелась зеленая комбинация, обшитая по краю рваным кружевом.

— Что вам угодно? — спросил мужчина, красный от злости.

— Не смейте бить женщину!

— Да я и тебе расквашу физиономию!

— Попробуйте…

Тот попробовал, и переплетчик отлетел в сторону, чуть не угодив на трамвайные рельсы.

Тогда вмешалась женщина.

— Шли бы своей дорогой, — сказала она. — Это наши семейные дела, что вы-то суетесь?..

Переплетчик поплелся домой с помятыми боками. А супружеская чета продолжала ругаться и таскать друг друга за волосы. На противоположной стороне тротуара останавливались прохожие. Не понимая, что происходит, заходили в зеленную лавку, покупали там пучок редиски или связку свежего чеснока и, помахивая базарными кошелками, шли себе домой.

В другой раз он получил еще один урок.

Тогда он служил разъездным торговым агентом в фирме, продающей швейные машины «Зингер». Ездил по селам Искырского ущелья, Петроханского и Брезнишского края, предлагая свой дорогой товар. Он таскался по дворам, где его облаивали дворовые собаки, и обедал в деревенских харчевнях. Там за столиками, расстелив газеты, сидели крестьяне, чистили вареные яйца (яичная скорлупа валялась на полу и хрустела под ногами) и тонкими ломтиками резали янтарно-желтый шпиг. Он смотрел на них и думал: «Неужели здесь кто-нибудь нуждается в швейных машинах такой известной марки?» — одежду из грубой домотканой шерсти, которую носили местные крестьяне, можно было шить лишь на руках, и то с помощью шила.

Приближались выборы. В одном из сел, под Петроханом, наш коммивояжер узнал, что вечером в здании школы состоится собрание, на котором будет выступать какой-то приехавший из Софии политический деятель. Он поболтался по улицам и, так как деваться было некуда, решил пойти послушать. Когда он входил, крестьяне, стоявшие у дверей, проводили его глазами — верно, приняли его за охрану — и продолжали свой разговор.

Оратор вытер лицо грубым деревенским платком (он был опытным и знал, что это произведет нужное впечатление) и начал речь. Он заговорил о том, как беден этот горный край и как он расцветет, если его особу выберут в народные представители.

— Братья горцы, Демократический сговор[4] надеется на вас, ибо, как говорится в поговорке, только горы рождают истинных мужей. Мужей, на которых мы, устремленные в вожделенное будущее, хотим опереться!

— И картошку еще родят наши горы, только ее поедает колорадский жук, — заметил кто-то.

— Пусть поедает. Мы с ним расправимся! У нас есть способ! — жестко сказал представитель Демократического сговора. — Вы его потом днем с огнем не сыщете…

«Сейчас он пообещает построить мосты или провести в эту глушь железную дорогу» — подумал, улыбаясь, коммивояжер. Но он ошибся. Оратор стал клеймить своих идейных противников. Он так распалился, что пришлось расстегнуть воротничок. Вытирая потную шею (деревенский платок нещадно царапал кожу), подавшись всем корпусом вперед, он рассекал пространство вытянутой вперед рукой. Голос его гремел:

— Господа крестьяне, вы сами знаете, что сделали те, за которых вы несколько лет тому назад так опрометчиво голосовали! Они обещали крестьянам молочные реки и кисельные берега, а, добравшись до власти, разжирели и обо всем забыли… Они разъезжали в колясках!

— И вы не станете пешком ходить! — отозвался голос того же крестьянина, чью картошку съел колорадский жук. — И у вас под задницей будут поскрипывать рессоры…

В зале засмеялись, но оратор сделал вид, будто не слышал, и продолжал:

— Их обуял разврат! Они стали сажать за государственную трапезу своих дядюшек и племянников… Народ голодал, а они ели жареных барашков!

— И вы не станете есть их сырыми! — не стерпев, гаркнул коммивояжер с заднего ряда.

Оратор прервал речь, поднял ногу, словно хотел попрать труп врага, и зловеще произнес:

— Господа, в этот зал проник противник наших идей, — противник всего самого вожделенного, к чему направлены взоры нашего многострадального и героического народа. Мы не должны оставаться к нему равнодушными, господа!.. Мне сообщили, что здесь присутствует агент тех, кто всячески стремится подорвать веру в наши благородные идеи…

Потом, при проверке, оказалось, что именно на неизвестное лицо, сидевшее в заднем ряду, и была возложена задача подорвать веру в благородные идеи представителя от Демократического сговора. Растерянный коммивояжер напрасно старался объяснить, что он действительно агент, но всего-навсего фирмы по продаже швейных машин, — местные эксперты доказали, что его документы подложные.

Он всю ночь просидел в деревенской каталажке в подвале Общинной управы, и только на другой день сторож вытолкал его взашей. Всю дорогу до самой Софии он чувствовал, как на спине его горят саднящие следы побоев, будто то была кровавая строчка гигантской швейной машины марки «Зингер».

— Иду домой, — продолжал рассказывать гость, — спина горит от побоев, и думаю: «Всегда найдутся дураки, готовые таскать каштаны из огня. Эх, Борис, Борис, и чего ты лезешь не в свое дело? Зачем обжигаешь пальцы?» И вот пришел я как-то утром в мастерскую отца, поставил стул рядом с его рабочим местом, помешал кисточкой столярный клей и сказал: «Хорошему ремеслу обучил ты меня, отец, зачем же я скитаюсь по чужим селам и дразню дворовых собак?» Разодрал я по листам старую книгу — сухой клей трещал, словно что-то ломалось в моей душе, — взял кривую иглу и принялся за работу… И так по сей день.

— Дай еще бастурмы, — сказал отчим маме.

Она жестом показала, что бастурма кончилась.

Тогда он приставил лестницу к лазу в потолке. Ни самого лаза, ни чердака не было видно — керосиновая лампа в углу у очага еле-еле светила, — и мне показалось, что хозяин дома устремил лестницу во что-то незримое и полез прямо в ночное небо. Походив по небу (шаги его слышались совсем явственно), он стал спускаться… отчим и впрямь спускался с чердака, перекладины лестницы прогибались под его тяжестью, а огромный кусок бастурмы скрипел сушеными ребрами у него под мышкой.

— Так вот и работаю уже много лет, — отпив глоток вина, сказал гость. — Сшиваю страницы книг, иногда успеваю и кое-что прочитать. «Облекаю в кожаные одежды мудрость былых времен» — как сказал один адвокат. А вечером сяду в пивном баре, закажу кружку пива, женские юбки мелькают между столиками, декольте сверкают от света лампы, горящей над стойкой, и глаза мои радуются… Ораторы произносят свои речи в селах, ругают тех, кто добрался до кости раньше их… потом придут другие и начнут поливать этих. Вертится наш безумный мир, а ради чего вся эта суета?.. Случится инфаркт, и тебя понесут ржавыми подковками вперед, прямо к вырытой яме… Многим людям — куда умнее меня! — не удалось переделать мир, так неужели же я разберусь, в чем загвоздка?

— И все же должен же кто-то навести порядок! — не согласился с ним отчим.

— Как же! Лишь еще больше разбередят раны. А у меня в руках золотое ремесло! Возьмись я одни Евангелия святого синода переплетать, и то двух жизней не хватит… Ты, может, со мной и не согласен, но я так это понимаю… так и живу. Вы себе деритесь, ломайте ребра… Простите, я не о вас говорю, — обратился он к сидящим за столом, — а я по вечерам, возвращаясь из пивного бара, буду читать ваши некрологи…

— И наши будут когда-нибудь читать, если их, конечно, напечатают, — попытался возразить отчим. Он сказал это неуверенным тоном, боясь, что по его словам гость поймет, что имеет дело с неграмотным человеком.

— Пусть читают. Они будут знать, что мы получили от жизни то, что смогли, и просто, по-человечески наслаждались земными радостями…

Керосин в лампе кончился. Фитиль коптил. Вино в стаканах густело — в нем оседал мрак поздней ночи, — и переплетчик пил глотками этот мрак, словно хотел ощутить на языке запах неба и дующего с гор ночного ветра.

Единственным светлым пятнышком была спящая канарейка. Она висела на петельке вниз головой, уцепившись тоненькими коготками за холодную проволоку своей тюрьмы…

* * *

Я уезжал с переплетчиком в Софию, чтобы продолжить там свое образование.

Решено было охать ночным поездом — мы надеялись, что в нем будет поменьше народа. Когда отчим остановил лошадь у полустанка и снял с телеги фонарь, чтобы проводить нас в зал ожидания, в его тусклом свете мы увидели целую груду корзин, узлов и оплетенных бутылей. Видно, крестьяне окрестных сел тоже сочли ночной поезд самым удобным. Теперь, слыша в темноте наши шаги, они недоумевали, как же мы все поместимся.

Остановка была короткой. В свете фонаря клубился паровозный пар, а рядом, в темноте, скрипели корзины — пассажиры толкались и напирали, — кто-то кричал: «Эй, подождите, упал кошелек!» И когда поезд, пыхтя, наконец тронулся, я обнаружил, что у меня на куртке не осталось ни одной пуговицы. Я попытался разглядеть в окно удаляющуюся телегу, но ничего не было видно. Только тусклое пятно фонаря — мне казалось, что я слышу в его свете покашливание отчима и ленивый свист уздечки, — все еще светилось в мокром поле, но и оно вскоре исчезло.

Начался бесконечный перестук колес.

Все купе были переполнены. Мой спутник попросил какую-то женщину подвинуться и взять на руки ребенка, который спал на скамье, положив голову ей на колени (у переплетчика нестерпимо ныли опухшие ноги, и ему хотелось расслабить шнурки ботинок), но она, взглянув на его пиджак из английского сукна и малиновый галстук, заколотый булавкой с зеленым камешком, сказала:

— Вы, дражайший, вагон перепутали. В первом классе для вас есть бархатные диваны, там можно разуться и лечь. Нечего было скупиться и лезть в один вагон с бедняками… Я за это место заплатила и глаза выцарапаю тому, кто попробует его занять!

— Ну и ведьма! Упаси господи, — сказал переплетчик, закрыл дверь купе, откуда шел запах мокрых постолов и нестираной шерсти, и оперся об оконную раму.

Поезд остановился на полустанке. В просвете между липами желтело здание вокзала. Стоянка затягивалась, никто не садился. Со стороны паровоза доносились приглушенные голоса. Кто-то отдал команду: «Никому не слезать! Оцепить вагоны с другой стороны!» Щебенка скрипела под энергичными шагами. Стоящие у окна пассажиры зашевелились, и их спины закрыли окно. Я не видел, что происходит на станции, но понимал, что состав оцеплен — солдатами или жандармами.

В тамбуре послышался стук кованых сапог. Дверь в коридор отворилась и, ощупывая светом фонарика полумрак, забитый кепками, платками, детскими шапочками с ушками и грубыми воротниками из пожелтевшей овчины, в вагон вошел худощавый подпоручик от жандармерии, подпоясанный светлым ремнем. Лицо у него было мальчишеское, но надвинутый на самые брови козырек придавал ему строгий вид. За ним шли двое солдат с автоматами.

— Спокойно, господа! — сказал подпоручик, стараясь, Чтобы в голосе его звучал металл. — Всем оставаться на местах и приготовить документы!

Мутное пятно фонарика ползало по мятым удостоверениям личности, пересчитывало пуговицы на пиджаках, поднималось к лицам пассажиров, задерживалось то на скулах, то на бровях и заставляло жмуриться глаза, не привыкшие к яркому свету. Но вот снаружи раздался топот, который все приближался. Люди отстранились от окна, и я увидел, что какой-то человек без шапки, низкого роста (а может быть, так только казалось, потому что он пригнулся) бежит по перрону. Когда ему оставался всего лишь шаг, чтобы вырваться из света вокзальной лампы и ускользнуть от лучей карманных фонариков, которые кружили вокруг него, как осы, грянул выстрел. Бежавший вскинул руки, словно хотел ухватиться за что-то невидимое в воздухе, но оно оказалось непрочным и не смогло выдержать тяжести его падающего тела. Спина его задымилась в том месте, куда попала пуля. Мужчина упал ничком, подол пальто, задравшегося при падении, закрыл ему голову — мне показалось, что спина его начала пылать, но то был край оранжевого свитера.

Услыхав стрельбу, поручик и солдаты выскочили из вагона.

— Верно, это тот, что бежал из Врачанской тюрьмы, — сказал стоявший рядом мужчина в пальто с большим бараньим воротником. — Коммунист. Весь округ подняли на ноги.

Состав медленно тронулся. Убитый все еще лежал на покрытом щебенкой перроне. Фонарики острыми лучами пригвоздили его раскинутые руки, и он казался распятым…

Я вспомнил о том молодом человеке, который спрыгнул с трамвая, чтобы защитить незнакомую женщину. Сейчас он, постаревший, ушедший в себя, стоял рядом со мной, и по обострившимся скулам было видно, что его мучит нестерпимая боль.

Когда свет станции остался позади и он увидел свое лицо, всеми морщинами отразившееся в черном зеркале ночи, проносящейся за окнами вагона, я услыхал, как он тихо, боясь, как бы его никто не услышал, произнес:

— Подлецы!

Может быть, из мрака на него глянули глаза того, кто верил, что сможет уничтожить зло? Не знаю. Я видел только, что стоящий рядом со мной лысый человек пытается ответить на чей-то неумолимый вопрос. Пытается — и не может найти нужных слов…

* * *

В Софию мы приехали на рассвете.

Перешли через мост с поржавевшими железными перилами. Под мостом был глубокий ров, заросший кустами акации. Он походил на канал, только на дне его были уложены рельсы, такие же ржавые, как перила моста. Ржавчина покрывала даже обычно блестящую поверхность, к которой прикасаются колеса, и я решил, что это, наверное, какая-нибудь узкоколейка, где поезда ходят редко.

Мы двинулись по улице, которая сначала шла параллельно с рвом, а потом отклонялась вправо. Миновали деревья с отсеченной кроной — рядом упала бомба. В воронке, затянутой ряской, плавала кастрюля, на ручке ее сидела лупоглазая жаба. Наконец мы остановились у трехэтажного дома. Перед парадной дверью, образуя арку, переплетались кусты мелких вьющихся роз. Бутоны еще не все распустились, и те из них, которым удалось прорвать жесткую корочку из омертвелых лепестков, прихваченных инеем, раскрыли всю свою розовую нежность, озаренную желтым сиянием тычинок.

Переплетчик прошел вперед, остановился у двери, выкрашенной в коричневый цвет с бежевыми разводами, имитирующими древесину, и принялся шарить сначала по карманам пиджака, а потом и жилета — искал ключи. Но дверь оказалась незапертой, и мы стали подниматься по лестнице. Он останавливался на каждой площадке, пока мы не добрались до третьего этажа.

Моя комната оказалась совсем маленькой. Мы втащили кровать — старую скрипучую развалюху с высокими синими спинками, в которой мне предстояло утонуть, подобно рельсам на дне глубокого рва, — стол и стул. Ни на что другое места не хватило. Я засунул чемодан под кровать, повесил пиджак на спинку стула — вешалки в комнате не было — и распахнул окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Меня обдало запахом влажной листвы — молодой тополь касался верхушкой моего окна. Сквозь почти голые ветки я увидел крышу соседнего дома — низенького, вросшего в землю. Краска на стенах облупилась от зимних морозов. За этим домиком тянулся целый ряд точно таких же. В них ютилась беднота. Это видно было по сохнущему на веревках, залатанному серому белью (его уже никаким мылом нельзя было отстирать), по драной обуви, которая стояла у порогов. Дальше, за домами, виднелись луга, побуревшие от осенних дождей; они еще зеленели в болотистых местах, и эта веселая зелень резко выделялась среди глухих меланхолических красок осени. На лугах, так же как у нас по берегам Огосты, темнели островерхие, утрамбованные дождем копны сена, а на горизонте, за копнами, повторяя их очертания, поднимались горы, у подножия желто-золотистые от листопада, а у вершин окутанные туманом. Сквозь туман проглядывала пестрота осенних красок. Краски эти норой становились яркими, порой совсем угасали: ветер то разгонял туман, и воздух становился прозрачным, то собирал его в густые клубы.

— В соседней комнате живет художник. Чудаковатый малость, но вполне приличный человек. Все эвакуируются, а он сидит в городе. Весь дом провонял его красками, — сказал переплетчик, и ноздри его мясистого красного носа расширились. Он попытался уловить неприятный запах, но лицо его осталось безразличным, и я понял, что насморк мешает ему почувствовать терпкий дух скипидара и сохнущих полотен. — Я пустил его только на год, но он вселился, и баста. А ведь я мог бы взять к себе двух, а то и трех таких, как ты, из провинции, — комната просторная, хоть на лошади езди, большие деньги нынче платят за такие комнаты; глядишь, квартиранты получали б посылки из деревни и на столе всегда были бы сливовица и бастурма — в провинции еще всего вдосталь. Я ему говорю: «И чего ты копишь эти картины? Поехал бы и продал. Тут у нас вряд ли кто-нибудь соблазнится красными деревьями и желтыми женщинами, да еще с зонтиками… А вот в провинции народ поглупее, кто знает, может, и купят!» А он смеется: «Ты об этом, дядюшка Борис, не беспокойся! Лучше подумай о крыше над головой. Потому что придет время, явится комиссия и скажет: „Просим в месячный срок освободить помещение, здесь будет открыт музей такого-то художника“. (Его, значит!) Вобьют в стены гвозди — не морщись, говорят, так оно и будет! — и повесят мои картины, а на самом видном месте — это полотно, с зонтиками… Рядом с раковиной — твоя жена всегда сердится, когда видит в ней следы краски, — прикрепят надпись: „Здесь художник мыл свои кисти!“ Может, тебя еще директором оставят, ты ведь у нас человек со связями, устроишься на такое тепленькое местечко. Будешь делиться с посетителями своими воспоминаниями обо мне и без труда зарабатывать на хлеб. Только очень тебя прошу, не выдумывай разные там истории про женщин и попойки! Обо всем рассказывай так, как было…» Смотрит он мне в глаза и смеется. Надо мной ли шутит? Над собой ли? Слушаю и никак не могу понять…

Сообщение о том, что я буду жить рядом с таким человеком, меня смутило. Еще в гимназии я знал одного художника. Он обычно рисовал скалы и сосны над горными потоками. Стены коридоров и классов нашей гимназии были увешаны этими горными пейзажами, которые отличались друг от друга только тем, что одни были в синих тонах, а в других преобладали фиолетовые. Этот художник преподавал нам рисование. Он был самоуверенным человеком и считал, что мы никогда не овладеем рисунком, если не запомним с абсолютной точностью его сентенции об искусстве, которые он, расхаживая по классу, диктовал нам медленно и внятно, а мы сосредоточенно записывали (класс наполнялся энергичным скрипом перьев), стараясь не пропустить ни единого слова. Потом он нас экзаменовал, высмеивал и ставил всем двойки, потому что никто не мог с точностью запомнить и повторить его мудрые мысли. Нас просто в дрожь кидало, когда мы вспоминали, что завтра у нас урок по рисованию.

И вот случай снова свел меня с художником — наверное, таким же чокнутым, как наш бывший учитель. Я его еще не видел, но был уверен, что знакомство будет не из приятных. Если судить по рассказам переплетчика, это тоже был самоуверенный, самовлюбленный человек, свысока глядящий на простых смертных, хотя в его шутке о музее я находил иронию и боль.

* * *

Мы встретились на другой же день в коридоре. Он выходил из узкой, как кладовка, ванной комнаты. Его худое, только что выбритое лицо с ямочками на щеках порозовело от холодной воды. Он шел, слегка покачиваясь, словно пол был скользкий. Я подумал, что, судя по походке, художник родился и вырос на побережье и с детства привык к качающимся баркасам. Но по рукам, белым и гладким, сразу было видно, что он давно не касался не только весел, но и других грубых орудий труда, которыми простые люди зарабатывают себе на хлеб.

Он посмотрел на меня, дружески улыбнулся (улыбка собрала морщинки в углах его губ) и сказал: «А, это вы — новый квартирант дядюшки Бориса? Очень приятно!» Когда он повернулся спиной, я заметил, что подтяжки под его темно-рыжим пиджаком (такой цвет бывает осенью у диких грушевых деревьев) врезаются в плечи. Он немного сутулился. В посадке его корпуса было что-то сосредоточенное, словно он наклонился к невидимому собеседнику и прислушивается к его словам.

Когда по утрам я собирался выйти на улицу, он всегда просил меня купить хлеба и помидоров, при этом долго рылся в ящиках, разыскивая талончики на хлеб. Помню, как я впервые переступил порог его комнаты. Когда я принес ему хлеб, он положил его в угол на подрамники, подвинул стул к мольберту, постелил на него кусок холста и поставил тарелку с помидорами — они горели таким ярко-оранжевым цветом, что казались нарисованными… Он ел помидоры и стряхивал с пальцев желтый сок, ел с охотой, не прибегая к ножу, жмурясь от удовольствия, так едят землекопы или рыбаки, сидящие на досках причала, покрытых липкой рыбьей чешуей, чешуя коробится и серебрится на солнце.

— Так я ел на дунайских пристанях, и хлеб там пахнул рыбой. Ел прямо в лодке, падая от усталости. Я был мальчишкой, и все мне доставляло истинное удовольствие, которое исчезает с годами, — сказал художник, приглашая меня за трапезу.

Хлеба и помидоров хватило бы нам обоим, но, глядя на многочисленные полотна, с которых на нас смотрели десятки глаз, я подумал, что, если художник вздумает пригласить всех этих людей и они возьмут хотя бы по ломтику, мне придется опять бежать в лавку. Но художник их не приглашал, и они снова занялись своим делом: сновали по берегу среди лодок, носили на плечах рыболовные снасти, в которых трепыхались отблески холмов и прибрежных ракит.

— Как видишь, я никогда не бываю один, — сказал художник, проследив за моим взглядом. — Даже ночью, когда меня посещает бессонница, мне есть с кем поговорить.

А бессонница посещала его часто. Я слышал, как по ночам в его комнате скрипят половицы. Со временем я привык к этому скрипу и стал различать, когда художник собирается работать (на другой день он все равно соскоблит краску и начнет все сначала, потому что тона, найденные при электрическом свете, будут его раздражать), а когда, поглощенный своими мыслями, просто ходит из угла в угол… Однажды, возвращаясь поздно, я увидел, как в темном окне, освещенном лишь светом уличного фонаря, движется его седая голова, похожая на облако, подхваченное ветром (волосы свободно спускаются до плеч и возле ушей темнеют старым серебром).

* * *

Его мольберт стоял посреди комнаты — деревянная тренога напоминала мне вышку из лесин, которую ставят у нас в горах, измеряя высоту над уровнем моря.

Он любил, перед тем как начать работу, выстроить вдоль стен подрамники с уже натянутым и загрунтованным холстом и, засунув руки в карманы, прохаживаться среди них, стараясь сосредоточиться.

Белое полотно будило и нем воспоминания о деревенском зимнем утре. Окна затянуты инеем, по серединке стекла мутное пятнышко — глазок, растопленный его дыханием. Со стрехи свисает длинная сосулька и звенит, перекликаясь с песенкой невидимой синички. Он спускается со ступенек родного дома (снег начал подтаивать, и ступеньки скользкие), проходит, наклонив голову, под ветками айвы, которые пригнулись от тяжести мокрого снега, и направляется в сторону холмов. Белый снег слепит глаза, и художник ищет какой-нибудь веселый цвет — сине-зеленую грудку синички или разгорающуюся при полете лимонно-желтую шейку пчелоеда, — но его окружают лишь высокие сугробы и влажные коричневые ветки, очерченные кромкой снега.

Вот слышится голос сойки, такой резкий и тревожный, что воздух колеблется и с веток на тропу сыплется снег. Сойка сидит на кизиловом кусте. Куст от ее крика вздрагивает, и из-под снега появляется кисть красных, мелких, как бусины, ягод. Освободившись от тяжести снега, куст выпрямляется и становится похож на коралловый отросток.

Рядом, за кустом, трепещет сойка. Это не птица, а дрожащий веер — он то закроется и притворится голым сучком, то с резким взмахом снова раскроется и засияет в воздухе всеми цветами радуги.

Сойка попала в силок.

Я вспоминаю, какие мы устраивали в детстве силки, чтобы поймать эту хитрую пичужку.

Мы вбивали в снег колышек где-нибудь рядом с кустом, у которого были длинные упругие ветки. В колышке просверливали дырку, через которую петлей просовывали конопляную веревку. Обоими концами мы привязывали веревку к ветке и, оттянув петлю, вставляли в нее клин, на который клали приманку — чаще всего кусочек кукурузного початка. Петлю натягивали на клин так, чтобы, когда он выпадет из дырки, ветка дернула веревку. Установив наш силок, мы прятались за кустами, поджидая жертву.

Вот сойка, привлеченная кукурузными зернышками, покружила над нашим силком, отлетела в сторонку, подождала, а потом, сделав плавный круг, села на колышек. Склонила головку, пытаясь склюнуть зернышко, но не достала. Тогда она, трепеща крылышками, повисела в воздухе и опустилась на клин. Удар клювом по приманке, клин выпал, сойка, потеряв опору, попыталась взлететь, но поздно — упругая ветка дернула веревку и та петлей затянула птичьи лапки.

На белом снегу валяются оранжевые зерна, пойманная птичка трепыхается и пищит, а мы со всех ног бросаемся к силку.

Нас радовал успех нашей мальчишеской хитрости.

А художнику нужна была яркая игра крыльев на белом снегу — на не тронутой еще белизне полотна.

Сойка трепыхалась у него в груди, пыталась клюнуть его (клюв ее был тяжелым и острым), но художник не чувствовал этого. Он брал в руки палитру, и на полотне появлялись первые цветовые мазки.

В порывистом взмахе его кисти была стремительность птичьего полета.

* * *

Жена от него ушла. Ему тогда было сорок.

Он любил ее и думал, что всю жизнь будет страдать, но годы шли, и образ ее стирался. Если бы не портреты, нарисованные когда-то в часы вдохновения, если бы не ее вещи — бусы и шпильки, — все время попадавшиеся под руку, он мог бы подолгу о ней не вспоминать.

Он упрекал себя в бесчувственности, особенно когда одиночество запирало его в четырех стенах, курил, бесцельно шагал по комнате, окутанный сигаретным дымом, который закручивал и растягивал свои спирали, думал о безвозвратно ушедших счастливых минутах жизни. Теперь ему недоставало того, что когда-то раздражало. Больше того, он испытывал в нем острую нужду. Вспоминал, например, как подчас становилась она невыносима из-за своих причуд. Мария собирала почтовые марки. Она неутомимо разыскивала их, роясь в старых альбомах с открытками. Эти выцветшие открытки с видами горных и морских курортов были отправлены очень давно. На них были марки с зелеными львами, стоявшими на задних лапах, и портретами государственных деятелей и полководцев в тесных мундирах. Часто, закончив свои изыскания в пыльных соседских архивах, она прибегала к нему, неся в длинных щипчиках маленькие кусочки бумаги с зубчиками по краям, она держала их так осторожно, будто это была бог знает какая ценность, и, наклонившись над только что начатым полотном, говорила:

— Знаешь, что я нашла? Сантим!.. Тебе известно, что это такое?

— Нет, — отвечал с досадой художник, — не известно…

— Посмотри, половина марки коричневая, а половина зеленая…

— Плохая печать… У нас всегда так — ничего не можем сделать как следует.

— Плохая печать? Да это же редкость, мой милый! Курьез!

— Если и есть курьез на земле, так это ты! — подняв глаза от палитры, усмехался художник. — Всю жизнь радуешься мелочам…

— И тебе я радуюсь. Может быть, это тоже курьез? — говорила она ласково и касалась его плеча длинными гибкими пальцами. «Такие пальцы бывают только на иконах…» — думал художник.

Она садилась рядом, стройная, окутанная вечерними сумерками; ее синее платье, цвет которого становился в полумраке еще интенсивнее, придавало ей бледность, руки, лежащие на коленях, удлинялись, тихие и опаловые, и он, глядя на нее, думал, что она — это летняя вечерняя отрада, которая ниспослана ему быстротечным временем, чтобы он мог, прикоснувшись, слиться с ней и потом навсегда отдать вечности.

Через несколько лет от ее «курьезов» ничего не останется. Они рассеются среди обычных вещей, потому что нет уже тех глаз, которые озаряли их живым блеском, превращали в сокровища; марки станут серыми, измятыми, государственные деятели и полководцы зябко съежатся в своих потрепанных мундирах.

Художник надеялся, что его иллюзии будут жить дольше. Верил, что кисти и краски спасут его от серых будней, от одиночества, которое подчас заставляло его поворачивать мольберт полотном к степе, чтобы не видеть всю эту бессмыслицу, которой он подчинил свою жизнь. Но кризис проходил. Ножом он соскабливал все, что было нарисовано, и поверх коричневых борозд засохшей краски клал новые мазки. Возникали складки синего платья, вытягивались на коленях нежные бледные руки, какие могут сохраниться лишь в памяти, а вдаль уходили деревья, унося с собой в тишину бесконечности то, что было навсегда потеряно.

Это было время, когда еще не начались бомбежки и рельсы столичного вокзала, где когда-то толпились встречающие с букетами цветов, еще не врезались в небо, сорванные со шпал, похожие на вздыбленную лошадь.

* * *

Характер у него был трудный. Выше всего он ставил свое искусство. Случалось, назовет гостей, а сам поднимется из-за стола и удалится в соседнюю комнату к своим недоконченным полотнам. Жена всячески старалась занять гостей: рассказывала веселые истории, гадала на кофейной гуще, но гости обиженно вставали, гасили в пепельнице сигареты… и в этот момент он возвращался, беспечно брал салфетку, вытирал пальцы (на салфетке оставались следы краски) и весело говорил жене: «Мария, почему у вас так скучно?» Взяв бутылку, он решительно наливал вино в рюмки, а она невольно вздрагивала: сейчас плеснет на скатерть. Но он плавным движением прерывал тоненькую струйку зарчина и, поставив бутылку, провозглашал тост. Хрусталь звенел, гости чокались, а ему казалось, что от этого звона вино становится гуще и пьяней.

— Все это время меня мучил фиолетовый цвет, — говорил он скорее себе, чем гостям. — Три дня искал… а сейчас он поет на полотне!

И он опять чокался, чтобы в хрустальном звоне уловить тот цвет, который, подсыхая, пел на его полотне.

Или в воскресный день встанет вдруг ни свет ни заря и сядет за мольберт. Пишет, соскабливает краски, ходит по комнате, шаркая домашними туфлями… А она, всю неделю ждавшая этого воскресенья, чтобы поехать на прогулку в горы, понимала, что он не в настроении, что у него не ладится с картиной. Она с тоской глядела на улицу — в этот день все люди спешили за город — и на горы: вот солнце, разорвав облако, осветило склоны. Его желтое пятно перемещается вместе с плывущим облаком, становится то матовым, то ослепительно сияющим, а исчезнув, оставляет на склоне между черными деревьями яркий осколок. Это цветущий куст кизила.

К полудню его шаги затихали, и она, тихонько открыв дверь, вносила поднос с кофе. Муж стоял посреди комнаты с кистью в вытянутой руке и был похож на фехтовальщика, готового нанести удар рапирой. Едва коснувшись — полотна, он отступал и снова примеривался к тому месту, куда кисть нанесет свой следующий удар…

Вечером, окончив работу, он взял Марию за руку и подвел к шкафу.

— Хочу, чтобы ты сегодня была очень красивая! — сказал он. — Надень свое лучшее платье.

— Которое? Фиалковое или пестрое? — спросила она, снимая платья с вешалок.

— Здесь сумерки и аромат фиалок… — пропел он строфу из старого шлягера.

Выйдя из дому, они пошли по тополиной аллее, которая тянулась вдоль трамвайной линии, тени деревьев превратили ее в гигантскую лестницу с бесконечными светлыми и темными ступенями. Смеясь и стараясь, как дети, ступать только по светлым полосам, они направились в старую корчму, окруженную высокими акациями, — там, в темной листве, спали горлицы, время от времени вскрикивая во сне.

В корчме играл цыганский оркестр.

В высоких пивных кружках шипела пена, оседая жидким янтарем, и по запотевшим граням ползли капли. Художник танцевал с Марией между столиками. Полы его расстегнутого пиджака задевали за столики и морщили салфетки. Он чувствовал, как тело Марии живет в его руках, пронизанное ритмом музыки, и ладоням казалось, что оно ускользает навсегда.

— А у меня цыганские серьги, — сказала Мария, подняв на него большие черные глаза, наполненные тишиной. — И в крови моей наверняка пылает огонь костров… Но ты меня приручил, мой милый, и я бреду за тобой, как собака за кочевой кибиткой.

Звук скрипок прервался на высокой ноте, словно проржал конь, и они вернулись к своему столику.

* * *

Он знал: если и стоит благодарить за что-нибудь природу, так это за то, что она наделила его способностью радоваться краскам, воспринимать их тончайшие оттенки. Это была радость, к которой далеко не все могли приобщиться. Его чудачества отталкивали Марию и в то же время еще больше привязывали, потому что он открывал ей тайны красоты и они, наполняя душу, становились и ее тайнами.

Он любил вечерами бродить с ней по осенним улицам, мокрым, пахнущим прелой листвой, с туманно светящимися фонарями. Ветки деревьев простирались в мглистое небо, тонкие и грациозные, а кусты, аккуратно подстриженные садовником, были похожи на женщин с пышными прическами.

— Легкомыслие, — говорил художник и сворачивал в узкую улочку, где перед домами темнели груды неубранного каменного угля, припасенного хозяевами к зиме.

Здесь деревья были совсем другие: с потрескавшейся корой, старые и кряжистые. Казалось, они не хотели тянуться вверх, чтобы не заслонить собой низкие покосившиеся домишки добруджанских беженцев, где на тонких пестрых занавесках отражались тени женщин и крупные, словно нарисованные тушью, листья бегоний. У этих деревьев постоянно отсекали нижние ветви, и на их месте оставались обрубки — круглые и узловатые, как кулаки. Но весенний сок напирал, вверх тянулись новые ветви, а пила или топор снова превращали их в обрубки.

— Почти мексиканский пейзаж! — говорил художник, разглядывая деревья со всех сторон. — Дерево, оно, как человек, мыслит и страдает.

Они подолгу бродили по темным улицам, и она чувствовала, что окрестный мрак полон жизни.

Художник поехал писать море и, взял с собой жену. Как-то шли они берегом. Им навстречу, с севера, плыла туча. Она плыла очень низко, но они, увлеченные разговором, не заметили, что близится гроза, и по склону холма стали спускаться к заливу. Земля была здесь кирпично-коричневая, засаженная виноградными лозами. Лозы состарились, горячий ветер сорвал с них листья, только кое-где виднелись засохшие гроздья винограда. Лозы тянулись до самой желтой полоски прибрежного пляжа — его лизали волны, и мокрый песок постоянно менял свой цвет.

Туча росла, устремлялась ввысь; в середине ее взбаламутилась черная мгла, а острый край, коснувшись солнца, стал прозрачным. Из-за горизонта выплыла другая туча, запахло водорослями, и вдали, где у пристани светились окнами домики, маленькие, как спичечные коробки, хлынул дождь. Это было отчетливо видно: солнце позолотило струи и они целую минуту висели в небе, словно не хотели коснуться пыльной земли. Но вот туча закрыла, солнце, и дождь, серый и стремительный, сначала погасил сияние далекого городка, а потом, рождая бесчисленные оттенки синего и зеленого, надвинулся на море. Лозы растеклись по коричневому склону, черно-синие гроздья винограда в минуту расплылись, как чернильные пятна, и растворились в общей мути.

Художник стоял, не в силах оторвать глаз от этого водоворота красок. Эта удивительная метаморфоза природы наполнила его необыкновенным счастьем.

Дождь двигался по шоссе, сокращая его и белый цвет превращая в серый. Еще мгновение — и им в лицо хлынул ливень.

Тогда на побережье еще никто не говорил о десанте, высаженном с советской подводной лодки. Бескозырка того моряка, который будет потом лежать мертвым на этом берегу, еще трепетала в воздухе своими ленточками, касаясь его щек. В них был шелест свежего ветра и не было шума волн, которые нанесут на нее песок вместе с маленькими копошащимися крабами.

* * *

Возвратившись как-то вечером из очередной поездки, художник нашел квартиру пустой. Ставя к стене полотна, он заметил, что дверь в спальню широко распахнута и там на кровати лежат две деревянные вешалки. Не было коричневого кожаного чемодана, который всегда стоял под окном. Дверь платяного шкафа была приоткрыта, и в полумраке он увидел только свои костюмы. Не было Марииных платьев, не было ее кружевных блузок с пышными рукавами и широкополых шляп, которые она так любила. Он решил, что их дом обобран, и заглянул в другую комнату, где стояли его полотна. Там все было на месте. Картины по-прежнему висели на стенах или стояли прислоненные к мольберту.

Он вернулся в спальню. Взгляд его скользнул по зеркалу. Он увидел свое лицо, серое, с глубокими морщинами, и понял, что очень устал. Хотел было опять заглянуть в шкаф, но заметил на столе письмо. Развернул его и стал читать:

«Милый

(это был почерк Марии),

я знаю, что письмо мое тебя удивит и даже, может быть, расстроит, но я хочу, чтобы ты меня понял и простил. Я ухожу с болью в сердце, но с сознанием, что не могу поступить иначе. Мы прожили вместе много лет. Я делила с тобой все твои радости и огорчения, была нужна тебе, потому что помогала осознать радость и служила опорой в минуты сомнений. Имела ли я свою собственную жизнь? Нет. Все во мне было подчинено тебе. Ты всегда занимал меня тем, что тебе предстояло сотворить, иногда раздражая своими прихотями (прости за откровенность). Я должна была восхищаться всем, что ты создал, потому что это придавало тебе уверенность, ведь были минуты, когда я видела тебя отчаявшимся и разочарованным. Ты пренебрегал моими радостями, никогда не спрашивал, страдаю ли я оттого, что моя мечта — танцевать на сцене — осталась неосуществленной. Ты никогда не находил времени, чтобы мы подольше могли остаться наедине — без палитры, без твоей амбиции, — могли попутешествовать, как путешествуют все люди, чтобы у нас был ребенок, который бы плакал, когда у него прорезаются зубки, болел, а мы сидели бы по ночам у его кроватки. Вся жизнь для тебя в красках и кистях. Корыстен ли ты? Нет, ты никогда не торговал своей душой. Они — твоя страсть, твое безумие… Я знаю, что такие, как ты, болезненно самолюбивы. И беспомощны. Возле них всегда должен быть человек, наделенный огромным терпением и силой, — человек, который угождал бы их капризам и всегда был их тенью. Я же поняла, что я слабый человек. Мне хочется жить просто, по-человечески, радоваться хлебу потому, что я голодна, а не ради цвета его поджаристой корочки, знать, что дождь идет для того, чтобы взошли картофель и горох, а не для того, чтобы восхищать тех, кто смотрит, как он золотится в лучах солнца. Возможно, я покажусь тебе легкомысленной и прозаичной, но я пишу эти строчки с глубокой искренностью.

Я хочу немногого, и дай бог, чтобы жизнь была щедрой и не лишила меня этого малого.

Я буду думать о тебе и гордиться всем, что ты успеешь создать, потому что в нем — мне хочется в это верить — будет и частичка воспоминаний обо мне.

Прости мне мое малодушие.

Мария».

Он сложил мелко исписанный листок бумаги, бесцельно сделал несколько шагов по комнате, чувствуя, как они отдаются у него в ушах, закашлялся, и эхо, хлестнув по голове, оглушило его.

Все вроде бы стояло на своих местах, но дом казался пустым. Зачем ему эти полотна, которые он с такой осторожностью вез и оберегал от цыганских мешков, наполненных острыми веретенами и сверлами? Для того, чтобы они пылились в углу? Или для музея?..

Он взял одну из картин — краски еще не совсем просохли; солнце, поднявшееся над песчаными откосами и сиявшее за густой паутиной деревьев, похожих на пинии, налилось светом лампы и заструило лучи по веткам, — повернул ее оборотной стороной и со всей силой ударил о согнутое колено. Холст затрещал, сорвался с гвоздей, и полотно скорчилось. Он размахнулся — подрамник ударился о стену и, расколовшись, отскочил в угол.

Это был первый в его жизни нервный срыв.

* * *

Он вспомнил об одной ночной охоте…

Художник уже спал, когда в дверь постучали. Он отпер — перед ним стоял старый знакомый, с которым он не виделся много лет.

— Живо одевайся, — сказал ночной гость и протянул руку, чтобы поздороваться. Его парусиновая куртка зашуршала, будто под нее была засунута газета. Из-за спины пришедшего торчала охотничья двустволка. — Жена ждет в машине. Давай собирайся, быстро!

Художник взглянул на часы. Тускло светившиеся фосфорные стрелки показывали два.

— Да ты что, рехнулся? В такое-то время!

— Самое подходящее для охоты на нервных зайцев. Им сейчас не спится, и они, как мы, выходят на дорогу, чтобы подумать над своими житейскими проблемами… Я им посвечу фарами, чтобы они лучше смогли рассмотреть то, к чему рано или поздно их приведут заячьи умишки… Давай, давай, не копайся. Немного развеешься…

Машина — старый разбитый шарабан — взбиралась в гору. Свет скользил по придорожной канаве, поросшей примятой снегом сухой травой, путался в кустах, тени которых кружили по мокрой земле, и оттуда вылетали позолоченные светом птички; стремительно взмыв вверх, они оставались в небе, словно прилипали к густому мраку ночи.

Когда проезжали через спящие села, свет фар выхватывал из темноты то поваленные дощатые заборы и телефонные столбы, то приставленные к каменным оградам потемневшие рамы, на которых летом сушат низки табачных листьев.

Наконец выехали на широкое мглистое плато. Художник попытался рукавом протереть стекло, потому что сумрак его утомлял, но снаружи все было неясно и серо, словно он смотрел через запотевшие очки.

— Здесь давай помедленней, — сказал шоферу охотник. Он опустил переднее стекло и высунул ружье. В машину ворвался влажный холодный воздух. Художник поднял воротник.

Тогда сидящая рядом с художником женщина — жена его знакомого (на ней была надвинутая до бровей лисья шапка, рыжая и как бы прихваченная сверху инеем) — зажгла лампу, похожую на небольшие прожекторы, которые стоят на высоких подставках в ателье фотографов, и направила ее свет на обочину дороги. Кабель зашевелился в ногах художника. Через минуту машина вплотную приблизилась к кусту. Он был так ясно виден — со всеми трещинками на коре и лишайником, — словно его рассматривали в лупу. Потом у придорожной канавы вырос татарник, высотой с человеческий рост. Художник отчетливо увидел его колючки — они светились — и удивился, что выцветшие, полусгнившие от влаги цветы сохранили фиолетовый оттенок.

Фонарь все рыскал по плато, перемещал комья земли (это двигались тени) и зажигал огоньки на заросших травой полях. Машина замедляла ход, а охотник, оперев ружье о дверцу, шевелил занемевшей рукой и говорил: «Давай дальше, это осколок стекла!» или «Знаю я эти гнилые пни, светятся, словно из фосфора!» Мотор прибавлял обороты.

Показалось новое село, с восточной стороны огражденное высокими тополями, а страдающие бессонницей зайцы все еще не появились.

Но вот возле куста ежевики что-то шевельнулось. Может быть, пучок сухой травы? Луч фонаря осветил его, покачал, потом потянул вверх, словно стремясь вырвать из земли. Пучок удлинился, и над ним загорелись два оранжевых огонька.

Первый заяц попался в световой капкан.

— Стоп! — сказал охотник и прижал приклад к плечу.

Заяц на секунду замер, стоя на задних лапах, потом пригнулся к земле (огоньки угасли) и пустился было наутек. Но мрак, вставший стеной на границе света, его пугал. Он приблизился к этой стене, ударился в нее, отскочил и бросился в другую сторону. Но там тоже была стена из мрака и страха. Заяц отскочил от нее, как пружина, и замер среди влажных комьев земли, снова распалив оранжевые тревожные огоньки своих глаз. Наконец он кинулся прямо на машину, а спустя минуту резко повернул (его белый хвост беспомощно мелькнул) и заметался в стенах мрака.

Охотник не спешил стрелять. Он думал, что предсмертный заячий танец забавляет художника (человеку редко выпадает видеть такое зрелище!), осторожно переводил дыхание, чтобы не сбить мушку, и ждал.

От выстрела машину слегка тряхнуло. Звук был глухой, без эха, он упал в канаву и увяз в темной мгле. Заяц подпрыгнул, словно хотел посмотреть, кто это в него стрелял, и грохнулся о землю.

Тогда раздался плач ребенка. Ночь старалась его приглушить, запеленать, тенью кустов и татарника, но он вырывался — мокрый, измазанный грязью — и растекался на плато.

— Что ты сделал? Там люди! — придя в себя, крикнул художник и почувствовал, что по лбу его течет холодный пот…

Потом он увидел спину своего знакомого, который шел по вспаханной земле тяжелой, уверенной походкой. Свет фонаря держал его в своем капкане, но он не искал спасения во мраке, который тоже вставал вокруг непроницаемой стеной. Куртка его шуршала — она была сшита на более крупного человека. Вот он приблизился к дороге, таща за собой огромную тень, которая цеплялась за кусты и растягивалась, как резина. Тушка зайца качалась у него в руках (заяц был совсем маленький. Может быть, поэтому он плакал, как ребенок?), брюшко подстреленного беглеца дымилось под светом фонаря, серебро шкурки плавилось в лиловых отблесках и текло по грязным коленям охотника.

— Мне нехорошо… — сказал художник.

Машина буксовала, по крыльям колес скреблись низкие кусты. Она качалась из стороны в сторону, пытаясь выскочить на шоссе. Свет ее фар, ощупывая путь, поднимался к перевалу.

* * *

В соседнем доме жила пожилая супружеская чета.

Окно их маленькой комнаты в первом этаже смотрело на наш дом, и художник, выходя на балкон, чтобы немного отдохнуть и выкурить сигарету, сам того не желая, — может быть, его привлекал солнечный свет, который падал на пол и зажигал ковер огненно-красным пламенем, — подолгу разглядывал эту комнату. В окно виднелся край занавески, старой и выцветшей, — теперь уже трудно было определить, какого она раньше была цвета: фисташкового или розового, — но хозяева никогда ее не задергивали, даже поздно вечером, ложась спать. Может быть, от рассеянности, а может, просто считали, что вряд ли найдется человек, который станет интересоваться их жизнью. Но такой человек нашелся. Это был художник. Сознавая всю неделикатность своего поступка, движимый скорее привычкой ко всему приглядываться, чем любопытством, он в свободное время смотрел в окно своих соседей.

Вот они садятся обедать. Старик склонился над дымящейся тарелкой — его крупная бритая голова своим овалом повторяет ее желтый край. Зачерпнув суп, он неторопливо подносит ложку ко рту и ждет, словно пересчитывает фасолины, потом дует, и тоненькая шелуха, лопнувшая при варке, кудрявится (художник хорошо это представляет). Пар поднимается над головой, расплываясь, касается бледного лица жены, туманит ей очки (одно стекло и без того матовое — жене сделали недавно операцию, и глаз еще не зажил). Вторая ложка — и снова облачко пара, которое вместе с мыслями обедающих плывет над столом и исчезает у потолка.

По вечерам, пока жена убирала со стола, муж начинал раздеваться. Он делал это медленно, как бы машинально: повесив пиджак на спинку стула, разглаживал ладонью складки возле ворота, потом аккуратно укладывал на него галстук, а сверху перекидывал брюки. Оставшись в одном нижнем белье и сразу превратившись в маленького смешного человечка, он садился за стол и принимался разбирать свою флейту. Сначала плюшевой тряпочкой вытирал плоское, как монетка, колечко, которое при игре рождает тон, потом касался пальцами клапанов, и они мягко хлопали, издавая звук, похожий на стук крупных дождевых капель; ястребиным пером с оранжевым кончиком и серебристо-голубой маковкой прочищал отверстия инструмента. Перо, вспыхнув, сжималось и гасло, проникая внутрь темного поющего дерева через маленькие, с ноготок, дырочки под клапанами, и оставляло там свое серебро — дар, который поможет родиться песне…

И песня рождалась. Ее первые звуки были похожи на полет ласточки. Потом они становились сильнее и увереннее — в них уже звучало оставленное пером звенящее серебро, — и, осмелев, они вылетали наружу, где ее встречала дождливая ночь. Недолго задержавшись под стрехой, словно боясь пересечь качающуюся завесу падающих с крыши капель, песня вбирала шум дождя и исчезала.

Хозяйка вытирала руки (мыло все равно не могло смыть с них запах чебреца и лука) и начинала готовиться ко сну. Она вынимала искусственную нижнюю челюсть, споласкивала ее под умывальником и опускала в стакан с водой — челюсть шла на дно, оставляя мелкие пузырьки. Потом тихонько раздевалась. Взяв за подол ситцевое платье, она выворачивала его наизнанку и тянула вверх — ткань трещала под мышками, вцепившись в дряблую грудь, и не хотела поддаваться, но руки оказывались сильнее и сдирали платье.

Когда он потом вспоминал об этом жалком старческом «стриптизе», ему всегда становилось не по себе. Куда девалась нежность той руки, которая когда-то касалась плеча этой женщины? Познала ли она притягательную силу и горечь измены? Или, покорная привычке (забыв о боли и разочаровании), всегда возвращалась все в ту же постель, все к тем же ласкам — к тому, кто, может быть, давным-давно уже наскучил?

А флейта все еще звенела. Художник видел, как старик шагает по комнате, прыгающие клапаны сверкают при свете лампы, — и голова покачивается в такт. Но звуки становились слабее, и слышался лишь шум дождя.

Жена уже легла. На одеяле покоились ее ладони, слишком большие для худых костлявых рук.

* * *

По утрам они выходили из дому, чтобы совершить свою обычную прогулку по аллее, тянувшейся вдоль трамвайной линии. Они шли, взявшись под руку и плотно прижавшись друг к другу. На них были длинные балахонистые пальто, сшитые из одного куска материи, с петлями, изодранными большими пластмассовыми пуговицами; на плечах и отворотах ткань пропиталась запахом смога и порыжела от старости, прежний мягкий цвет, даже со следами портновского мела, сохранился лишь под воротником — его можно было видеть, когда флейтист поднимал воротник во время дождя.

Они шли по аллее, занятые разговором, и тополя, уже голые на макушках, осыпали их листьями. Художник смотрел на них сквозь сырую метель листопада, и ему казалось, что по аллее идет один человек, надевший непомерно широкое, старомодное пальто. В его памяти старческие черты сливались и выплывало одно лицо — оно тоже было в очках.

Когда он смотрел, как старики идут по аллее, его охватывало удивительное спокойствие. Ему казалось: он слышит, как на каменных плитах под его окном звучат шаги его постаревших друзей, их руки, дрожащие после трудного подъема на третий этаж, тянутся к звонку, и он тотчас узнает, кто это пришел, даже знает, что скажет гость, когда увидит его в приоткрытом освещенном дверном проеме…

И он боялся, что скоро настанет тот неумолимый час, который оборвет эти утренние прогулки, и впервые он увидит, что по аллее идет один человек — необыкновенно худой в своем старомодном пальто — и несет кошелку, в которой покачиваются острые серебристые перья лука-порея, боялся, что, заглянув в окно маленькой комнаты, он увидит только бритую голову флейтиста, склонившуюся над тарелкой холодного супа (застывший жир, вобрав красный молотый перец, оранжевой кромкой очерчивает край тарелки), или скользящую по стене тень старухи, убирающей посуду со стола. Тогда металлические клапаны флейты уже не будут отражать свет лампы, они погаснут в вечном полумраке.

Ему была необходима эта тихая доброта двух старых людей. Она вселяла в него уверенность, и он просил листопад не лишать его видения, за которым он наблюдал по утрам сквозь бледный витраж тополиных веток: двое людей, слитых дождем воедино, удалялись, поглощенные своим разговором, начатым бог знает когда.

* * *

Художник, возможно несколько докучливый в своих рассуждениях о красоте и о том, что мир может быть воссоздан лишь после того, как он пройдет через горнило сердца и от него шлаком отпадет все отвратительное, все же постепенно приобщал всех окружающих к своему, как выражался переплетчик, «тихому безумию».

Помню, как он взялся за меня. Я приехал в Софию из далекого горного села, где рос в раздолье — среди полей и лесов. Мой трезвый — душевный оклад заставлял меня воспринимать вещи такими, какими они существуют в реальности. Река в моем сознании могла быть прозрачной или мутной, с берегами, размытыми водой или поросшими ракитами. Деревья росли такими, как их создала природа: кора у них была или гладкая, или шершавая, в ней могли быть трещины — ожоги молний или дупла — ударишь по стенке такого дупла и услышишь жужжание диких пчел. Но я пытался писать стихи (переплетчик сказал об этом художнику), и он задался целью открыть передо мной другую, внутреннюю красоту мира.

Мне довольно долго вдалбливали, что существуют такие бездарные художники, которые за цветистой мазней скрывают свою бесталанность и беспомощность. Однажды наш учитель рисования принес в класс репродукцию с картины какого-то художника. Это был мужской портрет. Целый час он с восхищением говорил о том, как нарисованы морщины — словно настоящие! — с каким мастерством художник выписал каждый волосок бровей… «И среди писателей есть такие, — со своей стороны предупреждала нас учительница по литературе, — пишут о том, как камни смеются, как ветер надевает рубашку из серых туч, и тому подобное… Я пятьдесят восемь лет прожила на земле и ни разу не слыхала, чтобы камни смеялись. А вот как смеются над подобными писаками, слыхала!..»

С такой «теоретической» подготовкой я пришел к художнику.

Картины, которые он мне показывал, восставали против всех учительских премудростей.

На одном полотне я увидел деревенских женщин: они стояли в лесу, среди деревьев, похожих на павлиньи перья. Лица женщин были синими и руки тоже.

— Как тебе нравится? — спросил он.

Я был смущен и чувствовал, что за моей спиной, невидимый, стоит учитель рисования (я мог пересчитать все волоски в его бровях), хитро усмехается и ждет моего ответа.

— Люди не бывают синими… — пробурчал я.

— Почему же не бывают? Если в них отразилась тишина безоблачного неба, дорогой друг, они могут быть синими! И золотыми могут быть, если долго думали о солнце…

Я вспомнил слова переплетчика, что его квартирант немного чудаковат, и украдкой взглянул в лицо художника. Оно, не будучи синим, излучало ту же тишину, которая была в картине с женщинами.

— Один мой друг, — продолжал художник, — нарисовал лошадей, которые скакали по небу. Ты, наверное, видел таких лошадей на иконах: красные, желтые, бывает, даже зеленые… Его спросили: «Мастер, я все понимаю, одно только не ясно, что едят твои кони на небе? Боюсь, что скоро от них останутся кожа да кости…» А тот ему ответил: «Для лошадей, которые могут скакать по небу, лучший корм — облака, мой друг…»

Разум мой противился всем этим фантазиям. Но где-то в глубине души, которая тоже противилась, мне вдруг начинало казаться, что к тихому сумраку, который впитался в синие лица крестьянок, примешивается дым очага: быть может, мама, склонившись над лучиной, дует сейчас на мелкие угольки, и дым, клубясь, делает ее лицо синим. Но конь моего отчима все еще ходил по земле, и стремена его покачивались, когда всадник тяжело спускался с седла; холодало, и отчим, зажав в руке клок сена, растирал его взмыленные бока… тогда я видел, что в глазах лошади, обращенных к небу, все же отражаются облака…

* * *

Я чувствовал, что разговоры с художником вселяют в меня беспокойство.

Теперь я ходил и всматривался во все, что меня окружает, стараясь вникнуть в скрытую суть. В самых простых, вещах я обнаруживал свой одухотворенный мир, мимо которого с таким невниманием и пренебрежением проходят люди. И это необыкновенное проникновение в мир обыденного обогащало меня нежданной красотой.

Возможно, сам того не желая, художник сделал меня другим, не таким, каким я был еще вчера. Он словно снял шоры с моего сознания. «Не видела, чтобы камень смеялся!» — слышал я строгий голос учительницы по литературе и в тот же миг замечал, что камень, повернувшись к солнцу, смеется, смеется, хотя с другой стороны на него налипала влажная земля со следами дождевых червей. Из-под камня, где земля плотная и холодная, выглядывает худосочный цветочек и силится расправить помятые желтые лепестки, а над ним, вся сотканная из звона, уже кружится пчелка, закручивая в спираль тоненькую проволочку воздуха.

Я поднимался рано и, ополоснув лицо, на котором видны были грубые красные царапины, оставленные латунной бритвой, позеленевшей от старости, — семейной реликвией, блестевшей лишь там, где ее постоянно касались пальцы, — бежал к трамвайной остановке. Если бы меня кто-нибудь спросил, куда я спешу, я не мог бы ответить. Я никуда не спешил. Магазин, где продавались холст и краски и куда посылал меня художник, открывался гораздо позднее, а других срочных дел в центре города у меня не было. Но такова была привычка юношеских лет. Она была связана с деревней. В памяти моей всегда звучал топот взмыленной лошади, гиканье, от которого телега тарахтит торопливей и громче… Колеса прыгают по ухабам, узда, мокрая от пены и пота, впивается в губы лошади, огромная спина отчима подпрыгивает на передке, его шея, словно высеченная топором из корявого обрубка дуба, багровеет. «Злится!» — думаю я, сидя сзади, и жду, что телега вот-вот перевернется. Его грубая, неровно выгоревшая одежда облеплена колючками репейника и похожа на вытертую каракулевую шубу…

Моя душа тоже была облеплена колючками репейника. Я уже не раз пытался выдрать эти колючки, но они цепко впились и причиняют мне боль. Я уже смирился, понимая, что они останутся во мне на всю жизнь.

Спеши! Зачем? Просто спеши, чтобы не упустить неповторимые минуты, которыми одарила и наказала нас жизнь, — спеши, пока не пришло время печально улыбаться и грустить о том, что они минули безвозвратно…

* * *

Набитые битком трамвайные вагоны мелькают светящимися, запотевшими от человеческого дыхания окнами между потрескавшимися стволами тополей. Колеса скрежещут на поворотах, им вторит шипящая зеленая молния дуги, рассыпая искры по серой заиндевевшей крыше вагона. Провода качаются, и с них падают крупные мутные капли…

По утрам весь город читал газеты. Казалось, война была далеко, но линотипные строчки делали ее совсем близкой, и большие шапки заголовков темнели, словно покрытые гарью. Я видел, как люди шли по аллее, не замечая дождя, сосредоточенно уткнувшись в развернутые шуршащие газетные страницы, спотыкались о поребрик и ступали в лужи, потом отходили в сторону, топали мокрыми ботинками об асфальт, протирали подкладкой пальто запотевшие очки и молча шли к трамвайной остановке.

Некоторых нервирует трамвайная толчея, мне же она всегда приятна. Я стою среди леса поднятых рук, держащихся за качающиеся кожаные поручни. Руки еще вялые от сна. Толчок — и вверх поднимаются новые руки, а воздух наполняется тиканьем часов, похожим на пчелиное жужжание (какой-нибудь рассеянный человек вполне может подумать, что в вагон залетела пчела, и даже поискать ее глазами). Я улыбаюсь, мне приятно слышать шелест газетных страниц, пахнущих деревьями и дождем (для меня это запах осеннего утра) с легкой примесью тревоги и ожидания. Рядом с газетными страницами я вижу незнакомые лица, и мне доставляет особый интерес читать те новости, которые отпечатались на них минувшей ночью. Вот стоит девушка в пальто с пушистым воротничком, словно сотканным из пуха одуванчиков. Он касается ее щек, приподнимает развившиеся каштановые пряди и делает еще таинственней и притягательней сиреневую тень вокруг век. Я вижу, что в ее глазах отразилась рука, поднятая для прощального привета, слышу шуршание плаща — вот в зеркале прихожей мелькнул пестрый шарф, замок щелкнул, пряжка пояса, который болтается за спиной спешащего мужчины, ударилась о косяк двери, и шаги, мягко подпрыгивая, стали спускаться по ступеням… «Не зажигай свет, у нас любопытные соседи!» — хочет сказать девушка и плотнее кутается в халатик, хранящий в складках тишину мужской нежности и такой же сиреневый, как тени вокруг век.

Утром весь город тем и занимается, что читает газеты. Люди ищут в хаосе новостей надежду, а находят тревогу… Я ступаю на тротуар, здесь, у трамвайной остановки, он весь усыпан раздавленными сигаретными окурками.

Дует ветер. Газеты развеваются над плечами прохожих, и мне кажется, они хотят их сделать крылатыми. Но люди сопротивляются порывам ветра и, накрепко пригвожденные к земле мыслями о чем-то срочном, неотложном, продолжают свой путь.

* * *

Как-то раз я пошел на базар купить саженцы для одного из моих родственников. Я уловил аромат базара прежде, чем улица вывела меня на площадь, где в беспорядке стояли лотки, крытые провисшим брезентом или листами фанеры, покоробившимися от влаги и продырявленными осколками зенитных снарядов. Этот аромат приносили порывы ветра, и даже с закрытыми глазами я мог безошибочно сказать, что с правой стороны, у стены мануфактурного магазина, сидят крестьянки с огромными корзинами цветов. У них черные руки и черные лица, пахнущие свежей землей и корнями, и этот черный цвет, до боли сжимающий мне сердце, смешивается с запахом, струящимся от цветов. Дальше идут лотки каракачан. Запах цветов слабеет, доносится лишь аромат хризантем, и почему-то я вспоминаю далекую зиму моего детства. Когда я болел, мама натирала мне спину скипидаром, царапая кожу потрескавшимися ладонями. В его терпком запахе я слышал запах инея, и мне становилось холоднее. А сейчас я словно вступил на луг с высокой шелковистой травой, словно утонул в запахе каракачанских рун. Здесь и звон колоколец, позеленевших от горных ливней, и дух мокрых глинистых перелогов, изрытых следами овечьих копытец, и господствующий над всем этим запах грабовых лесов, прозрачных в лучах восходящего солнца, и песня далекой птицы — не песня, а эхо, которое ударяется о скалы, такое же прозрачное и сияющее, как сам лес.

Каракачанка прядет, сидя прямо на тротуаре. Красная безрукавка, до черноты загорелые руки. Почему все руки, которые я любил, осенью были черного цвета? Тянется, покачиваясь, нить, а в ней и порхание птицы, и медные колокольцы — перезвон становится громче и чаще, словно стадо гонит вниз по склону сам вечер… Я иду, медленно, сосредоточась, боясь задеть эту нить и прервать голос моих далеких гор…

Вот что может дать человеку осенний базар. Будничный базар, приютившийся среди развалин познавшего бомбежку города.

* * *

У художника был приятель — певец. Они давно были знакомы. Художник много раз слушал его в операх, встречал у общих знакомых за чашкой кофе. Высокий, стройный, с бледными кистями рук (темный костюм подчеркивал их бледность), певец всегда старался казаться утонченным. Он ухаживал за женой художника. Взяв Марию за локоть, он подводил ее к окну или к раскрытой балконной двери, что-то показывал и, наклонившись, прищурившись, говорил медленно, нараспев, словно исполнял речитатив из оперы; потом отстранялся с легким поклоном и, подняв глаза к потолку, снова говорил, наслаждаясь собственным голосом. Он подбрасывал слова в воздух, как жонглер свои пластмассовые шарики, смотрел на их легкое бесплотное кружение, и ему чудилось: протяни он руну — и они упадут на раскрытую ладонь.

Художника это не раздражало, а лишь казалось забавным, хотя он находил, что в этой манере певца, в его продолговатом бледном лице с острыми скулами, на которых болезненно розовел румянец, было что-то от паяца. Певец продолжал находиться в роли и после того, как шпага и пурпурный плащ уже висели на вешалке в узкой артистической уборной, после того, как грим был снят и только под глазами остались легкие тени. Он жестикулировал в кафе, забывая, что он не на сцене, и, шагая по улице энергическими шагами, всегда украдкой поглядывал, не останавливаются ли, узнав его, прохожие.

Как-то художник встретил певца на узкой, поросшей дурманом улочке старинного рыбацкого городка. Там возле домов сидели мужчины и перебирали сети — пробковые поплавки шуршали по каменному настилу. Певца трудно было узнать. На нем была какая-то клетчатая рубаха, старый бежевый пиджак и давно не глаженные брюки. Художник решил, что обознался, и прошел мимо. Но сиплый, как от простуды, самоуверенный голос заставил его обернуться. Да, это был певец. Только лицо его осунулось, под глазами лежали черные тени — так бывает после затяжной бессонницы. Художник подумал, что с певцом случилось какое-то несчастье, хотел было его расспросить, но побоялся огорчить приятеля. Они молча пошли рядом, и певец сказал:

— Нервы не выдерживают, друг. Да и голос стал сдавать. Посоветовали поискать тихое местечко подальше от столичной суеты. Вот и нашел… Серая вода, мокрые сети и крик чаек над крышей. Два месяца шатаюсь по этим улицам. Говорят, морской воздух помогает… Ночью слушаю, как в сетях свистит ветер — этот город весь опутан рыбацкими сетями, — и мелодии осени мне кажутся тягучими и тоскливыми. Лежу в постели, прислушиваюсь, а сам думаю о сцене, на которую, быть может, никогда уже не вернусь…

На горизонте показались рыбачьи парусники, из-за туч выглянуло солнце, паруса вспыхнули во мгле, лежащей над заливом, и снова погасли.

— Морской воздух непременно поможет… Но имей в виду, что уже поздняя осень и здесь становится промозгло. Я каждое утро вижу, как мои холсты провисают и морщатся от влаги, — сказал художник, невольно глядя на певца с сочувствием и в то же время опасаясь, что он это заметит. — А что касается голоса… Каждый человек переживает кризисы. Я читал где-то об одном певце, не помню, кажется, итальянце… Но все прошло… Нужна только воля…

Завыла пароходная сирена. Это, как всегда в четыре часа, к пристани причаливал пароходик. На борту его не было видно ни души, но певец, наверно по привычке, пошел его встречать, ботинки громко стучали по мокрым блестящим камням набережной.

* * *

На следующий день, к вечеру (певец уже должен был вернуться со своей обычной прогулки к пристани), художник решил навестить приятеля. Других знакомых здесь не было, а ему хотелось немного развлечься.

Он направился к старому деревянному дому, где жил певец. Дом утопал в зарослях инжира — корни, выкрошив штукатурку, впились в фундамент. Художник раздвинул мохнатые листья и, чувствуя запах зреющих плодов, увидел сквозь ветки пристань. Волны двигались пепельно-серой массой, но песок их подсекал, и они с гулом обрушивались на берег, белые и фосфоресцирующие. У причала покачивался пароходик, волны ударялись о его левый борт и раскачивали желтый спасательный круг. Он напоминал венок, который вешают на шею победителя. Но берег был пуст, победитель не явился, и ему оставалось только венчать осеннюю меланхолию.

Художник поднялся по деревянной лестнице. Истертые дубовые ступени скрипели, тягучий отзвук наполнил дом. Это были не только его шаги, лестница хранила в своих щелях звуки шагов тех людей, которые давно ушли и не вернулись, — она их поминала. «В каждом доме этого городка, — думал художник, — есть деревянная лестница. Какая музыка шагов наполнила бы этот осенний вечер, если бы в один и тот же час по их ступеням поднялись все те, кто здесь некогда жил? И привели с собой воспоминания: о серебристой скумбрии, лежащей на краю причала, о плавном развороте парусов под вечерними облаками и о растаявшем вдали прощальном взмахе рук, которые еще недавно касались светлых девичьих плеч на темном фоне пляжа…»

Заслышав голос лестницы, навстречу гостю вышел певец. Он стоял на пороге, очерченный легким контуром теплого света: в глубине его комнаты горела свеча…

Художник оглядел комнату, она была почти пустой: кровать, покрытая красным покрывалом, обшитым по краю желтым кружевом, несколько стульев — их ножки, чтобы не шатались, были стянуты проволокой — и стол. На скатерти стола отпечатались донышки ваз и тарелок и стоял цветочный горшок с кактусом, обернутый гофрированной фольгой. Художник удивился, что единственным растением в комнате его приятеля был этот колючий уродец, и чуть было не улыбнулся снисходительно — «что значит желание актера казаться оригинальным!» — но тут же заметил, что вдоль стен — под окном, возле дверей и у кровати — всюду стояли такие же цветочные горшки. У некоторых кактусов толстые листья были срезаны и в середине осталось только несколько сморщенных желтых побегов или граненым кинжалом торчал колючий остов. В большинстве горшков остались лишь корни, а земля высохла и потрескалась.

— Что за экзотика? — спросил художник, указывая на стоящий на столе кактус. — Вот уж не думал, что у тебя такое странное увлечение. Я слыхал, что люди собирают старинные монеты, игрушки, почтовые марки, даже драгоценности, но впервые вижу коллекцию колючек!

— Нет, ты пришел в гости не к коллекционеру, а к палачу, — попытался сострить певец. — Эти скромные растения, к которым ты отнесся с таким пренебрежением, доживают свои последние дни. Если ты явишься через неделю, здесь будут стоять одни пустые горшки… Алоэ призвано спасти мой голос. Каждый раз, когда я, как палач, ножом отрезаю кусок толстого листа и чувствую на языке горьковатую мякоть, я говорю: «Сейчас вы, милые, противные кактусы, спасаете арию Онегина. А вам, пустые горшки с засохшей землей, когда-нибудь низко поклонится сам Фигаро…» — Певец закашлялся, вытащил носовой платок, золотистый от света свечи, и повернулся к окну.

Слышно было, как по крыше царапают жесткие крылья проснувшихся чаек.

* * *

В этот вечер художник пошел на рыбный базар. От встречи с певцом у него остался тяжелый осадок, и он решил немного отвлечься.

Хотя море заслоняли высокие деревья и дома с широкими стрехами, обглоданными соленым ветром, его дыхание все равно чувствовалось. Издали, словно из глубины угасающего дня, долетал равномерный шум прибоя, и ноздри раздражал резкий запах водорослей и остывающей воды.

Лодки еще не вернулись, а может быть, и вовсе не выходили сегодня в море, и рыбный базар был пуст. На серых прилавках белели пятна высохшей соли, темнели водоросли, причесанные стекающей с них водой, — своими прядями они прикрывали щели старых досок. Единственное, что порадовало глаз художника, — это небольшая рыбка, морская ласточка, которую кто-то привязал за хвост к ржавому гвоздю, вбитому в перекладину лотка. Ее, видно, поймали давно, потому что она уже успела завялиться на солнце. Голова у рыбы была большая, с выпуклыми, словно стеклянными, глазами, а крылья-плавники раскрыты веером. Перепонки переливались всеми цветами моря — от густой синевы до зеленого перламутра.

Художнику было грустно, и он надеялся, что рыбный базар взбодрит его душу веселым гомоном и пестротой красок. Но его окружали лишь пустые, серые ряды прилавков. Морская ласточка тщетно пыталась взлететь навстречу прибою — ее крылья-плавники были опалены горячим ветром.

А там, где волны оборкой стлались на песок, пересыпая осколки раковин, лежал, вынесенный на берег прибоем, советский моряк. Мокрая одежда плотно облепила его могучий торс. Бескозырка, наполненная песком, лежала рядом. Ее можно было видеть, когда волны, пенясь, поворачивали обратно к заливу. Тогда же на белой пене резко выделялся профиль погибшего, чтобы через миг снова слиться с мраком.

О моряке заговорят завтра. А сейчас о нем знали только ветер и волны.

Поздно ночью художник решил пройтись по заснувшему городу. Свет в витринах магазинов был погашен. Улицы выглядели очень узкими — вдоль оград улеглись плотные зубчатые тени, оставив в середине лишь узенькую тропинку света. Художнику казалось, коснись он этих острых теней, и руке станет больно. Он долго брел во тьме и наконец вышел на маленькую площадь — не больше танцевальной площадки морского казино. На столбе висел фонарь с железным абажуром, похожим на детскую соломенную шляпу. Когда он проходил мимо, свет вдруг заметался и стал синим — вокруг лампочки кружились ночные бабочки. Он не обратил внимания на дома, обступавшие площадь, — они были такими же, как все дома в этом рыбацком городке: низенькими, — с деревянными балкончиками и лестницами, источенными жучком.

Он подошел к освещенной витрине магазина, вернее, это была маленькая мастерская армянина — часовых дел мастера. Там были выставлены самые разнообразные часы. Больше всего было карманных луковиц с серебряными крышками. Их стрелки, заржавев, лежали, зацепившись друг за друга, словно у них закружилась голова от бесконечного вращения по исцарапанному циферблату. Здесь были, и дамские часики величиной с ноготок, висевшие на позеленевших цепочках. Сонно прислонившись к стенке, стояли будильники на коротких латунных ножках. Над ними висели отполированные спетом фонаря большие стенные часы с черными деревянными дверцами и опустившимися до полу чугунными гирями в виде остроконечных шишек.

Художник приблизил лицо к витрине, надеясь услыхать их тиканье — стрекот и жужжание пружинок и колесиков в угнетающей душу тишине спящего города. Но понял, что все часы стоят.

Ему хотелось, чтобы двигалась хотя бы одна стрелка, поблескивая в свете уличного фонаря.

Но все было мертво за пыльным стеклом витрины.

Художнику вдруг показалось, что он оглох, и, чтобы избавиться от этого неприятного чувства, он постучал пальцами по стеклу. Стенные часы проснулись и медленно качнули маятником. Скрипнули дверцы, и, пугливо озираясь, выглянула кукушка. Она прокуковала, и черные дверцы захлопнулись.

Голос кукушки не сумел разбудить остальные часы. Маятник едва-едва покачивался, и художник, уходя, решил, что в витрине снова воцарилась тишина. Но когда он спустился по улочке, ведущей к морю, и сквозь ветви лип увидел серую полоску прибрежного песка, голос деревянной кукушки его настиг. Этот голос звучал так ясно, словно птица куковала над его головой в ветвях липы, глядя на него желтыми бусинами глаз.

А тот, что лежал мертвым на песке, не слышал, как куковала кукушка. Если бы она могла его разбудить… Что вспомнилось бы тогда этому моряку? Шаги ребенка, идущего по лесной тропке? Скрип колодезного журавля и плеск воды, льющейся из ведра на ноги старой матери, такой же спокойной и тихой, как осенний вечер, опустившийся над Днестром или над Припятью?

Пена набегала на лицо, смывала с него мрак, но мрак возвращался и снова покрывал его молчанием и печалью.

* * *

Художник вернулся в столицу, и первый, кто к нему явился, был тяжелый сердечный приступ. Мольберт покачнулся, вытянулся, пробил потолок и вонзился в небо.

Внизу, под ним, крутились колеса «скорой помощи», звук становился то резким и шуршащим, когда они попадали в колдобины, наполненные дождевой водой, и вода обдавала крылья, то легким и свистящим, когда они выезжали на маленькие, устланные мокрыми листьями переулки и машину слегка заносило на поворотах. Художник лежал на спине, неудобно подогнув ноги, чтобы не пачкать белую простыню. Брезентовые носилки качались взад-вперед и скрипели — казалось, их выцветшая ткань с трудом выдерживала тяжесть его расслабленного тела.

Впервые он видел рассвет в окошечко «скорой помощи». Тополя, голые, почерневшие от осенних дождей, бежали мимо (рамка отсекала им макушки), останавливались, с любопытством склоняясь над носилками (шофер ждал на перекрестках) и вдруг отшатывались (машина трогалась.) Сквозь рокот мотора слышно было монотонное поскрипывание дворников, и художник представлял, как в мокром полукруге покачиваются отражения домов с их балконами, увешанными серым бельем, впитавшим сырость ночи, и женщинами, стряхивающими остатки она с измятых простынь. Вот впереди мелькнул кинотеатр, а рядом длинная, прикрытая зонтами очередь в булочную — пестрота ее приглушена хмурым утром. В окне пекарни видно, как тени пекарей склоняются к печи, но жаркое дыхание огня их заставляет тотчас отшатнуться. Первый зонт, высоко поднятый над темной очередью, отражая пламя, горит огненно-красным факелом и делает еще выше и стройней фигуру держащей его женщины — этой молчаливой жрицы, пришедшей поклониться серому кукурузному хлебу.

В первый раз художник покинул дом, не взглянув на часы, не позавтракав, как обычно, наспех, роняя крошки вчерашней булки на клеенку, выцветшую в том месте, куда он по утрам ставит горячий чайник.

Он видел в окошечке, наполовину запотевшем от его дыхания, силуэты людей, стоящих у тротуара. «Что случилось? — спрашивали они не столько из сострадания, сколько из любопытства. — Катастрофа? Или убийство?..»

Этот немой вопрос задерживался на лицах лишь до тех пор, пока тревожный свет сигнала «скорой помощи» не стекал с них вместе с каплями дождя.

* * *

Ему пришлось долго пролежать в больнице.

— Не так-то легко починить сердце. Уж больно сложная машинка… — говорил переплетчик, когда речь заходила о художнике. — Стучит, скрипит, как мой Лонжин (у него были старые карманные часы марки «Лонжин», принадлежавшие когда-то его деду), не знаешь, когда пружина лопнет…

Пружина еще не лопнула, но художник чувствовал себя прескверно.

В воскресный день больница наполнялась посетителями. Они вносили с собой терпкий запах хризантем, говорили весело и возбужденно, стараясь приободрить тех, у кого в ногах, на спинках кроватей, висели кардиограммы, а в головах, на тумбочках, темнели яблочные очистки, лежали сто раз читанные письма, стояли пузырьки с лекарствами, в чудодейственную силу которых пытались все поверить.

К художнику никто не приходил. Невнимание своих друзей он пытался объяснить тем, что они не знают о его болезни. Он не думал, что они заняты неотложными делами, — человек, как бы он ни был загружен, всегда может найти свободную минуту.

Переплетчик ни разу его не навестил, когда-то, после неудачной операции, он дал зарок не переступать больничного порога и не иметь дел с врачами. А художник его ждал и смотрел в глубину коридора, откуда начиналось шествие с хризантемами; их запах напоминал (может быть, такая мысль приходит только в больнице) о пустынном месте, где растет высокая печальная трава и тишину кипарисов нарушают лишь птицы.

Я тоже так и не собрался его навестить. У меня был тот возраст, когда чужая боль кажется выдуманной и ты стараешься незаметно проскользнуть мимо, уверенный, что уж тебя-то она никогда не посетит. Нельзя сказать, чтобы страдания близкого человека, который метался между отчаянием и надеждой, меня не трогали, но я не знал, как выразить свое сочувствие.

Я боялся, что больной уловит неискренность в моих словах.

В комнате художника произошла неуловимая перемена. Вечером, когда я зажигал лампу и глядел на картины, я видел, что они живут своей особой жизнью. Не было того, кто их сотворил! («Неужели он действительно больше не вернется?» — думал я, и сердце мое сжималось.) На обращенных к солнцу ладонях жнецов лежало воспоминание о мастере. В сетях гулял ветер, и я улавливал в его покачивании плавную походку художника… Он отдал полотнам все, что имел, и теперь в поздние ночные часы они в его честь зажигали все свои краски, стараясь рассеять тьму его мыслей. И глаза всех нарисованных им женщин (женщины шли по бесконечному берегу, стройные и высокие) глядели вдаль, искали взглядом своего создателя, потому что знали, что в этот час спасти его может только их любовь…

Он вернулся из больницы утром, молча кивнул головой, заперся в своей комнате и два дня не появлялся. Мы ходили по коридору на цыпочках, прислушиваясь к своим осторожным шагам, в которых звучала наша вина. Сердечная болезнь прошла, теперь мастер боролся с душевной горечью, причиненной безразличием тех, кого он любил.

Переплетчик входил в его комнату, стараясь не скрипнуть дверью, и на стуле возле кровати оставлял хлеб и тарелку с едой, от которой шел легкий пар. Вечером он убирал их нетронутыми.

— Плохо дело, — говорил он мне озабоченно. — Лежит одетый на кровати, даже ботинки не снимает. Никак, бедняга, не оклемается.

* * *

Как-то дождливым вечером художник надел старые галоши и вышел на улицу. Он не признавал зонта (стук капель по натянутой материи мешал ему думать) и предпочитал шуршание дождя, падающего на плечи, на широкие отвороты плаща, на выгоревший бархатный берет.

Город в этот вечер был неузнаваем. Асфальт улиц сверкал, вымытый дождем, отражение домов с зажженными окнами — синими, оранжевыми и фиолетовыми от цветных занавесок — качалось в черной глубине мокрого асфальта, и по нему, пузырясь, плясал дождь. Деревья протягивали ветви к лужам, смывали черноту и становились тонкими, как паутина.

Возле больницы была площадь, где художник любил подолгу простаивать во время дождя. В этот вечер на площади было многолюдно, и он, стоя под карнизом крыши (дождь усилился, и в сумраке небесных потоков дома были едва различимы), смотрел, как по асфальту идут люди с зонтами. Это шествие зонтов заставляло его забыть свое горе. Прищурив глаза, он смотрел, как прохожие ступают по лужам и цвет зонтов, окрасив на миг их отражения, растворяется в воде, чтоб вновь вспыхнуть при свете фонаря и раствориться во мраке.

Это был долгий вечерний разговор с дождем, и художник вернулся поздно. Он тяжело дышал, поднимаясь по лестнице.

Наутро я увидал под вешалкой большую, пахнущую дождем лужу, которая натекла с плаща, и понял, что мастер снова будет рисовать. Вскоре я услыхал, как за стеной острый металл царапает пол, — художник устанавливал мольберт, — потом раздалось легкое потрескивание, будто кто-то щелкал пальцем по барабану, — он проверял, хорошо ли натянут холст, — а когда разнесся запах скипидара и красок, я готов был заплакать.

* * *

Он пытался поймать кистью полет голубей — их тени наполняли комнату, метались в четырех стенах. Склонившись над палитрой, он чувствовал, что мазки, которые мягко кладет на полотно его ослабевшая рука, повторяют кружение теней.

Игра птичьих крыл его волновала, и он поднимал глаза к крыше, над которой вилась голубиная стая.

Одни голуби — те, которые взлетели выше других, — сложив крылья, кувыркались в воздухе и падали к земле, как подстреленные. Другие — они были кирпично-красные и летали ниже — устремляли ввысь головокружительные спирали, а самые нижние — серебристо-белые, с хохолками и торчащими вверх крыльями — отдавались на волю ветра и были похожи на бумажных голубей.

Полет голубей — он следил за ним не раз — начинался на рассвете и всегда менял краски. Когда было пасмурно, кирпичный цвет мерк, а белый разгорался на темном фоне туч, словно птицы излучали сияние. В ясные дни происходило обратное: тогда белый цвет сливался с бледной синевой неба и торжествовал кирпично-красный. Он разрисовывал небо, как кусок битой черепицы в руке малыша разрисовывает серый тротуар.

Этот полет можно было выразить только музыкой. Кисть была здесь бессильна.

Тени голубей отражались и на моем лице, я даже чувствовал, как они щекочут мне лоб и щеки, но исчезающие в высоте спирали птичьего полета не увлекали мою мысль.

Мой взгляд устремится к небу позднее, когда погибнет мой друг и дым от сгоревшего самолета коснется облаков, такой же, как они, прозрачный и легкий… Тогда я начну мучиться над белым листом бумаги. Слова все время будут разбегаться и прятаться по темным углам комнаты, а образ летчика ускользать. Только кокарда на его летной фуражке, вырезанная из звездной фольги, будет сиять… Бледный, словно сошедший со старой выцветшей фотографии, встанет передо мной советский моряк. Его синяя блуза, пропитанная солью и песком, будет трещать и разлезаться. Он наклонится, поднимет бескозырку, с которой будет стекать густая зеленая вода, а по рукам его, там, где вытатуирован якорь, поползут маленькие крабы… Зарядит бесконечней дождь, а я буду корпеть над белым листом бумаги, не в состоянии найти нужные слова… И знать, что наступил и мой вечерний разговор с дождем.

Дом наполнится шагами и голосами людей, пришедших из далекой Земли воспоминаний.

Я буду испытывать мучительную радость творчества, которую разбудил в моей душе — осчастливив меня и одновременно наказав — этот странный человек с палитрой.

А дождь будет заглядывать в окно и разговаривать со мной, облокотись о подоконник.

* * *

Художник взял новый подрамник и установил его на мольберт. Он долго молча стоял у белого полотна. Глаза его блуждали по чистой поверхности. Вот он взял кисть и нанес первый мазок — изумрудно-зеленый, потом другой — серебристый, и потом розовая дуга, изогнувшись, обвела мазки.

Художник нарисовал облако и погрузил его в небесную синеву.

Я знал, что на это пастбище он выгонит своих лошадей — с зелеными или фиолетовыми гривами. Они будут пастись в безбрежном просторе и, шагая по облакам, смотреть вниз своими большими, тихими, как небо, глазами, будут искать среди густых деревьев то окно, за которым виден старый мольберт, и прислушиваться к ритму человеческого сердца, уставшего от одиночества и треволнений. Они заржут, когда наступит его последний час. И будут хлестать небо зелеными и фиолетовыми молниями своих грив.

Сейчас художник об этом не думал. Глаза его улыбались, а облака на его полотне шелестели, как трава под копытами лошадей.

Николай Антонов

ГИБЕЛЬ

Николай Антонов. ГИБЕЛ. София, 1972.

Перевод Н. Огневой.

1

— Комендантский патруль! Аусвайс, битте![5]

Свет фонарика плеснул в лицо капитана Сиракова, растекся по его костюму из белой чесучи.

«Четвертый раз за вечер», — с досадой и злостью отметил про себя капитан, протягивая пропуск.

Свет фонарика прочитал его.

— Яволь. Битте[6].

Патрульный сказал: «Хорошо. Пожалуйста», но таким тоном, словно наткнулся на непорядок, в котором еще придется разобраться.

Единое существо — три каски с ощетинившимися за ними тремя стволами — четко развернулось и с топотом удалилось.

Ощущение подавленности, с которым капитан сошел с корабля, желая убить, несколько часов в городе, снова с еще большей силой охватило его. Сейчас ему было безразлично — идти ли дальше или вернуться на палубу, — погруженную, как и весь город, в душный, малярийный мрак. Это были и безволие, и апатия, и усталость, которые сковали его, как только «Хемус» пришел в Салоники и бросил здесь свои ржавые якоря.

Капитан Сираков успел позабыть сводившее с ума желание, с которым он и матросы ожидали земли — все равно какой и все равно где, — только бы укрыться от давящего страха стать жертвой торпеды или напороться на мину. Ждали берега еще и потому, что на корабль должен был прибыть новый экипаж, а они смогли бы разъехаться по домам, в отпуск. Но никакой смены не было, и наряду с отчаянием росла глухая, еле сдерживаемая злоба.

Одним словом, капитан Сираков томился здесь, и, будь это в его воле, он повел бы корабль куда угодно, только прочь отсюда. Это, однако, не было свойственной ему когда-то жаждой плавания, которая составляла очарование — его профессии. То были угнетенность и безысходность, смесь чувств, терзавших его, как болезнь.

Он мог бы пойти в казино — местечко для таких людей, как он, и прежде всего для офицеров немецкого гарнизона. Но избавится ли он там от своего состояния? Ему вспомнился последний вечер, который он провел в этом казино: насупленные старшие офицеры в плетеных погонах и аксельбантах, подвыпившие младшие офицеры, большинство из которых были в очках («очки придают несерьезный вид армии, тогда как штатским — наоборот»). Один из них, вертевший в вальсе девицу, толкнул Сиракова, но не извинился, а воскликнул: «Почему стоишь, дружище? Веселись!» — и скрылся в толпе, воображая, что его осенило бог весть какое откровение… Да, они развлекались, но были напряжены и встревожены. Это было заметнее по настроению в казино, чем, например, по газетам, в которых все еще привычным бодрым тоном предсказывалась окончательная победа.

Все перепуталось…

Случилось так, что Сираков — навигатор торгового флота — должен был водить пятитысячетонник, который перевозил пшеницу, а иногда и оружие, между Архипелагом, Италией и Крымом в сопровождении эскорта немецких миноносцев. На пароход были доставлены двадцать восемь немецких артиллеристов и вмонтировано пять зенитных орудий… Но какие это были артиллеристы! Безбородые юнцы и несколько хворых старикашек, обученных на скорую руку. Однако немцы явились с таким видом, словно призваны были навести порядок там, где царил хаос… Расположившись на баке и в четырех пассажирских каютах, они принесли с собой практичную немецкую аккуратность, отгородили себе кухню, у них был свой повар, они получали свои пайки, а при орудиях днем и ночью кто-нибудь из них стоял на посту.

Все это словно лишило Сиракова власти, которую он имел на корабле. Часовой при орудии над мостиком угнетал его грубым недоверием, а суперкарго[7] Роземиш — командир немцев — был просто невыносим.

Округлый, как французская булка, в конторских очках с металлической оправой, этот Роземиш носил на своем гипертоническом лице неизменное выражение деланной важности, за которой наивно пытался скрыть полное незнание морских дел. Его массивные икры распирали сапоги, похожие на цветочные горшки. При шторме он запирался в своей каюте, стонал и блевал с жалобными воплями, а в тихую погоду подымался наверх как ни в чем не бывало — полный, казавшийся еще толще от напяленного спасательного пояса, с подвешенным к нему пистолетом. Матросы называли его между собой Кулич и ненавидели его не только за то, что он носит пистолет (предназначенный, разумеется, для таких, как они), но и потому, что были уверены: стрелять он не умеет. Если бы вместо Роземиша на палубе появилась, например, морская черепаха и если бы она начала давать советы, Сираков едва ли был бы удручен более, чем присутствием мнительного и обидчивого бывшего ремесленника из Баварии, произведенного в артиллерийские лейтенанты.

«К чертям этого Роземиша! Куда бы пойти, вот вопрос!»

Но куда, кроме как в казино? Или, может быть, на улочку Святого Антония — тесную, крутую, с кабаками и публичными домами, которая спускалась к морю, как канал?

«Там непременно мне встретятся матросы, а впрочем, что с того?»

В нише углового дома, которым начиналась улочка, виднелась деревянная статуя святого с поднятыми для благословения перстами. Под ней, расставив ноги, с руками на автоматах торчали с безразличным видом патрули, сунутые и сюда на всякий случай… Проходили штатские, солдаты, прибывшие в отпуск, уличные торговцы с подвешенными на ремнях у груди корзинами тыквенных семечек и арахиса… Двери кабаков то распахивались, то захлопывались, и свет резал мрак, как лучи маяка…

Слышались крики, песни…

Из какой-то двери вытолкнули пьяного солдата, за ним выскочила растрепанная проститутка в комбинации и истерически пообещала, что выцарапает ему глаза, если он еще раз переступит этот порог. Пьяный едва не разбил голову о стену, покачнулся и вдруг бросился бежать вниз, размахивая руками, словно отбиваясь от ос.

Четверо, схватившись под руки, запрудили улицу так, что Сираков посторонился, уступая им дорогу. Пожилая женщина около подъезда дергала за рукав скучающего франта в черной бабочке, украшавшей залатанную его рубашку.

— И не принес ничего? — сипло кричала она. — Ни сигареты? Хоть одну сигарету? У-у, мерзавец!

Она повернулась и неожиданно схватила за руку Сиракова.

— Пойдем, пойдем, мой мальчик, — тащила она его к входу. — Сюда, мой молодой господин…

Сираков вырвался из ее цепкой костлявой руки.

— Жадный дурак! — закричала она ему вслед. — Бежишь от своей удачи! Пожалеешь ты, а не я!

«И это повторялось здесь каждый вечер, покуда мы плавали, озверевшие от ужаса. Разумеется, каждый вечер! Каждый вечер!»

Он остановился — высокий, с приподнятыми плечами, руки в карманах, — словно хотел убедиться еще раз со стороны в этой жалкой дикости, этом хаосе берега, о котором мечтал и где не мог найти себе места… Он ненавидел этот алчный и откровенный муравейник, в который со всех сторон валила толпа, чтобы получить здесь, словно насилу дождавшись наступления ночи, свои сомнительные удовольствия. Но вместо чувства превосходства надо всем этим Сираков ощущал прежнюю неприкаянность и досадовал на самого себя.

Кто-то прошлепал губами в темноте:

— Хлеба, дружок! За половину пайки достану тебе красивейшую девушку Салоник!

Оборванец положил руку ему на плечо.

— Убери руку! — процедил Сираков. — Нет хлеба.

— А что есть? — сейчас же вступил в переговоры оборванец, убрав руку.

— Ничего.

— А зачем тогда толчешься здесь?

Сираков пошел по боковой улице и увидел небо, усеянное звездами. Зажег сигарету, затянулся, чтоб прийти в себя. И в тот же миг кто-то, словно шедший за ним по пятам, приказал:

— Погасите сигарету!

«Пятый раз за вечер», — вспомнил Сираков и затоптал сигарету.

— Ладно. Погасил. Ну?

— Строго запрещено военной комендатурой!

2

Итак, он вошел в казино, и здесь показав свой пропуск.

Огромный зал был ярко освещен; было душно (окна заклеены черной бумагой). Оркестр в глубине играл марш, в центре зала, лихо раскачиваясь, танцевали пары. У оркестра, с бокалами в руках, молодые офицеры старательно, как абитуриенты, пели. На них смотрели, обернувшись, все сидевшие за столами. Кто-то крикнул: «Хайль!» Песню заглушил гром аплодисментов. Один из тех, что пели, встал перед оркестром, будто собравшись произнести речь, но только поклонился, и этому тоже кто-то зааплодировал.

Танцующие пары расходились по местам, и Сираков прислонился к колонне, уступая им дорогу.

Мимо столов прошла женщина с голыми плечами, лениво покачивая бедрами. Немного погодя она вернулась, раздавая кивки и улыбки. Сираков узнал эту женщину, и его обдало горячей волной.

— Христина! — воскликнул он.

С выражением приятного изумления женщина направилась к нему.

— Господи, а тебе-то что здесь надо? — тихо сказала она, протягивая ему обе руки, уверенная, что он возьмет и поцелует их. — Какая фантастическая встреча — мы целую вечность не виделись!

Он прижал к губам ее пальцы, задержав их.

— Я должна идти, — сказала она наконец, со смехом отнимая руки. — Откуда? Ты какой-то странный — нельзя сказать, чтоб у тебя был светский вид, вот уж нет!

Коротко рассказал он ей о своем последнем плавании и словно с этого момента отделался наконец от груза прошлого, которое давило на него.

— Ты все так же словоохотлив, — заметила она. — И не постарел, даже не изменился… Стройный, красивый… А как я?

— Отвык делать комплименты, да ты и не нуждаешься в них.

— О, вот это комплимент! — Она подмигнула. — Я слишком хорошо знаю: я похожа на человека, который бежит от себя и ни на минуту не может от себя избавиться. Это какой-то кошмар!

Она засмеялась. Смех ее был неприятен, наигран.

— Кроме того, у меня есть дополнительные симптомы: постоянно принимаю ухаживания какого-нибудь юнца, а это верный признак, что я состарилась!

— Разгони мальчишек и не будешь иметь никаких доказательств возраста!.. Даю тебе этот совет только потому, что не чувствую себя юнцом!

Она задумалась над этой двусмысленностью, улыбнулась и сказала:

— Если у тебя нет ничего определенного на этот вечер, я приглашаю тебя к нашему столу. Сегодня я как раз с одним из таких «молодых»…

Он поблагодарил ее легким поклоном и проследовал за ней.

Время от времени она оборачивалась, словно охваченная желанием прижаться к его груди.

«Много пила», — подумал он.

— Подожди! — Она остановилась. — Этот освещенный зал… с этими люстрами под хрусталь… даже эта музыка… и ты, в белом костюме!.. Не правда ли, все это было давно загадано?

— Я не понимаю тебя, — засмеялся он, но она так и не вышла из состояния странной задумчивости.

— А мне все это знакомо… может быть, какой-то сон… может быть, что-то иное… Ты веришь в способность предвидеть?

— Я не задумывался над этим…

— А я до, ненормального живу этим. Мальчики тут понанесли таких книжек, главным образом оккультные, — и книги переходят из рук в руки по всему гарнизону. Это здесь сейчас модно! Все стремятся узнать будущее и изощряются кто во что горазд!

«Потому что с настоящим не в порядке».

— А ты, я вижу, — продолжала она изменившимся голосом, — все такой же положительный… непоколебимый. Не женился? Браво!.. За эти годы я вышла замуж и успела развестись… Затем попала сюда. Впрочем, не все ли равно куда? Каждый играет свою роль как можно бездарнее, словно нарочно, чтобы отравить жизнь другим… И какая скука, боже мой! Немцам нельзя отказать в таланте делать все скучным вокруг себя. «Фройлейн, — она явно изображала кого-то, — если мое лицо, такое несимпатичное в сравнении с вашим, вам не неприятно, то осмелюсь вас пригласить…» Ха-ха! Цитирую тебе дословно предложения, которые часто слышу в конце рабочего дня… А вот и он!

Молодой офицер, сидевший за столом, поднялся. Прежде чем обратить внимание на Сиракова, он вопросительно посмотрел на Христину.

— Я сделала открытие, Эрнст! Вот человек, который не скучает, потому что ему не составляют компанию такие, как я и вы!

Немец протянул руку Сиракову и при этом резко наклонился, словно для того, чтобы показать, как хорошо он подстрижен. Он оказался обладателем тонких, с презрительным выражением губ и нежной розовой кожи, пахнущей туалетным мылом. Уважение к самому себе и незнание жизни было написано на его лице.

Звали его Кюнеке.

— Эрнст Кюнеке, — повторил он, наливая вино Сиракову. — Где плаваете, капитан?

В этот момент Сираков старался отгадать, каковы отношения между Христиной и лейтенантом, потому что хотел знать свое место в этих отношениях.

— По морям, — ответил он.

— Это заявка на остроумие? Не так ли?

— Болгарам свойственно чувство юмора в большей мере, нежели немцам, Эрнст, — вмешалась Христина. — Примите это не обижаясь, просто как национальную особенность.

— Что вы, фройлейн! Мы также за остроумие, кроме того, которое направлено против нас…

— Не каждый имеет силы смеяться над самим собой, — заметил Сираков.

— Потому что не каждый имеет силы сохранить достоинство, особенно в трудных обстоятельствах, — сказал Кюнеке не скрывая неприязни, тоном, который был здесь весьма распространен. — А у вас были неприятности в море?

— Назовите мне хоть одно место, — живо откликнулся Сираков, — где сегодня нет неприятностей, один островок, хотя бы на краю света, и я поведу корабль к нему!

— В данный момент мне пришел в голову остров Поля и Виргинии, — сказал Кюнеке, засмеявшись и поглядев на Христину.

— Если и существует еще такой остров, то он уже кем-то заминирован, — твердо произнес Сираков.

— О-о, отчаяние? Или усталость? Так рано? — с оттенком покровительства констатировал Кюнеке. Тонкие брови его приподнялись, губы искривила презрительная улыбочка. — Великолепный номер: корабль покидает строй, взяв курс на призрачный остров!

И Сираков вспомнил последнее свое плавание, ночь перед приходом в Салоники. Взволнованные близостью берега, в страхе перед торпедированием, матросы не уходили с палубы… Многие плакали, когда на рассвете показался город. На фоне пережитого казино выглядело глубоким подленьким тылом, местом для показного героизма.

— Между сушей и морем всегда была разница, — тихо сказал Сираков. — Есть и теперь. И еще больше!

— Вы преувеличиваете, капитан! — все тем же тоном чуть ли не сожаления возразил Кюнеке. — Наверное, на вашем корабле есть немецкая артиллерия?

— Да, есть.

— Вот видите! Немецкий народ не уходит от опасности. Он ищет опасность, чтобы с решительностью преодолеть ее. Слышали вы тех, что пели здесь? Завтра они отправляются на фронт. А там убивают… Немецкий народ самоотверженно сражается на фронте протяженностью в четыре тысячи километров! И это — главный залог того, что мы непобедимы. Победим мы!.. Нас и здесь убивают, но мы повторяем партийный девиз: «Всегда на своем посту, и никогда не бездействовать…» Выпьем за эти великие слова, капитан!

— Эрнст, вы говорите серьезно, и с вами скучно, — сказала Христина.

— Вне войны немецкий офицер может быть отличным кавалером, фройлейн Христина, — с легким укором пояснил Кюнеке. — Выпьем за нежность, которой война доставляет страдания.

Подняв бокал, он умильно поглядел на нее.

«Уверен, что он ее любовник и поведет ее сегодня в свою квартиру. Впрочем, ей действительно скучно с ним».

— Как ты намерена провести эту ночь? — спросил он по-болгарски, наклонившись к ней.

— Я? Эту ночь?

— Да, эту ночь.

Кюнеке отвернулся в сторону, показывая, что он не любопытен.

— Спать, конечно. А что же еще?

— Хочу показать тебе корабль.

— О!

Она придавила окурок в пепельнице.

— Должна признаться, — наконец заговорила Христина, — то, что у других было бы чистым нахальством, у тебя выглядит иначе.

Она внимательно разглядывала его лицо, обветренное лицо сорокалетнего мужчины, словно с каким-то грубым изяществом изваянное из гранита, прочерченные вертикальные морщины около губ, полуприкрытые веки, из-под которых пристально смотрели глаза, проникая в тайную сущность людей. Это лицо было привлекательным, потому что свидетельствовало о пережитых испытаниях… И наверно, потому, что Сираков был углублен в себя, он не заметил знака, который Христина сделала Кюнеке. Это был знак, понятный только им двоим.

— Что ты подумаешь, если я тебе откажу? — спросила она кокетливо Сиракова.

— Что не заслуживаю другого.

— Сейчас ты прибедняешься, но я знаю, ты позволяешь это себе, чтобы доставить мне удовольствие или чтобы напомнить мне, что не можешь недооценивать себя?

— И то и другое, — признался он.

— Ты остался верен себе… Удивляешь ты меня, право! Есть ли у тебя приличные напитки на корабле?

— Думаю, что да, — сказал он после небольшой паузы, похожей на колебание.

Кюнеке подозвал кельнера и бросил крупный банкнот, чем лишил Сиракова возможности участвовать в платеже. Поскольку у Кюнеке и этот жест выглядел покровительственно, Сираков на миг испытал желание вытащить пачку денег, которые он получил несколько дней назад, и швырнуть их на стол…

Небо было густо усеяно звездами. Море пахло водорослями, а ущербный месяц боролся на горизонте с лохматыми облаками.

Всевидящий луч прожектора полз по небосводу, как огромная фосфоресцирующая стрелка.

Христина закуталась в белую шаль с кистями. Кюнеке отошел, чтобы подогнать машину, на которой, вероятно, они приехали сюда. Потом он открыл дверцу, учтивый, как портье в отеле.

— Нет, нет, Эрнст! — весело запротестовала Христина. — Оставьте меня с моим соотечественником. Считайте, что я страдаю глупым патриотизмом, как хотите, но сейчас не увозите меня!

Кюнеке захлопнул дверцу и тронул «джип». Сираков и Христина пересекли бульвар и вышли к каменному парапету. Через минуту появился «джип», Кюнеке притормозил и сказал в боковое окошко:

— Капитан, вы отлично говорите по-немецки. Забыл вам сказать, что мы ценим это.

И умчался.

«Слабость к парадным ситуациям», — подумал о нем Сираков, но уже снисходительно. Сейчас он был склонен верить, что жизнь никогда не бывает столь безнадежна, как это может показаться: только два часа назад блуждал он по этим улочкам, отчаявшись от бесцельности своих скитаний, подавленный одиночеством, а сейчас рядом с ним эта женщина, как будто упавшая с неба.

— Боже мой, в самом деле, какая встреча! — шептала она, опираясь на его руку. — Не сердись на меня, но я давно не думала о тебе… А ты был моей большой, большой любовью. Видишь, теперь я тебе делаю комплименты!

— Если я их заслужил…

У самого берега сонная вода свивалась в блестящий рулон, который трепетал, как рыба, вытащенная на сушу, а в скалах лениво потягивающееся море печально всхлипывало. По тротуару протопал патруль.

— Немцы… — произнесла Христина. — Везде немцы… Казалось, раньше их было не так много, а как скоро они заполонили мир! Ты не задумываешься обо всем этом?

— Я привык принимать вещи такими, какие они есть, — особенно если не в состоянии ничего изменить.

— А ты хочешь перемены? Или, может быть, ожидаешь перемены?

— Мне кажется, капитан Сираков будет последним человеком, с которым посоветуются, если решат изменить мир… Так или иначе, немцы делают свое дело — вот и все.

— Известное время я их обожала: они стали модой, пели, маршировали по миру, уверенные в себе. Это мне импонировало. И не только мне, им всюду аплодировали. Я завязала с ними достаточно знакомств в Варне через моего мужа, доктора Русчуклиева. Ты его не знал? Он был знаменитый уролог и великолепный циник. Скончался в Германии. Когда-то, мне кажется, я тебе говорила: если выйду замуж, то только за старика. Думалось, что они умеют баловать и холить. Я всегда хотела, чтобы меня баловали, хотя, в сущности, именно это мне и досаждало больше всего… Считала еще, что самый подходящий язык для любви — немецкий. «Их либе дих…» Звучит, как шепот, не так ли?

— Ты сказала, что развелась.

— Да, просто бросила старичка… У него случился приступ подагры (уролог!), он был таким беспомощным! Так стонал по ночам. Содрогаюсь, как вспомню!..

Она запахнула шаль и действительно вздрогнула. Он обнял ее за талию. Послышался нарастающий гул самолетов; казалось, звездное небо стало рушиться с одного края.

— Самолеты… Война… — прошептала Христина. — Это конец света. Тебе не приходила в голову мысль о самоубийстве? Или нет времени думать об этом?

— Напротив, думал… Но всегда с некоторым чувством раздвоения. Словно бы какой-то другой Симеон Сираков убивает себя, а я остаюсь жить и наблюдаю его со стороны. Я был убежден, однако, что эти мысли присущи только морякам, потому что когда плаваешь под ежеминутной угрозой наткнуться на мину или получить в бок торпеду, то велика ли разница между убийством и самоубийством?.. Но теперь я хочу жить! — добавил он изменившимся голосом.

…Около причала маячили призрачные тени кораблей, и капитану Сиракову показалось, что самая печальная из них — его «Хемус». У трапа стоял немецкий часовой — один из двадцати восьми. Он щелкнул каблуками, узнав Сиракова, и, наверно, про себя ухмыльнулся, представив себе, куда и зачем капитан ведет эту женщину.

В каюте Сираков зажег свечи.

— О, как таинственно!.. Уютно… Я не знала, что «Хемус» — это ты…

При слабом освещении лицо ее выглядело бледным, глаза большими и грустными. Капитан привлек ее к груди с почти болезненной вспышкой нежности. Она хмыкнула, но осталась под непослушными его пальцами, которые блуждали по ее одежде, ласкающие и робкие… А потом, когда он лежал и курил, глядя в потолок, она села и, откинув волосы назад, с заколкой в зубах, спросила:

— Ты сказал, что у тебя на корабле есть приличные напитки.

Он поднялся, достал бутылку рома и наполнил два стакана.

— Ах ты шалунишка! — оживилась она, поднося стакан к губам. Алкоголь обрадовал ее, но эта радость только усилила выражение обреченности, которой веяло сейчас от всего ее растрепанного, постаревшего и усталого существа.

— Похоже, ты пристрастилась к этому, — заметил он.

— Действительно… Здесь самая популярная формула жизни звучит так: живу для себя и хочу жить так, как хочется.

— Если бы это было возможно!

— Да, это так. Ты давно не был в Болгарии?

— Забыл уже.

— Впрочем, зачем я тебя спрашиваю, когда всюду мерзость. Мерзость — это нечто такое, что проникает к нам без виз, не признает фронта и тыла!.. — Она задумчиво пускала дым, сложив губы трубочкой.

— Чем же ты, в сущности, занимаешься? — спросил он, наблюдая за ней.

— Ведь я сказала тебе: перевожу немцам… Одним словом, «Mädchen für alles»[8].

— Работаешь с такими, как Кюнеке?

— Что значит «с такими»?

— Он показался мне самонадеянным… и недобрым, между прочим.

— Все одинаковы, друг мой… Кюнеке или кто другой на его месте… или на моем, какая разница? Война всех нас делает одинаковыми, как снаряды для пушек… А ты как справляешься со своими матросами? Здесь недавно на одном корабле вспыхнул бунт, расстреляли семь человек.

— Матросы — это совсем иной мир, в который у меня нет пропуска… Предполагаю, что меня не любят. Возможно, даже ненавидят. Сожалею, если так: но в силах ли я это изменить?

— Значит, и с тобой так же, видишь? Можно сказать, мы жили одинаково, но в различных местах и в этот вечер встретились, чтобы удостовериться в сём. Этим и исчерпывается наш интерес друг к другу.

Она уже оделась, и он приготовился проводить ее.

— Я этого не говорил, — возразил Сираков.

— Я — старая, старая, дружище, а в Салониках полно молодых девушек. Не откажи мне в бутылке рома.

Она жадно схватила оплетенную бутылку.

— Я тронута!

Приближался рассвет. Низко над горизонтом стоял Орион — красивое, но робкое созвездие, таявшее в жидкой лазури неба, как таблетка сахарина. Луч прожектора утончился и как будто стал беспокойнее. Опять слышался далекий гул самолетов. Видимо, они, освобожденные от бомб над какими-то городами, возвращались на свои базы, и звериное дикое ликование чувствовалось в реве их моторов…

3

Потом, лежа в каюте, Сираков взглянул на прошлое трезво, как посторонний человек… Вспомнился ему давнишний «журфикс» в чьей-то варненской квартире, полной напыщенных юнкеров, студентов, у которых были пасхальные каникулы, пожилых дам и учениц, делавших вид, что чрезвычайно заняты (они расставляли столы, расстилали скатерти, возились у патефона), потому что никто не приглашал их танцевать… Христина листала какой-то журнал, колени ее были бесконечно притягательны. Юнкер, сильно затянутый белым ремнем, щелкнул перед ней каблуками. Она отказала ему, насмешливо поглядев из-под журнала сначала на его лицо, затем на сапоги… Еще один — студент — подошел к ней и также сделал поворот кругом, поправляя свои очки… Тогда Сираков — к тому времени он уже закончил морское училище — застыл в легком поклоне перед девушкой. Ему хотелось быть находчивым, остроумным и обаятельным, как герой из кинофильма, но он был смущен.

— Что вам угодно? — спросила она без всякого расположения.

— Хочу научить вас танцевать, — собравшись с духом, сказал он.

— Кто вам сказал, что я не умею танцевать?

— Я наблюдаю за вами с тех пор, как вы пришли сюда.

Она поколебалась, но все-таки оставила журнал и встала, скорее чтобы доказать ему, что умеет танцевать и не так старомодна, как он себе представляет. Она танцевала хорошо, а Сираков постоянно сбивался. Танец был как привычная гимнастика для ее гибкого тела.

— Для учителя танцев вы слишком самоуверенны! — сказала она еще до того, как пластинка кончилась. — А теперь оставьте меня — журнал куда интереснее вас!

Это было одновременно досадное и приятное воспоминание.

Позднее они случайно встретились на улице.

В те далекие годы Христина поразила его зрелостью своих суждений, которые словно бы противоречили ее хрупкой женственности. Она была слабым существом, познавшим многие недобрые вещи в жизни и судившим о них с нарочитым бесстыдством.

— Мои родители разведены, — сказала она ему однажды, когда они выходили из приморского парка. — Я живу с мамой. Она тайком от меня пьет водку, и я ее понимаю. Отец мой сбежал от нее, но не потому, что мама плохая. Нет. И не то чтоб он был плохой человек. Он просто был странным, и она его не понимала, так же как и он ее. Он служил бухгалтером в банке, но, наверное, и там оказался таким же недотепой, как и в этом несчастном браке, который явился причиной моего появления на свет… Он умер на моих руках как-то в воскресенье, когда я пришла его проведать. И что ты думаешь, нашли в ящике его стола? Драму! Драму в стихах «Демоническая любовь Яворова», написанную банковским чиновником. Представляешь себе? Короче, я разочаровалась в семье!

Она уверяла его, что никогда не сможет примириться с тем, что родилась женщиной, а однажды — это было в начале их странной и долгой любви — она без всякого повода рассказала ему, что год назад ее обольстил полицейский начальник.

— Я сама этого хотела, — как-то настойчиво объясняла она. — Из любопытства или, может быть, от глупости! Сейчас я испытываю отвращение и ненавижу этого прилизанного человека в блестящих ботинках…

В течение нескольких недель после этого объяснения Сираков не хотел встречаться с ней и, собрав всю свою волю, смог проявить твердость. Потом он ушел в дальнее плавание, и в разлуке все как будто смягчилось и успокоилось.

Но любовь их вспыхнула со всей сдерживаемой дотоле силой и продолжалась несколько лет.

Порвали они сразу; как-то вечером за скучным разговором Сираков в чем-то упрекнул Христину (это случилось вскоре после смерти ее матери).

— Мы не супруги, слава богу, чтобы ты мне говорил таким тоном! — взорвалась она. — Презираю этот тон: как будто я твоя собственность. С какой стати!

Она вдруг взмахнула своей сумочкой и запела:

— «И мы — искорки, и мы — звездочки, угасаем в конце, и никто нас не знает»… Откуда это? И я не знаю… И самая красивая любовь, дорогой, надоедает, как долго хранимая девственность… Просто мне скучно — с собой, с тобой, со всеми! И вообще мне страшно, что я могу прожить очень долго и совершенно опротиветь самой себе.

— Что ты хочешь этим сказать? Это конец?

— Ну и что же? Пугаешь меня? Будет и конец. Все когда-нибудь кончится!

В то время он был еще склонен к эффектным сценам, поэтому отрезал:

— Тогда пусть сейчас. Прощай!

В их отношениях наступила длительная пауза, во время которой каждый сам по себе переживал размолвку, покуда снова не появилось желание встречи.

— Мы похожи на звезды, — сказала она ему после того, как они встретились снова, — и ты, как мореплаватель, знаешь это лучше меня, — они приближаются и удаляются, потому что следуют по каким-то своим непонятным нам орбитам.

Она стала примиреннее, равнодушнее, преподавала немецкий язык в гимназии, жаловалась на ограниченность своих коллег и особенно на злобность двух-трех старых дев, которые ей досаждали.

Наконец война развела их в разные стороны…

4

Утро обещало знойный день: у горизонта под солнцем ослепительно блестело серебряное пятно, а вокруг корабля на замутненной угольной пылью воде радужно переливались нефтяные разводы. По ту сторону причала бросили якоря миноносцы. Было пустынно и безлюдно, как в праздник.

На корме через окошко камбуза повар разливал черпаком эрзац-чай. Матросы подходили один за другим, подставляли алюминиевые кружки и усаживались завтракать под брезентом, напротив клетки с быком.

Породистое существо, награжденное медалью на какой-то выставке, предполагалось доставить в Искендерон, но случилось так, что в этот затянувшийся неясный рейс корабль не зашел в Турцию… В Бургасе, три месяца назад, это было сильное молодое животное с блестящей кожей, которая мягкими складками свисала с его могучей шеи. Восемь грузчиков с трудом втаскивали быка по дощатому трапу на корабль, а народ, собравшийся на пристани, отпускал двусмысленные шутки… Во время бури его привязывали, чтобы не покалечился, и какой устрашающий рев оглашал тогда корабль! Теперь же шелковый блеск его кожи потускнел, проступили крупные, как обручи, ребра, колени были в ссадинах, а к злости налитых кровью глаз присоединились печаль и обреченность.

Матросы обычно сидели напротив клетки, и разговор их неизменно касался измученной скотины, которую они жалели и, наверное, любили.

Сираков наблюдал за ними со шлюпочной палубы, в сторону которой они избегали смотреть. Последними пришли завтракать плотник Жельо и рулевой Дичо. Эти двое как-то постепенно стали неразлучными. Сираков то и дело видел их, беседующих за фальшбортом. Чем они могли делиться, какие тайны их связывали? Сираков этого не знал, зато в сближении этих двух людей чувствовал враждебное отношение к себе, и в свою очередь у него накапливалось недоброе чувство к ним.

Плотник был пятидесятилетним одноглазым упорным и сварливым человеком. Дичо в бытность военным моряком отсидел в карцере после обыска миноносца, когда обнаружили запрещенную литературу. Правда, это были лишь слухи, но Сираков верил им, потому что Дичо держался вызывающе весело, независимо, как человек, неожиданно получивший наследство. Именно эта независимость раздражала Сиракова и подогревала в нем затаенную неприязнь к Дичо и Жельо, в которой все на корабле отдавали себе отчет, будучи не в силах, однако, ни объяснить, ни предотвратить ее.

«В сущности, их интересует только одно: чтобы пришла смена и чтобы убраться отсюда. Ничего больше!» — подумал Сираков по поводу беспричинного веселья, охватившего тех, внизу.

После вчерашнего свидания с Христиной он словно бы успокоился, вновь обрел чувство полноценности и уверенности в себе, обрел утраченную веру в принципы, которые теперь определяли взаимоотношения на корабле, ставя людей одного над другим.

Спереди, на баке, была кухня немцев: они соорудили себе столы и скамейки и, выстроившись в аккуратную очередь, проходили мимо повара, который, наливая каждому кофе, сверкал своим белоснежным колпаком, длинным, как метеорологический баллон. Там было тихо и благопристойно.

Около Сиракова появился Роземиш, красный, в круглых очках, с беспокойными бусинами глаз за ними. Он поинтересовался здоровьем капитана и поспешил уведомить, что вчера вечером опять пролетали самолеты.

— Может, это были ваши, — с желанием поиронизировать сказал Сираков.

— В этом направлении? Исключено! Это англичане или американцы!

Разумеется, Роземиш и мысли не мог допустить, что Сираков шутил по такому важному поводу. Наибольшим достоинством, считал он, была способность своевременно принять то выражение лица, которое соответствовало бы господствующему официальному настроению. В последнее время все официальное было печально, и поэтому выражение скорбной важности не сходило с круглого лица Роземиша.

На шлюпочную палубу вышел в майке, бриджах и домашних тапочках Шульц, костлявый Шульц, лейтенант артиллерии, заместитель Роземиша, а в действительности подлинный командир артиллеристов. Он холодно поздоровался с Сираковым и Роземишем и прямо перед ними приступил к своей ежедневной гимнастике: принялся разминать то одну, то другую ногу, напрягать бицепсы и рассматривать их так сосредоточенно, словно уже от этого они могли стать больше. Ноги в коленях у него были искривлены, как у кавалерийского фельдфебеля, и плоские. Это был жестокий человек: на палубе часто можно было видеть солдат с разбитыми носами. Это, была «работа» Шульца. Болгарами он не занимался, но ненавидел и их. Сираков понял ужасное нутро этого артиллериста однажды ночью в Триполи, когда Шульц привел на корабль какую-то проститутку, и та целую ночь стонала и плакала от его садизма.

Что-то было неладно и в отношениях между Роземишем и Шульцем. Это было заметно и сейчас: как только Шульц начал разминать ноги, Роземиш поспешил сойти вниз, как застенчивая девица, в присутствии которой произнесли неприличное слово. Собственно, он каждое утро совершал обход корабля, главным образом для укрепления своего авторитета. Чаще всего он останавливался на задней палубе, где двести бочек с вином были связаны, как пленницы, под залатанным брезентовым тентом. При погрузке я тих бочок в Ливорно Роземиш заявил, что считает делом чести переправить их в полной сохранности, не потеряв из них ни капли. И для того чтобы убедиться, что никто не нарушил его приказ, он каждое утро постукивал указательным пальцем по крайним бочкам (именно по тем, из которых никто бы и не решился отцедить вино).

— Гут[9], - важно говорил Роземиш, довольный звуком.

Постукивал опять.

— Гу-ут.

Сираков был уверен, что не только болгарские матросы, но и немецкие артиллеристы пробивают дырки и отцеживают шлангами вино и всем, кроме разве что Роземиша, это известно; Роземиш даже и в мыслях не допускал этого.

Появление Роземиша на нижней палубе произвело единственный эффект: матросы поторопились закончить завтрак и разошлись по рабочим местам. Они сейчас же нашли боцмана Теохари — смуглого и шумного, как цыган, сухощавого, но крепкого, и он показал им, где сегодня сбивать ржавчину. Он вытащил кучу старых канатов, чтобы плести из них новые сапани[10]. Сираков слышал, как Жельо, не имевший к этому ни малейшего касательства, ехидно заметил:

— Айда, салажата, опять из пустого в порожнее переливать!

Слово «салажата» звучало у него снисходительно, как «растяпы».

Сам он принялся чинить трухлявую капорту[11] и обивать края ее таким же рыхлым разъеденным ржавчиной железом.

Дичо уселся под брезентовый навес и стал теребить паклю. Время от времени он перебрасывался словом с Жельо. Сираков продолжал наблюдать за ними, и чувство неприязни к этим двум росло в нем против его воли, так же, как и необъяснимое желание догадаться, о чем они говорят.

Корабль словно пробудился и ожил, бодро заскрежетало его ржавое и запущенное железо под скребками матросов — «дятлов», как насмешливо называл их Жельо.

Передняя палуба и сейчас отличалась от задней. Немцы позавтракали, и Шульц выстроил их для занятий. Длинные сапоги Шульца походили на трубы. Он дул в свисток, который постоянно торчал у него во рту, и бросал на стоявших по стойке «смирно» солдат такие взгляды, будто все они порознь каждую минуту совершали проступки, требовавшие наказания.

Старший вестовой Василев — дебелый и хитрый, как мандарин, сладким голосом сообщил, что отнес завтрак Сиракову в каюту, — при этом он поклонился, вытянув руки по швам.

Сираков пошел завтракать: кофе, поджаренные ломтики хлеба, конфитюр. Кофе входил в специальный паек немецкого командования.

«Матросы ненавидят меня и за то, что я пью кофе, как немцы», — подумал Сираков, пряча взгляд от вестового, который проводил его до дверей каюты.

Потом с докладом прибыл старший помощник: ему было года на два больше, чем Сиракову; на полголовы плешивый, в протертой на локтях и коленях форме, с приветливым выражением лица, но в приветливости своей он таил смесь покорности и грусти — результат неуверенности в себе. Говорил он протяжно и гладко. Звали его странно: Люлюшев[12]. Ходил он с неизменной папкой в руках, аккуратный, как канцелярский служащий. Сираков отметил про себя: «Не хватает только нарукавников — настоящий чиновник».

Однако он ценил способность Люлюшева докладывать обстоятельно, так что в большинстве случаев Сиракову не оставалось ничего другого, как сказать: «Хорошо. Согласен. Действуйте».

Сираков, разумеется, не подозревал, что подобные знаки одобрения его действий были единственной формой самоутверждения для Люлюшева — личности без воли и воображения, — он должен был видеть непосредственный результат своей работы, а ей он отдавался самозабвенно.

Так и этим утром Люлюшев поздоровался, улыбаясь, сказал «приятного аппетита, господин капитан», тактично сделал паузу и, когда Сираков кивнул, стал подавать корреспонденцию, докладные, удостоверения, расписки. Отказано в сене для быка, пот и записка с резолюцией от немецкого интендантства. И принять животное без соответствующего документа оно тоже отказалось.

— Хорошо, — сказал Сираков, не поинтересовавшись резолюцией, о которой шла речь.

— С быком нехорошо, господин капитан, — осмелился заметить Люлюшев. — Это такая морока для нас!

— Тогда возьмем да и зарежем его, — пошутил Сираков.

— О, ни в коем случае! — испугался Люлюшев, и Сираков отметил про себя, что и Роземиш отреагировал бы, наверное, в подобном случае именно так. — Потом не избавишься от нареканий, закон весьма строг. Я только сказал, что все это очень запутано — и сена не дали, и скотину не приняли.

— Дальше!

— Завтра разгрузят бочки с вином, и слава богу!

— Почему «слава богу»?

— Потому что… потому что матросы вечером опять пили, — почти сокрушенно сообщил Люлюшев.

— Вас они не приглашали?

— Меня? Да что вы говорите! Я ни капли в рот не беру. Я проходил случайно… впрочем, слышал, как они пели, — так могут петь только пьяные люди. Хотел их предупредить, что так нельзя… Но они спрятали все. Выставили и сигнальщика.

Сираков снова задумался о дистанции между командованием и матросами. Некогда она выражала признаки уставной почтительности, а сейчас… означала вражду. В самом деле, это была вражда. Матросы пили тайком — и не только потому, что вино было краденое. Было и еще нечто, что уловил Люлюшев: эти попойки тоже являлись одним из видов протеста против положения, в которое они попали, и против смертельного риска плавания, против разлуки с семьей, а сейчас уже и против того, что целую неделю они ждали смены, которой, наверное, так и не будет. Да, дело шло к тому, что всякий повод теперь усиливал эту вражду.

— Говорят, смены не будет, — поделился сомнениями Люлюшев, — и, с одной стороны, это их пугает, а с другой — они как будто злорадствуют — есть причина для негодования, брани! Просто какой-то психоз.

— Вы говорите — ругают. Кого?

— Ругают вообще, но, похоже, имеют в виду кого-то здесь, кого они считают виновным, все равно, виноват он или нет… меня… вас… или бак.

Бак — это были немцы. В этом Люлюшев проявлял крайнюю деликатность.

— Хорошо. Занимайтесь своими делами! — Сираков вдруг положил конец неприятному разговору.

Люлюшев проворно двинулся, не преминув с порога доложить:

— На сегодня опять назначил отбивать ржавчину.

— Хорошо, хорошо.

В сущности, уже весь корабль громыхал, так что едва ли был смысл докладывать о чистке. Да и не было ни капли краски — очищенное место замазывали тавотом. Но ржавчину счищали всегда — как и в мирные годы. Это был некий успокаивающий признак, которому Люлюшев придавал значение…

5

Сираков был в отличном расположении духа. Он не раз замечал, что после мучительной неудовлетворенности собой, иногда совершенно беспричинной, на него неожиданно находила такая же беспочвенная уверенность в себе и в благополучном исходе всех предпринимаемых им начинаний в его жизни. Сейчас, однако, он мог бы указать причины своего хорошего настроения, равно как и повода к резкой его перемене. Ему казалось: обретя уверенность, он снова занял на корабле то место, которое возвышает его над другими. В действительности никто не оспаривал у него это место, но присутствие немцев и недовольство матросов непрестанно нарушали его душевное равновесие. Теперь это равновесие было восстановлено. Пусть себе Роземиша занимает проверка бочек, пусть Шульц дует в свисток и выстраивает своих солдат, пусть матросы хмурятся! Насколько все, чему он придавал до сих пор значение, потеряло всякий смысл.

Теперь он сознавал, что может и впредь жить в ладах с самим собой. Он уже не чувствовал необходимости заговорить с плотником Жельо или боцманом Теохари, а ведь совсем недавно испытывал это едва ли не унизительное желание. Пусть они остаются внизу на своих местах, пусть даже бранятся, как докладывал ему Люлюшев. Всегда кто-то возмущается и ругается. Дело в том, чтобы вопреки всему настоять на своем, сохранив при этом чувство собственного достоинства.

В то же утро Кюнеке вызвал к себе в кабинет Христину. Она работала переводчицей в одном из отделов немецкой комендатуры, подчинившей себе почти все гарнизонные службы. Кюнеке заведовал отделом внутренней информации.

Как обычно, он передал ей несколько корреспонденций на болгарском, которые должны были оправдать ее вызов к начальнику отдела внутренней информации.

— Что нового? — спросил он.

Его, разумеется, интересовал Сираков. Она пересказала, о чем они говорили. Ничего особенного, в сущности, капитан был точно таким, каким был бы «каждый из вас, окажись он в подобных обстоятельствах»… Посетила корабль, пила ром. Хороший напиток.

Кюнеке презрительно улыбнулся, желая показать, что он выше любопытства, в котором его изобличал интерес к дополнительным подробностям этого вечера.

— Я полагаю, вспышка патриотизма, которую я заметил у вас вчера вечером, — сказал он, — не помешала вам установить некоторые важные для нас факты и сделать необходимые выводы.

— Эрнст, вы опять говорите сложно!

— Сейчас мы на работе, — заметил он.

Ее всегда удивляла его способность меняться, стоило ему войти в кабинет. Здесь он раздражался от этого «Эрнст», он держался как Кюнеке. И на этот раз он не преминул ей напомнить об ответственности их службы, о необходимости усердия и предельной точности, будто эти качества сами по себе — оправдание, даже когда нет определенного результата, как, например, сегодня.

И она снова пересказала все, что могла рассказать, и, раздраженная необходимостью умолчать о некоторых подробностях (именно тех, в которых он ее подозревал, хотя вечером он и это предусмотрел, соглашаясь оставить ее с Сираковым), добавила насмешливо:

— Надеюсь, не нужно представлять все это в письменном виде.

— Наоборот, каждый факт значителен, даже если нет никаких происшествий. Прошу изложить в письменном виде все то, о чем вы только что рассказали мне.

Провожая ее до дверей, он позволил себе на миг задержать ее руку. Этим он давал понять, что они друзья, хорошие друзья, и между ними ничего не изменилось. Она понимающе прикрыла глаза.

После того как она ушла, Кюнеке навел справку о маршрутах кораблей и предстоящих рейсах. Его охватило желание показать свою власть над людьми, распределить справедливость так, как он считает нужным.

Покуда Кюнеке искал место Сиракову и «Хемусу» в ходе ближайших событий, он все более преисполнялся приятным удивлением по поводу собственной деятельности, конечно же недоступной заурядному уму.

6

Вечером на корме Жельо нашел кочегара Паско и молча показал ему банкнот в сто лир: это было предложение нацедить бутыль вина из бочки.

— А-а, не толкайте меня на это, бай Жельо! — затряс головой Паско, словно конь, на которого вот-вот наденут хомут. — Ради бога, прошу вас!

— Ну, не стыдись, что ты как невеста перед брачной ночью, Пасе! Был бы я таким проворным, как ты, сам бы сбегал! Я посторожу, в случае чего, не бойся!

После таких уговоров Паско не оставалось ничего другого, как взять деньги. Все-таки он заметил:

— Ну, приятель, пропаду, если меня схватят.

Он пошел в кубрик, густо, в три ряда одна над другой завешенный койками, поглядел банкнот на свет — он видел, как это делают менялы в Бейруте, — затем засунул его за фанерную обшивку, где прятал свои сбережения. С бутылью, шлангом, сверлом и деревянным клином направился к бочкам. Плотник стоял на страже и ободряюще кивнул ему, когда он проходил мимо.

Бочки были уложены так, что доступ к ним оставался только со стороны клетки с быком, за штабелями старых капорт, перевязанных канатом. Паско услышал, как бык вздохнул. Он пошарил по бочкам и нащупал ту, из которой уже цедил. Цедил трижды; сейчас он пробуравил ее на вершок ниже последнего клина. Из отверстия не вылилось ни капли. Это значило, что и еще кто-то пробивал эту бочку. Паско нацедил из другой бутыль вина. Вино было хорошее, пенилось.

— Чистая работа, — прошептал он, передавая Жельо бутыль. Опасность благополучно миновала, поэтому Паско испытывал необходимость в похвале. Но Жельо не был человеком, способным на благодарность. Придется, значит, поговорить с быком. Скотина нехотя поднялась в темноте и с каким-то ленивым любопытством дохнула на кочегара.

— Ишь, рога опустил, — заговорил Паско. — Что скажешь, разве это жизнь? Нет… А дух-то от тебя горячий, что огонь!..

Сейчас он обдумывал, как примазаться к выпивке, для которой нацедил бутыль. Наконец решился и широким, уверенным шагом, размахивая руками, вошел в кубрик, где собрались Жельо, Дичо, Теохари, кочегар Михаил — Мишок.

Мишок был маленький, с короткой шеей, подвижный, как крыса. Он был известен тем, что несколько лет назад пьяным женился на варненской девице сомнительного поведения и в тот же вечер вытатуировал себе на руке «Люблю тебя, Маринка». Но Маринка вскоре сбежала с неким унтер-офицером, а вытатуированные слова пришлось скрывать: Мишок всегда носил рубашку с длинными рукавами. Когда моряки хотели подразнить его, вспоминалось его прозвище «Мишок — засученные рукава», что вызывало недовольное его ворчание.

В кубрике горели три свечи, в нос шибало сопревшим бельем и старыми тюфяками.

— Нелегко, нелегко это! — говорил боцман Теохари, наливая пенящееся вино из бутыли в консервные банки.

— Господа его пьют! Понимают, что хорошо… Нелегко собрать новый экипаж, ребята. Каждый норовит раздобыть себе медицинское свидетельство, вытащить голову из этой неразберихи. И он прав по-своему, прав!

— А товарищество существует или нет? — мрачно, необычно низким голосом спросил Мишок.

— Какое еще товарищество?

— Нет, ты мне ответь, существует товарищество или нет?

— Сунут доктору двадцать бон… — шелковую «марфичку»[13]… итальянский коврик, — продолжал Теохари, не обращая внимания на Мишка, — и дело в шляпе. Человеческая слабость!

— Есть товарищество или нет, почему не отвечаешь?

— Отстань с твоим товариществом! — разозлился боцман. — Душу мы потеряли, а он мне еще проповеди читает! В церкви мы, что ли? Какое товарищество? Кто тебе тут товарищ? Разве что… капитан…

— Капитана не вмешивайте, — сказал Жельо, и здоровый глаз его сверкнул. — Капитан — не наш, что его писать в этот список? Как натравят, так и лает. А ты разве мне не товарищ? Если корабль будет тонуть, ты разве не подашь мне руку?

— Руку? — Боцман нахмурил свое сухое смуглое лицо, и косматые его брови нависли над глазами. — Я подам, известное дело… А может, и не подам… Говорю тебе: я сам в себя уже веру потерял. Другими стали мы, вытряхнули из нас матросскую душу в море, потонула она, и дело с концом… Придет время, проклянем это звание! Сегодня сказал одному: «Жара». Жара! Только это и сказал. А что мне ответил человек? «Чего тебе, — говорит, — надо? Иди на Северный полюс!» Словно на хвост ему наступил, окрысился ни за что ни про что!.. Айретен[14], будем, значит, здоровы!..

Теохари поднял консервную банку, стал пить большими глотками, и выпирающий кадык забегал вверх-вниз по его жилистой шее.

— Сами все видите, — заговорил Жельо. Больной глаз его был затянут бельмом, но здоровый горел дьявольской хитростью. — Почему суем голову туда, куда и палец просунуть нельзя? Так нам и надо, пускай! А было время, плавали — ветер догоняли, перья от чаек собирали… Теперь эти перья разнесут нас в пух и прах!.. Э-эх, салажата!

— Что говорить, — Паско затряс головой, — о пальце да о голове… И мой дядя кричал бывало: «Иди, Пасенце, посмотришь мир, поплаваешь, человеком станешь!»…

А в такое время в живых бы остаться — и на том спасибо!

— Пасенце-поросенок! Глупенький был, ошибся, — рассудил Жельо. — Мясо на собак поревели, потаскуха кельнершей стала, а мужик непутевый — в моряки пошел!

— Ну уж скажешь! Вовсе я не непутевый даже, — обиделся Паско.

— Присказка есть такая.

— У Пасенце шея мужицкая, зато лоб министерский, — мрачно отозвался Мишок. — Ты ведь получил надгробную медаль? За что даются медали? За ум!

Он стукнул себя по лбу. «Надгробными» они называли медали «За доблестный труд», которые им роздали в прошлом году.

— Скоро, гляди, возненавидим свое ремесло, — как бы рассуждая сам с собой, проворчал толстый третий механик Спиридон. Он был самоучкой (окончил какие-то технические курсы, и, если бы не такое смутное время, его вряд ли приняли бы на корабль). — Отец мой был моряком, но тогда моряки были настоящие люди, не то что мы! Он так наставлял меня: «Спире, плюнь на паршивый берег, там одни трусы, мошенники и жулики»… Эх, было времечко — не то что сейчас!..

— Не дозрел ты еще, Спире! — сказал Жельо. — Вино зреет год, два, а то и пять… А ты добиваешь уже пятый десяток, на гору стал похож, а все тебе невдомек: лес будут рубить — щепки полетят, тебя не спросят, сохранил ты еще разум или его кукушка унесла.

— Ну так кто же виноват? — резко спросил Мишок.

— Э-э, а на что тебе башка дана? Для украшения, выходит… Эх, где же этот Илийка, позовите его, пускай выдаст задушевную. Позовите его, салажата!

Привели рулевого Илийчо, который вздыхал по всякому поводу: «Ах ты, черт возьми», за что и пристало к нему прозвище «Ах-ты, Ах-ты»; умел он и подстригать, и растирать при простуде, был добродушен и сговорчив, и все называли его ласково Илийка, несмотря на то, что шел ему уже четвертый десяток…

Он вошел (матрос, выставленный сигналить, закрыл за ним дверь) ухмыляясь.

— Пьете, похоже, а? Пьете!

Теохари налил ему банку, и Илийка с удовольствием одним духом осушил ее.

— Ах ты, черт возьми! — просветленно произнес он и отер губы тыльной стороной ладони.

После такого угощения не нужно уже было упрашивать его: он сам вытащил из кармана окарину[15], некогда блестевшую синей эмалью, а теперь облупленную, вытер ее о штаны и с сосредоточенным видом поднес к губам.

Матросы молча наблюдали, как он проделывал все это.

Соловьиный голос наполнил тесный грязный кубрик, и в нем словно бы просторнее стало.

— Давай, Пасенце, твой черед! — пригласил Жельо.

Паско начал громко, с большим старанием. От напряжения лицо его исказилось, как от испуга:

Ела ли ты кизил вилкой,

Пила ль вино с ложки-и-и?

— С чувством, с чувством! — напомнил ему Жельо.

Лицо кочегара сделалось еще напряженнее и испуганнее, и он запел во все горло.

Закончив песню, Паско потянулся за банкой. Еще его звали Какао, за то, что однажды он съел прокисший десерт, на который никто не захотел даже смотреть. Единственным последствием этого подвига для Паско было его прозвище, которое, как и любое прозвище, полученное на море, пристает к человеку накрепко, на всю жизнь.

— А вообще-то всякое может случиться, — заговорил Жельо, похлопывая по колену то Дичо, то Теохари, сидевших по обе стороны от него. — Да такое, после чего не иначе как лошадиной пасхи[16] ждать!

И он рассказал, как экипаж «Принца Кирилла» направлялся поездом в Салоники, а партизаны остановили состав и увели всех в горы. Страшно, конечно, было им очень, думали, ведут их на расстрел, и каждый давал себе слово, коли останется в живых, ни на шаг не подходить ни к кораблю, ни к морю! Главный над партизанами — «невидный собой человечек, самый маленький из всех», — самолично объявился перед моряками. Они побледнели, словно это смерть сама к ним пожаловала. Но, слава богу, пронесло. Он давай их поносить так-растак, а им это словно елей на душу, потому как сразу смекнули: шкура-то цела будет. Так, мол, и так, говорил он им, соображение должны иметь, видите, как обстоят дела, немцы проигрывают войну, не надо нм помогать, а наоборот, мол, идите к нам, чтобы уничтожить их скорее и заниматься потом своими делами.

Дичо с опаской толкнул плотника в бок.

— Не я же сказал эти слова, — сердито пояснил плотник. — Он их сказал. Ясно ведь? — Его блестевший глаз обходил всех по очереди. — Наконец их отпустили, а для Пею Тренкова, который вывихнул ногу, даже катер подали!.. Отпустили их, а они погрузились на «Принца» и… накормили рыб. Э-эх, не люди мы — салаги! — повысил голос Жельо. — Где Левский, где Ботев, где Стефан Караджа?.. Эй вы, чего не поете? Настроения нет, а? Мо-ря-ки! Тьфу! Только море засоряете. Пусть и найдется курва среди нас, выдаст меня начальству, а я скажу вам так: в один прекрасный день стребуют и от нас отчета, этот день расплаты скоро придет, спросят нас тогда — вы, мол, там, с «Хемуса», салаги зеленые и такие-растакие, что делали, что возили? Для кого? Куда? Где было ваше соображение?

— Нельзя так говорить, — степенно возразил Спиридон. — Кто бы стал делать это просто так — по своей воле? Над нами закон стоит!

— Закон? Какой закон, салага? А ответь-ка ты мне, закон тебе скажет прыгнуть в море, чтобы сломать рога у мины, прыгнешь?

— Что ты, Жельо…

— Прыгнешь, я спрашиваю? Отвечай!

— Неужели, братцы, найдется такой дурак? — удивился Паско.

— Ну что? Что? — Жельо дергал его за рубаху. Глаз его горел, будто зажженный. — Что ты мне скажешь на это? Нету, а? Все до единого скоты!

— Вместе с тобой на этой палубе, — мрачно заметил Теохари. — Чем ты отличаешься от нас?

— И я. Правильно, — согласился Жельо и поднял банку.

Затем добавил спокойнее:

— Вот что я вам скажу — с нами кончено, счет подан, итог подбит! Списаны мы, так и знайте! Смены не будет, начальство поволынит день-другой, время пройдет — и опять нас погонят. А море покрыто минами, что ряской. Раз — и ищи нас? Э-эх, салаги! Мужской монастырь, арестанты с медалями под подушкой, пустые головы! Ги-та-ры! Такова наша удача: раз в тыщу лет море в суп превращается, а мы как раз в этот день шабашим, ну а если нет, если опять в море, так ложек с собой не взяли… В спасательном костюме ложись, в спасательном костюме вставай, пролежни у меня уже от пробки, такие, как у моего деда, когда он лежал после операции… С ними и на тот свет отправился… Не моряки мы, нет!.. Вот Даниил Киряшки был моряк. Даниил — другое дело! Здесь такого человека нет!.. Где сейчас Даниил? В тюрьме. Что сказал он швабам, когда вышел закон о гражданской мобилизации? Он им сказал: «Я вас не признаю, горба для вас у меня нет, внаем его не сдаю!» Сунули его в каталажку, а нас пугают: коммунист был! Коммунист! Для господ это теперь хуже разбойника… Э-эх, и почему мы не такие, как Даниил, ребята, почему мы глупые, зеленые?.. Налей, вошь! Чувствительно налей, тебе говорят!

— Потому что Даниил был холостяк, — произнес Теохари, осушив банку. — А мы нет!

— Потому что Даниил был мужчиной, а мы нет! — эапальчиво возразил ему Жельо и свирепо глянул на него. — Какая польза для детей, когда они нас не увидят? Скажите, ну, какая польза? Я вас спрашиваю!

Стало тягостно от этого вопроса, на который никто не мог ответить. Илийчо сосредоточенно дул в окарину, один за другим матросы затянули песню, которую всегда вспоминали в трудные минуты:

Капитан, капитан Камуэла,

Пришвартуйся к соседнему причалу,

Заберем с собой девушку сначала.

Капитан, капитан Камуэла…

Мелодия была грустная, выразительная, она напомнила им о былых временах, когда плавали без страха, были молодыми и сильными, любили женщин и женщины их любили, ходили по палубе по-хозяйски, вразвалку и никакие немецкие часовые не торчали у них над головой… Они жалели о том времени и еще о том, что не знали, как распорядиться силой, которая у них оставалась; сокрушались, что не изменить им свое положение.

На глазах многих появились слезы, и припев зазвучал как угроза:

Камуэла, Камуэла, ел-ла… ел-ла… ел-ла!

За дверью послышался шум.

— В чем дело, господин старший! — нарочно громко крикнул матрос, которого выставили сторожить. — Не смей толкать меня, ну!

Быстро спрятали банки, бутыль, поднялись. Вошел Люлюшев, виновато улыбаясь.

— Добрый вечер, ребята, — поздоровался он, как будто давно их не видел. — Пойте, пойте… Красиво…

Жельо подступил к нему, положил ему ладонь на плечо.

— Поздно пришел, старший… — пробормотал он скороговоркой, но с затаенным недобрым чувством. — Иди спать! Или к начальству, а мы здесь простыв смертные. Мы здесь — корма, третий класс. Ты не нашей породы, валяй!

— Иди, иди! — смешно выпячивая грудь, вышел вперед и Мишок. — Тебе говорят!

Люлюшев, ошеломленный, отступал спиной.

Проводив его до дверей, вернулись и, расхрабрившись, подняли свои банки, запели громко, вызывающе:

Не хотим мы богатства,

Неволя нас гложет.

Нам свобода и братство

Всех денег дороже!

7

На другой день Люлюшев избегал Жельо, ходил с озабоченным видом, но в действительности он был испуган, чувствуя, что матросы настроены против него. Уже сам факт, что его накануне выставили из кубрика, говорил сам за себя, к тому же это был серьезный проступок, хотя и не зафиксированный в уставах и распорядке корабельной жизни. Вообще-то Люлюшев надеялся, что Жельо извинится перед ним, но плотник делал вид, что не замечает его, и держался так, словно ничего особенного не случилось.

Люлюшеву ничего не оставалось, как рассказать капитану Сиракову об этом «странном инциденте». Неизвестно почему, он верил, что Сираков не только возмутится, но и примет какие-то меры в защиту своего помощника.

Сираков же довольно равнодушно выслушал его доклад, напоминающий жалобу.

— Я давно вижу, что-то произошло на корабле, что-то изменилось, — как-то равнодушно говорил Сираков. — Все это началось с войной, а я здесь с первого ее дня… Тогда мы были в Латакии[17], услышали о войне по радио, и с той поры все стали глядеть на меня с каким-то ожиданием и сомнением, словно это событие произошло не в Европе, а во мне самом и все будущее их зависит от меня. Я не мог, разумеется, ничего предпринять, это знал каждый, и все-таки они продолжали ждать от меня чего-то, и сомнение постепенно перерастало во вражду… Мы с вами сделаны из одного теста, Люлюшев, — с каким-то скорбным сочувствием вздохнул Сираков. — Они — из другого. Нам не поладить с ними до тех пор, покуда существует этот страх, то есть пока длится эта война, и они всегда будут думать, что мы все делаем специально им во вред! Они так далеко зашли в этой уверенности, что забыли даже простой факт: мы с вами тоже живем этой жизнью и тоже подвергаемся риску… После войны положение изменится… в чью-либо пользу, — с горечью добавил он.

В этой горечи Люлюшев почувствовал примирение, намек на перемену в пользу «тех», и это встревожило его.

— Как! — воскликнул он. — Неужели замалчивать все это! Отступить?

— А что, по-вашему, мы можем сделать, дорогой Люлюшев? — Капитан Сираков впервые дружески обратился к своему помощнику. — Будет уже хорошо, если мы вернем этих людей в Болгарию здоровыми и невредимыми. Тогда, может, они нас простят или забудут, все равно… А если не вернем? Разве это зависит от нас?

— Они не дураки! Сами понимают, насколько простираются наши права и возможности… Они не любят нас и поэтому взваливают на нас всю вину!

— Они нас ненавидят, Люлюшев. Ненавидят — точное слово. Зачем вы боитесь его произнести? Лично я свыкся с этим. Везде идет война, везде есть недовольные, очень много недовольных, раз дело дошло до оружия.

— И все-таки… не следует ли… не следует ли поговорить… с каждым в отдельности, может быть, надо… действовать, пока это настроение не стало всеобщим?

— Вы полагаете, есть еще не зараженные недовольством? Едва ли. Может быть, только мы двое не заражены, поскольку не знаем, кем быть недовольными! Или не смеем быть недовольными, потому что… потому что усердно читаем устав, не можем не читать его, так как только в нем вся наша власть и сила на корабле!

Люлюшев не скрывал испуга.

— Впрочем, мы с вами недовольны тем, что они недовольны… Извините… Я говорю о себе… — продолжал Сираков, нахмурясь. — У меня нет семьи — то есть жены и детей. У вас тоже… И все-таки, если вас это интересует, я тоже недоволен. Только, может быть, не знаю, как это выразить, а те, внизу, знают и уже не считают нужным скрывать это… Я недоволен вообще, разочарован, устал, надоело — считайте как хотите! Глубоко сожалею, что стал моряком.

Он поднялся и зашагал по каюте. Люлюшев ошеломленно следил за ним, отшатываясь всякий раз, когда тот проходил мимо; впрочем, вряд ли Сираков сейчас замечал его.

— В морском училище, — продолжал Сираков, — мы жили романтикой дальних плаваний, а воспитывали нас грубо, по-фельдфебельски. Даже интеллигентные и умные воспитатели третировали нас как потенциальных преступников, врагов! Но мы были молоды и вышли в жизнь на свой страх и риск. В то время даже будущая война представлялась нам в ореоле романтики. Помните Скапа флоу[18]? Какой подвиг совершил там офицер торгового флота… И этого нам было достаточно, чтобы вообразить, что война — это серия, цепь подвигов, которые ожидают нас, бесчисленные Скапа флоу, еще неизвестные, потому что мы пока не прославили их своим подвигом… Мы презирали морских офицеров, чувствовали собственное превосходство, называли их сабленошами! Мы любили подвиг ради самого подвига и героизм ради самого героизма!.. Вот она — война! И где Скапа флоу? Где подвиг, спрашиваю вас, где героизм? Развозим бочки с вином для банкетов, на которые нас не пригласят, и ежесекундно — страх смерти! Животный страх! Жить столько времени с подобным ужасом в сердце — это больше, чем сто Скапа флоу! А награды нет и не будет. Нет его, подвига! Есть бессмыслица, страх, дурное настроение, ненависть. Погибнем, смерть наша ничего не изменит в истории. Смерть сейчас — самая дешевая вещь, умирают тысячи и тысячи каждую минуту!

Сираков махнул длинной сухощавой рукой, потому что неожиданно заметил недоумение на испуганном лице Люлюшева.

— Значит, ничего не прикажете в связи с этим пьянством… с таким… с таким опасным поведением матросов? — пробормотал Люлюшев.

— Признаюсь, вы меня разбаловали. Я привык соглашаться с вашими предложениями. А каковы они будут в данном случае?

— Я думаю… о чем-то вроде моральной подготовки команды…

— Моральная подготовка команды, — задумчиво повторил Сираков, садясь на стул. — Не знаю. Они и так достаточно ненавидят нас, чтобы раздражать их еще больше! Впрочем, если у вас есть что им сказать, соберите их, поговорите… Но едва ли сейчас подходящий момент для разговоров. Они решат, что мы действительно виноваты в том, что нет смены, и ищем, как оправдаться…

Люлюшев пошел расстроенный, как никогда, однако с порога не забыл доложить:

— На сегодня я приказал продолжать очистку ржавчины.

На шлюпочной палубе плотник Жельо шпаклевал двери. Увидев Люлюшева, стал насвистывать.

Люлюшев обиженно прошел мимо плотника, глядя в противоположную сторону.

…Из дверей своей каюты показался Сираков, он был без формы. Приказал плотнику позвать боцмана.

— Ясно-о! — Жельо положил шпатель на доски.

Сираков оставил дверь приоткрытой и слышал, как плотник, наверно для того, чтобы не делать лишних шагов на солнце, окликнул Паско-кочегара:

— Пасе, хватит баклуши бить, найди Теохари, салага! Начальство его ищет, чтоб явился немедленно!

Теохари поднялся наверх и, проходя мимо Жельо, нахмурился: ему было неприятно идти сейчас к капитану — могли подумать, что он наушничает.

Он вошел, прикрыл за собой дверь. Сираков стоял спиной к нему и смотрел через иллюминатор на переднюю палубу.

— Вызывали меня, — наконец напомнил о себе Теохари.

Сираков резко обернулся.

— Теохари… вы пили прошлой ночью, — с неодобрением начал Сираков. Сейчас он искренне хотел установить близкие отношения с этим человеком и даже поверил на мгновенье, что такая близость возможна — «Они тоже люди, что мешает нам глубже понять друг друга?». — Догадываюсь, откуда вы взяли вино, но не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, чем все это кончится?

— Первый помощник доложил? — зло спросил боцман, остро, исподлобья взглянув на Сиракова.

Сираков не ожидал такого контрвопроса и рассердился.

— Важен не источник информации, а факт! — четко произнес он и тут же подумал: «Нет, не надо было говорить „информация“, он не понимает этого слова, оно не поможет нам найти общий язык». — Вы пили. Пили или нет?

Теохари почти насмешливо смотрел прямо в глаза Сиракова.

— Вы пили, — продолжал Сираков. — Рано или поздно Роземиш поймет это. И никакое заступничество не поможет!

До сих пор Роземиш был всегда «господин суперкарго». Кроме того, когда речь зашла о заступничестве, Сираков дал понять, что только он имеет на корабле такую возможность. Но в этом намеке на покровительство Сираков как бы отделял Теохари от тех, с которыми тот пил, противопоставлял им его. А боцман предпочитал быть с ними, не с капитаном.

— Пили, господин комендант! — раздраженно произнес он. (Как моряк, служивший некогда на французском корабле, он так обращался к капитану.) — Пили! Но что вам рассказывать! И потом… первый помощник… Почему он суется туда, куда его не просят? Когда это мы терпели таких людей на палубе? Зачем вас-то мешать в эту склоку!

В последних словах Теохари Сираков уловил что-то похожее на снисходительность. Теохари в свою очередь противопоставлял его Люлюшеву, и это заставило Сиракова обратить внимание не столько на упрек в адрес своего помощника, сколько на протест против установленного в последнее время порядка на корабле. Никто не имел права протестовать против этого порядка без самых серьезных последствий. Что за дерзость?

— Первый помощник делает то, к чему обязывает его долг! — сказал он строго, и прищуренные его глаза блеснули, как острие. — Он ходит, где считает нужным, будет и впредь ходить, потому что должен знать все, что делается на корабле! Всегда так было, так есть и так будет! Не родился еще человек, который изменит этот порядок!

— Подслушивает, — как бы про себя пробормотал Теохари. — Вынюхивает… Разве это дело?

— Не хочу слышать такое о первом помощнике капитана! — Сейчас Сираков особенно ясно сознавал, что Люлюшев при всей его чиновничьей ограниченности ближе ему, чем боцман. — Кто вам позволил? Или вы считаете, что устав уже не в силе? Нет законов?. Цедите вино… Воровство! Воровство в военное время! И что же? Командование корабля призываете стать вашим соучастником, закрыть глаза на происходящее?!

Руки его задрожали, он опять резко повернулся к иллюминатору, но и по спине было видно, что он очень взволнован.

— И швабы… и они цедят, — мрачно заметил Теохари.

— Каждый отвечает за себя! За себя!

— Самое большее — по кусочку свинца в живот… последний паек…

— Хм! А еще старый моряк!.. Хороший пример подаешь, не ожидал я этого от тебя!

— Пришла бы смена, — вдруг взорвался Теохари, прижав кулаки к груди, — все бы по-другому было! Для всех нас было бы по-другому!

И Сираков опять уловил упрек, что он не делает ничего, чтобы прибыл новый экипаж.

— Довольно о смене! — прикрикнул он, все еще не оборачиваясь. — Смены не формируются здесь, на корабле. Сам знаешь! Что болтать!

Лицо Теохари обострилось, осветилось недоброй, угрожающей улыбкой.

— Понимаю, — пробормотал он. — Можно идти?

И направился к выходу, не ожидая ответа.

На пороге его догнала фраза Сиракова:

— Имей в виду, сегодня будут сгружать бочки!

«Тип!» — подумал Теохари и со злостью закрыл дверь.

Жельо сходу прилип к нему;

— Как поладили?

Теохари ответил не сразу:

— О выпивке… встал вопрос…

— А-га! Смотри, к чему придирается… А о смене не заикнулся!

Подходили моряки и один за другим спрашивали, что сказал капитан.

— Новость такая, что придется нам тянуть лямку до конца, — ответил Жельо. — Сами видели, да все-таки попались… Давайте сыпьте отсюда… Убирайтесь со своими кислыми мордами!

8

Разгрузка бочек началась после обеда. Пришли оборванные грузчики, на скорую руку соорудили сходни.

Приемная комиссия состояла из четырех немцев, одетых в форму, и одного штатского, тоже немца.

Моряки заняли наблюдательные позиции и молча смотрели, как будут развиваться события.

Больше всех оснований тревожиться было у Паско-кочегара, и, чтобы как-то скрыть свое волнение, он занялся чисткой сварочного аппарата. С одной стороны, ему хотелось сбежать отсюда и вернуться лишь поздно вечером, но с другой — удерживало желание убедиться самому, что все в конце концов обойдется.

Роземиш и Сираков были под тентом шлюпочной палубы, а Шульц сошел вниз и застыл, расставив ноги, у брезента. Немецкие артиллеристы, следуя и в этом случае неписаному правилу, что передняя палуба отведена для них, а задняя — для болгарских моряков, столпились на передней.

Брезент защитного цвета, служивший тентом для бочек, был снят, развязаны канаты, и одна за другой, подталкиваемые к борту, бочки освобождали захламленное место, на котором оставались отпечатки их днищ…

Напрасно Паско изображал человека, усердно занятого чисткой ржавых цилиндров аппарата! Взгляд его неотрывно был прикован к бочкам, ему казалось, он узнал ту бочку, из которой было выцежено все вино.

Когда двое грузчиков взялись за эту бочку, она выскользнула у них из рук и, подскакивая, покатилась к надстройке, прямо на Паско. (Позже он со смехом рассказывал, что она узнала того, кто ее выцедил, потому и направилась именно к нему.) Паско потерял голову и бросился бежать к корме. Шульц двумя прыжками преградил ему путь и ногой остановил громыхающую пустую бочку, из пробитого отверстия которой вытекала тоненькая струйка вина.

Шульц замахнулся своей плоской рукой, и кочегар сжался в ожидании удара.

Но удара не последовало. Жельо и Дичо подскочили к немцу, и Дичо крепкой хваткой сдавил ему кисть.

Изумленный Шульц утратил на миг свое бесстрастное спокойствие и люто выругался. Дичо прижал его руку к бриджам — поднялась буча, в которой каждый что-то кричал и никто никого не слушал.

— Лейтенант Шульц! — перекрывая крик, перегнувшись с мостика, потребовал Роземиш. — Прекратите, поручик Шульц!

Поглядев угрожающе сверху вниз на Дичо, Шульц двинулся к трапу, проскочил его в несколько шагов и, но взглянув на Роземиша и Сиракова, скрылся в каюте.

Действительно, было странно, но приемная комиссия не заявила протеста. Она потребовала только, чтобы болгарские моряки освободили заднюю палубу. Пустую бочку, как и еще три, из которых было отцежено вино, отделили. Вино из неполных бочек собрали в одну. Комиссия составила протокол о недостаче вина.

Заканчивался протокол настоятельным предписанием Роземишу и Сиракову в 24 часа дать объяснения по поводу вскрывшейся недостачи.

Протокол был вручен Сиракову, он подписал его с брезгливостью, а Роземиш, который тоже подписал протокол, не преминул с сожалением и разочарованием поглядеть на Сиракова, словно давал понять, кто виновен в случившемся и, кроме того, как он изумлен этим инцидентом.

До темноты на задней палубе было пусто. На передней Шульц выстроил артиллеристов и вел допрос с кулаками. Он разбил носы нескольким солдатам, которые в последнее время ему не нравились, и, но получив и после этих мер никаких признаний, приказал им обежать палубу, взобраться по передней двойной мачте, пройти по стеньге и спуститься, как по дереву, по другой мачте.

Отстававших в беге Шульц подгонял тычками. Пронзительный звук его свистка не смолкал ни на минуту…

9

Подписывал протокол Сираков равнодушно — никакой вины за опустошенные бочки на нем не было, его даже забавляла возникшая паника.

Часа два спустя, когда корабль словно вымер — каждый закрылся у себя, а напряженное молчание опустилось на верхнюю палубу, — Сиракову стало казаться, что это заговор именно против него, протест против него. Назойливые свистки Шульца с передней палубы раздражали его, наполняли жгучим отвращением к этому жалкому кораблю; ему захотелось уйти с него навсегда — пристанище опустившихся, конченых людей, гиблый, обреченный корабль!

Сираков завернул в бумагу бутылку рома и направился в город. Темнело.

Он думал сейчас о Христине с неожиданной тоской как о некоем полном спасении. Верил: она дома и она обрадуется ему. Какое счастье, что он встретил ее в Салониках в эти трудные дни! Судьба на этот раз проявила к нему благосклонность. Может, и вправду таинственные силы, о которых говорила ему Христина, существуют и незримо управляют миром. Да и не была ли она сама среди миллиона существ единственной, предопределенной ему? И если любовь их была странной, в этом также имелся глубокий смысл: расхождения, беспричинные на первый взгляд ссоры, долгие разлуки были необходимы, чтобы сохранилась неизрасходованной их привязанность друг к другу, не исчерпалась в нелепом браке с тем, чтобы, как заботливо хранимый запас (подобно запасу провизии на спасательных шлюпках), выручить в критический момент… И вот этот момент наступил. Теперь он подаст в отставку — болен, устал, обижен, — впрочем, неважно, как он мотивирует свое нежелание и дальше заниматься самоистязанием, и, главное, ему безразлично, как другие посмотрят на это. Все это уже потеряло свое значение, потому что у него есть Христина…

В сумерках маячили патрульные тройки — они завладевали городом.

«Ну уж сегодня вы меня не увидите», — с каким-то озорным злорадством подумал Сираков.

Он волновался, когда протянул палец к звоночку желтого двухэтажного дома. За дверью он услышал приглушенную музыку, и рука на миг задержалась. Играл патефон, и почему-то в сознании Сиракова промелькнуло воспоминание о «жур фиксе» в Варне той далекой весной, когда Христина сидела у патефона… Музыка кончилась, и игла царапала пластинку. Кто-то громко сказал:

— Фройлейн Христина, патефон, пожалуйста!

Сираков прижался ухом к двери.

Не голос ли это Кюнеке, пьяного Кюнеке, если допустить, что этот самовлюбленный человек мог напиться? И почему он сам не подойдет к патефону? Почему-то не может…

Сираков ощутил, как ноги его становятся ватными. Возникло чувство, словно у человека, проигравшего в рулетку все, после того как шарик перестал подскакивать, и жизнь вертящегося пестрого колеса подошла к концу, и колесо замерло там, где ему было указано…

Женщина замурлыкала что-то и, наверное, подошла к патефону. Игла не попадала на пластинку, и легкомысленный смех, которым сопровождала женщина эту свою неловкость, был ему неприятен.

На какой-то миг Сираков испытал желание ворваться в дом, совершить какую-нибудь дикость, разоблачить их и оставить, замерших на месте от стыда и удивления… Но зачем? И какая от этого польза? Впрочем, разве не было очевидно еще в первый вечер, что она — любовница Кюнеке? Наивно было бы считать, что с появлением Сиракова она бросит все и всех, чтобы принадлежать только ему…

«О, какое падение… потаскуха! — думал он. — Ее интересовала только бутылка рома… Все остальное было позой, гнусной позой!»

Он постоял еще немного, пока не понял, как нелепо выглядел он здесь, как был смешон, — прижавшийся ухом к двери, — и пошел.

Машинально брел он по улице, не зная куда, старался не думать о Христине, но думал только о ней, о том, что белье, которое было на ней два вечера назад, должно быть, куплено кем-то вроде Кюнеке…

Он шел, пока первый патруль не заступил ему дорогу. Сираков показал пропуск, соображая, куда же направиться дальше.

Кто-то ему говорил, что знаменитая до войны корчма Хризопулоса открыта и сейчас, что там даже видели Роземиша…

Хризопулос… Хорошо…

Спустившись на две ступеньки ниже тротуара, он толкнул ногой дверь — и ему открылось низкое, продымленное помещение, шумное, полное людей. Оркестр, состоявший из скрипки, гитары, цимбал и флейты, наигрывал греческую песню. В дымной мгле плавали странные, искривленные лица. Все походило на сон.

Потолок поддерживался толстыми деревянными колоннами, и Сираков прислонился к одной из них.

В мутном чаду он различил четырех танцующих оборванцев. Зеваки, стоявшие кругом, почти закрывали их, а заодно и стол, за которым сидел… Роземиш. Роземиш был в форме, толстая шея перетянута, как колбаса; он сидел верхом на стуле, перед ним тарелка с белым хлебом. Пухлые пальцы беззвучно барабанили в такт музыке по ломтикам хлеба, на которые время от времени невольно поглядывали танцоры.

Что это была за пантомима?

Оркестр перестал играть, уставшие танцоры пошли на свои места. Роземиш каждому дал по куску. Они с жадностью принялись за хлеб. И только один завернул свою долю в платок и бережно положил в карман.

— Я хочу танцевать еще, господин… — сказал он на ломаном немецком языке. — Я знаю еще танц, красивый танц…

В это мгновенье взгляды Роземиша и Сиракова встретились. Ирония была написана на лице капитана, прислонившегося к столбу. Как ни странно, Роземиш жестом пригласил его к себе и даже подтащил стул, когда Сираков, с усилием раздвинув толпу, вошел в круг. Минуту-другую Роземиш старался показать, Что ему тяжело из-за происшествия с бочками и позора с протоколом, но он сразу же забыл обо всем при виде бутылки, с которой Сираков снял газету. Более того, Роземиш похвалил напиток и выразительно намекнул, что с удовольствием хлебнет. Он, который не пил и не умел пить!

«Труслив, но сговорчив», — отметил по привычке Сираков.

Он налил в стакан Роземишу, налил себе и одним духом выпил. Жидкость остро обожгла, слабостью растекаясь по телу, и помещение, наполненное шумом и дымом, вдруг стало удаляться, растворяться. Между поредевшими зеваками возникло усатое лицо Хризопулоса, стоящего за стойкой. Грек смотрел на Сиракова с деланным безразличием подстерегающего кота.

— Я знаю танц… — умоляюще напомнил о себе танцор.

— Что ж, посмотрим! — великодушно разрешил Роземиш.

У него еще оставались два ломтика хлеба.

Оборванец подал знак музыкантам, порывисто воздел руки и согнул их в кистях. Теперь он смотрел на пальцы своих босых ног, словно готовился перескочить невидимое препятствие. Его ветхая рубаха, поднявшись на плечах, оголила худые бока. Оркестр заиграл, и танцор начал подпрыгивать на месте…

— Дивный напиток, — заключил Роземиш, осторожно отпив из стакана.

Однако Сираков не счел нужным заметить эту любезность. Его охватило желание пить, напиться, и он залпом осушил второй стакан.

До его слуха как бы издали долетало досадное, назойливое бормотание Роземиша:

— …признаюсь вам, капитан… искусство… исключая еду и напитки… это удовольствие из удовольствий… пластика… настоящее, полное удовлетворение личности… глубоко переживая… пища для души… возвышенно… никогда не следует забывать об искусстве… но так ли?

После этого он минуты две с видом знатока наблюдал подпрыгивания измученного танцора. Ребра несчастного ходили ходуном под драной рубахой, он дышал открытым ртом, как рыба, вытащенная из воды, и в выражении его лица проступала не только усталость, но и испуг.

Перестав плясать, он схватился обеими руками за грудь.

— Этот танц нихт гут[19], — сказал Роземиш, нарочно коверкая слова, чтобы его все услышали и поняли, как тонко он разбирается в таких вещах. Танцор виновато улыбался. По лицу его было видно, что он голоден и устал.

— Маленькие дети, господин… — пробормотал он.

— Оправдания!.. Вы слышите, комендант! Эти люди всегда оправдываются. Они постоянно хитрят, они психологически опасны.

— Чем вы занимаетесь? — быстро по-гречески спросил танцора Сираков, держа в руке стакан.

— Я? Был учителем. Этим и занимался, — ответил танцор таким тоном, будто речь шла о чем-то неприятном.

Сираков плеснул остаток рома в рот.

— Для учителя, — вмешался Роземиш, — этот танец должен быть лучше. Бессер! Филь бессер![20]

— Хватит, Роземиш! — оборвал его Сираков. — Это не танцор, это голодный человек!

Роземиш обернулся, изумленный не столько словами Сиракова, сколько необычно громким голосом, которым они были сказаны.

— Правильно, — однако согласился он. — Но среди них есть и таланты! Хлеб ободряюще действует на дарование. Если вы читали, все великие музыканты были бедными и голодными, и то, что они создали, они создали благодаря чьему-то высокому покровительству — благородных графов, баронов и прочих высоких лиц.

И неизвестно зачем добавил, что сам он перед войной конструировал детские игрушки, имел патент, за который один инженер в Вуппертале предложил ему весьма крупную сумму и сотрудничество.

— К черту ваши игрушки, Роземиш! — мрачно произнес Сираков, усаживаясь поудобнее. Положив локти на стол, он поднес ко рту стакан.

Хитрая усатая физиономия Хризопулоса за стойкой раздражала его так же, как и круглое, словно гладко выбритое, а в действительности лишенное растительности лицо Роземиша.

Немец по-своему выразил обиду:

— В Баварии меня называли Розе-мих — и это было правильно.

Внезапно Сираков почувствовал, что его охватывает волна безудержного, истерического смеха, и он захохотал:

— Ха-ха-ха! Ро-зе-мих! Мих!

Он сознавал неуместность и беспричинность этого смеха, но был не в состоянии сдержать его.

— О-о! — Роземиш отодвинулся в сторону, он рассердился.

— От вас ожидают гонорар, ценитель пластики! — резко оборвав смех, зло сказал Сираков, кивнув на учителя.

Роземиш отдал два ломтика греку и опять отодвинулся.

— Никто не просит ваших советов, — глянув исподлобья поверх круглых очков, сказал он.

— Хватит! — рявкнул Сираков. — Знаю я вам цену!

— О-о! — вытаращился Роземиш. — Я пригласил вас с добрым намерением, а не для того, чтобы слушать упреки… Если моряки не могут понимать друг друга…

— Ха-ха-ха! — Смех снова обуял Сиракова. Он наклонился к Роземишу, тот с ужасом отпрянул, словно его хотели коснуться чем-то мерзким. — Мы моряки? Кто это «мы»? Вы, что ли, моряк? Да вы и плавать-то не умеете! Вы не можете прямо стоять на палубе даже в штиль! Какой вы моряк! Вы… вы… недоразумение!

Он поднялся и, словно для того, чтобы отбросить от себя все, что его раздражало, неуклюже взмахнул рукой, и вместе со скатертью на пол со звоном полетели стаканы, бутылки, стол перевернулся.

Подбежал Хризопулос, юркий, как крыса, в белом фартуке до полу, завязанном на пояснице. Он запричитал, всплескивая своими волосатыми руками.

Сираков пренебрежительно и с недоумением смотрел на весь этот хаос, затем, опустив руку в карман, швырнул в лицо Хризопулосу пачку банкнотов, которую вот уже несколько дней носил с собой. Деньги разлетелись, и Хризопулос ловко стал собирать их.

Сираков перешагнул через него, покачнулся, но устоял и направился к выходу.

На улице он опьянел сильнее, ему захотелось пить еще.

Он пошел на корабль.

Трижды пришлось ему показывать свой пропуск, который он держал в руке и с пьяной бесшабашностью совал прямо в лицо невозмутимым патрулям.

У себя в каюте он зажег свечу, смахнул книги с койки и, присев на нее, снова стал пить.

Он заснул с пустым стаканом в руке: пальцы его разжались, стакан упал и свалил свечу на одеяло…

Проснулся он внезапно и увидел над собой свирепое лицо Шульца, плавающее в едком дыму. Немец потащил его к дверям, где стояли два солдата с фонарями. Сираков вытолкнул костлявого артиллериста из каюты и спустил защелку замка.

— Саботаж! — Шульц бил кулаками в дверь. — Поджог каюты, над которой находятся снаряды! Вам это так не пройдет.

«Произвольная цитата из правил внутреннего распорядка», — сообразил Сираков, успевший протрезветь, и почувствовал, как его опять охватывает беспричинное веселье, видимо потому, что случилось нечто непоправимое.

Он встал у открытого иллюминатора и вдохнул всей грудью.

«На этом игра для меня закончилась… Тем лучше».

Но и сейчас, пытаясь шутить, он ощущал и в себе, и вокруг себя пустоту, чувствовал: ничто уже не связывает его с миром и ему незачем жить…

10

Из всех близких у Сиракова остался только отец — торговец мелким скобяным товаром в Ямболе, строгий, патриархальный и набожный. Сиракову никогда не нравилось бывать в лавке у отца, а позже, когда он поступил в морское училище и надел щегольскую форму, сознание того, что у него обыкновенный, ничем не примечательный отец, мешал ему чувствовать себя равным среди товарищей, большинство из которых были сыновьями офицеров. Они красиво, с каким-то преднамеренным превосходством говорили об отечестве, престоле, чести и прочем…

В училище многие курсанты выдавали себя не за тех, кем были на самом деле, намекали, что ждут крупного наследства и их решение бороздить моря должно считать не чем иным, как прихотью. Все мнили себя будущими героями и старались, чтобы так или иначе это было признано и другими, цинично рассказывали о любовных похождениях, измывались над поваром, иронизировали по поводу меню; на мужских вечеринках в училище сочиняли фривольные тексты на известные мелодии. Там бывало шумно, много крику, много «Господа, позвольте, я скажу!». Насмехались над всеми, кто не мог отплатить им тем же, и в то же время подлизывались к начальству.

Сираков не умел сочинять таких песенок, после воскресного отпуска возвращался без забавного приключения, как это было с другими, и потому был неинтересен для соучеников.

По утрам, когда занимались греблей, он не воображал, как другие, что это настоящее мореплавание, и не пел до хрипоты: «На каждом причале — девчонка, у пристани каждой — любовь?»

И в занятиях был таким жег последовательным, трезвым, старался понять суть предмета и не прикрывал незнание воодушевленными сказками о будущих подвигах, которые были призваны оправдать сегодняшнюю неуспеваемость.

Удивительно, что гонор, неизлечимая болезнь каждого выпуска, совмещался с дичайшей грубостью, и те, кто считал себя будущими Куками и Магелланами, на общих основаниях мыли клозеты, переписывали в наказание дубовые казарменные мудрости, внушаемые начальством.

Сираков также не избежал общей участи. Как-то старший по выпуску, Василев, имевший на одну нашивку больше, чем у Сиракова, обратился к нему; Сираков отдал честь, произнеся положенное: «Слушаюсь, господин юнкер!»

— Не «слушаюсь», а «Слушаюсь, господин юнкер!»

— Так точно, я сказал именно так!

— Что? Вы еще спорите? Напишите тысячу раз: «При разговоре со старшим не спорить, а беспрекословно исполнять приказание».

Всю ночь, пока другие спали, Сираков писал в дежурной комнате — и все-таки к сроку не уложился. Наказание ему было удесятерено. И он должен был не спать несколько ночей, писать несколькими карандашами, связанными вместе, как это практиковалось в последнее время.

Василева ненавидели все, многие клялись люто отомстить ему, а пока ловили блох в своих постелях и пускали в его, сунули живую мышь ему в сапог… Вражда закончилась, когда Василев, гоняя на мотоцикле, попал в катастрофу, покалечился и оставил училище…

В течение восьми месяцев Сираков был стажером на французском торгово-пассажирском судне «Фелисите» — среди веселых и жизнерадостных помощников капитана, интриговавших между собой, но к нему, иностранцу, относившихся дружелюбно, так как он не был им конкурентом в карьере.

Капитан корабля — замкнутый, сдержанный старик с проницательными серыми глазами и сеткой склеротических жилок на продолговатом аристократическом лице — жил своей таинственной жизнью. В каюте он ел, читал книги и писал дневник. Всеобщее почитание превратило его в бога. Когда он появлялся на мостике в плоской фуражке и полной форме, все замирали на местах; казалось, даже корабль чувствовал, что капитан на посту.

— Друг мой, — сказал однажды старик Сиракову, — вы — практикант, а практикант уверен, что просто совершает экскурсию по морю, он еще не навигатор и не чувствует всей ответственности этого звания. Вы не похожи на этот универсальный вид мореплавателя.

Сираков покраснел от этой похвалы и не смог даже вымолвить в ответ: «Покорно вас благодарю». Краснел он и позже, когда новые приятели поздравляли его, расценивая похвалу старика как великую награду.

Потом, уже будучи командиром корабля, Сираков старался подражать капитану «Фелисите» — авторитет, уважение к званию были хорошими вещами.

Были хорошими вещами — прежде. Теперь именно из-за них Сираков оказался чужим и вся его жизнь, окруженная авторитетом и уважением, смешанным со страхом, становилась бессмысленной. Кому он нужен? Какую пользу прежде всего для самого себя извлек он из этого сознательного, ревнивого отдаления на высоту капитанского мостика? Ждет ли его кто? Что он будет делать, когда вернется в Болгарию, особенно после того как палубы станут недоступными для него? Способен ли он на что-нибудь, кроме командования? И что значит командовать? Ронять короткие повелительные словечки, на которые другие откликаются усиленным старанием? Разве возможность командовать — добродетель, достоинство, личное качество, которое само по себе возвышает тебя над другими?

Сейчас, осознав, что его лишат этой возможности, он вдруг испугался той пустоты и незащищенности, которую почувствовал в себе.

В иллюминатор он видел море, ленивое, блестящее на солнце, причал, каменной стеной отделяющий пристань, чаек, кружившихся с глупым куриным криком… О, до чего же все это было бессмысленно и печально!

…Около восьми часов кто-то осторожно постучал в дверь: вестовой Василев принес завтрак. В характере стука Сираков уловил перемену: все знают о происшествии, ожидают неприятных для Сиракова новостей; в остатке привязанности таких людей, как вестовой, чувствуется нерешительность, смешанная с укором…

— Позже! — сердито откликнулся Сираков.

— Есть, господин капитан! Позже! — Василев ответил бодро и угодливо, как всегда, только потому, что Сираков придал своему голосу обычную властность, без намека на то, что с ним случилось что-то неблагополучное.

Затем постучал Роземиш.

— Это я, господин комендант. Фридхоф Роземиш.

В исключительных случаях Роземиш представлялся таким образом. Сираков притих от удивления.

— Алло, господин комендант? Вы слышите меня?

— Да, в чем дело?

— Вас приглашают в военную комендатуру в 14 часов к полковнику Краусу… Господин комендант, в 14 часов, полковник Краус…

Роземиш помедлил: он ждал ответа Сиракова, но, не получив его, осторожно удалился.

Что означало приглашение, в комендатуру? Кто этот Краус? Если судить по тону Роземиша, речь шла не о следствии или наказании, а о чем-то другом… Впрочем, какое это теперь имело значение?

Перед обедом Сираков побрился, медленно прошел по шлюпочной палубе к трапу, отметив про себя, что все бывшие на палубе с молчаливым неодобрением наблюдают за ним…

Не только при орудиях — и у трапа стояла усиленная немецкая охрана.

Это новшество, как током, пронизало Сиракова.

В немецкой комендатуре Сиракова препроводили к хмурому полковнику; по-видимому, ему перевалило за шестьдесят, у него было продолговатое лицо, водянистые глаза с мешочками. Торопливо и равнодушно поздоровавшись за руку с Сираковым, он принялся прохаживаться взад и вперед по кабинету.

— Садитесь, прошу, — сказал он, задержавшись перед Сираковым. — Не люблю, когда передо мной стоят… Меня зовут Готхольд Гофман фон Краус… Разумеется, мое имя вряд ли говорит вам что-нибудь… Вы очень молоды для того, чтобы знать подробности первой мировой войны. Моей войны!.. Но это особый вопрос… Сейчас у нас другая задача…

— Готов ко всему, — с достоинством произнес Сираков. — И уже решил…

— Вы уже решили? Что вы решили?

И, не ожидая ответа, полковник продолжил, отходя от Сиракова:

— Такие вещи никто не может решать сам, господин комендант! Никто! И в этом их отличие от многих других!

Затем он долго, назидательным тоном говорил о днях высшей проверки, которые провидение ниспослало миру, чтобы в испытаниях определить достойнейшую победы расу… Первая мировая война по сравнению с настоящей была маленькой репетицией кровопускания, потому что сейчас речь идет о тотальном оздоровлении организма человечества… В лице таких, как Сираков, немецкая нация видит ценных сотрудников, что и подтверждено железным крестом, которым господин комендант награжден…

— Прошу говорить прямо, не будем терять времени, — сказал Сираков, которому стало не по себе от этих подробностей: он не мог угадать, что за ними последует.

— И отлично! — Полковник остановился перед Сираковым. — И отлично, сударь мой! Я предложу вам… Как вы думаете, что я вам предложу?.. Я предлагаю вам вернуться на корабль — и все будет, как прежде… Прошу вас, не возражайте, я знаю, вас смущает осуждение, которое вы встретите, но для чего вам дана командирская власть, а? И пистолет?

«Что еще за ход?» — Сираков был озадачен.

— И я прошу вас, — Краус насупился и двинулся снова по кабинету, — навести строжайший порядок, приличествующий ответственному времени и задаче, которая на вас возлагается…

И он кратко, явно с неохотой, не желая, чтобы ему задавали вопросы, уточнил, в чем состоит задача: «Хемус» отплывает в Волос[21], где Сиракова знакомят с курсом перехода и он своевременно присоединяется к другим торговым судам, конвоируемым миноносцами.

— Вы предлагаете мне выйти без охраны? Отсюда, где экипаж ожидает смены?

Полковник равнодушно выслушал это невольно вырвавшееся у Сиракова восклицание. Он сумел все-таки показать, что отделяет Сиракова от экипажа, который находится в его подчинении.

— Ожидания моряков, — сказал полковник, — сентиментальны, безответственны… глупости… вот что такое эти ожидания сейчас!

Он жестом повелителя поднял костлявую руку, предотвращая возражения Сиракова.

— За корабль отвечаете вы, а не те, кому вы приказываете! Я даже не имею в виду то обстоятельство, что этот пресловутый экипаж не укомплектовало болгарское пароходство. Я имею в виду следующее: корабль в полной исправности бездействует столько дней… Как вам представляется подобная роскошь сейчас, когда ни одному орудию, ни одной винтовке не разрешается уклоняться от борьбы?! Итак, ваш корабль свободен от груза… так же, как и от неприятностей, связанных с ним. Мне все известно, не волнуйтесь!.. Впрочем, я передаю вам приказ, а, как вы знаете, приказы не обсуждаются. Они исполняются… Лично вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что пустой корабль не слишком соблазнительная добыча для подводных лодок… Принимайтесь за дело! Немецкое командование на корабле уведомлено, оно будет оказывать вам всяческое содействие, как это было и до сих пор… Желаю вам — так принято, не правда ли, в подобных случаях… желаю вам счастливого плавания!

Он важно напыжился, давая понять, что разговор окончен, и протянул Сиракову жесткую, как кость, руку.

— Отплытие сегодня, в 18 часов, — добавил он.

11

Каким обреченным показался Сиракову «Хемус» в этот жаркий полдень! Действительно, было что-то невыразимо печальное в этом корабле, какая-то безысходность! Как жалок был он с этими противоминными намордниками на баке, с этими вздыбившимися стрелами подъемных кранов, похожими на руки, воздетые в мольбе… Ржавый, прокопченный, громыхающий…

«Когда я сообщу об отходе, ненависть ко мне станет безграничной!»

Впрочем, о ненависти говорило все; находившиеся на палубе не ожидали, что он вернется, и обсуждали происшествие и вызов Сиракова в комендатуру. Чувство смутной вины и стыда, с которым Сираков час назад покинул корабль, сейчас уступило место ощущению власти над этими людьми, которых он может заставить подчиниться, замолчать, наказав за их злорадство…

Сираков видел, что Люлюшев и Теохари тоже на палубе, через вестового Василева он вызвал их к себе в каюту.

Каюта была в идеальном порядке, обгоревшее одеяло заменено новым.

Сираков снял китель и был в одной рубашке, когда вошли Люлюшев и Теохари.

На мгновенье Сираков как бы перевоплотился в полковника Крауса, а этих двух представил в своем собственном положении, в котором находился всею час назад; ему даже захотелось начать разговор тем же образом: «Как вы думаете, что я вам предложу?» Но сейчас было не до шуток.

— Корабль приготовить к отплытию, — резко, как команду, произнес Сираков, не глядя на Теохари и Люлюшева.

Последовало молчание. «Подобного приказа они не ожидали», — подумал Сираков. Неизвестно почему, их молчаливое изумление понравилось ему.

Наконец Люлюшев спросил, когда сниматься.

— Сегодня, в 18 часов.

— Почему? — крикнул Теохари. — Мы здесь ждем смены! Мы отслужили свой срок! Как мы пойдем? Даже паршивого миноносца не осталось у причала, ушел…

— Сначала пойдем без охраны, — равнодушно ответил Сираков… Он сознавал, что говорит с Теохари, как Краус с ним в комендатуре. — Без миноносцев!.. Идите и подготовьте корабль к отплытию!

Они вышли.

Сираков представил себе: сейчас Теохари бросит новость, как бомбу. «Возмутятся, но подчинятся. Такова психология масс. Половина ненависти израсходуется в ругани, другая половина развеется в пути… А если не развеется?»

Теперь он вспомнил о немецких артиллеристах: эта усиленная — охрана не была случайностью. И к лучшему!

Он надел синий китель с золотыми нашивками и вышел из каюты.

Сердитый голос Теохари раздавался по палубе:

— Все здесь? Кого нет? Где Мишок? Спиридон? Опять напились, сволочи!.. Найти… Дичо, тащи их сюда, чтоб им опротивела и выпивка и жизнь!

«Возмущаются, негодуют, но выполняют приказ», — с удовольствием отметил Сираков.

…Все были заняты делом. В работе чувствовалось какое-то недоумение, неверие, даже потрясение, однако все делалось как подобает. Стрелы подъемных кранов одна за другой легли горизонтально, закрепленные по концам. Над каждым складом моряки натягивали брезентовые навесы.

Жельо крепил уже натянутый брезент деревянными клиньями. Сираков остановился около плотника. Наблюдая, как наклоняется сильное тело, Сираков остро почувствовал разницу между собой и такими, как плотник. Грубые, в ссадинах руки Жельо отличались от изнеженных, с золотистыми волосками на тыльной части рук Сиракова. Плотник не вылезал из залатанной и грязной одежды, тогда как брюки Сиракова стараниями вестового Василева постоянно были со складкой. Однако нечто иное казалось сейчас важнее Сиракову: плотник злился, потому что не хотел плыть и считал этот рейс несправедливым, а Сираков примирился и, как всегда при отплытии, надел синюю форму. Почему плотник был против отплытия? Из страха? Нет. Он надеялся на лучшее будущее и не хотел рисковать, тогда как Сиракову все уже было безразлично.

Молчаливое присутствие Сиракова надоело Жельо, и он прекратил работу.

— Бью их, господин капитан, — зло проворчал он. — По голове бью, чтоб у них ума прибавилось!

— Это ты о чем? — спросил Сираков спокойно, но о неодобрением.

— Говори, не говори — все одно. Лес рубят — щепки летят…

Жельо оперся о ручку молота, вперив свой горящий глаз в Сиракова.

— Не нравятся мне эти сказки, — предупредил капитан.

— Так вышло, не спрашивают, нравится или нет… Не в лавочке — выбирай да кочевряжься. А если прикинуть, что получается? Есть такая сказка о глиняном кувшине, что пошел за водой… Второй раз «Хемус» в пути…

И он опять замахал молотом. Вбивал клинья по-своему: один сильный удар, два — послабее…

Сираков отошел к клетке с быком. Скотина, качнувшись, нехотя подняла зад и, постояв на коленях, оперлась на передние ноги, в налитых кровью глазах были ненависть и страх. Сиракову вспомнилось, что золотая медаль, которой этот бык был награжден на какой-то выставке, лежит в ящике его стола рядом с железным крестом и пистолетом…

Сираков медленно направился к шлюпочной палубе и еще по пути услышал, как вездесущий Паско говорил быку:

— Не нравится матросить. Ну, что ты… Коли мы не можем от этого избавиться, то тебе и подавно! Тебе бы сейчас телочку!

Бык фыркнул.

— Эй, бай Жельо, понимает, кажись, меня бычок-то! Понимает! До ушей расплывается, чуть услышит о телочке. Надо же!

— Салага, — снисходительно протянул Жельо.

«Святая простота», — по-своему истолковал эту сцену Сираков, поднимаясь по железному трапу. Здесь были Шульц и Роземиш. Шульц то ли почувствовал какую-то неловкость, то ли не мог скрыть свою неприязнь к Сиракову, но, не дождавшись, пока капитан подойдет, ушел в каюту. Роземиш, наоборот, излучал дружелюбие, его бисерные глазки стали похожими на блестящие шарики.

— Хорошая погода, — произнес он угодливо. И добавил, идя рядом с Сираковым: — Жарко… очень жарко… Оживление перед дорогой. И конечно (он кивнул вниз, на матросов), подтрунивают друг над другом. Есть глубокий смысл в том, что мир поделен на две половины… в нашем случае — на две палубы…

И поскольку он не отходил, Сираков спросил, все ли немцы на корабле.

— Шульц! — крикнул Роземиш. — Господин комендант спрашивает, все ли наши на корабле?

Шульц отозвался из помещения:

— Думаю, да… Отсутствуют двое болгар, а третий пошел их искать…

Вслед за Сираковым Роземиш вошел в — каюту и, не забыв спросить: «Разрешите?» — подставил шею под жужжащий вентилятор. (Наконец включили электричество.)

— Очень рад, — бормотал Роземиш. — Я высоко ценю ваше сотрудничество, ваши способности… Восхищен!.. Что касается нашего Шульца, — Роземиш понизил голос, — я давно хотел поделиться с вами — он какой-то… Странный. Отличный артиллерист, имейте в виду, был на два чина выше, чем сейчас, но, понимаете ли, изнасиловал женщину! Женщину! Изнасиловал… этот Шульц… этот странный Шульц…

Дичо привел Мишка и Спиридона — оба были в стельку пьяны. У трапа они замешкались, пропуская один другого вперед, охваченные смешной галантностью, и кончилось дело тем, что оба шагнули одновременно и свалились между кораблем и пирсом. Подбежавшие матросы вытащили их. Когда разозлившегося Мишка вели под руки по сходням, он вдруг повернул окровавленное лицо в сторону часового:

— Чего пялишься? Не узнаешь, что ли? Михаил П. Герасков. Кочегар! Это мы! А ты — шваб! Шва-аб!

Дан сигнал готовности к отплытию. На пирсе размотали тросы с кнехтов, и «Хемус» двинулся в море, взбалтывая грязную темную воду.

О, как дорог сейчас был этот берег! Глубокое отчаяние охватило матросов — словно уходили в изгнание, словно прощались с жизнью! Собравшись на корме, они глядели, как белый кубик Салоник постепенно сливался с серой далью, и чувство беспомощности и безысходности все сильнее охватывало их.

С мостика Люлюшев передал приказ Сиракова: всем надеть спасательные пояса.

Молча двинулись к каютам, понимая, что капитан нарочно не отдавал этот приказ до тех пор, пока они не выйдут в открытое море. Сейчас им ничего не оставалось, как подчиниться.

Вокруг было только море — слегка волнующееся, — все то же море, такое знакомое и ставшее теперь чужим.

…Еще до захода солнца луна — круглая и меловая — поднялась над горизонтом. Затем блеск ее усилился, и море словно бы стало светлее и оттого страшнее. При лунном свете все чувствовали себя как под прицелом. Приуныв, сидели у брезентов, опершись спинами о мачты или о надстройку. Паровой котел пыхтел, и вздохи его вылетали из трубы тающим, каким-то призрачным дымом.

— Бай Жельо, — тихо спросил Илийчо, сидевший рядом с плотником. — Почему у тебя такой глаз?

— Чтобы тебя лучше видеть, Илийка…

— Не до шуток, ах ты, черт возьми!

— Ударили меня, салага, — со вздохом ответил плотник. — В Ставангере это было, в Норвегии… Засиделись мы в канун Нового года в ресторанчике — весело, картинки кругом, светло… Эх, молодые были, да и времена были другие… Один ирландец, тоже моряк, хотел увести у меня мою симпатию и двинул меня плечом… Я упал. «Ничего. Погоди, — кричу, — друг, я тебе дам не так, а вот как». И рубанул его ребром ладони по горлу. Он мигом свалился на лопатки. Подскочили его дружки, подбежали наши, и пошел Новый год с фейерверком. Тогда в свалке кто-то и сунул мне нож в правый глаз… Однако легко отделался.

Помолчали.

— Легко отделался, — продолжил Жельо, как бы рассуждая сам с собой. — А сейчас ударит, не спасешься… Напоремся на мину, хоть намордник поможет… А если торпеда — прости господи! Будет как на «Принце» — взорвется котел… Бац! Точка!..

Растревоженный этими мыслями, Илийчо принялся расхаживать взад и вперед у планшера. Он был похож на монаха, бормочущего молитвы.

Луна безмятежно освещала задумчивые лица моряков.

— Да, времена, — проворчал Жельо, пересев к Теохари; пояс его заскрипел. — Ненавижу свет! Ненавижу!

— Камуто кафа[22], — сердито отозвался Теохари. — А ты не смотри!

— Разве что!..

В восемь часов вытащили на вахту еще не протрезвевшего третьего механика Спиридона. У входа в машинное отделение, куда его с трудом доволокли, он вдруг вцепился в железные поручни.

— Братцы, не пойду, не хочу вниз! — слезливо раскричался он. — Братцы, милые, хорошие, страшно мне! Голова у меня болит! Дети у меня…

Противно было слушать, как он — крупный, сильный, ищет сочувствия и помощи у тех, кто презирал сочувствие. Поддашься страху, будет еще хуже. Словно очнувшись от тяжкого сна, они подходили к нему, матерясь, уговаривали заступить на вахту.

Из машинного отделения показался Паско, блестящий от пота, черный от масла и угольной пыли.

— Второй ждет, чтоб сменили… Бай Спиро, сам понимаешь… восемь часов точно… Дай пройти!..

И так как Спиридон все еще держался за поручни и дрожал, второй механик выскочил из машинного отделения в такой ярости, как будто его обворовали.

— Чего ждешь, бурдюк! — закричал он, пытаясь оторвать руки Спиро от поручней. — Только и знаешь лакать, скотина этакая! Двигай, двигай, ах ты…

Привлеченный шумом, спустился с мостика капитан Сираков. Он один не надел спасательный пояс и стоял на верхней ступеньке трапа стройный, словно бы нереальный в своем темном кителе с золотыми галунами. Люди в этих спасательных поясах, делавших их фигуры нелепыми, как будто играли в детскую игру, в которой судьей мог быть только этот высокий человек.

— Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? — строго спросил он. — Живо за работу! Живо!

Спиридон вдруг отпустил поручни и, размахивая руками, бросился к Сиракову:

— Мы не в казарме! Не пойду! Нет такого закона! Кто мне прикажет умереть? Ты, что ли? Самому себе приказывай! У тебя детей нет, вот и приказывай! О-о-о-й! — Он продолжал кричать в исступлении сквозь внезапно хлынувшие слезы: — Ненавижу тебя! Все тебя ненавидят! Спроси любого, спроси! Все!

Вдруг он умолк, со всхлипом переведя дыхание: около Сиракова появился Шульц. Спасательный пояс сполз у него с худого бока. Капитан Сираков понял, что обязан объяснить ему, и сделал это неохотно, в двух-трех словах, испытывая неловкость как пород Шульцем, так и перед затихшими моряками.

Шульц вытащил пистолет и указал дулом на вход в машинное отделение.

Спиридон будто провалился в разверстую пасть темноты.

А Шульц поднял руку и выстрелил в воздух. Выстрелил второй и третий раз; при каждом выстреле рука его заметно дергалась.

Затолкнув пистолет в кобуру, Шульц оглядел матросов и капитана («Вот как надо поступать с этими свиньями!») и, сгорбившись, удалился, оставив после себя молчание и злобу.

Паско, наблюдавший эту сцену, понял — пора заботиться самому о себе. Первое, о чем он вспомнил, — деньги, и он решил вытащить их из тайника и зашить в одежду, чтобы были при нем.

В кубрике горела свеча, и Паско разглядел, что кто-то растянулся на его койке.

— А, Мишок… Слышал, как Шульчик… с револьвером-то, а?.. Мамочка родная!

— Что? — Мишок вздрогнул и приподнялся на локтях.

Паско хотел ему сказать «освободи койку», но неизвестно почему, наверно от волнения, пробормотал:

— Эх ты, «засученные рукава»!

— Что-о-о? — Мишок сел, и рука его коснулась пастушеского ножа, который он носил в кожаном чехле у колена. — Что ты сказал?!

— «Засученные рукава» сказал, — как-то нелепо и угодливо улыбаясь, повторил Паско.

— На тебе один рукав!

Мишок выхватил нож и о силой вонзил его кочегару в живот. Паско икнул от неожиданности и, заваливаясь назад, стал оседать в проходе между койками. Свесившаяся набок голова дергалась, из горла вырывалось бесконечное «а-а-а-а».

— Что ты, эй! — испуганно вскрикнул Мишок.

Он сразу отрезвел, перескочив через Паско, бросился вон. Остановился у переборки, привалился к ней и закрыл глаза. Прохладный ветер обдал его голову свежестью, он увидел в своей руке окровавленный нож и с отвращением швырнул его в море…

Заглянувший зачем-то в кубрик Илийка выскочил оттуда с пронзительным криком. Все метнулись туда…

…Убитого вынесли, положили на брезент: он казался длинным, кровь, пропитавшая одежду и пояс, блестела в мертвенном свете луны.

— Кто это сделал, салаги? — тихо, изумленно спросил Жельо, обводя горящим глазом всех матросов одного за другим и понял — никто из собравшихся. — Но почему? Зачем?

Заметив Мишка, застывшего между ведрами с мусором, куда никто никогда не заходил, он решительно двинулся к нему. По злобному виноватому лицу Мишка Жельо понял все. Схватил его, втолкнул в крут, к убитому, словно для того, чтоб он увидел дело рук своих.

— Как же ты, Мишок? — Шепот Теохари услышали все. — Это ты, который о дружбе толковал?

Собрались все матросы и, треща пробкой поясов, тесно сгрудились над трупом, с ненавистью и обидой глядя на убийцу.

Он сжался, оскалился на них, как собака.

— Бейте! Что вылупились? Бейте, ну!

И наверное, все набросились бы на него, если бы не подошел капитан Сираков. Они расступились. Лицо капитана было бледно.

Он был в таком отчаянии, что боялся услышать собственный голос; молча посмотрел на труп, на свирепое лицо Мишка. И внезапно почувствовал конвульсивный приступ страха.

Из-за спин матросов выглянул испуганный Роземиш и в ужасе отшатнулся.

— Заприте его, — тихо сказал Сираков, — в каюте для пилотов. — И неверными шагами двинулся к мостику, единственному месту на корабле, где он еще мог быть самим собой.

У спасательной шлюпки его догнал Роземиш, хотел что-то сказать, но зубы у него лязгали, словно в лихорадке.

— Кончено, Роземиш! — с каким-то печальным примирением произнес Сираков, понимая, что так мог говорить только с Роземишем и ни с кем другим на корабле.

— О, я знал, — отвернулся Роземиш, и зубы его проклацали. — Я не ожидал ничего хорошего, ничего!.. Еще когда Краус сказал, что мы должны… и этот молокосос… этот Кюнеке… Что должны… во что бы то ни стало…

— Что Кюнеке? — холодно спросил Сираков.

— Это его решение… Вроде наказания… а почему? В чем виноваты мы с вами?

Он дрожал, зубы его стучали, в лице застыла мольба — весь он был какой-то жалкий.

Сираков шел, не останавливаясь, к мостику. По пути он как бы подсознательно перехватил взгляды двух человек, они смотрели на него вопросительно и выжидающе — Люлюшев и вестовой Василев. В своей растерянности они, видимо, искали у него поддержки — но что мог он сказать им в утешение? Прошел мимо них с досадой.

«Значит, Кюнеке… — думал он, поднимаясь на мостик. — Этот Кюнеке…»

С мостика просматривались передняя палуба с собравшимися на ней немецкими солдатами в спасательных поясах, ощетинившийся сетчатый намордник на баке… двое дозорных, наблюдавших за появлением мин… Все было как на размытой акварели — призрачно и бесплотно…

12

Наутро Мишка нашли повесившимся: он сделал себе петлю из простыни, его синий, набухший язык устрашающе вывалился изо рта, глазные яблоки выкатились, в зрачках собрались капли стеклянного блеска.

Погребение обоих состоялось после обеда.

Сираков приказал застопорить машины. Море было ласковое, лазурное, оно словно не хотело знать, какая мука терзает души людей.

Матросы, потрескивая пробковыми поясами, выстроились в две шеренги на корме у клетки с быком. На капортах, закрепленных одним концом за край планшера, другим — за бак, лежали мертвые в саванах из бельевого полотна. Они были похожи на призраки. К щиколоткам их бечевой привязали колосники.

Встревоженный необычным скоплением людей, бык метался по клетке, как будто решился наконец разнести ее.

Сираков в парадной форме медленно спустился по трапу, прошел мимо рядов и остановился у трупов, спиной к матросам. Затем повернулся. Солнце било в глаза матросам, и они смотрели на капитана словно бы искоса, исподлобья. Сейчас они ненавидели его еще и за то, что он не повернул корабль к какому-нибудь берегу, чтобы похоронить их товарищей по-людски, в земле, — ни Паско, ни Мишок не были профессиональными моряками, их временно мобилизовали на флот.

А он думал о другом: этим убийством «Хемус» запятнан навсегда — добрый старый корабль обрызган матросской кровью! Сиракову вдруг вспомнилось, как несколько лет назад спасли они четырех рыбаков около Кипра, — Жельо, Теохари и еще кое-кто уже тогда плавали на этом корабле. В Лимасоле[23] жена одного из спасенных бросилась ему в ноги, вспомнилось волнение, охватившее его тогда, осознание высокой цены человеческой жизни — и снова почувствовал отчаяние. Говорить о таких вещах, как честь, доблесть, мужество, в данный момент было глупо и сентиментально. Встретив упорный и как будто насмешливый взгляд Дичо, Сираков вдруг решил сократить печальную церемонию и подал знак Теохари.

Боцман и Илийчо подняли капорту, на которой лежал труп Паско. Труп медленно начал сползать и упал в воду, ногами вниз. Покачиваясь, он опускался все глубже и глубже.

Когда подняли Мишка, Илийчо вспомнил о флаге, который не спустили, замахал рукой в направлении мостика, где тотчас взвыла сирена. Бык яростно замычал и сильнее заметался в клетке, ударяясь боками о прутья; труп Мишка стремительно сполз по капорте и опускался, словно торопился найти Паско в морской пучине… Моряки молчали, лишь некоторые плакали, но не о погибших, нет! Они плакали о своей собственной нелепой и тяжелой жизни, от безысходности.

…Солнце зашло, смеркалось, всходила луна. Подымалась она необычно: прямо из воды, кроваво-красная, огромная. На горизонте она чуть задержалась, похожая на мину с обломанными рогами; темные пятна на ней напоминали пятна засохшей крови.

Между кораблем и луной лежало бескрайнее пространство, озаряемое кровавым светом, и, затуманенное испарениями и съедаемое сумерками, оно казалось напоминанием конца света…

Потом луна поднялась и звезды растаяли. Страшный мертвенный сумрак залил корабль, обозначил видимые пятна и тени, и моряки снова почувствовали себя беззащитными, как под прицелом…

Со стороны кормы послышалась соловьиная трель: Илийчо робко подул в окарину. Далеким и жалостливым повеяло от этих звуков, но у людей не хватило сил переносить и эту боль, и кто-то сердито крикнул:

— Да замолчи ты там!

Всем стало неловко от этого крика.

— Я спрячу ее, уберу… Ах ты, черт возьми! — сконфуженно бормотал Илийчо.

У клетки с быком Жельо говорил Дичо:

— Я считаю тебя своим человеком, салага… И слушай, что я тебе скажу: если бы не было этих швабов, ничего бы не стоило тихонько пробраться на мостик, а его — за горло: «Поворачивай назад, сволочь… Наша жизнь — не твоя жизнь! У тебя ничего нет на этой земле, а у меня есть!..» Тяжело мне, салага! Половину земного шара исходил, за молодца считал себя, а здесь молокососы и эта сволочь Шульц мной командуют! Они хотят, пусть рыб кормят — мне что, а почему я должен кормить?

Очевидно, занятый какими-то своими мыслями, Дичо отозвался рассудительно:

— Как-то на миноносце сделали обыск и нашли у парня книгу. Какую — неизвестно, но запрещенную. Опасную! И — понятное дело. Смирный был человек, звали Ставри. Мичманы схватили его под мышки и держат, словно он мина или торпеда и, если его отпустят, так сразу он и взорвется, а корабль взлетит в воздух… Капитан разбил ему нос… А тот: «Бейте меня, — кричит, — бейте, все вам зачтется!..» Я тогда так дрожал, что капитан, обходя строй, заметил, заподозрил что-то, велел обыскать… Ничего не нашли, но сунули и меня в карцер — так, на всякий случай…

В жидких сумерках надстройка с огромной трубой и орудиями на ней казалась заброшенным домом.

Можно было различить дуло автомата за плечом часового.

— Отвалялся я положенные мне три дня, — продолжал Дичо, — времени для размышлений хватало… Все допытывался у самого себя: какая это была книга, что перевернула корабль вверх дном, и что в ней было такого страшного для господ?.. Потом уж мне помогали добрые люди: не одну — двадцать книг прочел! И считай, до этого я не жил — только ходил по свету да искал свое место в нем. Как из глубины выплыл и смотрю — солнце, небо, свет!.. Силой согнали нас сюда, и только силой освободимся мы отсюда. Понятно?

— Э-эх, Дичо, — вздохнул плотник, — я и в Салониках знал путь, хотел сбежать, да ведь потом с лихвой отыграются на детях и жене… Так-то вот, не плачет мать Бежка, да плачет мать Стоежка[24].

— В Салониках нельзя, — заметил Дичо. — Где скроешься в Салониках? Кругом поля. А нам надо в горы.

— К тому же и пистолеты у этих скотов, салага.

— Есть, покуда они у них. Понятное дело. Выбей у Шульца пистолет, что останется от того же Шульца?

— Ну, это так… А потом что?

— Потом — спускай шлюпку… Кто хочет — пожалуйста, кто нет — скатертью дорога! Курс — к берегу… в горы… А в горах сейчас много таких людей, как мы. Понятное дело.

Жельо догадывался, особенно в последнее время, что Дичо думает так же, как и он, и сейчас, когда убедился в этом, он и обрадовался и испугался.

— Страшно, — признался он.

— Кто говорит, что не страшно? О жизни идет речь.

Разговаривая так, они видели Илийчо, который слонялся взад-вперед у планшера, губы его шевелились, будто он читал молитву.

Вдруг Илийчо вздрогнул.

— Подводная лодка! — прошептал он, но этот исполненный ужаса шепот услышали все.

Затем уже истерически закричал:

— Братцы, подводная лодка!

Палуба бросила всех к планшеру, откуда взволнованный Илийчо указывал на море.

— Там! — задыхаясь, закричал он. — Там! Черное, круглое…

Но «там» была только вода.

Дикая ярость охватила всех — этот человек заставил их сердца замереть от страха.

— Протри глаза, дурень! Может, ты это видел? — Теохари поднес кулак к исказившемуся лицу Илийчо.

И в этот момент все увидели торпеду…

Много лет спустя Жельо рассказывал об этих трагических минутах:

«…Торпеда была похожа на большой челнок — бежит себе по воде и тащит за собой пену… Оцепенели мы.

Все бросились к шлюпкам! „Торпеда! Торпеда!“ — кричат. С бака кричат: „Торпеда!“ Немцы спереди, и те: „Торпеда!“ У трапа сбились в кучу — живое месиво, салаги, лезем, давим, материмся — наконец, задохнувшиеся, втиснулись наверх.

Корабль идет, а шлюпка на своем месте, привязана к шлюпбалке.

И что же оказывается? Торпеда прошла сзади и скрылась вдали. Перед нами море, залитое луной, пустое море, но в каждой тени — смерть притаилась!

И тут выскочила вторая торпеда! Чисто рыба, что ночью играет, выпрыгивая вдруг из воды, так и она. И прямо на нас!.. Поняли мы, обречены, приготовились к смерти, но — как видишь!.. Спешит эта торпеда к нам, и на каждого будто дуло наставлено. Закрыть бы глаза и не видеть смерти!.. Так уж случилось, что многие не выдержали, бросились за борт. Я же вцепился в шлюпку — надо было, почувствовал, схватиться за что-нибудь… Торпеда ударила точно туда, где были немцы: они сгрудились на передней палубе, что-то кричали и показывали в сторону шлюпки. Стоило торпеде коснуться борта, сверкнул свет, как при коротком замыкании, хлестнул взрыв, море ахнуло, и „Хемус“ остановился… Взрывной волной меня толкнуло в грудь, оторвало от балки, руки я разжал помимо своей воли… и понесло меня на ящик для поясов… (я как раз чинил его в этот день и думать не гадал, что разобьюсь об него); я успел прикрыть рукой спину, чтобы не перебило позвоночник. Пячусь я этак задом и вижу: немцы летят по воздуху, как перья на ветру, и переворачиваются так неспешно — кто вверх ногами, кто головой, кто боком… И все больше падают в воду… Долго падали, медленно… Я слышал и голоса их — словно издалека слышал, глухие, протяжные. А они звали на помощь!.. Сверху сполз ящик со снарядами и тяжело плюхнулся в воду. Поглядел я по сторонам — луна совсем низко опустилась и все спускалась, словно торопилась уйти… Поднял голову — бака спереди нет уже, ничего нет! Корабль узнать нельзя — вода плещет об обшивку палубы. Корма встала дыбом, и клетка с быком видна в небе, как на экране. Бык бьется в ней и ревет, будто с него с живого кожу сдирают, ноги застряли в решетке.

Пришел я в себя, слышу — пар свистит, будто огромная шина лопнула… И кто-то кричит во всю глотку:

— Сюда! Сюда!

Бросился я на тот голос, а там ведь другая шлюпка была. Ту, на которую мы надеялись, разорвало, от нее и щепки не осталось… А в эту забрался помощник капитана. „Сюда, — кричит, — сюда!“ Сам по в себе и не знает, за что браться, знай кричит. Все спешат втиснуться в шлюпку — кто карабкается по шлюпбалкам, кто уцепился за борта, — а она раскачивается, как колокол… Понимают, что без шлюпки не спастись, но никому не приходит в голову, что шлюпка сама-то не спустится.

И тут кто-то крикнул, да зло:

— Люлюшев, вниз!

Это был капитан. Рука в кармане (пистолет, видно, держал), а на лбу — кровь. Ударило при взрыве.

— Вниз! — кричит. — Позор, Люлюшев! Позор!

Люлюшев (приказ!) стал спускаться спиной. Он слезает, а другие карабкаются — неразбериха. Бестолковщина! Полный хаос.

Тут мы с Дичо вдруг встретились взглядами — и поняли мы друг друга: он схватил один конец лебедки, я — второй. Рукоятки и катушки заржавели, дергаем — не поддаются. Схватил я какой-то болт — и бац, бац, — катушка тронулась…

— Никому не садиться в шлюпку, — кричу, — пока не спустим на воду!

Капитан стоял около меня — я видел его тень, а при этих моих словах он отступил, исчез…

Все во мне болит от напряжения, бью, толкаю, а вокруг кричат: „Давай, Жельо!“, „Давай, Дичо!“

А тут и Роземиш подоспел. Очки свои он потерял, бредет, вытянув перед собой руки, ничего не видит, как будто играет в жмурки.

— Герр комендант, — кричит, — герр комендант!

Наталкивается на спины матросов, тычется, а кто его пропустит к шлюпке? Катушка с моей стороны поддалась быстрее, трос размотался, и шлюпка боком повисла над водой, как большая рыба, и все бросились к ней. Гвалт, ругань, толкотня! Толпа вдруг откачнулась назад и оттолкнула Роземишку. Он зашатался, пояс его зацепился за какой-то крючок, и пузан сорвался в воду… Только один раз и успел крикнуть: „Помогите!“ — и был таков… Но не до Роземишки было… Всяк спешил сигануть в шлюпку, потому что вода уже заглатывала корабль, как удав кролика.

И вот тут-то появился Шульц с пистолетом в руке… За ним пять-шесть немцев — с карабинами, будто прибежали издалека.

— Стой! — кричит Шульц и размахивает пистолетом. — Стой! — И давай расталкивать людей, чтобы захватить шлюпку… У меня даже в глазах потемнело. Замахнулся болтом, только Дичо опередил меня: ударил его по шее, словно вдвое сложил. Шульц согнулся в коленях, но, прежде чем свалиться в воду, вытянул руку, и тут Дичо успел — выбил пистолет… Немцы побросали карабины, перепугались насмерть. В шлюпку просятся!

Смотрю, а капитана нет нигде. Старший вестовой на его месте.

— Братцы, — кричит, — не оставляйте меня!

Все шушукался с капитаном, а теперь вспомнил — „братцы“!

— Все в шлюпку! — кричу.

И давай все прыгать, словно из окна горящего дома… Море закипело от тел… За кораблем тянутся обломки. „Дичо! — кричу. — Теохари! Весла!“

Немцам показал вперед пробраться — смирные, сразу подчинились… И Люлюшев там очутился, хотя никто его не приглашал…

— Давай теперь, салаги! Давай!

Взялись за весла. Мы налегаем, а люди все подплывают к шлюпке, карабкаются… Жмем, а лодка не отрывается от корабля. Где тут понять, что случилось? Корабль у нас на глазах уходит под воду — быстро-быстро, а шлюпка не отцепляется!.. „Давай! Давай!“ — кричу уже сквозь слезы. И изо всех сил налегаю на весла. И все налегают… Наконец чуть оттолкнулись, еще немножко… А от „Хемуса“ уже остался один кусок — мостик да корма, вздыбившаяся в небо, и там, в клетке, бык ревет истошно… Разве тут до быка… Кое-как избежали смерти; корабль опустился, и вода поглотила рев быка… а на том месте, где был корабль, море забулькало как-то жалобно, и вокруг стало просторно-пусто и жутко…

Повернули мы назад — посмотреть, нет ли кого в живых… Сделали круг над этой могилой, расталкивая ящики, доски, трупы — множество трупов…

Я сложил ладони рупором.

— О-го-го-о-о! Э-э-эй! — кричу, слезы текут, голос оседает…

Все живые молчали и плакали…

— Лю-ю-ю-ди-и-и! — зову.

Но море молчит. Нечего ему нам больше сказать.

Сел я на место, снова налегли на весла… Нужно было засветло пристать к берегу и бежать… Как мы гребли! Вперед, будто живот схватило, потом отбрасываешься назад со всей мочи, словно падаешь на спину. Раз-два! Раз-два! Раз-два!

Гребем и плачем… А почему плачем? Чему это поможет?

Уже спустя некоторое время кто-то хватился капитана.

„Он застрелился, — сказал Теохари. — Вошел на мостик, отвернулся к стене и застрелился…“

— Салаги, — кричу я. — Давайте теперь… Давайте…

Я верил, что впереди нас ждет жизнь…»

Иван Остриков

ГРАНИЦЫ ЛЮБВИ

Иван Остриков. ГРАНИЦИТЕ НА ЛЮБОВТА. София, 1970.

Перевод Л. Тарасовой.

1

Моя дочка привыкла к тому, что после работы я отправляюсь с ней гулять. В этом районе мы поселились недавно, и пятилетний человечек еще не успел найти подходящих приятелей и приятельниц.

Чаще всего мы шли в скверик, расположенный в нескольких кварталах от нашего дома. Там нас привлекала водонапорная башня. Эту необычную постройку — башня была высокая и круглая, — отличную от окружающих зданий, я довольно легкомысленно назвал «домом водяного». Этим я надеялся избавиться от необходимости выдумывать все новые и новые сказки.

Разумеется, водяной был добрым, потому что плохие и злые нам не могли понравиться. Наш водяной заботился о том, чтобы вода била из всех фонтанчиков, текла из всех кранов, чтобы мальчики и девочки могли мыть руки перед едой, купаться и пить. Все эти обязанности отнимали у него массу времени, и потому мы с ним никак не могли встретиться. То он обходил свои владения — проверял водопроводы, то очищал воду, то отдыхал, и мы не должны были его беспокоить.

Сначала дочка очень удивлялась тому, что о таких простых и обычных вещах, как вода в кране, кто-то должен заботиться. Я же втайне гордился своим педагогическим приемом — через сказку внушить ребенку важную мысль о том, что на этом свете ничего не дается даром и что только труд является истинным источником всех благ.

Хотя теперь мы уже не раз видели лошадь водяного, что паслась возле башни, а потом и его новый «москвич», стоявший в тени, однако постоянная занятость повелителя воды начала порождать сомнения в душе ребенка. Девочка перестала его бояться и мечтала о свидании с ним. Создав иллюзию, я теперь упорно ее поддерживал. Четырежды я отправлял водяного в командировку, два раза он ездил на международный конгресс, где встречался со своими коллегами — специалистами по рекам и искусственным водоемам, и, наконец, он поехал в деревню навестить свою больную тетю — только его приезд мог ускорить ее выздоровление.

Положение стало угрожающим, когда дочь пожелала выйти за него замуж… Перспектива иметь зятя-водяного не приводила меня в восторг. Смешно сказать, но я начал испытывать к своему «творению» (имею в виду водяного, поскольку и он и ребенок — мое порождение) что-то вроде ревности. Стоило задуматься над тем, что я буду делать лет через пятнадцать — двадцать, когда какой-нибудь «водяной», созданный уже не мною и не по моему замыслу, завладеет мыслями и чувствами дочери, а мне будет уготована роль одинокого, ревнивого и, может быть, злого тестя. Слабое утешение мне доставляла лишь мысль о четырех моих внучках, которые будут поразительно похожи на свою мать и с которыми я буду разгуливать по скверикам. Даже человеку с воображением вроде моего трудно представить себе этих внучек, если учесть, что их будущей матери едва исполнилось пять годиков.

Я уже подумывал — не отправить ли мне водяного в длительную заграничную командировку для повышения квалификации, чтобы как-то помешать его преждевременному браку с моей дочерью, когда на помощь мне пришла тетя Эми. Она избавила меня от печальной необходимости раскрыть этот маленький обман и тем самым разрушить детскую веру в необычное. Ведь действительность и фантазия в стране детства живут так дружно, нисколько не мешая, а, наоборот, как бы взаимодополняя одна другую. И если уж говорить откровенно, то я больше всего боялся того недоверия, которое возникнет у ребенка по отношению ко мне, когда станет известно, что никакого водяного вообще не существует.

«Тетя Эми» кончала гимназию и готовилась к экзаменам. Ей нужно было очень много заниматься. Выяснилось, что она лично знакома с водяным. Больше того, они даже соседи, и она может кое-что рассказать о нем. Так, например, я и не знал, что он сбрил бороду, потому что теперь это не модно. Оказывается, он любит математику и помогает тете Эми решать трудные задачи. А она за это приходит к нему и жарит на ужин яичницу.

Но окончательно доверие моей дочки было завоевано в тот день, когда водяной сообщил через тетю Эми, что завтра в нашем квартале не будет воды. Мы были ему очень признательны, потому что смогли запастись водой заранее. Вот когда мы поняли, насколько зависим от него.

Почти каждый вечер в скверике у водонапорной башни собиралась наша веселая компания, и мы прекрасно чувствовали себя друг с другом, хотя и представляли два с половиной поколения. Одно поколение — я, другое — дочка, а тетя Эми — где-то посередине. Предметом наших бесед был не только водяной, иногда мы придумывали увлекательные игры.

Но вдруг погода испортилась. Несколько дней мы не ходили на прогулку. И тогда, к великой радости и удивлению дочки, водяной позвонил по телефону. Голос у него был сиплый, наверное, потому что он старался говорить солидно. Он жаловался, что у него много работы. Нужно было двумя ведрами собирать дождевую воду и заполнять резервуары. Ребенок вызвался помогать ему своим маленьким ведерком. Но водяной вежливо отказался от помощи и попросил передать телефонную трубку мне.

— Вам неприятно, что я позвонила? — спросила Эми.

— Нет. Почему? Напротив. Дочка очень рада.

— Ужасно жаль, что дождь…

— И мне жаль.

— Когда погода наладится, вы придете опять в сквер?

— Конечно, придем.

— Спасибо.

И она повесила трубку. Я даже не успел спросить, за что она благодарит меня.

Я не смог сдержать своего обещания. На другой день меня направили в командировку. Я выступал защитником на одном показательном судебном процессе, который затянулся дольше, чем я предполагал. Возникли непредвиденные осложнения, и приговор, вынесенный моим подзащитным, ни меня, ни их не удовлетворил. К тому же я помнил, что в конторе меня ждут неотложные дела, и это меня нервировало.

Профессия адвоката — интересная и нужная, правда, из-за безответственности некоторых коллег у большинства создалось впечатление, что это лишь узаконенный вид мошенничества. Самое привлекательное в ней то, что к адвокату апеллирует людское доверие. Не надо забывать, что действительность не черно-белый кинокадр, где все только белое или черное. А на земле живут не одни безгрешные и грешники.

Готов поклясться, что нет человека, который, если он способен оценить себя трезво и критически, не признался бы в каком-нибудь преступлении, которому он содействовал прямо или косвенно. Нужно иметь в виду, что не все антиобщественные поступки наказуются законом, и именно поэтому остается открытым большой вопрос нашей совести и ответственности каждого перед самим собой.

Роль защитника в судебном Процессе — особая роль. С одной стороны — обвинитель-прокурор, с другой — подсудимый. Суд вознесен на специальный пьедестал — это третья, независимая, объективная сторона, на которую возложена самая тяжелая и ответственная задача — определить меру вины и вынести приговор. На первый взгляд в этой большой игре защитнику отведена второстепенная роль — как-то противостоять профессиональной выучке прокурора (любой прокурор участвует в серии процессов, в то время как подсудимый, даже очень «старательный», — самое большее в нескольких).

Значение защитника можно понять лучше, учитывая, что и судьи — несмотря на их самые благие намерения — тоже люди. У них свои симпатии и антипатии, настроения и пристрастия, свои ошибки и волнения.

— Защитник — это тот, перед кем стоит задача создать должную атмосферу в ходе судебного процесса, если хотите, даже своего рода единомыслие между судом, прокурором и подсудимым. Как-то соразмерить, соотнести их различные точки зрения по спорному вопросу, стоящему в центре любого процесса. Я никогда не был судьей или прокурором. Это мое субъективное мнение, и я могу подкрепить его только следующим рассуждением: преступник, оставшийся с убеждением, что он несправедливо наказан, опаснее ненаказанного преступника.

Вопрос о преступлении и наказании — сложный и обширный, и я рискую слишком увлечься дискуссией, которой здесь не место.

Как бы там ни было, в процессе, о котором я рассказывал, не было именно этого единомыслия между судом, прокурором и подсудимым. И я и обвиняемые вышли из зала суда с ощущением несправедливости приговора. Вернее, я вышел, а они пошли в тюрьму.

Вернулся я усталый и мрачный. Однако домашняя обстановка, как всегда, меня успокоила. Хотя было уже поздно, дочка пожелала немедленно отправиться на прогулку к дому водяного. Но я отказался.

— Ваш водяной что-то слишком часто названивал по телефону, — заметила жена.

— Это приятельница нашей дочки. Они хорошо ладят.

— Ничего другого я и не предполагала, — съязвила жена.

— А что ты могла предполагать? — откровенно удивился я.

Она мне не ответила. Только усмехнулась и довольно многозначительно пожала плечами. Порой бывает очень трудно понять женщину, даже после восьми лет законного брака.

А через два дня Эми пожаловала сама. Открывая дверь, я меньше всего ожидал увидеть ее. На площадке стояла красивая молодая дама в элегантном светлом платье, в изящных туфельках на высоких каблуках, с прической, сооружение которой даже у опытного парикмахера отняло бы полдня. Руки в прозрачных перчатках как-то неуверенно держали белую лакированную сумочку. В первый момент, признаться, я ее даже не узнал, настолько привык видеть ее в черном ученическом переднике.

— Здравствуй, Эми! — воскликнул я. — Что за чудесное превращение? Или ты уже вступила в самостоятельную жизнь?

Она смутилась, и в то же время ей польстило мое внимание.

— Нет еще, — ответила Эми, улыбаясь. — Но скоро экзамены… И я хотела посоветоваться с вами. Я знаю, вы увлекаетесь литературой, а мне некоторые темы по болгарской кажутся трудными. Если у вас есть свободное время… Я вас не слишком задержу.

Последние фразы она произнесла быстро и заученно, как хорошо вызубренный урок.

— Ну, разумеется, давай потолкуем. Заходи.

Дочка моя была в восторге. Она сразу же нашла подходящее объяснение чудесным переменам, происшедшим с ее приятельницей. Тетя Эми была у нашего водяного, и он превратил ее в принцессу. При ярком свете люстры я отметил еще несколько подробностей, объясняющих, каким образом усилиями водяного милая девочка была превращена в красивую даму. Ноготки на руках покрыты лаком, уголки глаз чуть подведены черным карандашом, ресницы тоже усовершенствованы. В ушах покачивались нежные серебряные сережки, гармонирующие с филигранной работы браслетом, охватывающим запястье левой руки.

— Вы меня угостите сигаретой?

Я чуть не поперхнулся от удивления. Новоиспеченная принцесса сидела, небрежно положив ногу на ногу, и, привычно затягиваясь, глотала табачный дым. Я попробовал пошутить:

— Разве ученицам разрешается курить?

— Не разрешается, но я уже не чувствую себя ученицей.

— Папа, я тоже хочу сигарету, — не совсем уместно вмешалась дочь.

— Глупости, — пробормотал я.

— Но я ведь еще не ученица.

Я заметил, что малышка пыталась сидеть, закинув ногу на ногу. Я почувствовал непонятное смущение. Что-то неладное творилось с нашей дружной компанией из представителей двух с половиной поколений.

Разговор не клеился. Все были как-то смущены и растеряны. Я почему-то нервничал и чувствовал себя виноватым.

Я вышел в другую комнату напомнить жене, что надо бы угостить девушку, и попросил ее взять дочку, так как Эми хочет поговорить со мной о литературе. Жена взглянула на меня с недоверием.

— Я думала, ваша «малышка» чуть помоложе, — сказала она.

Я почувствовал, что улыбаюсь какой-то виноватой улыбкой.

— Да, дети растут не по дням, а по часам. Но я гожусь ей в отцы…

— Не стоит себя переутруждать. Думаю, с тебя хватит одной дочери. А чувства эти, по-моему, отнюдь не отцовские.

Обвинение было столь безосновательным, что я не счел нужным возражать. Но понял, что угощения не будет.

Когда мы с Эми остались в комнате одни, она, кокетливо улыбаясь, положила свою руку на мою и спросила:

— Вы мне простите маленькую ложь?

— Что именно?

Я высвободил руку, чтобы закурить, и обнаружил, что предыдущая сигарета дымит, недокуренная, в пепельнице.

— Я пришла совсем не ради беседы на литературные темы.

— А ради чего? — насторожился я.

Мое профессиональное самообладание, похоже, меня оставляло. Несмотря на хорошее мнение, которое составил о себе самом, я убежден, что далеко не красавец. И никогда меня не обольщали, а тем более такие молоденькие и хорошенькие девушки. От волнения руки у меня увлажнились и я до боли вцепился одной в другую.

— Последнее время вас что-то не видно в скверике.

— Так уж получилось. Были дела в области.

— А я думала, вы на меня сердитесь.

— За что мне на вас сердиться?

— Почем я знаю? Иногда я говорю глупости. А Сашка говорит, что я сумасшедшая. Вы ее не знаете. Это моя подружка. Мы с ней давно дружим. Браслет и серьги — это ее. — Боясь, что не замечу, она обратила на них мое внимание. — Красивые?

— Красивые, — согласился я.

— Когда я сказала Сашке, что иду к вам, она прямо за голову схватилась, говорит — это безумие. Вам неприятно, что я пришла?

— А… нет-нет, — промямлил я.

Похоже, и ее смелость иссякла. Мы замолчали.

— Ведь мы с вами стали приятелями, — заговорила она уже без прежней уверенности.

— Да, конечно, — подтвердил я, тоже не очень уверенно.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне плохо.

— Я и не думаю.

Мы снова замолчали. Когда же она взглянула на меня, в ее глазах можно было прочесть и мольбу, и какую-то отчаянную дерзость.

— Завтра премьера в Народном театре. Вы не могли бы пойти со мной?

Я не знал, что и ответить. Получи я такое приглашение там, в скверике, когда мы играли втроем, я, может, и согласился бы не задумываясь. Но теперь… Перемена, происшедшая с Эми, меня смущала.

— Наверное, у вас есть знакомый актер и он достал вам билеты?

Я злился на собственную глупость — сам не заметил, как начал говорить с ней на «вы», да и вопрос мой звучал нелепо.

— Нет у меня никакого актера. Вчера целый день простояла в очереди за билетом.

— Мне очень жаль, Эми. — Я с трудом взял себя в руки и снова перешел на «ты». — Лучше пойди в театр со своей Сашкой. Завтра вечером я занят.

Она продолжала настаивать, готовая вот-вот заплакать.

— Я достану билеты на другой вечер, когда вы свободны…

Нарочито веселым топом я предложил иное решение вопроса.

— Знаешь, что мы сделаем? Как-нибудь в воскресное утро пойдем в кукольный театр. И дочку мою возьмем о собой.

Эми молчала. Затем взглянула на меня и усмехнулась. Это была совсем особенная усмешка. Было в ней и сожаление, и снисходительность, и какая-то житейская многоопытность, очень меня смущавшая. Вот уж не предполагал, что девушка в семнадцать лет может так усмехаться.

— Терпеть не могу кукольный театр. Предпочитаю живых людей. И все же Сашка была права.

— В чем же?

— Она говорила, что вы не пойдете со мной на премьеру.

— Очень жаль, Эми, но я действительно занят.

Разумеется, я лгал. Просто я боялся, что премьера любовной драмы, которую сама для себя сочинила Эми, с треском провалится или, что еще страшнее, превратится в жалкий фарс. Отдавая должное прекрасному чувству любви, я тем не менее сторонник теории, согласно которой всему свое место и время.

— Извините, что я отняла у вас столько времени, — холодно произнесла Эми тоном хорошо воспитанной дамы и направилась к выходу.

Я проводил ее до дверей. Когда тонкие каблучки застучали по лестнице, дочка спросила:

— Почему тетя Эми такая грустная?

— Она не грустная. Она озабоченная, ведь ей предстоят очень трудные экзамены, — успокоил я ребенка.

— Я хочу, чтобы водяной и меня превратил в принцессу.

Я потрепал ее каштановые волосы.

— Не всегда приятно быть принцессой. Тем более если у тебя на носу экзамены.

2

Тетя Эми больше не приходила в наш скверик. Водяной уехал в заграничную командировку. И мы с дочкой чувствовали себя одинокими. Конец весны был дождливым и холодным. Лето наступило неожиданно. Начались вдруг жаркие дни и душные вечера.

За неделю до отъезда на море мы увидели нашу Эми и ее нового приятеля. У живой изгороди скверика стоял зеленый мотороллер. На нем красовался юноша с нежным, почти девичьим лицом, в ослепительно белой рубашке и небрежно покуривал. Взгляд у него был мечтательный и одновременно презрительный. Нечто среднее между ангельской надменностью и учтивым нахальством. Не знаю почему, но подобные самоуверенные молодые люди меня раздражают. Может быть, это непременное свойство зрелого возраста…

По тротуару бежала Эми, совсем по-девчоночьи подскакивая на одной ножке и размахивая спортивной сумкой. Белое платье развевалось вокруг ее стройных ног. Не было никаких украшений, не было сложной прически, она совсем не походила на принцессу, но зато улыбка ее мощностью в тысячу ватт излучала счастье и молодость.

Дочка кинулась к ней. Эми подхватила девочку, закружила, поцеловала, холодно кивнула мне и ловко вскочила на заднее сиденье мотороллера. Руки ее обхватили ослепительно белую рубашку, она нежно прижалась щекой к спине своего надменного ангела и чему-то улыбнулась. Мотор гудел, словно рассерженный жук. Держа сигарету в зубах, приятель Эми уверенно повел машину.

Дочь в немом восхищении глядела им вслед. Я же почувствовал, что волна моей неприязни к моторизованному кавалеру стала на два балла больше. Вероятно, так выглядит ревность. Впервые я заметил, что начинаю стареть…

3

В конторе нас было шесть душ. Четыре угла и тесное пространство между ними заставлено столами. Единственное окно не в состоянии ни осветить, ни проветрить комнату. Воздух пропитан запахом нечищенных пепельниц и старых книг. Теснота создавала не только гигиенические неудобства.

Любой клиент, идя к адвокату, разумеется, вправе желать, чтобы его дело не разглашали, чтобы оно не превратилось в достояние всего квартала. Представляете, как трудно этого достигнуть, если в комнате, кроме тебя, еще пять адвокатов и подобающее число доверителей.

Я испытал это на себе, когда осенью в контору зашла Эми.

В это время я беседовал со склеротичным стариком, видимо считавшим, что я обладаю сверхъестественными способностями и могу доказать суду, что двадцать четыре года назад он был не предпринимателем, а строительным рабочим и потому, мол, имеет право на пенсию. Третий раз я втолковывал ему, что доказать такое невозможно.

Я не заметил, как открылась дверь. Просто почувствовал, что все пятеро моих коллег уставились на меня. Я поднял голову.

Перед моим столом стояла Эми и смущенно улыбалась. Она была в черном плаще, застегнутом на все пуговицы. Если можно сказать о ком-нибудь, что он неуместен в адвокатской конторе, то в отношении Эми это было именно так. Словно ласточка, попавшая в барсучью нору, — если попытаться отыскать сравнение.

— Я хочу поговорить с вами, — сказала Эми.

— Разумеется, Эми, мы поговорим. Ты подожди немного.

Ласточка робко осмотрелась, не видя, где можно подождать.

— Я еще не кончил, — недовольно брюзжал злополучный кандидат в пенсионеры. — Когда в тридцать шестом я строил на улице Карадимчева дом, то кирпичи закупал на фабрике «Морской лев». Там могут подтвердить, что я лично участвовал в разгрузке машины. Разве это не физический труд?

Я взглядом показал Эми на дверь и ободряюще улыбнулся.

— Я тебя позову.

Эми вышла. За пять минут я попытался разбить гранит логики моего клиента — если все получают пенсии, почему он не может получать? Но из этой затеи ничего не вышлю. Тогда я предложил ему зайти снова через несколько дней. Это компромиссное решение вроде бы его удовлетворило.

Все скамейки в коридоре были заняты. Эми стояла возле ящика с песком для окурков — некоторые использовали его не по назначению как плевательницу. Я пригласил ее в комнату и предложил сесть.

Существует неписаный закон адвокатской этики, согласно которому коллеги никогда не спрашивают друг друга, кто клиент и зачем он пришел. И все же по испытующим, внешне безразличным взглядам моих сослуживцев я чувствовал — они понимают необычный характер посещения.

— Что случилось, Эми? Давно тебя не видел.

— Так уж вышло…

— Где ты сейчас? Учишься или работаешь?

— Работаю.

— Чудесно! Значит, становимся самостоятельными, сами добываем себе пропитание? Где ты работаешь?

— В ювелирной мастерской.

— О, не зевай! — пошутил я. — Не напали бы на тебя гангстеры.

И вдруг она посмотрела на меня строго и сердито. Шутка моя почему-то оказалась неудачной. В следующий миг Эми виновато улыбнулась.

— Я целый день нанизываю стеклянные бусы. Это моя работа.

Наступила неловкая пауза. Мне было неудобно ее спрашивать, зачем она пришла. Я предложил ей сигарету. Она закурила, и мне вспомнилась принцесса, которая приглашала меня на премьеру. Словно это случилось не пару месяцев назад, а очень-очень давно.

— Я хочу с вами посоветоваться, как поступить, что можно предпринять. Арестовали одного моего знакомого.

— За что его арестовали?

— Я не знаю.

Мне показалось, она не говорит всей правды.

— Как его имя?

— Борис Йорданов Тодоров.

Я записал. А рядом поставил большой вопросительный знак.

— Кем задержан?

— Пятым отделением милиции.

— По уголовному делу или гражданскому?

— Нет. Наверное, по уголовному.

Тут было налицо противоречие. Не знает, за что задержан, но знает причины задержания.

— Кто тебе сказал?

— Его приятели.

— И они не знают?

— И они.

Я все больше укреплялся в мнении, что она что-то от меня утаивает. Незаметно увлекшись, я продолжал свои расспросы.

— Когда его задержали?

— В среду ночью.

Я изобразил удивление.

— Интересно. Ночью дома не арестовывают.

— Его арестовали на улице.

Я кивнул, словно это объяснение вполне меня удовлетворило.

— Он был один?

— Один!

— А кто же смог тебе сказать, что его арестовали ночью, а не утром?

Она взглянула на меня с подозрением.

— А я и не утверждаю, что это случилось ночью.

— Хорошо, Эми, — сказал я примирительно. — Сегодня же я выясню, что смогу, а вечером можешь позвонить мне домой.

Девушка скручивала в трубочку какую-то бумажку.

— Вы, может быть, его знаете. Видели… Помните, в сквере… Вы не заметили? У него еще мотороллер…

— А… да-да, — отвечал я словно нехотя. — Припоминаю, но я забыл, как выглядел молодой человек.

— Черноглазый, такой кудрявый, высокий…

— Ну что же, посмотрим, что можно сделать.

Она поднялась и робко оглянулась.

— Где можно заплатить?

— Глупости, Эми! — искренне возмутился я. — Это не большая приятельская услуга.

Эми благодарно улыбнулась. Надо признаться, я, к своему стыду, испытывал что-то похожее на злорадство. Так, значит, надменный ангел с мотороллером влип…

В пятом отделении работал Камен. Мы с ним учились еще в гимназии, потом — на юридическом факультете, у нас была общая компания; позже он стал работать следователем в милиции, а я — адвокатом. Два-три раза в месяц мы встречались с ним за рюмкой, вспоминали молодые годы, рассуждали по поводу, воспитания детей (у него дочка чуть старше моей) или просто болтали, что доступно только очень старым друзьям.

Я позвонил ему в тот же вечер. Мы встретились в маленьком ресторанчике, где нас знали как завсегдатаев. Без всякого заказа официант принес рюмку сливовицы ему, а мне — коньяк. Камен показал на рюмки и усмехнулся.

— Видишь, какова сила традиции? Модернизм куда менее удобен. Отсюда можешь сделать соответствующие выводы для своих литературных опусов.

Я принял вызов.

— Мир не может держаться на одних традициях. Это бы значило отрицать революции.

— Я их не отрицаю. И все-таки, согласись, традиция — нечто очень удобное.

Наша глубокомысленная ресторанная дискуссия продолжалась недолго, но нам удалось разрешить важнейшие мировые проблемы. После того как мы нашли легкий и вполне испытанный способ установления истинно человеческих отношений на обоих полушариях нашей планеты, разговор наш принял более конкретное направление.

— Ты ничего не знаешь о деле Бориса Йорданова Тодорова? — спросил я.

Я всегда поражался быстрой смене выражений лица Камена. Я говорил ему об этом и даже предсказывал великое будущее кинозвезды. Однако он почему-то так и не уверовал в мои предсказания. Добродушный весельчак, с которым мы вели шутливо-философский разговор, мгновенно преобразился в строгого следователя. Он недоверчиво взглянул на меня.

— Что именно тебя интересует?

— Все, что ты мог бы мне рассказать.

— Охо! Ты очень скромный.

— Что делать! Скромность — мой врожденный недостаток.

— Этот тип мне не нравится.

— Мне также. Здесь наши взгляды совпадают. Еще что?

— Кто им интересуется?

— Девушка, с которой, как я подозреваю, его связывают самые нежные чувства.

Камен чертил круги на пачке сигарет.

— А что за птица эта девушка?

— Ох уж эти твои следовательские приемчики! Ты и меня собираешься допрашивать?

— По правде говоря, меня очень интересуют его дружки…

— Ну, что касается девушки, то могу заверить, профессионального интереса она для тебя не представляет.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Не спеши с заверениями. Или, может, легкомыслие тоже твой врожденный недостаток?

— Слушай, Камен, я говорю серьезно.

— Я тоже. Имя этой девушки?

— Предположим, это моя профессиональная тайна и я тебе ее не открою.

Приятель скептически скривил губы, закурил и долго смотрел на горящую спичку.

— Не могу понять вашей адвокатской психологии. Вы все время, бия себя в грудь, кричите, что являетесь помощниками правосудия, а сами таи и норовите скрыть от него что-нибудь.

— Мне кажется, ты смешиваешь задачи суда и следственных органов. А кроме того, мне интересно знать, насколько официально выраженное тобою мнение милиции об адвокатуре?

— Хватит увиливать! Когда я стану министром, тогда буду выражать официальные мнения. А не хочешь мне назвать имени девушки, я и без тебя его узнаю.

— За то ты и зарплату получаешь, что узнаешь разные необходимые тебе вещи.

Камен усмехнулся.

— В благодарность за нотации, которыми ты меня наградил, могу тебе посоветовать дождаться конца следствия, и тогда ты узнаешь все, что тебя интересует, о твоем любезном Борисе Йорданове Тодорове.

— Эге… Мы, кажется, превращаем его в предмет торговли. Ты мне, я тебе…

Наши бокалы были пусты. Я поднял руку — это означало просьбу повторить заказ.

— Если ты думаешь заплатить по счету, — пригрозил мне Камен, — я буду считать это попыткой подкупить должностное лицо и привлеку тебя к ответственности.

— Ну что ж. По крайней мере на адвоката мне не потребуется тратиться. И перестань, пожалуйста, все человеческие поступки квалифицировать как преступные действия. Так что же, в конце концов, натворил этот Борис?

— Даже тебе это неизвестно? Похоже, что приятельница с «нежными чувствами» весьма скудно тебя информировала.

Замечание было вполне резонным.

— Она ничего не знает, — пробормотал я не очень уверенно.

— Разреши мне на этот счет выразить свое профессиональное сомнение. Итак, Борис, или точнее Боби, — член шайки, которая дважды от нас ускользала. Шайка эта имеет довольно узкую специализацию. Она занимается угоном легковых машин.

— Только и всего? — Я облегченно вздохнул.

— Не спеши радоваться. Хотел бы я на тебя посмотреть в тот момент, когда ты, купив машину, придешь ко мне жаловаться, что она исчезла.

— Благодарю за добрые пожелания. Напрасно ты пытаешься воздействовать на мои частнособственнические инстинкты.

— Ах да, я и забыл, что твои инстинкты всецело подчинены разуму. Но этот случай не столь безобиден, как тебе кажется. Это не просто группа распущенных молодых людей, которые крадут машины, чтобы на них покататься. Бандиты действуют очень систематично. Угнав машину, разбирают ее на части, и нам остается возвращать отчаявшимся владельцам только ее скелет. Согласись, нам это не очень-то приятно.

— Да, пожалуй…

— Сейчас Боби играет в благородство. Не желает выдать соучастников. Хочет взять всю вину на себя.

— Но как хочешь, а это действительно благородно. Нужно уважать в нем эти качества, несмотря на связанные с этим служебные неприятности.

Лицо Камена уже утратило строгое следовательское выражение.

— Именно это меня и пугает… Значит, у этого человека есть что-то за душой… Не все еще потеряно… Какое-то странное сочетание преступных наклонностей и благородства. У меня нет никакого желания видеть в нем шиллеровского героя. Но он не из трусливых… Крепкий орешек. Не поддается никаким воздействиям.

— Похоже, он тебе симпатичен.

— Оставь в покое мои симпатии и антипатии. Меня тревожит проблема молодежи.

— А мне кажется, это ненужные обобщения. Сколько их ни есть, все это — лишь ничтожное меньшинство. Это не типично.

Камен раздраженно махнул рукой:

— Нет, ты меня не понимаешь! Никто не говорит, что это типично. Дело не в процентах. Важно другое. Когда я сталкиваюсь с преступлением, то мучительно хочу понять причины этого явления, его побудительные мотивы, условия, породившие его. Вот Боби, например. Из рабочей семьи, родители его не разведены, сам он до недавнего времени был в комсомоле… Иногда мы слишком легко и просто объясняем все буржуазными пережитками или неблагополучными семьями. В данном случае я не могу понять, почему этот юноша пошел по преступному пути, не могу понять мотивов его поступков. Задумайся, ведь и мы с тобой отцы и живем в полной уверенности, что понимаем своих детей. А завтра? Будем ли мы их понимать завтра?..

— Ты слишком все усложняешь.

— А ты слишком легко смотришь на вещи. Если хочешь знать, это проблема мирового масштаба. Преступность среди молодежи — явление не так просто объяснимое или, вернее, плохо нами изученное. Если бы она существовала только в капиталистических странах, можно было б сослаться на телевидение, фильмы ужасов, детективы. Но она есть и у нас. Так как же?

Его слова заставили меня задуматься. Но все же осталось ощущение, что он перебарщивает.

— Ну, хорошо! Существует. Но каков процент?

Камен прервал меня с досадой:

— Мы сейчас не будем говорить о процентах. И пусть это тебя не успокаивает. Надеюсь, ты имеешь понятие о нарастающей прогрессии в психике преступника. Начинается все с небольших правонарушений и кончается…

— Разбираюсь… элементарно. Но, может, ты меня просветишь?

— Черт возьми! И десяти минут нельзя с тобой поговорить серьезно.

— Послушай, Камен, я прямо-таки немею в восхищении перед твоей склонностью к обобщениям и решению мировых проблем. Но ты перебарщиваешь. Готов биться об заклад, что этот Боби, пройдя через чистилище суда, станет примерным гражданином и образцовым супругом.

Приятель посмотрел на меня хмуро.

— А ты обладаешь таким профессионально приобретенным недостатком, как, например, преступный оптимизм. Сам-то ты уверен ли в том, что говоришь?

Я не был уверен, но упорно защищал свой тезис.

— Я давно заметил, что профессия накладывает на человека свой отпечаток. Подумай сам. Мы с тобой имеем дело с отщепенцами. Такого рода занятия не могут не вызывать черные мысли. Иметь запас жизненного оптимизма здесь не помешает.

— Хватит парить в небесах абстракций. Давай спустимся на землю, поговорим о конкретных делах. Итак, что ты собираешься делать с Боби?

— А ты что предлагаешь? Послать его на Черноморское побережье, чтобы отдохнул после нервного потрясения?

— Хватит шутить. Можешь ты отпустить его на поруки?

— О, наконец-то совершенно конкретный вопрос. А почему я должен его отпустить? Что, у него малые детки? Мне кажется, чем больше у него будет времени поразмышлять в одиночестве, тем для него будет лучше. И я не понимаю, почему ты настаиваешь на его освобождении?

Действительно, почему я настаивал? Может, мной руководило тщеславное желание сообщить Эми, что я добился его освобождения, и увидеть в ее глазах немой восторг, или что-нибудь еще… Во всяком случае, я настаивал.

— Ты знаешь мою теорию, что преступник, убежденный в несправедливости, опаснее ненаказанного преступника.

— О наказании пока не было речи. А предварительное заключение ему зачтется.

— Ты сам признаешь, что тебе здесь не все ясно. Так будем внимательны.

— И как же ты себе представляешь эту внимательность?

— Имей в виду, этот юнец оказал сопротивление милиции при задержании. Это усугубляет его вину.

Наш затянувшийся спор шел по сложной спирали. Выдвигалось много «за» и «против». Наконец мне удалось убедить Камена, так мне показалось. Он обещал доложить прокурору. Я знал, что этого достаточно.

Дома, не успел я закрыть за собой дверь, зазвонил телефон. Жена педантично отметила:

— Четвертый раз.

Прежде чем снять трубку, я сказал ей:

— Я тебе все объясню. Случай очень интересный.

В эту минуту у меня в голове мелькнула мысль — как часто чужие неприятности превращаются для нас в интересные или скучные случаи. На проводе была Эми. Она чуть не вскрикнула от радости, когда я сообщил ей, что Боби освободят под залог. Я отметил про себя, что разговариваю с ней таким небрежным и самоуверенным тоном, словно достаточно мне шевельнуть мизинцем, чтобы достичь всего, чего захочу. Из телефонной трубки на меня хлынул теплый поток благодарности, и я утопал в нем, жмурясь от удовольствия.

— А что это за залог? — спросила Эми, когда поток иссяк. — Я должна за него поручиться или кто-нибудь другой?

Я восхитился ее самоотверженностью.

— Нет. Просто надо внести некоторую сумму, ее определит прокурор. Думаю, не больше ста левов.

— Сто левов? — В теплом потоке появилась холодная, тревожная струя.

— Да. Не больше. А что?

— Нет, ничего. Я достану.

Еще несколько слов благодарности, и она повесила трубку.

4

Утро было солнечным и свежим. Мягкое дыхание ранней осени наполняло воздух. С деревьев слетали пожелтевшие листья и, совсем как на старых картинах, исполненных романтизма и грусти, падали на тротуар.

У трамвайной остановки меня догнал отец Эми. Мне показалось, что я узнал бы его, даже если б он не представился. Он был немногим старше меня, высокий, крупный и неожиданно стеснительный. Ему бы поговорить со мной, но если я спешу… Очень нужно поговорить, для того он и шел ко мне, а увидя, поспешил догнать…

Мы остановились на бульваре. Показался мой трамвай.

Эмин отец говорил сбивчиво: работал столяром на мебельной фабрике и никогда ни с чем подобным не сталкивался. Кроме Эмилии, у них других детей нет, хотели мальчика, да не решились. А с девочками всегда труднее…

Когда прошел и второй трамвай, я начал нервничать. Пытался осторожно выяснить, чего он, собственно, хочет — спешу, мол, на работу.

Он принялся извиняться, что вынуждает меня опаздывать. Он и сам опаздывает, но надеется как-нибудь уладить. А если и не уладит, сейчас это уже не важно — все так запуталось… Он бы хотел что-нибудь знать о Борисе Йорданове Тодорове.

— Но я его тоже не знаю, — отвечал я.

— И вы не знаете? Странно, очень странно. Эмилия проплакала всю ночь. Она хочет, чтобы я дал ей сто левов. Раньше она никогда денег не просила. Я бы дал. Не бог знает сколько… сто левов. Но жена против. «Зачем, — говорит, — нам вызволять какого-то бандита из тюрьмы?» Она такая… Немного невыдержанная. Вся изнервничалась. А Эмилия, я еще не видел, чтобы она так плакала. Выходит, мы губим ее жизнь. За сто левов? Да мы для своего единственного ребенка, как говорится, готовы все отдать. Но не в этом дело. Кто этот парень? Его все равно осудят?

— Вероятно, осудят, хотя не думаю, что слишком строго. Можно рассчитывать на условную судимость.

Он посмотрел на меня беспомощно.

— Но если его все равно осудят, почему Эмилия так настаивает…

Я не знал, что сказать. Я невольно представлял себя на его месте.

Мне не трудно было войти в его положение. У меня тоже есть дочь. В один прекрасный день она придет ко мне и будет просить внести залог для освобождения из-под стражи какого-то ее приятеля, мне совершенно незнакомого. Ужас! Не отличаясь суеверием, я все же поискал глазами дерево, чтобы по нему постучать. Рядом росла акация…

— Что вы мне посоветуете? — спрашивал он меня. — Дать ей деньги? Ведь молодые так легкомысленны. А если между ними что-нибудь серьезное? Эмилия ничего не рассказывает.

Что я мог посоветовать? Для него внесение залога было равносильно согласию на помолвку. Может, молодые люди действительно любят друг друга?.. Я уже не считал трамваи, которые пропускал. Но только ли проявлением легкомыслия была кража машины?.. Я попытался дать уклончивый совет:

— Эти деньги не пропадут. Вы сможете их затребовать после рассмотрения дела.

Это его, кажется, успокоило. Вероятно, он нашел аргумент, которым мог бы убедить свою неуступчивую супругу.

— Правда? Ну, тогда это не бог знает что.

Мы распрощались после того, как он, многократно извинившись, поблагодарил. Прежде чем вскочить в трамвай, я еще раз постучал по шершавому стволу акации…

5

Через два дня мы с Эми направились в отделение милиции. Настроение у нас было неважное. Засунув руки глубоко в карманы плаща, она шла, не отрывая глаз от тротуара, словно считая плиты. И вдруг произнесла:

— Я боюсь.

Я посмотрел на нее удивленно.

— Чего?

— Не знаю. А вам не случалось без причины испытывать страх?

Я пожал плечами.

— Это нервы. У тебя в последнее время было много неприятностей. Ты переутомилась.

Она горько усмехнулась.

— Неприятности. Дома сущий ад. Мама со мной не разговаривает. Да и отец, бедный, совсем запутался. Не знает, кому угодить. Но есть что-то еще. Мне просто страшно. Вы верите в предчувствия?

— Нет, — ответил я преувеличенно бодро.

Эми остановилась, не поднимая глаз. Зябко поежилась.

— Что-то плохое непременно случится.

Деревья пламенели ярким осенним багрянцем. Было непривычно тихо. Где-то вдалеке слышались звуки пианино. Однообразные, бесконечные ученические упражнения. Мне почему-то вспомнились студенческие годы, и меня захлестнула тихая и теплая грусть.

По улице прогремел трамвай. Мгновение, и рухнул мир задумчивой тишины, разбиты звуки пианино. Шум большого города со всех сторон полонил нас. Надо было стряхнуть с себя это дурное настроение.

— Идем.

Она равнодушно, словно автомат, зашагала рядом.

— Вы думаете, ему много дадут?

— Не думаю. Он еще молод, и это его первое преступление. Скорей всего, получит условно. А ты знала о его подвигах?

Эми подняла глаза. В них было то отчаянно дерзкое выражение, с каким некогда принцесса приглашала меня в театр.

— Знала, хотя он мне ничего и не говорил.

— И не могла ему помешать, остановить?

— Нет.

У меня на языке вертелся вопрос: «Неужели ты так его любишь?..» Но я сдержался, я проглотил этот вопрос. Вкус его мне показался горьковатым, может, потому, что я заранее знал ответ.

Эми осталась ждать меня на улице. Я вошел, представился дежурному офицеру и поднялся к Камену. Он сразу же попросил привести арестованного Бориса Йорданова Тодорова. Через несколько минут дверь отворилась, и милиционер пропустил Боби.

Молодой человек выглядел уставшим, но не слишком обескураженным. К знакомому мне уже надменно нахальному выражению прибавилось еще что-то — какая-то издевательская ухмылочка. И если по лицам можно читать что-то, то на его лице было написано: «Вам еще не надоело возиться со мной? Можно и продолжить, я ничего не имею против».

Камен строго взглянул на него. Его лицо недвусмысленно предупреждало: «Осторожно, малыш, не увлекайся! Напрасно ты петушишься…»

Что же говорило при этом мое лицо? Вероятно, что-то вроде: «Постойте, не ругайтесь. Давайте разберемся во всем, как подобает настоящим мужчинам».

Однако и я чувствовал себя не очень ловко.

Камен сказал:

— Следствие заканчиваю. Подпиши протокол допросов предварительного следствия.

Боби взял авторучку и небрежно подписался.

— Что еще?

Камен подал ему папку:

— Прочти и, если есть какие-нибудь возражения, можешь их изложить.

— У меня нет возражений.

Я протянул руку, чтобы взять папку. Молодой человек посмотрел на меня вопросительно.

Камен пояснил:

— Это твой адвокат. Познакомьтесь.

Дружелюбно улыбаясь, я протянул руку. Но Боби руки моей не принял. Он оглядел меня с ног до головы.

— Я не нанимал адвоката.

— Об этом позаботились твои близкие.

— Кто?

— Эмилия, — сказал я.

Он оглядел меня еще раз и скривил губы в снисходительной усмешке:

— Это вы занимаетесь разными там водяными?

Не помню, когда я еще так краснел.

— Да… мы с Эми большие приятели.

— Не стоило вам утруждать себя. Должен вас предупредить, я приглашу себе другого адвоката.

Камеи явно забавлялся моей беспомощностью.

— Видишь, каков! Крепкий орешек. Он пуп земли.

Я попытался заговорить в тон Камену.

— Молодежи вообще свойственна излишняя самоуверенность. Вспомни, ведь и мы были молоды.

— Что-то не припоминаю, чтобы меня арестовывали за кражу.

Боби поглядывал вопросительно то на меня, то на Камена. Наконец усмехнулся дерзко и снисходительно:

— Вы приятели?

— Тебя это не касается! — сердито оборвал его Камен.

— Напротив, касается. Здесь пахнет сделкой. Вы вроде бы доставляете ему клиентов, гражданин следователь, а он вам за это вроде бескорыстно благодарен.

Камен резко встал из-за стола.

— Не забывай, где находишься!

— Вам не надоело меня пугать? Не станете же вы держать меня здесь всю жизнь только за то, что я разломал какую-то старую телегу…

— Если будете и впредь так рассуждать, — вставил я как можно спокойнее, — загубите свое будущее.

— А вам что за забота?

Мне хотелось сказать ему, что я и гроша ломаного не дал бы за него, но пожалел Эми. Увы, именно я посоветовал ее отцу дать деньги. И не только это… На свою же голову заступался я за него.

— Сейчас я освобождаю тебя под залог, — обратился к Боби Камен. — И советую тебе не делать глупостей. Так не забудь…

— У меня прекрасная память. А за деньги я должен благодарить Эмилию?

— Да.

— Хорошо. Я ее отблагодарю. Можно идти?

— Иди.

Боби вышел. Мы с Каменом остались одни. И мой приятель вдруг заговорил совершенно иным тоном, в котором чувствовались озабоченность и грусть.

— Слушай, великий психолог, можешь ты мне объяснить, откуда у этого юнца столько злости?

Я не знал, что ответить. Я смотрел в окно. Боби вышел из здания милиции. Эми порывисто бросилась к нему. Он холодно спросил ее о чем-то. Она, волнуясь, раскрыла сумочку, подала ему сигареты и спички. Боби закурил, бросил спичку, сунул коробку себе в карман и зашагал по тротуару. Девушка покорно последовала за ним. Я наблюдал за ними, пока они не скрылись из виду. На душе у меня было необъяснимо тяжело и тревожно. Они совсем не походили на влюбленную пару.

6

Прошло больше педели. Серый поток будней катился и тащил меня за собой в привычно напряженном темпе — развод, два мелких дела о разделе имущества да еще один малоинтересный жилищный вопрос. Я словно плыл по течению, не заходя глубине, чем это было необходимо, чтобы дело шло хорошо. Вечером, когда кончались приемные часы, я закрывал двери адвокатской конторы и оставлял за ними чужие заботы. Встречался с приятелями, ходил в кино или сидел дома.

Я имею обыкновение рассказывать жене наиболее интересные случаи из моей юридической практики. Но тут я сделал для себя открытие: почему-то избегал рассказывать ей о Боби, о моей с ним встрече в милиции. Вообще я замечал, что у памяти есть своеобразный фотоэлемент, который фиксирует кадры самопроизвольно. Иногда он запечатлевает на своей пленке такие моменты, в которых нет ничего особенного, и потам бывает трудно объяснить, почему именно они зафиксированы в твоей памяти. Так, например, мой первый процесс, в котором я участвовал как стажер-адвокат, был по делу об убийстве. Я очень волновался от сознания, что должен буду разговаривать с настоящим убийцей. Им оказался какой-то извращенный тип, безликий и невзрачный, который преднамеренно и хладнокровно отравил свою жену лишь потому, что подозревал ее в измене. За предумышленное убийство его приговорили к расстрелу. Потом, как ни старался, я не мог вспомнить его лица, зато очень хорошо запомнилась его левая рука (почему-то не правая, которой он подсыпал своей жертве яд), а именно левая, на среднем и указательном пальцах которой были совсем одинаковые белые пятнышки на ногтях — в форме собачьей головы.

Что касается моей встречи с Боби, то здесь память любезно предлагала мне один и тот же кадр: я протягиваю ему руку и при этом улыбаюсь вполне дружелюбно, а он не принимает моей руки и презрительно оглядывает меня с головы до ног. Ясно, такая фотография не может украсить альбом приятных воспоминаний. Мое самолюбие было уязвлено, и довольно глубоко. Я старался заглушить это чувство доводами, что, мол, надо быть снисходительнее к проявлениям юношеской самоуверенности, что со временем Боби поймет мое доброе намерение и ему будет стыдно. Но это мало утешало. Я не мог избавиться от мысли, что мы с Каменом ошибаемся. И мое плохое предчувствие подтвердилось раньше и страшнее, — чем я мог предполагать.

Однажды Камен позвонил мне.

— Твой Боби исчез.

— Что? Как это исчез? — переспросил я в замешательстве.

— Извини меня за откровенность, но ты провалился как психолог.

— Да говори ты серьезно. Мне сейчас не до шуток.

— Какие шутки! Ведь ты, надеюсь, не шутки ради занимался психологическими опытами?:.

— Камен, прошу тебя! — Я скорее злился, чем просил. — Скажи наконец, что случилось?

— Успокойся, сейчас все расскажу. Мы поймали еще одного из этой шайки. Я хотел устроить очную ставку с Боби. Послал повестку. Но оказывается, он вообще не появлялся дома. Родители его были даже неприятно поражены тем, как мы его отпустили под залог. Они рассчитывали, что мы его исправим. Ну пак, тебя не возмущает их легкомысленное отношение к сложной проблеме роста преступности среди молодежи?

Я чувствовал, Камен меня заводит. Но у меня не было желания принимать вызов. Он оставался верен себе: любил делать обобщения и во всем видеть проблемы.

— И что же теперь? — спросил я.

— Ну, сам понимаешь. Надеюсь, через несколько дней его отыщут, но залог, внесенный девушкой, будет конфискован.

— Да, неприятно, — пробормотал я.

— Послушай, а ты не сможешь предпринять кое-что?

— Что именно?

— Ведь его связывают нежные чувства с этой девушкой. Она может знать, где он.

Я замолчал. Это поручение было мне не по душе. Ведь я как-никак адвокат. Мне казалось, что я злоупотреблю доверием Эми, узнав через нее, где ее любимый. Даже утешительная мысль, что это для его же блага, не могла возбудить во мне энтузиазма. Камеи словно прочел эти мои сомнения:

— Твой гражданский долг, товарищ…

— Да, мой гражданский долг…

— Не забывай, что ты служитель правосудия.

— Нечего меня агитировать. Сделаю, что смогу.

— Ночь я дежурю. Можешь мне звонить.

— Ты предлагаешь идти к ней сейчас?

— А когда же?

Я повесил трубку. Пообещал жене пойти вместе с ней и дочкой в гости… Я начал бриться нарочно медленно. Никак не мог решить, что мне делать…

— Мы уже готовы, — донесся до меня голос жены через дверь ванной. — Ты идешь?

— Идите одни, — отвечал я, продолжая бриться.

— А ты что, не пойдешь?

— У меня дела.

— Почему же ты тогда бреешься?

Трудно было что-либо противопоставить этой железной логике.

— Бреюсь потому, что я не поп и не обязан носить бороду.

— А почему ты нервничаешь?

— Папа, ты же обещал, — обиженно ныла дочка.

— Я никому не обещал носить бороду. Дайте мне спокойно побриться. Если успею, приду.

— Это Камен звонил?

— Камен.

— Ты с ним идешь? — Вопрос жены имел следующий подтекст: «Ты с ним будешь пить?»

Я решил дать исчерпывающий ответ:

— Кроме того, что Камен — мой приятель, он еще и следователь. И звонил он мне по делу. И еще одна деталь: этой ночью он дежурит.

На этом разговор через дверь прекратился. Дочка, воспользовавшись моим невыгодным положением, заказала:

— Увидишь резинку, купи мне.

Она буквально преследовала меня этими жевательными резинками, которые я все забывал купить.

Наконец мои женщины удалились.

Приведя себя в порядок, я отправился к Эми. Я приходил к ним в дом впервые. Эми была одна. Она пригласила меня в комнату. Мы сидели в гостиной, заставленной старой тяжелой мебелью.

«Неважная реклама для фабрики, где работает ее отец, — подумал я и тут же признался себе в собственной глупости. — Не за тем же ты пришел, чтобы мудрствовать…»

Что-то в поведении Эми меня сразу насторожило. В ее лице и в движениях была какая-то вялость и безразличие. Словно жизненные силы и желания ее покинули. Она казалась постаревшей и опустошенной. Не видно было ни раскрытой книги, ни оставленного рукоделия, радио и то было выключено. Только в пепельнице дымилась недокуренная сигарета.

— Ты что, и дома куришь?

— Когда никого нет.

— Чем занимаешься?

— Ничем.

Ее безразличие и пассивность действовали угнетающе.

— Что-нибудь случилось?

Она отвела взгляд:

— Ничего.

Чтобы как-то разрядить эту тягостную атмосферу отчуждения, я тоже закурил.

— Встречаетесь с Боби?

Эми еще ниже опустила голову. Руки судорожно обхватили колени.

— Встречаемся…

Я пристально посмотрел на нее. Она словно окаменела, сидела, уставившись в одну точку.

— Увидишь его, скажи, чтоб немедленно явился в милицию. Следователь вызывает. А он даже домой не являлся…

Эми подняла на меня глаза. Теперь лицо ее было другим. Безразличие исчезло, сменилось тревогой и болью.

— Я больше его не увижу!..

— Что же все-таки случилось?

И тут она заплакала. Это был не просто человеческий плач, а крик раненого животного. Он возник неожиданно, словно прорвало плотину, еле сдерживавшую напор реки страданий и горя. Эми всхлипывала, выла, ломала руки, затем те, словно испуганные пауки, заползали по лицу, забирались в волосы. Тело ее корчилось, словно от страшной боли, разрывавшей его изнутри. Она на миг притихла, подтянула колени к подбородку, и новый вскрик, точно распрямившаяся пружина, подкинул ее, опять начались всхлипывания и завывания.

Будь на моем месте врач, он, вероятно, просто установил бы приступ неврастении. Но я испугался и растерялся. Я не знал, чем ей помочь.

Я пробовал придержать ее за плечи. Но она с неожиданной силой оттолкнула меня и закричала:

— Не трогай меня!

Я побежал на кухню, чтобы принести стакан воды. Суетился я без толку, но надо же было что-то предпринять. Когда я вернулся, Эми лежала, скорчившись на полу, уставившись на стиснутые кулаки. Лихорадочным был блеск ее сухих глаз, зубы стучали.

— Выпей воды, Эми, — сказал я. — Где у вас валерианка?

Она медленно села, одернула платье и посмотрела на меня мутным, невидящим взглядом.

— Мне ничего не надо.

— Выпей воды! — настаивал я, поднося стакан к ее рту. Зубы застучали по стеклу. С трудом она сделала несколько глотков. Обняв за плечи, я усадил ее возле себя на широкий плюшевый диван. Она вся съежилась, уткнулась мне в грудь и заплакала. Но это были уже исцеляющие слезы. Гладя ее вздрагивающие плечи, я искал слова утешения. Я говорил ей те же слова, какими успокаивал свою дочку. Она все тесней прижималась ко мне и сквозь слезы шептала:

— Старик, почему ты не полюбил меня, старик. Я ведь так люблю тебя… И ты мог бы любить меня… ну совсем немножко… Что тебе стоит… Мне от тебя ничего не надо… Только люби меня немножко…

В первую минуту до меня даже не дошло, что «старик» — это я. Мне казалось, это отголоски только что разразившейся в ее душе бури. Но, придя в себя, я ощутил запах ее волос, тепло ее тела, нежный изгиб плеча, которое я поглаживал. Рука моя замерла. Я осторожно отстранил девушку. Она бессознательно сопротивлялась этому, словно замерзшая собачонка, ищущая тепла и ласки. А в моем сознании вдруг промелькнула не очень приятная мысль о том, что подумали бы ее родители, если бы вернулись и застали ее в моих объятиях.

— Что ты говоришь, Эми, — начал я назидательно-поучающим тоном. — Что за глупости! Я мог бы быть твоим отцом. У меня семья, ребенок…

Я приводил веские и логичные доводы, доказывающие невозможность любовных отношений между нами, а где-то внутри меня кто-то другой, весьма на меня похожий, гадко и насмешливо твердил, что сам-то я не слишком верю в свои доводы, потому что мне нестерпимо хочется снова вдыхать запах ее волос, снова ощущать тепло ее тела.

— Я знаю, что ты годишься мне в отцы, — упорствовала она. — Знаю, что у тебя семья, ребенок. Знаю и все равно хочу, чтобы ты меня любил. Разве это плохо, что я хочу твоей любви?

— Конечно, плохо, — все в том же назидательно-поучающем тоне ответил я. — Нелепо…

— Если бы ты меня тогда полюбил ну хоть чуть-чуть, не было бы нашей с ним встречи…

— Но скажи, что у тебя случилось?

Голос ее осекся, она шептала. Я еле разбирал слова:

— Он отдал меня своим приятелям…

— Что? Как это «отдал»?

— Мы собрались у Рапоны… Они напились… Других девушек не было. Только я… Они захотели меня. Сначала он не соглашался. Тогда они ему сказали, что он плохой кореш. Он разозлился. Назвал их трусами, это из-за них, мол, он столько вытерпел, и, черт с ними, пусть знают, ему для них ничего не жалко… И отдал меня…

— Что ты городишь? Как это отдал? А ты что делала?

Огромная лавина ярости обрушилась на меня, захлестнула и стремительно понесла куда-то, ослепила. Я, наверное, скрежетал зубами. Сознание мое сопротивлялось отчаянно, отказываясь воспринять этот нелепый, невероятный, ужасающий факт, а какой-то дикий животный инстинкт, вдруг проявившийся во мне, жаждал мщения.

Исчезло чувство времени — прошли минуты или лишь мгновение. Очнувшись, я разразился бранью и страшными угрозами:

— Скотина! Развратник! Голову ему размозжу! Кастрировать его надо. В тюрьму упрячу. Пусть сгниет там! Лет на пятнадцать! Смертной казни добьюсь. И попрошу разрешения присутствовать при исполнении. Он попомнит меня, если у него будет время припоминать!

Меня охватило страстное желание действовать немедленно.

— Возьми бумагу и пиши! Заявление прокурору! Групповое изнасилование! Я сейчас же отнесу! Камену отнесу! Сегодня же его арестуют! За неделю проведу процесс! Смертной казни ему не избежать!

— …Ничего я не буду писать.

Ее голос меня поразил. Она сидела неподвижно и смотрела на меня сухими отчужденными глазами.

— Как не будешь писать?

— Я ничего не напишу и никому не повторю того, что сказала вам.

Я через силу рассмеялся.

— Ненормальная! Но мне-то ты уже сказала. Я буду свидетелем! И я заставлю их признаться! Я найду способ вынудить их признаться!

В ее глазах зажглась отчаянная решимость.

— Я буду отрицать.

— Поздно отрицать! Ведь я знаю.

— Я буду отрицать. Скажу, что наврала вам, чтобы соблазнить вас, что хотела стать вашей любовницей.

Я грубо тряс ее за плечи.

— Что ты говоришь, Эми? Ты стыдишься? Здесь нет ничего стыдного. Это все равно, как если бы кто-нибудь пытался тебя убить.

— Я не стыжусь.

— Тогда почему?

Она молчала.

— Или воображаешь, что все еще любишь его? Это невозможно. Ты не можешь его любить. Любовь кончается там, где начинается унижение. Там граница любви. Даже любовь должна иметь свои границы.

Она молчала.

— Черт с тобой! — пробормотал я. — Думаешь, без тебя не справлюсь?

Эми вцепилась в мой локоть.

— Никуда вы не пойдете!

— Скажи, где этот тип?

— Не скажу!

Я резким движением освободился от нее.

— Я сам его найду! — И выбежал вон.

7

Мне не пришлось его искать. Он ждал меня возле моего дома. Их было двое. Боби со своей презрительной усмешкой надменного ангела, и здоровяк с тупым выражением лица, выше его на целую голову.

Я не приверженец теории Ломброзо, утверждающей, что преступные наклонности индивида можно прочесть по его лицу. Тем не менее на этом лице нельзя было обнаружить никаких следов интеллекта. Холодные мышиные глазки, резко выступающие скулы, здоровенный квадратный подбородок с тяжелой челюстью и брезгливо опущенные губы. По-видимому, это был Рапона.

Меня охватило вдохновение. Вряд ли я могу объяснить, что такое вдохновение, — во всяком случае, это очень сильное нервное напряжение, когда ты совершенно отчетливо видишь, что должно произойти. Мне, например, весь ход моих дальнейших действий был очевиден. От моей бессмысленной ярости не осталось и следа. Я был сама уверенность и трезвый разум.

Боби подошел ко мне.

— Нам нужно поговорить.

Я усмехнулся. Я уже знал, что он именно это скажет.

— Хорошо, — ответил я, — пройдемте.

Я направился к двери. Он меня остановил.

— Нам бы хотелось поговорить с вами здесь.

И это мне было известно. Но я знал также, раз они пришли ко мне, значит, я им нужен больше, чем они мне.

— А я не хочу здесь. Пойдете?

Они переглянулись, затем последовали за мной. Мы молча поднялись на третий этаж. Я пригласил их в комнату. Они сели в кресла, я встал у двери. Моя жена и дочь еще не вернулись. Мы были одни в квартире.

— Так о чем же мы будем говорить? — спросил я.

— Вы очень нетерпеливы. — Боби нагло улыбнулся. — Разве вы нас не угостите?

— Я не привык угощать людей, подобных вам.

Улыбка исчезла. Лицо Рапоны оставалось тупым и тусклым. Он словно не слышал, о чем мы говорим.

— Хорошо, тогда начнем. Вы приятель следователя, не так ли?

— Да. Приятель.

— Один наш парень задержан.

— Знаю.

«Гости» снова переглянулись, Боби продолжал:

— Ведь это благодаря вам меня отпустили под залог.

— Залог внесла Эми, — напомнил я.

Он отмахнулся с досадой.

— Знаю. А можете вы сделать так, чтобы отпустили и нашего дружка?

Я ответил не сразу. Мне хотелось насладиться тем эффектом, который произведут мои слова:

— Нет. — Так сделать я не могу.

Но мои слова не произвели ожидаемого действия. Боби усмехнулся.

— Не спешите отказываться. — Он вытащил из кармана пачку банкнотов. — Ваш труд будет хорошо оплачен.

Теперь пришла моя очередь усмехнуться.

— Вы что, пытаетесь меня подкупить?

— Что вы! Ничуть. Это деньги, которые мы собрали для залога. А от вас требуется просто адвокатская услуга. Это ведь ненаказуемо?

— Оригинальный способ, однако, вы избрали, нанимая себе адвоката.

— У каждого свой способ.

— Но ваш не совсем удачен. И все-таки мне интересно, во сколько же вы меня оценили?

Боби небрежно, словно взвешивая, подбросил пачку на ладони.

— Это не все. Есть еще. Ну так как, согласны?

— Не утруждайтесь, — отрезал я. — Я не меняю свои взгляды.

Оба поднялись.

— Тогда нам больше не о чем говорить, — сквозь зубы процедил Боби. — Но мне кажется, что ваш отказ может стоить вам дорого. Могут быть большие неприятности… Ведь у вас есть маленькая дочка, не так ли?

Это был изрядный промах Боби. Я решился. Самоуверенный юнец не представлял себе, на что может отважиться отец, если угрожают его ребенку.

— Мне кажется, это может дорого стоить именно вам. Это у вас будут большие неприятности. И не спешите уходить. Я хочу еще кое-что вам сказать.

— Что?

— Тебя разыскивает милиция, и, поскольку ты скрываешься, конфискуют залог, который внесла Эми.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Велика важность! Вот, верните ей! — Он бросил на стол несколько банкнотов. — Вы ведь добрые приятели.

Я поражался своему спокойствию и хладнокровию. Словно это был не я, а кто-то другой, наблюдающий со стороны. У меня даже голос не дрожал, когда я произнес:

— Хочу напомнить также, что за групповое изнасилование мера наказания — пятнадцать лет тюрьмы, а в особо тяжких случаях — смертная казнь. Мне не будет стоить большого труда убедить суд, что случай, особо тяжкий. Девушка получила психическую травму.

Оба насторожились.

— Не было изнасилования! — завопил Боби, от его ангельской надменности, не осталось и следа. — Она сама согласилась!

— Тебе будет трудно доказать подобную нелепость.

Не отрывая взгляда от «визитеров», я повернул ключ в замке и положил его в карман.

— Что вы собираетесь делать?

— Вызвать милицию.

Рапона продолжал стоять словно истукан. Однако его мышиные глазки осторожно меня ощупывали. Одним прыжком Боби достиг открытого окна.

— Слишком высоко, — заметил я, ему. — Три этажа. Больше девяти метров. В самом лучшем случае — сломанные ноги. Не говоря уже о позвоночнике.

Боби заботливо закрыл окно, обернулся, нагло осклабился и цинично заявил:

— А я и не собираюсь прыгать. Я просто закрыл окно, чтобы не слышно было вашего писка.

В руке Рапоны что-то щелкнуло. В кулаке блеснуло длинное лезвие. Такие ножи с пружиной я видел только в заграничных фильмах. Однако насколько сильна любовь к подражанию в преступном мире…

Боби ухмылялся.

— Этот верзила всегда носит с собой нож.

— А я вот никогда не ношу, — парировал я.

Все с тем же выражением безразличия на лице Рапона взялся чистить острием ножа ногти.

— Хватит, поиграли. Дайте ключ! — потребовал Боби.

— Не собираюсь.

Верзила молча двинулся на меня. Он не спешил. Остановился на расстоянии шага. Я почувствовал его дыхание. Бесцветные глазки смотрели на меня не мигая. Я не отводил взгляда — передо мной была сама преступность, жуткая, стремительно прогрессирующая болезнь: кража, изнасилование, подкуп, убийство… И остановить это можно только одним способом. Только одним. Я, конечно, ничего бы не потерял, если бы их выпустил. Не сегодня-завтра их все равно поймали бы. Нет, ничего бы не потерял. Но это был не выход. Кто-то должен был сломить их наглую уверенность в собственном героизме, должен доказать им, что они трусы, отчаянные трусы. Надо было уничтожить их именно нравственно. Но не ошибся ли я? Не увлекся ли собственным бессмысленным геройством? Какое там геройство! Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у меня все дрожало от страха. Я не решался взглянуть на острие, приставленное к моему животу. Но решимость и дикая злоба придавали мне силы. Кто-то должен был доказать им, что они трусы. Выбор пал на меня. Каждый на моем месте должен поступить так. Только так.

— Дай ключ! — произнес наконец Рапона.

Голос его оказался неожиданно высоким, почти женским.

Я размахнулся и влепил ему пощечину, потом еще одну тыльной стороной ладони.

— Кретин! — кричал я. — Не заставляй меня пачкать о тебя руки.

Он отскочил. Оба съежились, словно побитые собаки. Зарычали. Видно, такого еще не случалось, чтобы человек кинулся на них с голыми руками. Началась игра нервов. Твердыми шагами я направился к телефону. Набрал номер Камена. Не знаю, что бы я делал, если б его не оказалось на месте.

— Пришли ко мне домой пару милиционеров, — сказал я. — У меня птицы, которые вас интересуют. Немедленно!

Он хотел, чтобы я ему объяснил, что случилось, но я повесил трубку. Нельзя было терять времени. Те двое начали приходить в себя. Этого нельзя было допускать. Я снова напустился на них:

— Вы трусы! — кричал я. — И не просто трусы, а тупые идиоты! Что у вас, совсем мозгов нет, чтобы поразмыслить? Ну, где вы скроетесь? Нет у нас места для таких, как вы. Нет! Вы нам не нужны! Любой может схватить вас за ухо и привести в милицию. Ножами размахивать! Детские игрушки! Шпана!

Несмотря на неподобающие выражения, то была самая вдохновенная речь, произнесенная когда-либо мною. Я не давал им духу перевести. Я пугал их, высмеивал, бросал им вызов и снова угрожал. Они кривлялись, огрызались, рычали, но не решались ничего предпринять. А я держал свои сильно дрожавшие руки в карманах.

— Ну, давайте! Чего ждете? Вас двое, а я один! У вас нож, а у меня нет! Что еще вам нужно? Подумайте! Напрягите свои слабенькие мозги и подумайте! Ну, убежите вы отсюда, а куда пойдете? Кто вас будет терпеть? Кто вас станет прятать? Кто? Сами вы себя осудили! Сами отрезали пути к отступлению! Подумайте! Или я вас обманываю? Дурачу? А? Придумали, что будете делать? Решили?

Я продолжал кричать, а по моей спине струился холодный пот.

Через десять минут, которые показались мне вечностью, я услышал, как у дома остановилась машина. Нужно было, собрав остатки самообладания, спокойно открыть дверь.

С двумя милиционерами вошел Камен.

Когда их выводили, у Рапоны было прежнее тупое выражение лица, но во взгляде Боби было столько злобы и ненависти, сколько мог вобрать в себя человеческий взгляд.

Мы остались вдвоем с Каменом.

— Что это за фокусы? — спросил он. — С подобными типами играть небезопасно.

— Оставь, — попросил я его. — У меня руки дрожат. Давай выпьем по рюмке коньяку.

Я не знал, как пояснить ему мою мысль о необходимости сломить нравственно преступную самоуверенность юнцов.

— Мне не положено, — отклонил Камен мое предложение. — Дежурю. Но завтра я свободен. Встретимся. Сейчас спешу.

Он ушел. Я услышал шум отъезжающей машины. Вытащил бутылку и налил себе полную рюмку. Нервная дрожь в руках постепенно прекратилась. Удалось даже зажечь сигарету.

Жена и дочь вернулись поздно. Коньяка в бутылке осталось совсем мало, и пепельница была переполнена окурками. Женщины принесли с собой знакомое мне ощущение домашнего уюта и тепла.

— Почему ты не пришел? — спросила жена. — Тебя ждали.

— Ты принес жевательную резинку? — спросила дочка.

Может, я был в состоянии опьянения, но мне вдруг показалось совершенно невероятным все, что произошло в этой комнате. В той самой комнате, куда пришли моя жена и дочь. Может, это была игра возбужденного алкоголем воображения и я сам придумал всю эту историю?

А мой похвальный гражданский героизм… Пусть даже так, поступил я правильно…

Удивительна способность алкоголя стирать грань между воображаемым и реальным.

— Ты бы хоть окно открыл, — недовольно заметила жена. — Здесь душно.

И именно теперь, когда я мог быть уже вполне спокоен, я вдруг почувствовал всем своим существом, что лицом к лицу столкнулся с самым ужасным, и испугался…

Я не мог понять…

Не мог понять желания Эми скрыть тех, кто ее унизил. Не мог понять ее отчаянной нетребовательной любви и ее бессмысленной готовности жертвовать собой. Не мог понять зловещего кодекса чести, который повелел Боби втоптать свою любимую в грязь. Не понимал я их алчного желания искать геройства в преступлениях.

Да, я встретился, нет, я столкнулся с отщепенцами нового, незнакомого мне поколения. На этот раз я выиграл, победил. Но я не чувствовал удовлетворения от этой победы, я испытывал лишь огромную тревогу, потому что не понимал… А мне надо было их понять. Ведь к этому поколению приближалась и моя пятилетняя дочь. А я хотел бы понимать ее во всем и всегда, потому что любовь моя к ней не имеет границ.

Может, я кажусь смешным в роли чересчур озабоченного родителя, но не все то, что смешно, заслуживает осмеяния.

Лиляна Михайлова

ОТКРОЙ, ЭТО Я…

Лиляна Михайлова. ОТВОРИ, АЗ СЪМ… София, 1972.

Перевод Л. Лихачевой.

1

Часа в три ночи Мария разбудила меня и спросила, что мне приснилось.

— Кричишь, сердишься. Просто невозможно заниматься. Опять распределение снилось?

А мне снилось, что я стою на дороге и машу проносящимся мимо грузовикам, чтоб меня посадили. Я не знаю, куда мне надо ехать, не вижу и лиц шоферов, потому что солнце бьет мне прямо в глаза. Это от лампы. Мария, прав да, прикрывает ее сделанным из газеты колпачком, но кровати наши стоят рядом, и, когда она занимается, мне всегда снится солнце. В другом конце комнаты спокойно спят две химички — они второкурсницы и еще очень далеки и от солнца и от распределения.

Ночью наша перенаселенная комната становится гораздо красивее. Учебники на полке кажутся настоящими книгами, а пестрая тень тополя превращает в кружево марлевую занавеску. Даже таблица Менделеева, висящая над кроватями химичек, ночью выглядит большим, сшитым из квадратиков ковром.

Надо еще поспать, хоть немного. Нельзя появляться перед комиссией с красными глазами — чего доброго, подумают, что плакала или вот-вот заплачу.

Одеяло пахнет мною. За пять лет оно пропиталось моим запахом. Через несколько дней я сдам его на склад, и комендант общежития, проверив, нет ли дыр и чернильных пятен, отправит его в прачечную. Там одеяло окончательно забудет обо мне, а осенью, чистое и пушистое, укутает какую-нибудь неизвестную мне первокурсницу.

Половина пятого. Комната медленно и печально теряет свое очарование. Книги на полке снова превращаются в учебники по аналитической химии и славянским литературам. Гаснет фонарь за окном, тают тени тополиных веток, и кружевной занавес опять становится застиранной марлей, а ковер над кроватями химичек — потрепанной таблицей Менделеева с чьим-то лихим росчерком на пустых, оставленных для неоткрытых элементов клетках.

Мария во сне пододвинулась ко мне совсем близко. С такого расстояния очень интересно рассматривать ее лицо. Красивая. Просто непонятно, почему ребята с нашего курса не любят с ней танцевать. Мария спит и смешно морщится, пытаясь освободиться от прядки волос, упавшей к ее губам. Распределение ее не волнует, она отличница и имеет право выбирать что захочет: Пловдив, Русе или Бургас. Не слишком-то приятно жить в одной комнате с отличницей — ни посвистать, ни радио включить без спросу, а ночью хочешь не хочешь приходится видеть во сне солнце.

Наши руки лежат на подушках совсем рядом. У Марии рука широкая, с квадратными ногтями, точно такая же, как у ее матери, ямбольской крестьянки в расшитой монистами безрукавке. Она приезжала к нам прошлой весной, просидела полдня на дочкиной кровати, а мы потом целую неделю ели домашнее печенье и отдающие погребом яблоки. Моя мама никогда не приезжала навестить меня, только присылала корзиночки с крутыми яйцами и письма. В последнем сказано: постарайся, доченька, вернуться в Пловдив. Скажи там, в комиссии, дом, мол, у нас в Пловдиве и отец болен астмой. Сама знаешь…

Что я знаю? В Пловдив поедет кто-нибудь из отличников, может даже Мария. А меня, кто знает, куда меня пошлют…

Главное — явиться на комиссию спокойной и с гладкой, как можно более гладкой прической. Начну с того, что мы с Михаилом женаты вот уже четыре месяца, а до сих пор не живем вместе и что если меня не пошлют в город, куда он получил назначение, то… Тут нужно сказать что-нибудь очень сильное и трогательное. Пока, правда, я не могу придумать ничего подходящего, но на комиссии, надо надеяться, что-нибудь соображу. У меня уже так бывало на экзаменах.

С постели я не встаю, а вскакиваю, потому что иначе правый угол пружинного матраца нестерпимо скрипит.

Самое хорошее в нашем студенческом общежитии — это душ. Горячую воду, правда, дают не часто, да и тогда кочегар фокусничает, наверное, ему нравится, что мокрые девушки, завернувшись в халаты и простыни, бегают к нему в подвал объясняться. Холодная вода обжигает кожу, я закрываю глаза и забываю обо всем на свете, даже о распределении. Я думаю только об августе… Михаил сказал, что мы поедем к морю… и будем жить вместе. Поставим палатку, сложим очаг из двух камней… Хлопает дверь, но у меня нет никакого желания открыть глаза и взглянуть, кто пришел.

— Доброе утро. Ты еще спишь?

У самого моего лица сияет белозубая улыбка Сюзанны. Она из Сенегала. Под душем ее красивое черное тело похоже на омываемую дождем статую. Сюзанна знает очень мало болгарских слов, но говорить с ней интересно: могут, конечно, получиться двусмысленности, но уж зато не будет сказано ничего ненужного.

— Сегодня распределение?

— Да.

— Ты куда?

— Куда пошлют.

Сюзанна больше не спрашивает. Может, не знает других вопросов, а может быть, холодная струя тоже напоминает ей поток и чье-то обещание. Прозрачная мыльная пена, ненужная и чужая, скатывается с ее темной кожи. Сердце мое вдруг сжимает грусть-разлучница. Ведь я наверняка уже никогда не увижу эту девушку из Сенегала. Ее красивое тело будет рожать детей, танцевать и отдыхать в густой, словно вырезанной из черной бумаги, тени пальм, но никогда больше Сюзанна не будет так близко от меня, чтоб можно было рассмотреть на ее левом виске три топкие черточки какого-то древнего племенного знака.

Я выхожу тихонько, потому что не хочу, чтобы Сюзанна открыла глаза, ведь, быть может, кипящая струя напоминает ей поток и чье-то обещание.

Выглаженная еще с вечера голубая блузка дожидается меня, расправленная на спинке стула.

2

В такие часы многое забывается… Забываются экскурсии и групповые снимки, на которых ребята всегда лежат впереди, а кто-нибудь из девушек непременно попадает в объектив именно в тот момент, когда нужно поправить волосы. Забываются вечера в стройотрядах и спасительные слова, которые друг шепнул тебе на экзаменах. И сколько еще всего забывается в часы, когда, столпившись у дверей кабинета, где заседает комиссия по распределению, двадцатитрехлетние парни и девушки напряженно ожидают начала своей жизни!

Дверь пропускает нас поодиночке. Хуже экзаменов — туда мы входили по четыре человека сразу. Новое, разъединяющее чувство пронизывает воздух. Сегодня даже самые разговорчивые купили себе сигареты, чтобы поменьше общаться. Нас вызывают по списку.

— Борислава Антонова Костова.

Бориславы нет… Прищурив глаза, мы переглядываемся, и общий гнев ненадолго сближает нас.

— Велика Панайотова Терзийска.

Белокурая Велика дрожащими пальцами поправляет воротничок блузки, ее коричневая шерстяная кофточка выкрашена ореховой листвой, и мы все рассматриваем сложный узор котленской вязки — розочки и листочки. У самой двери Велика оборачивается, и только тут некоторые из нас замечают, что ее голубые глаза удивительно красивы и ничуть они не деревенские, как считалось у нас на курсе.

Велика остается в кабинете недолго. Судьба ее решается просто: из Котленского округа — в Котленский округ. Голубые глаза смеются, но каждый сейчас думает только о себе и не в состоянии понять эту чужую радость — вернуться учителем в родное село.

— Георгий Пеев Бозлышки, — вызывает секретарша.

— Нет его, — отвечает кто-то из нас.

Георгия нет. Он пишет стихи и еще на втором курсе женился на высокой девушке из квартала Лозенец, которая долго ходила к университету встречать его после лекций.

Я стою недалеко от двери, и мои вчерашние однокурсники один за другим проходят мимо меня. Проходят с незнакомыми лицами, преображенные первым прикосновением ожидающей нас жизни. Димитр и Эмма целуются на глазах у всех, но мы не в силах даже усмехнуться по этому поводу. Вместе! Они будут вместе в каком-то маленьком придунайском городке, имя которому Вместе.

— Ты уже? — Кто-то трогает меня за плечо.

Мария, конечно, позавтракала. Отличницы имеют право завтракать даже в день распределения. Пловдив, Русе или Бургас… Три наши отличницы, надо думать, договорятся между собой тихо и вежливо, как и подобает отличницам. Две другие тоже здесь, спокойные, чуждые всему окружающему, как посетители в коридоре больницы.

Николай, наш капитан, тоже жует. И этому безразлично, куда его пошлют, была бы только работа для жены, да речка неподалеку.

— Так я им и скажу, — объясняет он. — Я был офицером, знаю, что такое приказ, но пусть там будет хоть какая-нибудь речушка, потому что рыболову без воды жизни не будет.

— Генчо Алексиев Стоянов.

Этот человек мне противен с первого курса. Когда записывались в стройотряд, Стоянов держал речь: «Ударим по отступникам, товарищи!» Отступников не нашлось. Из всего курса не поехал в стройотряд только он сам, потому что отправился в Польшу по туристской путевке. Сейчас Стоянов идет к двери, сияя широкой улыбкой, слишком привычной, чтобы быть искренней.

Идут мимо мои однокурсники, входят и уходят. Счастливые и грустные, растерянные и спокойные, все они почему-то страшно торопятся. Некогда пожать руку, сказать «до свидания», которое для многих из нас может превратиться в «прощай».

А Михаила нет. Обещал не опаздывать, а сам не пришел; потом опять будет сваливать на трамваи.

— Николина Бонева Георгиева?

Глупый вопрос. Секретарь комиссии держит в руках мой раскрытый паспорт, и уж если бы кто-нибудь другой захотел получить мое место, наверное, предпочел бы сделать это по телефону. Окна комнаты выходят на юг. Члены комиссии сидят спиной к окну, и, пока мои глаза не привыкли к свету после темного коридора, я долго вижу не людей, а одни лишь смутные силуэты.

— Куда бы вы хотели, товарищ Георгиева? — спрашивает меня чей-то утомленный бас.

Две незнакомые женщины шепчутся, сдвинув головы над моими документами. Бас принадлежит человеку в очках. Я встречала его в университетских коридорах, но кто он такой, не знаю. Помню даже, что однажды в буфете я перед самый его носом влезла без очереди и, невзирая на его возмущенный взгляд, купила сигареты. Сейчас он сидит в самом центре за полузасохшей бегонией, и, по-видимому, отвечать нужно именно ему. На концах стола теснятся представители округов, перед ними неровной разномастной стеной выстроились портфели. Мне почему-то кажется, что все эти плохо выбритые, невыспавшиеся мужчины ехали в Софию совсем по другим делам и что перед самым отъездом, когда машина уже трогалась, прибежал кто-то из Отдела народного образования: «Слушай, найди там новых учителей…»

Меня спрашивают, куда бы я хотела…

— Я бы хотела в город, куда только что получил назначение мой муж.

— Какая у него специальность?

— Инженер-маркшейдер.

Впервые я связываю эти слова с Михаилом. Звучит авторитетно и немного смешно.

— Мы женаты вот уже четыре месяца и до сих пор живем раздельно.

Обе женщины снова зашептались, а одна, когда улыбнулась, показалась мне похожей на маму.

— Так, ясно, — кивает бас, и очки у него вспыхивают.

Шелестят страницы. Головы склоняются над бумагами.

Я молчу и разглядываю висящую на стене картину — Ленин в Разливе сидит перед шалашом и пишет. Кто-то пожимает мне руку, похлопывает по плечу.

— Поздравляем! И помните, инженер вас спас. Маркшейдер — кадр дефицитный.

Я, недефицитный кадр, благодарю сразу всех и, не помня себя от счастья, повторяю:

— Мерси, мерси, — хотя с этой минуты я — преподаватель литературы и должна буду учить других чистому болгарскому языку. С глупейшей улыбкой я, пятясь, отступаю к двери и все киваю и киваю — мужчине в очках, женщине, которая, улыбаясь, делается похожей на маму, небритым представителям округов, Ленину на картине, очень хорошей картине — Ленин сидит и что-то пишет, набросив на плечи черное пальто.

За дверью я налетаю на Михаила.

— Вместе…

У Михаила широкое твердое плечо, я утыкаюсь в него лбом и даю увести себя по длинному коридору, по лестницам. И только очутившись на залитом солнцем дворе, я поднимаю лицо и делаю попытку улыбнуться.

— Ты что, плачешь? — ошарашенно спрашивает Михаил. — Смотри ты, и вправду плачет. Но почему, скажи, почему?

Вечно он спрашивает, спрашивает! Единственное спасение — не отвечать на его вопросы. И я молча смотрю на него, высокого, смуглого, с черными цыганскими глазами, в белой, выстиранной мной рубашке.

Вечером, присев к прикрытой газетой Марииной лампе, я написала маме письмо. Мама постоянно жалуется, что не может понять мой почерк, и потому я стараюсь писать отчетливыми крупными буквами и оставлять между строчками побольше места. Я написала, что нас с Михаилом направили в один и тот же город, и пусть она не сердится, что я не настаивала на Пловдиве. Пообещала, что после моря мы постараемся заехать к ним погостить…

Погостить у мамы. Новизна этой фразы опечалила меня. Дом у нас в Пловдиве — маленький, красный, вместо забора — живая ограда из сиреневых кустов. Эта ограда, да еще мамина рука и были главными воспитателями для меня и моего брата.

Мама хотела, чтобы мы были детьми-ангелочками, а мы прорубили лазейку в зарослях сирени и, как свободолюбивые заговорщики, удирали на улицу или на матч. Встречала нас мама своеобразно. Раскрыв наше очередное бегство, она оставляла перед дверью на второй ступеньке крыльца кизиловую палочку, с помощью которой отец когда-то у себя в мастерской подкручивал ворс на шапках. Этакое психологическое предупреждение о предстоящих событиях. Но обиднее всего было то, что один из нас должен был сам взять палочку и подать ее маме.

Если не считать, что палочка была отцовская, никакого другого участия отец в нашем воспитании не принимал. Больше того, смены на фабрике часто складывались так, что мы по неделям видели только тарелки, оставшиеся после его завтрака, или большую сонную, руку, свисающую с лавки до самого пола.

Когда меня приняли в университет и я собралась уезжать в Софию, отец повел меня на Бунарджик. Астма тогда у него только начиналась, и мы добрались до самой вершины. Отец нарядился в свой самый лучший костюм, из зеленого ластикотина с золотистой ниткой, уже повытершейся на локтях и коленях. В этом костюме он, бывало, приходил ко мне в школу, когда я получала свои первые табеля. Зеленый пиджак всегда хорошо сидел на нем, даже пуговицы ни разу не пришлось перешивать, чтобы сделать его свободнее. В маленьком ресторанчике отец заказал пива, наполнил мой стакан и задумчиво взглянул на меня. Тут я впервые заметила, что глаза у него ласково-голубые и что морщинки по краям рта были когда-то веселыми ямочками.

— Я так рад, что ты будешь учиться. Если б ты знала, с каких пор я об этом мечтаю, — смущенно проговорил он и замолк.

Больше говорить было не о чем. Мы всегда молчали и любили друг друга, хотя за все эти восемнадцать лет ни у него, ни у меня не хватало времени на дружбу.

— Ты там поосторожней! — неожиданно сурово произнес он. — Я в Софии солдатом служил.

Потом мы выпили еще пива и потанцевали. Он дождался танго, мы танцевали, а люди, сидящие за столиками, многозначительно поглядывали на нас. Я прижималась к отцовской груди, слушала удары его сердца и мучительные хрипы начинающейся астмы…

Дверь комнаты длинно заскрипела. Никто из наших так не входит. Мария. Ничком бросилась на кровать, прямо на раскиданные страницы моего недописанного письма.

— Конец… Конец!

Когда это слово сквозь слезы выкрикивает двадцатитрехлетний человек, оно звучит страшно. Я не расспрашивала. Все ясно — надежды на Пловдив, Русе или Бургас рухнули. Сейчас Марии нужно только одно — выплакаться.

Спустя полчаса, умытая и уже спокойная, она, усевшись на мою подушку, неумело закуривает мою сигарету.

— Понимаешь, все места уже заняты! А я пять лет зубрила как ненормальная. Скажи, кто еще на нашем курсе так учился? Ни театра, ни кино, ни Витоши — ничего не видела…

Я смотрю на нее и думаю: как мало, в сущности, может иногда видеть отличник.

Мы лежим рядом. В комнате уже темно, и Мария, опершись на локоть, все еще сердится на кого-то, может быть на темноту:

— Я им докажу, вот увидишь. Куда бы меня ни послали, все равно буду заниматься, и, как только объявят прием в аспирантуру, увидишь… Мы ведь будем переписываться, правда? — окончательно успокаиваясь, шепчет Мария. — Дай мне свой новый адрес.

— У меня еще нет адреса.

У меня и вправду нет адреса. А где-то, в том незнакомом городе, нас, верно, уже дожидается какая-то улица и дом, в котором мы будем жить. Мария мечется во сне. Спорит с кем-то, настаивает… Но я не снимаю ее руку со своего плеча, пусть хотя бы во сне выскажет все, о чем пришлось промолчать на комиссии.

3

Мы поставили палатку и сложили очаг из двух камней.

По утрам я тихонечко выбираюсь из палатки и подолгу плаваю одна. Это самые лучшие часы. Берег чист, испещрен следами чаек — трехиглыми, как сосновые веточки. Вода по утрам теплее воздуха, холодной она кажется только у груди, где еще недавно лежала горячая рука Михаила. На востоке показывается красный лоб солнца, и подо мной, в плотной толще воды, пробегают длинные зеленые стрелы — далекие отражения его еще погруженных в море лучей.

— Эй, вернись!

Михаил стоит на берегу худой, взъерошенный, по щиколотки зарыв ноги в песок. Тысячи мелких волн разбивают его голос, но он все же настигает меня, и я целиком вбираю его в себя. Дальше в море ему не на чем задержаться, и слышать его тоже некому. Я выхожу на берег и, запыхавшаяся, бегу к палатке, где соломенный тюфяк еще хранит тепло наших тел.

На четвертый день пришел милиционер. Фуражку он пес в руке, а брюки под кобурой пистолета насквозь пропитались потом. Михаил перевернул ящик и пригласил его присесть. Как-никак, это был первый наш гость, первый гость нашего первого дома!

— Не хочу! — сердито отказался милиционер. — Предъявите документы!

Он долго рассматривал паспорта, сверял наши лица с безобразными фотографиями и сел только после того, как прочел надписи на лиловых печатях, украшающих страницу о семейном положении. Устало вытянул ноги в запыленных полуботинках и подобрел.

— Эх, черт побери, зазря пришлось по жаре тащиться в такую даль!

Мы разрезали арбуз, и милиционер, выплевывая каждое семечко сначала в руку и только потом бросая его на землю, разговорился:

— Побережье, знаете ли, каких только людей не бывает. Разводят тут всякую гадость. Мне в Галате сказали: смотри, старшина, в Буруне палатка объявилась, парень с девушкой живет. А я таких, чтобы вы знали, тут же забираю. Как же иначе! Я ведь сам отец. Представляете, вижу тут на днях мою старшую с каким-то чехом. Послушай, говорю, тебе что, болгар не хватает? Это, отвечает, отец, интернациональность и ты не можешь мне запретить. Вот что, говорю, я не против других народов, но, если что замечу такое, сниму ремень и пряжкой.

— Точно, — как взрослый, соглашается Михаил. — Распускаются люди на море, старшина.

— А вы, впрочем, сами-то откуда? — деликатно меняет тему разговора старшина. — Из документов не видно.

— Мы из разных мест, старшина, — смеется Михаил. — Из Пловдива, из Чирнана, вещи наши в Софии, а с осени в другом месте будем работать.

— Эх, черт побери, большая стала теперь жизнь. Я своей и то говорю: для вас ведь я этот дом строил, брось ты своего чеха, дочка!

Старшина натягивает фуражку на седеющий чуб, подворачивает брюки и встает.

— Ну, пока. Живите, тут вам и море, тут вам и песок! — И милиционер делает широкий жест, словно море и песок его личная собственность, которую он нам щедро преподносит. — А я пойду. У меня участок — пять километров, и все вдоль берега.

И ушел. Вылинявшая гимнастерка долго еще покачивалась над сухими головками колючек. Добряк старшина с подвернутыми брюками был очень похож на усталого крестьянина, бродящего по зарослям в поисках затерявшегося теленка.

В Галате мы бываем редко. Привезенных с собой двух рюкзаков с продуктами хватило нам на целую неделю, но потом у Михаила неожиданно открылся аппетит, невеселая жадность парнишки, выросшего на столовских хлебах. В столовых, конечно, можно получить все, что надо, кроме любви, с которой женщина готовит еду для одного. И когда я жарю перцы, Михаил, как ребенок, сидит рядом на корточках, целует мои закопченные руки или бегает по холмам, собирая сучки, чтобы не погас огонь нашего первого очага.

Странное место эта Галата, словно человек, не имеющий профессии. Хочет походить на село, но земли вокруг слишком каменисты, хочет походить на курорт, но пляж у нее плохой и далекий. И люди здесь живут такие же — моря боятся, как крестьяне, а мотыгу ненавидят, как моряки. Все они стараются устроиться на работу в Варне, а летом переходят жить в кухню, чтобы сдать дом приезжим софиянцам и чехам.

На почте, в окошке «До востребования» меня ожидало письмо от мамы. Единственный конверт, надписанный карандашом, — одинокий болгарский конвертик в пестром ворохе писем «par avion».

«Ну что ж, доченька, тебе виднее, — неровными буквами писала мама. — Хорошо по крайней мере, что вы вместе, а то, знаешь, Ганку, тети Верину дочку, послали в Пазарджик, а ее мужа аж в Благоевград…».

По утрам незаметно становится все прохладнее. Лето уходит, медленно и грустно, как дружба, уже надоевшая одному.

— Послушай, — сказал как-то вечером Михаил, — не иначе как там что-то неладно. Чем еще можно объяснить, что место заместителя главного инженера у них до сих пор не занято?

Таким я его еще не видела. Над бровями вздулся незнакомый мне комок мускулов, глаза полны мыслей, в которых мне не было места. Я взяла три сигареты и пошла вдоль берега. Михаилу нужно было побыть одному. Большие перемены человек осознает внезапно — за ночь, за час. И час Михаила пришел.

Мой час пробил однажды утром.

Я лежала на песке, и в плечо мне впивался острый обломок раковины. С севера неслись птичьи стаи, свивались спиралью над берегом и закрывали его своими тенями. Потом они разворачивались над морем, и вожак снова направлял их к югу. Только к югу… И каждый раз птица, летящая последней, оказывалась первой для следующей несущейся за ней стаи. Птицы живут ближе к солнцу, чем мы, и раньше нас чувствуют, когда начинает угасать его тепло. Неужели осень? Осень, а я уже не сяду за парту, я сама должна буду встать перед классом, и десятки глаз будут испытующе смотреть на меня… Как запомнить даты жизни всех писателей? И потом, у меня же нет ни одного приличного платья к началу учебного года!

— О чем ты думаешь? — склонился надо мной Михаил, заглянул в глаза, взял у меня сигареты и оставил меня одну.

И здесь, на берегу моря, в конце августа я пережила и свой первый урок… Я войду в класс и долго, одного за другим буду рассматривать учеников. И только потом скажу им: «Садитесь!» Так когда-то делала наша учительница по литературе. Затем я прочту список и сразу же запомню, как зовут каждого, — это внушает уважение. Потом расскажу им о Христо Ботеве, неважно, что там будет по программе. Я считаю, что на первом уроке болгарской литературы нужно говорить именно о Ботеве. А с другими учителями я всегда буду на «вы». Если коллеги с тобой на «вы», разве позволит себе кто-нибудь задавать глупые вопросы вроде: «Что у тебя завтра на обед?»

Высоко надо мной летели аисты. На юг, на юг. И каждый последний аист был первым для другой, летящей за ним стаи.

4

На станции я решила, что такой воздух здесь от паровозов.

Вот он весь наш багаж: два чемодана, две связки книг и термос — самая дорогая вещь в моем подвижном хозяйстве. Михаил уже бывал в этом городе на практике и теперь ведет меня очень уверенно. С чемоданами в руках и переброшенным через плечо моим зимним пальто он выглядит настоящим семьянином.

Адресные бланки в гостинице расспрашивают словно сплетницы: Откуда? Зачем? Надолго?

— Надолго? — спрашиваю я Михаила.

— Пиши — десять дней.

Десяти дней должно хватить. Михаилу, как дефицитному специалисту, обещали квартиру. Дежурная читает и тонко усмехается. Лишь несколько месяцев спустя поняла я смысл этой усмешки.

Наша комната расположена над самым рестораном, слышно, как сердится повар, а чей-то слезливый женский голос твердит:

— Да не я это, шеф, не я.

Я не люблю гостиниц. Окно, репродукция из журнала «Наша родина», стол без скатерти и графин с надетым на него стаканом. Никогда не пью из таких стаканов. Кровати, правда, удобные, но ведь они были удобны и для сотен других людей, и ночью иной раз кажется, что вот-вот кто-нибудь из них войдет и попросит освободить оплаченное им место.

Мы очень устали, но заснуть никак не можем. Михаил вертится на своей кровати, стараясь не скрипеть пружиной, отчего та скрипит еще громче.

— Иди ко мне… — голос у него неуверенный. Я все понимаю и говорю:

— Не надо, — чтобы дать ему возможность ответить:

— Ладно, тогда давай спать.

А за окном — поезда, поезда. Город похож на громадный вокзал. Дрожит пол, на горлышке графина дребезжит перевернутый стакан.

Утром я проснулась от щелканья чемоданных замков.

— Где моя белая рубашка? — Михаил беспомощно роется в чемодане.

И пока он бреется, израсходовав последнюю привезенную в термосе софийскую воду, я в полном отчаянии пытаюсь выбрать какую-нибудь из двух моих юбок. Наверное, нет для женщины мучительней положения, чем необходимость выбрать одну из двух имеющихся в наличии юбок.

У подъезда гостиницы Михаил задержал мою руку, попытался улыбнуться и ушел.

Я долго глядела, как пропадает в толпе человек в белой рубашке с черными, еще жесткими от морской соли волосами. Взгляд мой так и не заставил его обернуться.

У дверей Отдела народного образования висит список, напечатанный на машинке без заглавных букв. Прочтешь вот так свое имя «николина бонева георгиева — вечерний техникум» и сразу теряешь всякую уверенность в себе. Рядом со мной останавливаются две девушки с высокими прическами. Одна из них лихорадочно водит по списку длинным тонким пальчиком.

— Что это за вечерний техникум? — спрашиваю я.

— Вечерний, — отвечает девушка. — Для рабочих.

Вот уж не думала, что моими учениками могут быть не дети! Я, конечно, слышала о вечерних техникумах, но ни разу за все мои пять студенческих лет мне и в голову не приходило, что я попаду именно в такую не упоминаемую ни в одной из университетских методик школу. Я чувствовала себя капитаном речного судна, которого без всякого предупреждения назначили командовать подводной лодкой. Первым моим желанием было броситься в Отдел народного образования и потребовать другого назначения. В таких случаях мама всегда советовала считать до десяти. Досчитав до пяти, я уже отказалась от своего намерения, а к девяти, представив себе, как будет встречен мой отказ, попросила девушек объяснить мне, где все-таки находится этот вечерний техникум.

— Сожалею, — ответила одна, — но мы нездешние.

Однако на улице все, кого я спрашивала, знали, где находится вечерний техникум, и неожиданно для себя самой я заметила, что мне это почти приятно.

Вдоль длинного четырехэтажного здания выстроилась вереница запыленных мотоциклов, зеленая «Волга» — такси и газик с надписью на стекле: «Аварийная. II район». У дверей хмурый швейцар ковырял в замке огромной отверткой.

— Входить нельзя, — остановил он меня. — Идет письменная переэкзаменовка по алгебре.

Пришлось объяснить, кто я. Швейцар недоверчиво осмотрел меня, но впустил. Широкая лестница была забрызгана мелом. Сколько предстоит мне по ней подниматься? У дверей дирекции я взглянула на себя в оконное стекло, перевела дух и постучалась. Молчание. Мне отчаянно захотелось, чтобы директор куда-нибудь вышел и чтобы наша встреча оттянулась хотя бы на полдня, но из-за двери донесся низкий мужской голос:

— Войдите!

Мой первый начальник сидел за столом и читал какой-то отпечатанный на ротапринте документ. До конца страницы оставалось еще ровно столько строк, чтобы я успела прийти в себя, проверить, хорошо ли застегнута сзади на юбке молния, и определить, что лет директору не больше тридцати пяти, но что, несмотря на это, его светлые волосы зачесаны на лоб, чтобы скрыть намечающуюся лысину.

— Слушаю вас. — Он отложил письмо и взглянул на меня.

— Я — ваша новая преподавательница болгарского языка…

Директор порывисто протянул мне руку. Сказал, что очень рад, что молодые кадры им всегда нужны, но под бодрой струей его голоса я улавливала что-то неприятное, о чем он пока решил умолчать.

В жизнь техникума я включилась на бегу. Шли осенние экзамены, и меня тут же назначили членом экзаменационной комиссии вместе с историком Тодоровым. Комната двадцать восемь, третий этаж. Десяток мужских голов поднялся над партами, в глазах — сплошные цифры. Тодорова я угадала только потому, что он сидел на последней парте и перед ним не было белых листков. Мы шепотом познакомились, и через тридцать минут я уже знала всю его биографию, в обмен на мою, разумеется. Но я отвечала рассеянно. Больше смотрела на сидящих передо мной мужчин и на островки седины в их волосах. Неужели и у меня будут такие ученики?

К середине второго часа я заметила, что высокий, сидящий у самой двери, списывает. Списывает мастерски, с накрученной на большой палец узкой бумажной ленточки. Из-за низенькой, для первоклассника, парты торчали его длинные, напряженно подрагивающие ноги. Во мне немедленно встрепенулся только что народившийся учитель.

— Смотрите! — прошептала я Тодорову. — Вон тот высокий списывает.

Но случилось невероятное! Мой коллега не пожелал ничего видеть.

Я вытянула бумажку из потной ладони шпаргалочника и кинулась в дирекцию.

— Товарищ директор, — запыхавшись, я толчками выбрасывала слова, — один из учащихся списывает.

Директор локтем отодвинул отпечатанный на ротапринте документ, его светлые глаза учащенно замигали.

— Кто?

— Такой высокий.

— У самой двери?

— Да.

Директор откинулся на спинку кресла, в углах рта у него появились горькие складки.

— Кто-нибудь видел, что вы его поймали?

Я не сразу поняла всю нелепость его вопроса.

— Не знаю, кажется никто.

Директор облегченно вздохнул и посмотрел на меня как человек, собирающийся попросить взаймы большую сумму.

— Вот что, Георгиева, вы у нас человек новый… У нас учатся рабочие. Тут нужен другой подход, я бы сказал — классовый.

Я была уже у двери, когда директор меня окликнул:

— Дайте мне этот листок, пожалуйста.

Я отдала. В голове у меня гудело.

Тодоров встретил меня многозначительной улыбкой и как ни в чем не бывало стал рассказывать о своей коллекции старых монет. Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Слева от нас сидел человек с седыми висками, на которого я сначала не обратила внимания. Он пристально смотрел на меня поверх склоненной головы соседа. Шпаргалочник подождал, подмигнул и нахально попросил еще бумаги. Седовласый презрительно смотрел на меня. По возрасту этот пожилой ученик годился мне в отцы. Работу свою он сдал последним. Ручка у него, видно, была не в порядке, и на пальцах, пропитанных машинным маслом, синели чернильные капли. Чернила не размазывались — он просто стряхнул их, как воду.

— Может быть, вы хоть сейчас расскажете мне о шпаргалочнике? — язвительно спросила я, как только мы с Тодоровым остались вдвоем. Но историк притворился, что не понимает моей иронии, и спокойно объяснил:

— А, вы о Чалыкове? Он — лучший вратарь городской футбольной команды.

Без Михаила гостиничный номер казался еще более чужим. Внизу повар опять сердился на кого-то, и в его гнев все, так же вклинивался плаксивый женский голос:

— Не я это, шеф, не я.

Сейчас эта хнычущая женщина была в тысячу раз счастливее меня. Она говорила «Нет!», повторяла это слово без конца и, всхлипывая, защищалась. Голова у меня заболела, особенно в висках. Казалось, кто-то сжимает голову сильными ладонями и настойчиво смотрит прямо в глаза.

Михаил все не приходил… Глубоко внизу темнел двор гостиницы, на самом его дне какая-то женщина, усевшись прямо на каменные плиты, перебирала рис в цинковом тазу. Четыре грязные кошки, вытянув шеи, настороженно следили за каждым ее движением. Где-то поблизости прошел поезд, и облако черного дыма отметило его путь меж закопченными крышами домов. От дыма и одиночества меня охватило дикое, беспредметное желание то ли броситься ничком на кровать, то ли немедленно уйти… Выпить стакан ледяного абрикосового сока, написать письмо маме… Наконец я поняла — нужно попросту выплакаться. Плакала я долго.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Наверное, кто-нибудь из приезжих возвращался к себе после утомительного командировочного дня. Шаги замерли перед нашей дверью, и в комнату вошел Михаил.

— Ты что? Плачешь? — Обеими руками он обхватил мои онемевшие виски, а я сквозь слезы смотрела на него, взъерошенного, с желваками на лбу, готового защищать меня от всех на свете.

Я рассказала все. На плече у Михаила есть ямка, очень удобная для моего лба. Он молча выслушал меня, потом закурил прямо над моими рассыпавшимися волосами.

Ужинали мы внизу, в ресторане, и Михаил настоял, чтобы мы потанцевали. О своем первом дне он не рассказал почти ничего — только в нескольких нарочито веселых словах сообщил, как его встретили и как проворный завхоз тут же, среди лета, заставил его расписаться за какую-то электрическую печку. Только когда мы поднимались к себе, Михаил остановил меня на площадке и сказал:

— Больше всего меня злит, что плакала ты, а не тот, другой.

5

Когда-то наша рассеянная учительница географии, забыв журнал, посылала за ним меня в учительскую — я сидела у двери. Учительская казалась мне храмом, и только переполненные пепельницы несколько нарушали эту иллюзию.

Учебный год должен был начаться пятнадцатого сентября. В учительскую один за другим входили преподаватели, перегруженные летними впечатлениями и фотоснимками. Сжавшись в кресле, я выслушала, как поймали в Рильской реке необычайно крупную форель, выяснила, что в Югославии шерстяные кофточки в августе гораздо дешевле, узнала историю сынишки какого-то Апостолова, который на резиновом лебеде уплыл на полкилометра в открытое море. Учительская то дружно вздыхала, то взрывалась смехом, а над всем этим — невидимым облаком плавала грусть по ушедшему лету, по короткой двухмесячной свободе.

С этими людьми мне предстояло провести сотни вечеров, годы, может быть, всю жизнь. Здоровались со мной по-разному; одни крепко пожимали руку, другие просто кивали. Пожилая преподавательница болгарского языка потрепала меня по щеке.

— Ну как, поработаем?

У нее были черные, неожиданно молодые глаза, окруженные грустными кустиками морщин. Я сразу почувствовала, что от нее веет чем-то спокойным и тихо красивым. Бархатная блузка до самой шеи застегнута на круглые пуговицы, ворот украшала брошка-кораблик из черненого серебра.

Вторую преподавательницу болгарского языка историк Тодоров показал мне издали. Это была низенькая полная женщина с ржавыми крашеными волосами и резкими движениями, насыщавшими атмосферу вокруг нее беспокойством, как бывает, когда куда-то опаздываешь.

— С Кирановой будь осторожна, — доверительно прошептал историк. Он уже совсем по-свойски говорил мне «ты». — Старик, рядом с ней, ведет курс горных машин. Ему давно пора на пенсию, но сын у него строит квартиру. Та, черная, напротив, — математичка. Считает себя первой красавицей техникума.

Красивая женщина откинула назад тяжелые волосы, и от ее сережки на столе вспыхнул солнечный зайчик.

— Через три стула от нас сидит блондин, видишь? Инженер Харизанов. С ним тоже будь осторожна. Он составляет расписание. Может так тебе накрошить часы, что получишь первый, третий и пятый уроки и жизни не рада будешь из-за «окон». Те двое, рядом с Харизановым, инженеры-электрики, ничего парнишки, тихие, но вон та в углу, химичка — чистая змея.

Женщина, словно догадавшись, что речь идет о ней, подняла голову. Мне стало неловко.

— А вот та, молоденькая — инженер Веса Жикова, — продолжал историк, придвинувшись ко мне еще ближе, — собирается замуж за нашего учащегося со второго курса.

В комнату вошла запыхавшаяся нянечка и спросила, кто здесь новенькая по болгарскому, потому что ее вызывает директор.

— Я должен поговорить с вами по одному очень сложному делу, — начал директор, как только я уселась на неудобный стул перед его столом. — Мне не хотелось занимать вас этим в первый же день.

Значит, я верно тогда почуяла, что он о чем-то умалчивает.

— Речь идет о месте для преподавателя болгарского языка, — после неловкой паузы продолжал директор. — Мне хотелось бы быть с вами вполне искренним, да и лучше, чтобы вы с самого начала были обо всем осведомлены. Третья ставка у нас есть только на этот учебный год. Я ни в коей мере не хочу сказать, что будущей осенью именно вы должны будете перейти в другую школу, и очень не хочу, чтобы вы так поняли мои слова.

Я едва удержалась от язвительного: «А как?» Честно говоря, мне было все равно, где я буду работать следующей осенью, но в этой предопределенности было что-то уж очень обидное.

— Не обижайтесь, — угадал мои мысли директор. — Киранова и Андреева также знают об этом, но должен вам сказать, что они работают у нас уже давно, а вам придется еще потрудиться, чтобы мы имели возможность вас оценить.

— Кажется, я понимаю…

— Очень рад. Хотя подобное условие могло бы кое-кому показаться препятствием для начинающего педагога, я уверен, что при определенных обстоятельствах оно может стать неплохим стимулом. Именно это соображение и заставило меня рассказать вам все. Хотя вы рано или поздно узнали бы правду, с моей стороны было бы непорядочным молчать до конца учебного года, а потом поставить вас перед совершившимся фактом.

— Да, — искренне ответила я. — Спасибо за предупреждение, хотя, честно говоря, ваши слова меня несколько обескуражили.

— Ни в коем случае! — бодро прервал меня директор. — Начинайте учебный год спокойно, покажите все, на что вы способны. Если встретятся трудности, обратитесь к Кирановой. Она с удовольствием вам поможет. И Андреева тоже, разумеется.

Вечером я еле дождалась Михаила, чтобы рассказать об испытании, которому подверглась в кабинете директора.

— Э, он правильно сделал, что выложил тебе все как есть, — подумав, высказал свое мнение Михаил. — Похоже, тебе предстоит нелегкий год. Но для меня самое важное — чтобы ты осталась такой, какая есть. А теперь давай сходим «к нам», хочешь?

Ходить по недостроенному дому не разрешалось, но строители нас уже знали. Наша квартирка на седьмом этаже была не заперта, и на голом бетонном полу еще виднелись следы нашего последнего посещения. Прислонившись к шершавой стене, я, в который уже раз, расставила столы, книжные шкафы, кровати, оборудовала уголок для детских игрушек.

— Скорей! — тревожный голос Михаила заставил меня вздрогнуть. — Иди сюда скорее!

Чего только я не вообразила себе за те считанные мгновенья, пока бежала через переднюю! Даже оголенный кабель, обвившийся вокруг руки Михаила. Оказалось — пустили воду. Напрягая изогнутую никелированную шейку, кран выталкивал в раковину тонкую ржавую струйку. Мы тут же напились. Вода была чудесная, она скрипела на зубах и превращалась в смех.

Внизу на лестнице нас догнал мастер. Он спускался с крыши, и от его спецовки пахло ветром.

— Еще месяц. Настелим паркет, и готово.

Толстые пальцы мастера порылись в Михаиловых сигаретах и выбрали самую мягкую.

— В вашу квартиру я пошлю одного парнишку, Каменчо. Для инженера, скажу, Каменчо, настелишь паркет поплотней, чтоб не скрипел. Ступишь, сердце порадуется. Вообще-то мы норму гоним, но для вас я распоряжусь.

Во дворе на веревке, протянутой между лесами, какая-то женщина развешивала белье.

— Поди сюда, Василка, познакомься, — окликнул ее мастер. — Мы с женой все по новым стройкам слоняемся. Никак не получим своего жилья. Да иди же сюда, Василка!

Женщина, не улыбаясь, протянула мне влажную руку. За ней на веревке, натянутой между лесами, покачивались мокрые брюки с вывороченными карманами и голубой детсадовский халатик.

— Ходил уж я, нельзя сказать, что не ходил, — продолжал рассказывать о своей беде мастер, подгоняемый настойчивым взглядом жены. — Повсюду ходил, одни обещания. Возьму вот брошу все и уеду. Не смотри на меня так, Василка. Третьего дня я в горсовете так прямо и сказал: если б, говорю, я мяч гонял, вы бы уж сто раз меня прописали.

— Йордан… — осторожно прервала его жена.

— А ты в горком сходи, — посоветовал Михаил. — Прежде всего туда надо было пойти.

Мастер переглянулся с женой.

— Да я и пойду. Вот завтра, как кончим, вымоюсь и схожу.

Пересекая площадь, я обернулась. Наш дом прозрел. За чужим окном, в чужой комнате мягко и трепетно горела керосиновая лампа мастера.

6

Свои первый школьный день я обдумала еще тогда, в середине августа. Не было у меня первого школьного дня — был первый школьный вечер…

Как потом рассказывали мне мои ученики, я испуганно остановилась у дверей, и все решили, что я новая студентка. К доске я кинулась, а когда добралась до кафедры, кто-то шепнул:

— Ну уж…

Спас меня опоздавший. Он топтался на пороге, и на большом пальце у него висели мотоциклетные очки. Под подбородком из выреза джемпера торчала тетрадь. Наверное, сунул туда, чтобы не мять в кармане или уберечь от ветра.

— Можно сесть?

Я строго ответила:

— Нет!

Так отвечали когда-то мои учителя, и я очень хотела быть похожей на них. А он, верно, торопился на этот первый урок, наказывал жене купить ему тетради, пересекал улицы на красный свет, бегом поднимался по лестнице. Но всего этого я тогда еще не знала.

Опоздавший вышел.

Я думала начать с Ботева. Приготовила красивые, гладкие фразы, но в голове у меня вертелась лишь одна строфа из «Хаджи Димитра» — больше ничего. В университете нас готовят ко всему на свете, но только не к первому уроку. Ученики, взрослые мужчины, смотрели на меня и ждали. Тетради казались странно маленькими и слишком белыми в их больших черных руках. И тогда мне в голову пришло самое глупое — я велела им надписать тетради. Ученики склонили головы, а я, спасшись от их взглядов, быстрым движением проверила, хорошо ли у меня сзади застегнута молния. Затем я прошлась между рядами. Воздух над партами был гораздо теплее, чем около доски, и я сразу же почувствовала, как насыщен он запахом горячего железа, влажного угля, бензина, машинного масла — всего того, к чему еще час назад прикасались руки моих взрослых учеников. Это было дыхание моей I «б» группы.

Я тихонько шла между рядами, наклоняясь над тетрадями, чтобы уже сейчас узнать их имена. И вдруг увидела нечто невероятное — седеющий мужчина с третьей парты, надписывая тетрадку, употребил… «ять»…

А я еще хотела говорить о Ботеве! Пришлось начинать с «ятя». Я объясняла, писала, мел скрипел у меня на зубах, а когда обернулась, ученики устало смотрели на меня, а тетрадки у них были открыты уже на четвертой странице. Двое на последней парте спали, прислонив головы к стене.

Итак, из моего опрометчивого решения с первого урока запомнить фамилии всех учеников ничего не получилось. У меня даже не осталось времени проверить их по списку. Запомнила я только лицо седоволосого с третьей парты. Поняв, что объяснять про «ять» я начала из-за него, он покраснел, на бритых щеках у него выступили два смешных алых пятна, и весь урок он старался не встречаться со мной взглядом. Запомнила я и другое — на этом первом уроке мои взрослые ученики скованно склонялись над белыми страницами, словно их руки, привыкшие к важной и трудной работе, не могли найти меру силы, необходимой для легкого движения карандаша по бумаге. От напряжения некоторые совсем по-детски шевелили губами. Я смотрела на их седеющие виски, и внезапно меня охватил страх: в этой школе наука не будет похожа на дорогу вперед, здесь она будет возвращением к тем далеким годам, которые все эти люди когда-то упустили. Я не имела права ошибаться. У них не было времени ни на одну мою ошибку.

Я продолжала диктовать. Учащиеся еще не знали моего голоса и не могли уловить, как он изменился. Иначе они тут же поняли бы, что их преподавательница перепугана.

За открытым окном догорал закат, медленный, придавленный заводским дымом, стелившимся над солнцем. Пыль теплоэлектростанций тяжко плыла над посеревшими крышами.

— Можно мне выйти на минутку?

Он стоял у зеленой полосы висящих на стене ватников, крупный, темнобровый, в руке его поблескивала цепочка с ключом. Меня удивило, как это я до сих пор его не заметила.

— Грузовик у меня внизу, — объяснил он. — Мы с напарником сговорились, что он зайдет, возьмет у меня ключи. Я мигом.

Шофер и правда вернулся очень скоро, но наверняка закурил на ходу и несколько раз успел затянуться, потому что, когда он вошел, от одежды его, кроме бензина, пахло еще и табаком.

«Вначале вам всегда будет казаться, что звонок раздается неожиданно», — предупреждал нас в университете методист. Так и случилось. Сдавленное дребезжание прервало меня на полуслове. Я ело успела закончить фразу и, не знаю уж зачем, брякнула, словно дикторша с телевидения:

— Спасибо за внимание…

В коридоре меня догнала старая учительница болгарского языка. В руках у нее был букет желтых астр с въевшейся в лепестки сажей.

— Ну как, обошлось?

Так спрашивают человека, только что выбравшегося из реки.

— Я вас искала перед уроком, хотела предупредить, если кто опоздает, не прогоняйте. Некоторые приезжают издалека. — Ее черные глаза печально улыбались мне из морщин.

Поднимаясь по лестнице в учительскую, она задохнулась. Я протянула руку — ее пальцы, как и мои, были шершавые от меловой пыли.

Только вечером, ступая по плюшевой дорожке в коридоре гостиницы, я вспомнила, что сегодня ни разу не подумала о Михаиле. Потом, когда мы ужинали хлебом и остывшими котлетами, разложив их на неустойчивом трехногом столике, я призналась ему в этом, но Михаил только засмеялся. Что-то с ним происходит, вот уже несколько дней на все мои вопросы он отвечает шутками, и это меня пугает. Я давно заметила, что он, когда хочет остаться наедине со своими мыслями, словно расставляет между нами пеструю японскую ширмочку шуток, из-за которой я могу только слушать его, не видя его лица. Но в этот вечер Михаил потерял всякое чувство меры. Я готова была взорваться и с трудом сдержалась. Ведь если не считать нашей жизни в палатке, сейчас мы впервые жили под одной крышей, а под крышей, пусть даже и гостиничной, слова теряют свою легкость и с ними нужно обращаться осторожно.

— Ты будешь спать? — спросил он и повернул желтый круг ночной лампы к своей кровати.

Из-под полуопущенных век я видела, как Михаил открыл учебник геодезии и окончательно забыл про меня.

Не знаю, стоит ли обдумывать минувший день. Плохой день нет смысла переживать заново, а хороший все равно невозможно восстановить в его подлинной красоте.

На путях, под самыми окнами, маневрировал товарный поезд. Живя здесь, я обнаружила, что в паровозных гудках нет ни одного лишнего звука, каждый сигнал — или приказ, или какое-то очень важное слово, от которого зависит весь рейс… Кровать Михаила скрипнула. Не открывая глаз, по мягкому целлулоидному стуку я догадалась, что это упала его счетная линейка. Как же я до сих пор не поняла? В жизни Михаила происходит нечто чрезвычайно важное, и это нечто он скрывает от меня, потому что страшится его исхода. Я вскочила с кровати, нарочно быстро, чтобы не дать ему развернуть свою пеструю японскую ширмочку.

Учебник прикладной геодезии был раскрыт на главе о проходке туннелей…

Я без обиняков спрашиваю:

— Когда начнете?

— Завтра, — отвечает Михаил.

— Туннель будет длинный?

— Длинный. От рудника в Рыбном долу до участка Шахта четыре. А что?

Михаил закрывает учебник и встает. Он на целую голову выше меня, и сейчас я вижу только смуглую пульсирующую ямку между отворотами пижамы.

— Это будет туннель по трехрадиусной кривой, но тебе нечего бояться.

Я не прерывала. Позволила ему отвести меня в кровать и укутать одеялом до самого подбородка. Михаил утешал меня, словно я плакала, повторяя, что тысячи инженеров строили туннели по трехрадиусной кривой и что, если проект правилен, обе части туннеля обязательно должны соединиться под землей в точно определенном месте.

— Случается иногда горизонтальное или вертикальное несовпадение, но ведь, если проект правильный, такого не может быть, верно?

— Верно, — ответила я, потому что всем своим напряженным сердцем чувствовала — Михаил нуждается именно в этом слове и, успокаивая меня, прежде всего избавляется от своего собственного страха. Еще в студенческие годы, когда перед экзаменами нужно было подбодрить Марию, я заметила, что ничто так не успокаивает встревоженного человека, как необходимость кого-то утешить. Поэтому я рассказала Михаилу о страхе, который испытала сегодня в классе. Рассказала очень подробно и откровенно: как-никак и женщина и мне можно не скрывать свою слабость.

7

Сегодня директор роздал руководителям групп журналы. Вручал он их торжественно, как вручают судовые документы уходящим в плавание капитанам.

Вот когда мне действительно удалось запомнить фамилии некоторых моих учеников. Чего только не писала я против них в графе «профессия»: слесарь, кочегар, шахтер — все названия, которые носит суровый мужской труд, день и ночь гремящий металлом и наполняющий вагоны Сортировочной токарными станками в сосновых ящиках, листами корабельного железа и углем, пахнущим земными глубинами.

Оказалось, что седого мужчину с третьей парты зовут Филипп.

— Филипп Николов, — назвал он себя, когда, поймав мой взгляд, поднялся из-за парты быстрым солдатским движением. — По профессии шахтер.

Запомнила я и имя шофера, который на первом уроке просил разрешения выйти.

— Семо Влычков. Шофер на Металлургическом комбинате, — громко произнес он и тут же добавил: — Шофер первого класса.

Я записывала и в то же время внимательно разглядывала учеников. И очень скоро сама уже умела отличать шахтеров от всех остальных. У них верхняя половина лба, защищенная во время работы козырьком каски, была очень белой, поднимались они из-за парты медленнее других, а в плечах таилась особая сдержанная сила.

— Иван Дочев, шахтер с Шахты четыре, горноспасатель.

— Костадин Костадинов, вальцовщик на Металлургическом комбинате, — глуховато проговорил худощавый белокурый юноша с последней парты.

Когда очередь дошла до сидевшего у окна мужчины средних лет, он только слегка приподнялся, осветив угол своей белой рубашкой, и, дождавшись тишины, отчетливо, чтобы всем было слышно, произнес:

— Димитр Инджезов. По профессии разрушитель.

Моя ручка замерла сама собой. Я подняла глаза и увидела, что все головы тоже обернулись назад. Димитр Инджезов сел. Ясно, ему хотелось только одного — поразить нас, и, надо признать, он своего добился.

Я растерялась, не зная, что сказать, и хорошо, что Филипп заполнил паузу мудрой и утешительной сентенцией:

— Э, мир широк, каких только занятий не встретишь.

Все же графа против имени Димитра Инджезова осталась незаполненной. Директор приказал: «Всех, кто работает не по специальности, вон!» Я решила, что непременно проверю, что это за такая профессия — разрушитель.

— Стоилчо Антов, плотник в стройуправлении.

Круглые голубые глаза услужливо заулыбались мне с первой парты и вдруг торопливо замигали, словно защищаясь от летящих стружек. На широких плечах беспокойно ерзала голова, готовая в любую минуту повернуться туда, откуда раздастся хотя бы малейший шум. Темя у плотника уже просвечивало, а над ушами еще вились редкие кудряшки, невольно наводящие на мысль о быстротекущих годах.

Последние два урока были у меня в III «г» группе. Там большинство учеников — шоферы, и пишут они мелко и неровно, словно заполняют путевки. До меня с ними занималась Андреева, очень хороший, как видно, педагог, я угадывала это по многим приметам и слегка побаивалась за себя. Наверное, неправильно менять преподавателя в группе. Это всегда заметно. Как, например, заметно, что здание университета начато одним архитектором, а закончено другим. Когда я через несколько дней поставила в III «г» первую двойку, вся группа несколько минут смотрела на меня с обидой и нескрываемой враждебностью. Я знала, что кажусь им злой и несправедливой, что они разочарованно сравнивают меня со своей прежней преподавательницей и что отныне мне не раз придется воевать с их воспоминаниями о «широкой артистичной душе» Андреевой, как иронически охарактеризовала ее Киранова.

На перемене я дежурила на верхнем этаже. Перемены здесь тихие. Мужчины курят, столпившись у зеленых, расставленных по углам ящиков с песком, и негромко беседуют. В шахтах курить не разрешается из-за рудничного газа, и потому шахтеры — самые яростные курильщики из всех, кого я знаю. Затягиваются они так жадно, что на щеках образуются ямы. Из кабинета истории вышел Тодоров. В руках у него была свернутая карта, похожая на копье римского легионера. Я знала, стоит ему оказаться рядом со мной, как обязательно услышу шепот.

— Видела? — Тодоров, похоже, не признавал другой тональности для своего голоса, кроме шепота. — Обернись назад, только осторожно. Вон тот высокий, под портретом Паисия, и есть любовник Весы Жиковой.

Я не обернулась. Я была похожа на человека, которому в кучке миндаля случайно попалось горькое зернышко, а он не может его выплюнуть, потому что вокруг люди. Больше того, он вынужден проглотить его, не переставая улыбаться. Тодоров, выставив свое римское копье, пошел дальше, шептаться с кем-нибудь другим. Я не обернулась. Гадкое слово жгло мозг. Но, если вдуматься, разве слова могут быть гадкими? В университете нас научили определять корни и окончания слов, выяснять их происхождение и по удивительным, как сказки, законам угадывать века и пути их движения.

Любовник… Наверное, когда-то это слово было нежным и красивым, оно заставляло славянок опускать светлые глаза и алой кровью забивало мочки ушей. Потом слово состарилось, его правда выветрилась и исчезла, потому что мы, люди, погубили ее своим нечистым шепотом. Кто-то умный первым почувствовал это и придумал новое слово — любимый. С детских лет всяческие таблички учат нас: «Берегите лес!», «Берегите траву!» А слова?

— Вас директор зовет! — Нянечка смотрит на меня таинственно, не мигая. — Найди, говорит, новенькую по болгарскому и скажи, пусть идет ко мне. Сразу же.

Директор грыз фисташки, и круглая пепельница на его столе была заполнена белесыми лодочками скорлупок.

— Звонили из Отдела народного образования. Присылают нам из Софии исключенного.

Он покончил с фисташками и, говоря, сцепил пальцы лежавших на столе рук. Со стороны могло показаться, что директор меня умоляет.

— Возьмите его к себе в группу. Вам, как молодому педагогу, это будет очень полезно.

— Хорошо, — сказала я, потому что даже не представляла себе, что можно ответить как-нибудь иначе.

После уроков красивая математичка подождала меня, чтобы вместе идти домой. Она спросила, не слишком ли широк каракулевый воротник ее нового пальто. И разумеется, даже не дослушала ответа. На улице она сунула свою мягкую руку мне под локоть.

— Вы до сих пор живете в гостинице? Мы тоже когда-то просидели там целый месяц. Дороговато. А почему вы не поехали в Пловдив?

Для этой женщины нет никаких тайн.

— В гостинице ведь не разрешают стирать? Приходите ко мне. У меня «Рига» с центрифугой.

И, разнеженная собственной добротой, пообещала мне также горячую воду, таз, веревку и прищепки. Не сказала только одного — адреса. А я уже четыре раза стирала у нашей химички, той самой, которую Тодоров назвал «змеей».

Химичка жила в низеньком флигельке, в самом углу большого, полного ребятишек двора. Комната у нее чистая, на окнах кружевные занавески. На столе стопка книг. Над узкой кроватью — фотография мужчины в летном шлеме. Пока я осторожно, стараясь не брызгать, стирала, она что-то читала, и я, подымая голову, видела ее темно-русые, посеребренные на висках волосы. Даже не пыталась подкраситься. Потом я во дворе развешивала белье, и откуда-то выскочил хозяин, подвижный старичок с шахтерским значком на фуражке. Засуетился, подтянул потуже проволоку и несколько раз назвал нас «девушки». Скрестив на груди руки, преподавательница химии смотрела на меня и грустно улыбалась.

У гостиницы красивая математичка протянула мне свои мягкие пальчики и еще раз спросила:

— Так вы придете?

Я не ответила.

Дежурная разложила сегодняшнюю почту за своим стеклянным оконцем. Я издалека узнала бледный мамин карандаш. И вдруг с необычайной остротой захотела иметь наконец свой собственный почтовый ящик.

8

Инженер Харизанов все еще не составил окончательного расписания. Так получилось, что три дня подряд у меня не было занятий в моей группе, и, прежде чем я увидела новенького, из Софии прибыл пакет с его характеристикой. Исключен за кражу золота!

Новенький сел на свободное место рядом с Иваном Дочевым, горноспасателем. Худенький, в ученической куртке, наверное купленной матерью в софийском магазине.

Опять я забыла захватить мел. Руки мои упорно не желали привыкать к этой пыльной учительской обязанности. Плотник Стоилчо Антов со своей стратегической первой парты тут же заметил упущение и выскочил с легкостью, неожиданной для его большого тела.

Я вписала в журнал имя новичка: Мариан Павлов Маринов.

— Деду-то как обидно, — тихо проговорил Семо Влычков, а Иван мрачно взглянул в его сторону.

Сначала я попыталась увидеть порок в лице этого мальчика, но это было самое обычное юношеское лицо, с темным пушком на скулах. Я искала порок в его глазах, но и они были обычны — карие, только немного помоложе и более невыспавшиеся, чем у других. Наконец мне показалось, что я поняла — руки! Худые, смуглые, и каждая беспокойна сама по себе, каждая — как отдельный человек.

Я решила, что с ним все же нужно поговорить, и на перемене подозвала его к себе, чувствуя, что смущаюсь гораздо больше, чем он.

— Я не стану тебя расспрашивать о прошлом.

Ему было всего восемнадцать, и у него уже было прошлое…

— Не стану… Честное слово, — как будто он просил его у меня, это честное слово.

На губах у мальчика словно бы мелькнула усмешка.

— Только знай… здесь такие дела не пройдут.

Карие глаза смотрели на меня в упор. В них не было ни вины, ни раскаяния. Глаза были пусты, и это было самое страшное.

— Ты уже работаешь?

— В Шахте четыре, — хмуро ответил мальчик.

— У Ивана?

— У него.

Только сейчас я заметила под ученической курткой синий свитер Ивана Дочева с двумя красными оленями на груди. Ясно, шахтер уже принял мальчика под свою сильную руку.

Несколько месяцев спустя мне рассказали: первую ночь парнишка провел на вокзале. На вторую — к нему привязалась какая-то женщина, но Иван случайно увидел их в потемках, обругал женщину, влепил парню пару затрещин и отвел в шахтерское общежитие. Комендант уперся — у парня не было паспорта. Но шахтер швырнул на стол свой и грозно рявкнул.

В тот же вечер, возвращаясь в гостиницу, я встретила их еще раз. Оба торопились в ночную смену. Впереди, с сигаретой в зубах, тяжело вышагивал Иван Дочев, а в двух шагах от него рысцой трусил новичок. Парнишка кивнул мне, а шахтер выплюнул сигарету и хрипловатым голосом сказал:

— Спокойной ночи, товарищ Георгиева.

Я почувствовала себя очень неловко, потому что вынуждена была ответить:

— Спокойной работы.

Со спины они походили на отца и сына. Один — в ватнике и брюках, заправленных в резиновые сапоги, другой — в школьной курточке с воротником, поднятым, чтобы прикрыть уши от холодного ветра. Шахтер старше Мариана всего на шесть лет, но в то время, когда он с лампой Дэви в руках преследовал гремучую смерть в галереях рудника, мальчишка, начитавшись потрепанных книжонок, решил украсть золото. Не деньги, не часы, не велосипед — именно золото. Пакет, присланный из софийского техникума, очень подробно рассказал обо всем. В кабинете теологии имелась коллекция металлов: железо, цинк, медь — одинаковые, довольно увесистые куски, а среди них, в специальной рамочке, на ватной подстилке — ниточка золота. Такие коллекции есть во всех школах, и они порой убийственно действуют на юные головы, внезапно и очень грубо открывая детям ценность золота. И Мариан Маринов разбил стекло, вынул золото вместе с ватой и коробочкой и уже к утру ухитрился его потерять. А через несколько дней в наш город в голубом запечатанном конверте полетела характеристика.

Не знаю, так ли уж нужно доверять написанным кем-то характеристикам. Ведь в них неизбежно должна быть какая-то двойственность. В них рассказывается не только о том, на кого они написаны, но и о том, кто их писал. Вот автобиография — дело иное, в ней человек отражается целиком, даже если он что-то придумывает или о чем-то умалчивает.

Приводя в порядок документы моей группы, я особенно ярко запомнила свидетельство Филиппа и автобиографию Костадина. Свидетельство моего самого старшего ученика совсем выцвело, измятое годами и карманами. Красивыми, каллиграфически выписанными буквами начальная школа имени княгини Евдокии удостоверяла, что в 1941–1942 учебном году Филипп Николов Филев закончил ее с «хорошими успехами и похвальным прилежанием». А Костадин на большом белом листе написал только: «Родился в Бургасе, возраст — двадцать шесть лет, вальцовщик на Металлургическом комбинате».

Андреева предупредила меня:

— Первым надо спрашивать того, кто, но вашему мнению, может хорошо ответить. Очень важно, чтобы их не испугал сам факт вызова.

И я решила, что первым будет Филипп. Мне показалось, что, услышав свое имя, он слегка побледнел, потом провел ладонью по губам и встал. У доски он очень напоминал мне моего отца. Те же откинутые со лба волосы, те же две вертикальные морщинки между бровями. Отец говорил, что по таким морщинкам можно узнать, сколько у человека детей. Никогда не забуду я этот опрос.

Филипп говорил спокойно и медленно, словно перед тем, как произнести фразу, он все слова выстраивал в уме и определял их истинность. На его щеках опять появились два смешных красных пятнышка. Я спрашивала его долго. Понимала, что перебарщиваю, но мне так нужно было убедиться, поверить в то, что я преподаватель и что эти взрослые люди за низенькими партами действительно мои ученики. Сцепив большие шахтерские руки на кремовой рубашке, Филипп негромко отвечал на мои вопросы, и в морщинках между его бровями поблескивали капельки пота.

Он получил «отлично». Когда я протянула ему дневник, подал голос шофер Семо Влычков:

— Эй, Филипп, смотри, не забудь, пусть ночью жена распишется…

Все засмеялись. И этот смех тридцати сидящих передо мной мужчин захлестнул меня волной радости и облегчения.

9

Михаил оставил свою первую зарплату на столе, веером разложив пятилевовые бумажки, но я прежде всего потянулась к подарку. С детства обожаю получать подарки, и это, наверное, останется у меня до старости. Я ужасно волнуюсь, развязывая бечевку и копаясь в бумажной обертке, а потом, даже если вещь мне совсем не нужна, она навсегда дорога мне, ведь я знаю, что кто-то, покупая ее, думал обо мне, специально ходил в магазин и там на несколько минут забыл обо всем остальном.

Михаил купил мне зеркало. Круглое зеркало с красным шелковым шнуром, чтоб можно было повесить на стену.

В этот субботний вечер гостиничный ресторан был переполнен. Но официант уже знал нас и нашел нам местечко в конце длинного стола.

— Не люблю сидеть с незнакомыми, — шепнул мне Михаил. — Ни мы не сможем поговорить, ни они.

Однако незнакомцы уже выпили ту свою бутылку, после которой житейские мелочи теряют всякое значение. Черные выходные пиджаки висели на спинках стульев, а из-под белых сорочек виднелись полоски матросских тельняшек. Это были шахтеры — я их сразу узнала, — провожавшие своего инженера.

— Не, это не наш начальник, — объяснил мне сосед, невысокий человек, проблескивая развеселыми глазами. — Он шахтером был, как мы, только учился заочно, а вчера диплом получил. Я, говорит, люди, угостить вас должен, я еще, говорит, пять лет назад это задумал. Вон тот парень, видите?

Я нарочно не стала глядеть в ту сторону. Мне хотелось самой среди десятка смеющихся лиц найти лицо человека, ставшего инженером. Одного за другим рассматривала я сидящих вдоль стола мужчин и никак не могла решить, чего мне, собственно, больше хочется — угадать или ошибиться.

Так я его и не угадала…

На невысоком помосте для оркестра дробно, словно его спустили с лестницы, загремел барабан. Певица сегодня была новая, высокая девушка с длинными волосами. Она все время перекидывала их с плеча на плечо, и сидящий сзади очкастый саксофонист морщился — видно, пряди задевали его по лицу. Девушка пела хорошо, но люди за белыми столами продолжали есть, в голосе певицы не было того необъяснимого тепла, которое могло заставить людей замолчать, положить вилки и вспомнить что-то свое: не полученное когда-то письмо, вечерний вокзал или ушедшую любовь, ушедшую просто так, вместе с годами.

— Держу пари, что малышка окончила студию эстрадных певцов, — тихо проговорил Михаил. Девушка пела опытно и верно, честно брала высокие ноты, а не вскидывала вместо этого руку, как делала прежняя певица. И все-таки вокруг продолжали греметь тарелки…

Мы, люди, не любим оставаться незамеченными. Сначала нас вполне устраивают восторги родителей по поводу наших наивных рисунков, сделанных цветными карандашами, потом мы готовы плясать от радости, если учительница вслух прочтет в классе наше сочинение о весне, и страдаем, если кому-нибудь другому дадут главную роль в новогодней пьесе. Затем, с течением времени, это чувство становится более мудрым, превращается в желание работать как можно лучше, так, чтобы выразить себя в своем труде, и мы счастливы, если окружающие замечают не нас, а наш труд. И, может быть, поэтому несчастен человек, не нашедший дола, в котором он может себя выразить, и тогда зависть становится его единственным оружием против глупой неправды, которую он, в сущности, сам и создал.

И я была уверена, что молоденькая певица не перестает злиться на кого-то из концертного бюро, что, ложась под утро на свою узкую гостиничную койку, она долго вздыхает от обиды на него и на весь этот жующий люд, бесчувственный к ее таланту. И внушает себе, что те, в Софии, завидуют ей и мешают и что все было бы по-другому, имей она на кого опереться. И только одного она никогда не допустит — горькой истины, что в голосе у нее нет того тепла, которое заставляет каждого вспомнить о чем-то споем. Может быть, ее преподавателю в эстрадной студии нужно было быть более искренним.

— Пожалуй, ты не права, — ответил Михаил, когда я изложила ему все это. — Это немного похоже на нашу работу. Если у меня в пластах смешаны глина и мергель, я готовлю взрыв в расчете на мергель. Представь себе, что на ее курсе училось двадцать девушек и только две из них обладали настоящим талантом. Однако преподаватель обязан был работать так, словно талантливы все двадцать, чтобы не обмануть тех двух.

— А остальные?

— По-моему, остальные были обмануты гораздо раньше, — медленно проговорил Михаил, — обмануты еще в дружеских компаниях, где им вдолбили, что из них непременно получатся эстрадные певицы. Давай завтра сходим посмотрим на наш дом, хочешь?

Я уже знала эту его черту. Почувствовав себя правым, он дробит спор на примеры, бьет меня методичными логическими ударами и тут же меняет тему разговора.

Шахтеры за нашим столом сдвинули головы и запели. Они пели тихую, печальную песню о юнаке, потерявшем своего любимого коня, и глядели друг на друга увлажнившимися глазами. Я подумала, что именно сейчас смогу наконец угадать новоявленного инженера.

Не угадала…

Оркестранты уже прислонили свои инструменты к открытому роялю и ужинали за столиком под фикусом. Очкастый саксофонист рассматривал на свет пустой бокал, потом возмущенно остановил официанта. Откинувшись на спинку высокого, обитого плюшем стула, девушка рассеянно крутила концы своих длинных волос.

Когда мы получали свои пальто, два пьяных парня выпытывали у гардеробщицы имя новой певицы.

Утром в воскресенье наш дом заполнился звонкими, «завершающими», по объяснению Михаила, ударами. Внизу у входа электротехник монтировал звонки. Тридцать восемь звонков. Панель была похожа на клавиатуру аккордеона.

На второй площадке мы столкнулись со Стоилчо Антовым. Стоя вполоборота к нам, плотник полировал коричневую спинку перил, и его светлые кудряшки подпрыгивали, выбившись из-под фуражки.

— Смотри-ка, товарищ Георгиева! — Голубые глаза сразу же засмеялись. Я видела, что он хотел было протянуть мне испачканную) лаком руку, но не решился.

Я уже привыкла встречаться с моими учениками в классе, а здесь смешалась, не зная, о чем и как говорить с Антовым. Хорошо хоть, что он сам спрашивал.

— Вам здесь дают квартиру? Это ваш муж? Где-то я его уже видел. Вы где работаете, товарищ Георгиев?

Михаил нахмурился. Желая быть вежливым, плотник назвал его моей фамилией.

Сверху спустился полный мальчик в старой куртке, до локтей измазанной олифой.

— Мой сын, — представил нам его Стоилчо Антов.

В этом не было никакого сомнения — те же светлые волосы и голубые глаза, но пока еще не такие лукавые.

— Иди, сынок, познакомься с моей классной руководительницей и ее мужем, — ласково подозвал Стоилчо.

Перед тем как протянуть мне руку, мальчик старательно вытер ее о куртку.

— Вообще-то он у меня учится, — поторопился объяснить отец, словно боясь, что мы и сына его примем за плотника. — В десятом классе. Сегодня вот пришел помочь мне, потому что после обеда матч, а мне хочется его посмотреть.

У дверей нашего будущего дома Михаил язвительно сказал:

— Держу пари, этот тип бегает тебе за мелом. Угадал?

10

Пропала готовальня Семо Влычкова. Я видела ее у него на парте. Чудесная готовальня «Рихтер» с полным набором циркулей.

— Сверху клеенчатая, а внутри бархат, и для всякой штуки свое отдельное местечко, — отчаянным голосом объяснял шофер. — Не почему-другому жалко, а память у меня это о Дрездене. Жена велела купить ей туфли, а я все свои марки ухнул на эту готовальню. Я ж в этом году в техникум записался, вот и решил: сначала мне послужит, а потом дочкам.

Мариан Маринов сидел рядом с Дочевым, сжавшийся и напряженный, как звереныш. Я нарочно не взглянула в его сторону, да и весь урок старалась смотреть на него не больше, чем на других.

Стиснув в руках журнал, стояла я перед своей группой. Кто-то из них вор… У меня мурашки побежали по спине, когда я подумала, что в эту самую минуту он тоже смотрит на меня.

Я не знала, что делать.

Когда-то у нас в классе пропала авторучка. Учитель рассердился и заставил нас встать рядом с партами. До сих пор помню его слова: «Так, а сейчас, дети, откройте сумки!» Да, но он мог так сказать — дети! А я из-за кого-то одного не имела права оскорблять остальных двадцать девять человек, глядевших сейчас на меня усталыми, невыспавшимися глазами.

— Большое дело! — примирительно заговорил шофер. — Не стоит себе портить жизнь из-за каких-то циркулей.

Медленно поднялся Филипп.

— Товарищ Георгиева… — Он глубоко вздохнул и провел ладонью по седеющим волосам. — Вы это дело оставьте на нас. Не дети, разберемся.

Группа облегченно вздохнула. Мариан Маринов, опустив голову, рассматривал бинт на большом пальце.

После урока горноспасатель догнал меня в коридоре.

— Вы уж не на него ли подумали? Да ведь если это Маринов взял готовальню, куда он ее принесет? Туда же в общежитие, а там я бы увидел.

Я согласно кивнула, но шахтер все еще загораживал мне дорогу.

— Не Мариан это, вот что я хочу сказать! Голову даю на отрез — не он. Вы только директору ничего не говорите. Подымется шум, а мы тут сами разберемся.

В следующие несколько дней ничего не случилось. О готовальне никто не говорил ни слова, молчала и я.

— Спрашивай, — предупреждала меня Андреева. — Спрашивай на каждом уроке, а то накопишь к концу полугодия.

И я спрашивала. Стоилчо Антов ответил на тройку. Было видно, что он вообще не готовил урока и норовил уклониться от прямого ответа на заданный вопрос.

Семо Влычков получил «хорошо». Говорил он чуть бессвязно, каким-то неимоверно тонким фальцетом и то и дело вытирал лицо и шею огромным носовым платком в красную и синюю клетку… Увидев четверку в дневнике, шофер сразу же успокоился и уже своим обычным голосом объяснил:

— Да как же мне отвечать более связно, когда вчера я целый день не вылезал из машины. Я и урок этот начал готовить в Радомире, продолжил в Софии, а кончил только в Ихтимане.

Все засмеялись, но на этот раз смех тридцати сидящих передо мной мужчин не захлестнул меня горячей волной радости и облегчения. Между нами стояла маленькая черная тень готовальни «Рихтер».

Я дала им домашнее задание и на следующий день собрала тетради. Одни из них все норовили свернуться в трубку, в других между страницами были крошки табака. Верно, носили с собой и заглядывали туда каждую свободную минуту.

— Что же ты поставишь за столько ошибок? — заглянул через мое плечо Михаил.

Я не ответила. Я уже понимала, что мои отметки должны оценивать все — в том числе и бессонные ночи моих учеников.

— А мой приятель, плотник, как себя показал? — спросил опять Михаил.

Сочинение Стоилчо Антова было написано его сыном. Лучше всех оказалось домашняя работа Костадина, молчаливого парня с последней парты, чья автобиография уместилась в одну-единственную строку: «Родился в Бургасе, возраст двадцать шесть лет, вальцовщик на Металлургическом комбинате».

— Ты можешь мне точно сказать, что такое вальцовщик? — спросила я.

— У тебя и такой есть? — засмеялся Михаил. — Сказать откровенно, не очень. Один из ваших проходчиков рассказывает, что до туннеля он был вальцовщиком, у него на руке шрам от ожога. Целыми днями без умолку кидает соленые словечки. Твой тоже такой?

— Нет, мой грустный.

Михаил взглянул на меня, передернул плечами, потом вынул счетную линейку и ушел в цифры. Для него цифры — самое важное, что удалось достичь человечеству. Однажды он сказал мне: «Буквы и ноты придуманы, чтобы записывать наши мысли и чувства, но запомни, что я тебе скажу: только цифры способны организовать этот мир и только они способны его разрушить, если попадут в расчеты безумцев».

Я закрыла тетрадку Костадина и попыталась вспомнив его лицо. О чем же он грустит, этот мой ученик?

Вечером было родительское собрание дневного отделения, и наши комнаты оказались занятыми. Пришлось дожидаться в коридоре, пока отцы и матери не прошли мимо нас, обрадованные или огорченные тем, что они услышали про своих детей. Хорошо, что у нас не бывает родительских собраний. Мне кажется, ни за что на свете не могла бы я возложить на плечи какого-нибудь только что пришедшего с рудника отца тяжесть горькой правды о его ленивом чаде.

Передо мной остановилась невысокая пышногрудая женщина в новом плаще и улыбнулась так, словно мы с ней давно знакомы:

— Я — жена Филиппа. Были мы как-то на базаре, а вы с вашим мужем тоже там были, и Филипп издали мне вас показал — вон, говорит, наша групповая. Уж больно молоденькая, говорю. Вот с тех пор я вас и запомнила, товарищ Георгиева.

Потом она рассказала: была на родительском собрании, младший тут у пес, вот и решила заглянуть, раз уж пришла, к филипповой преподавательнице — у нее ведь тут двое учатся. Нет, ничего особенного, просто так, познакомиться. Они ведь не в городе живут, в селе Коневцы — не очень далеко, но все же.

— За прошлый месяц, скажу я тебе, товарищ Георгиева, семь двадцать за одно электричество пришлось выложить, — проворно нанизывала слова жена Филиппа. — Я лягу спать, а он сидит, учит. Проснусь, опять учит. Муженек, говорю, будет этому конец когда-нибудь? Будет, отвечает, через пять лет. Он, мой Филипп, одно время начальником был. Хочешь верь, хочешь нет, ему даже велосипед выдали на шахте. Только другие времена были тогда. После Девятого сентября не было на шахте человека ученей Филиппа. Эти, нынешние, они уж потом появились. Те, кого он делу учил, стали инженерами. А мой опять за лопату, даром что партиец. На что тебе учиться, говорю, ведь пенсия на носу. Или в начальники метишь? И знаешь, что он мне ответил, товарищ Георгиева? Для себя я учусь, жена, чтобы эти бездельники долговязые на руднике не говорили потом — вот ты, дядя Филипп, прожил без диплома, и мы обойдемся.

Я проводила ее до самого выхода. Жена Филиппа держала меня под ручку, так что пришлось взять журнал в другую руку, чтоб не мешал.

Наверное, Филипп нас все-таки видел, потому что у входа в класс он остановил меня и извиняющимся тоном сказал:

— Любит моя жена поговорить. Такая уж она, вы не обращайте внимания.

В классе меня ждала новость. Нашлась готовальня. Над бровью одного сидящего у окна парнишки розовел свежий кусочек лейкопластыря. «Разрушитель» Инджезов, проследив за моим взглядом, выразительно усмехнулся. Парнишка делал вид, что смотрит на улицу. «Вот, а я что говорил!» — Иван Дочев торжествовал.

Все было в порядке. Я раскрыла журнал и вызвала к доске Мариана Маринова.

Мальчик отвечал смущенно, но точно. Похоже, что его преподаватель в софийском техникуме не любил пустых разговоров. Я поставила ему четверку. Взяв дневник, он пошел к своему месту, а я, глядя ему вслед, поняла, что паренек старается подражать походке горноспасателя, но плечи у него были еще узкие и, когда он покачивал ими, то больше всего был похож на молоденькое деревце, где уродилась всего одна груша.

— Четверка! Молодец! — негромко сообщил всем Стоилчо Антов. Его стратегическая первая парта упирается прямо в мою кафедру, и плотник решил, что это дает ему известное право участвовать в выведении отметок. Иногда я замечала, что его шепот раздражает сидящих сзади.

11

— Всех, кто работает не по специальности — вон! — повторил директор. — Мы обучаем шахтеров, металлургов и машиностроителей. Кое-кто наконец должен это понять! Я не позволю, чтобы в моем техникуме учились всякие там парикмахеры, кладовщики из «Плодоовоща» и тому подобное.

Мы сидели в учительской за длинным столом. Старый инженер, преподающий горные машины, виновато мигнул. Наверное, кто-нибудь из «тому подобных» учился в его I «д» группе. Придав лицу самое сосредоточенное и внимательное выражение, красивая математичка потихоньку перелистывала лежащий на коленях последний номер журнала «Прамо».

— Я уже начала обходить места работы моих учеников, — звонким голосом заявила Киранова.

— Именно это я и хотел сказать, — подхватил директор. — На той неделе в пятницу, нет, в четверг, каждый должен представить мне подробный отчет.

Наконец большая перемена закончилась.

— Закрываю наше импровизированное методическое совещание, — сказал директор.

Умеет же человек устраивать церемонии из самых незначительных событий.

Я люблю наблюдать, как мои коллеги один за другим перед началом урока берут свои журналы из вертикальных гнезд шкафа. Преподаватели напоминают мне тогда солдат, торопливо разбирающих из пирамиды свое оружие — ни один не ошибется, ни один не схватит чужой карабин вместо своего.

У меня был свободный урок, «окно», как говорит инженер Харизанов. «Попробовали бы вы, Георгиева, распределить шестьсот восемнадцать часов между тридцатью двумя преподавателями. Я сердечно бы обрадовался, если б вам удалось не допустить ни одного „окна“».

В учительской остался и старый инженер, преподающий горные машины. Свое «окно» он заполнял странным занятием — считал спички. Высыпал их на суконную скатерть и сосчитанные отодвигал в сторону, словно перебирал рис.

— Не удивляйтесь, Георгиева! — Он дружелюбно сверкнул на меня очками. — Быть может, вы заметили, на коробке написано, что в нем содержится пятьдесят спичек. Я вот уже полгода пересчитываю спички в каждом купленном коробке, но ни разу не насчитал больше сорока восьми. Однажды даже было сорок две.

Я не знала, как реагировать — засмеяться или сочувственно покачать головой.

— Учтите, — вполне серьезно продолжал старик, — что, во-первых, я уже сорок лет покупаю спички и что, во-вторых, в каждом коробке не хватает по крайней мере трех штук. Если же каждую недостающую спичку принять за единицу обмана покупателя, то сколько это раз я был обманут?

— На коробке написано, что спичек в нем от сорока до пятидесяти, — осторожно вставила я.

Старик скептически усмехнулся тонкими голубоватыми губами, собрал рассыпанные спички и рассеянно спросил:

— У вас в группе есть кто-нибудь из «тому подобных»?

— Завтра выясню, — ответила я, тут же решив, что первым делом проверю, чем это все-таки занимается Димитр Инджезов.

В горсовете мне сказали, что «разрушители» сейчас работают на улице Балканской битвы.

Подойти поближе мне не разрешили. У тротуара перед столпившимися зеваками высилась редкая, сколоченная из досок ограда. Четыре повешенных на ней объявления предупреждали, что подходить близко опасно для жизни. Дом был старый, уже без крыши, сквозь разбитые окна виднелось небо. Внезапно где-то внутри рухнула стена. Поднялась туча пыли, из перекосившихся дверей тяжело выкатился большой камень. Потом туча рассеялась и я увидела Димитра. Ловко, словно артист, привыкший ко взглядам толпы, мой ученик прошел по узкому верху оголившейся стены. Рубашка на нем была расстегнута, но я знала, что это не столько от жары, сколько для красоты — уж больно эффектно развевал ее ветер.

Теперь предстояло сломать наружную стену. Вместе с еще одним «разрушителем» и каким-то рыжим пареньком мой ученик опоясал кирпичную степу, канатом, расположив его в наиболее уязвимых, известных только ему местах.

Рушили они действительно красиво. Димитр Инджезов считал вслух, и все трое тянули канат одновременно и так ритмично, что тот, казалось, превратился в продолжение их черных рук, — разумное продолжение, которое раскачивало стену, словно это была одна-единственная плита. И стона трещала и гнулась, а в последний момент, перед тем как рухнуть, вдруг вздулась посередине, словно кто толкнул ее изнутри.

Я нашла Димитра у сколоченной из фанеры времянки. Рука у него была вся в пыли, и он не протянул ее, а только издали, извиняясь, показал мне.

— Вот что такое наша профессия, — Димитр улыбнулся, и на его грязном лице, под копной пыльных, пересыпанных щепками волос вдруг неожиданно блеснули белые и ровные, как у юноши, зубы.

— Вы сомневаетесь, товарищ Георгиева, знаю, что сомневаетесь, оставить меня или признаться директору, мол, в I «б» группе есть один, который работает не по специальности. Ладно, а строителей вы принимаете? Принимаете. Так, если хотите знать, наше ремесло еще трудней строительного. Строитель что — знай себе кладет кирпичи да штукатурит.

И здесь, на скамеечке у фанерной времянки, я услышала удивительный рассказ о том, что у каждого дома есть сердце и что перед тем, как дом снести, нужно найти человека, который мог бы угадать, где оно, это сердце, кроется и как его вырвать. Иначе ничего не получится: дом стонет и упирается, как живой.

— Во II «а» есть такой Никола, строитель. Вы, верно, его не знаете, у них Киранова руководит. Так вот, расхвастался он как-то на перемене: мол, все, что есть в городе нового, моих рук дело. А я ему: верно, только сначала-то ведь я все старое снес. Я снес, потом пришел землемер, разметил участки, а ты уж только тогда начал строить. Не понял он меня. Не каждый может понять разрушителя. Ребята из группы спрашивают, не надоело тебе, Димитр, со старьем возиться да пыль глотать? Не надоело! Я новому путь расчищаю, а такое не может надоесть, не может. Ведь иной раз, снесешь какую-нибудь развалюху, и на всей улице светлее становится. Я и лавки сносил и пекарни. Один раз, давно это уж было, в фундаменте винного погреба братьев Грозевых нашли мы деньги. Много денег, старые, слежались от сырости, с камнем срослись. Ковыряю я их киркой, а сам думаю: сколько же радости могло быть от этих денег, радости и веселья, так нет — закопал их хозяин, из страха, из жадности закопал, в камень превратил. Я и золотые монеты находил в стенах у ростовщиков, сунуты между камнями, а по дырочкам видно, что сняты они с невестинского ожерелья, от сердца оторваны. Старый мир… Звоню в музей, а там уже меня знают, спрашивают: «Что нашел, товарищ Инджезов, золото или керамику?» — «Горе, — отвечаю, — людское горе».

Мой ученик замолк, глядя перед собой. Вынул сигарету и всю ее перепачкал, закуривая.

У самых наших ног валялись остатки печной трубы. С одной стороны — черные от дыма, с другой — мягкие и сыпучие от дождей.

— Видите? — Инджезов задумчиво поковырял обломки концом запыленного башмака. — Вот так и с человеком…

Что он хотел этим сказать, не знаю. Я встала, протянула ему руку. И, уже прыгая по кирпичам, услышала, как Димитр насвистывает за моей спиной.

Сегодня же вечером заполню пустующую строчку в графе «профессия». Так и напишу: Димитр Инджезов — разрушитель. И если директор вызовет меня объясняться, я уже буду знать, как ему ответить.

В дирекции Металлургического комбината меня встретили без всякого удивления и даже выделили провожатого. Это был очень приятный стройный старик, с еще густой шевелюрой, в чистой рабочей одежде. Синие холщовые брюки отглажены, и мягкие, почти как на шевиоте, складки падали на круглые носки его ботинок. Я сказала, что прежде всего хочу видеть вальцовщиков, и не успела я сделать нескольких шагов по цементной, ведущей к цехам дорожке, как уже знала, что моего спутника зовут дед Сашо, этакий вездесущий дед Сашо, который всех знает и со всеми дружит. Ребята на электрокарах приветствовали его гудками клаксона.

— Я здешний, — с достоинством объяснил мне старик. — С самого начала на заводе. У меня дома и кусок первой плавки хранится, на память. Сейчас я на пенсии, но не сидится мне дома. Только день займется, я уже тут. Так, говоришь, чья ты учительница?

— Костадина Костадинова.

— Из Бургаса? — Провожатый внимательно взглянул на меня и остановился. — Раз ты ему учительница, я тебе вот что скажу: вы с ним там, в школе поласковей, нет ведь у него никого на всем белом свете. И не сирота, а один. Знаешь, из тех, кто, коль пошлют его по матушке, не сердится, потому как и сам не знает, кто его мать… Вот он, прокатный цех.

Меня обдало жаром раскаленного металла. Неподвижный, плотный жар, непохожий на жар огня или солнца.

— Иди сюда! — крикнул мне старик в самое ухо, перекрывая стоящий вокруг грохот. — Сверху, с лестницы, лучше видно!

Никогда не забуду я этого огненного рождения стали. Черные подвижные дорожки подхватывали выскакивающую из печи металлическую болванку, раскаленную и шипящую от соприкосновения с воздухом, и все дальше и дальше несли ее в облаке искр и свистящего пара, протискивая сквозь все сужающиеся отверстия, а в конце линии, там, где болванка становилась похожей на длинный красный канат, ее сторожили люди, обутые в асбестовые сапоги. Как только огненная змея высовывала голову, они подхватывали ее длинными клещами и ловко перекидывали на следующую линию. И в короткие секунды, когда их тела опоясывала дуга раскаленного металла, эти люди, озаренные алыми отблесками, казались мне всемогущими и нереально прекрасными.

— Вальцовщики! — восхищенно прокричал дед.

Один из них был моим учеником…

Во дворе у подъемного крана стояла в ожидании колонна пустых грузовиков, прибывших из Турции. Во всю длину кузовов тянулись белые надписи: «Фабрика Ахмеда Генчелера». Время подошло к полудню, и шоферы, усевшись в сторонке на сухую осеннюю траву, вскрывали блестящие консервные банки.

Вечером я дала контрольную по грамматике. Люблю смотреть, как они пишут. Словно дети, запускают в волосы пальцы, глаза темнеют от напряжения. До чего же красивые свитера у моих взрослых учеников! Толстые, ручной вязки, внешне грубоватые, но столько в их узоре любви, материнской или жениной, такой любви, что при взгляде на свитер невозможно не увидеть руки, поблескивающие спицами у темного ночного окна. Ромбы, косы, клеточки, листья. А молодая жена одного шофера из III «г» группы в первые свои семейные вечера связала мужу до того яркий свитер, что паренек, приходя в техникум, не решался снять ватник. Только у Костадина свитер тоненький, купленный в магазине. Вальцовщик пишет… Светлые волосы упали на глаза, но он их не замечает, не откидывает быстрым, привычным движением. Я уже знаю его почерк — крупный, прямой, с буквами, выписанными каждая отдельно. Интересно, как писал он слово «мама» в тот далекий год, когда был первоклассником, И что тогда творилось у него в сердце?

12

На рудник я решила пойти утром в четверг.

Страшное случилось в среду. Я была в магазине и уже совсем было присмотрела себе на платье серо-голубой тергаль, как вдруг загудела сирена и люди на улице бросились бежать. Не могу вспомнить, кто мне сказал первым. Новость словно пронизала весь воздух над городом: обвал!

Нет, это был не страх, но ужас, даже не предчувствие. Может быть, точнее всего назвать это болью, в которой соединились все три чувства. Невыразимая тройная боль, знакомая только женам шахтеров. Словно что-то отрывается от тебя, но не для того, чтобы родиться, а чтобы погибнуть. И мы бежали стиснув губы, с разметанными ветром волосами. Бежали, прижимая к груди бутылки с молоком, сумки с хлебом и яблоками, купленными к обеду, которого, может быть, уже никогда не будет. А над нами все несся металлический вой сирены, словно голос женщины, которая первой узнала о беде.

— Где обвал? В туннеле? — то и дело спрашивала я.

Мне ответили, что обвал произошел на Шахте четыре.

Не хочу врать, прежде всего я испытала облегчение, жгучее, вызывающее слезы облегчение, но, несмотря на это, все так же продолжала бежать рядом с другими шахтерскими женами.

У входа в рудник нас остановили милиционеры. Толпа внезапно замерла, словно пытаясь уловить хоть какой-нибудь отзвук того, что сейчас происходило глубоко под землей. И тут над нашими головами затрещала коробка громкоговорителя.

— Дорогие женщины, — произнес взволнованный мужской голос, — говорит главный инженер рудника. Сохраняйте спокойствие. Обвал незначительный. Спасательные работы уже заканчиваются. Через некоторое время смена поднимется на поверхность. Ранен только один человек.

— Тогда почему здесь четыре машины «скорой помощи»? — выкрикнула стоящая рядом со мной женщина. Развалившийся седеющий пучок упал на воротник ее коричневого пальто.

Вереница пустых вагонеток со стуком исчезла в горле входной галереи.

— Хорошо хоть, что эту галерею открыли, — сказала женщина. — Раньше была только вертикальная шахта с лифтом. Настоящая могила, да еще сверху надпись: «Бог в помощь». Ты, верно, не помнишь. У меня тогда муж здесь работал. А сейчас внизу оба сына. А у тебя там кто?

— Ученики. Я из вечернего техникума.

Мы ждали. Казалось, мы могли простоять целые сутки, много суток и, не чувствуя ни холода, ни голода, не сводить глаз с черного дугообразного входа в галерею.

Сначала раздалось тихое позвякивание рельсов, потом заколебался воздух — это вагонетки толкали его перед собой по темному стволу рудника. Наконец блеснул свет фонаря, бледный и трепетный, словно луна, отраженная в воде колодца.

Женщина закусила нижнюю губу и сжала мне руку.

В первой вагонетке лежал раненый. Два молодых врача в испачканных белых халатах держали на коленях его забинтованную ногу. Когда состав врезался в толпу, раненый открыл помутившиеся глаза и осмотрелся. Я представила себе, как нужно ему сейчас увидеть хоть одно знакомое лицо, которому он мог бы улыбнуться: «Вот видишь, я живой!» Но он, верно, был из села, приезжал сюда шахтерским автобусом, и, может быть, в это самое время его жена сидела где-нибудь под навесом, плела циновки для парников и удивлялась, с чего это, господи, у нее с самого обеда так тяжело на сердце…

Они были в одной вагонетке: Филипп, Иван Дочев и между ними Мариан. Их шахтерские лампы еще горели. Я знала — вряд ли кто-нибудь придет их встречать, и, выступив вперед, помахала рукой, чтобы и они тоже нашли в толпе хотя бы одно знакомое лицо. Но меня оттеснили в сторону, и больше я их но видела. Встретились мы только вечером. Все трое сидели на своих местах. Филипп — спокойный, седина его, как всегда, сияла в свете лампы. Иван — как всегда, мрачный, словно рассердившийся на всех и на все, а рядом, угревшись в своем синем с красными оленями свитере, дремал Мариан. Когда я бросала взгляд в их сторону, Иван, наверное, под партой толкал мальчика, потому что тот вдруг спохватывался:

— А? Что?

Шахтер, не отвечая, показывал на меня своим квадратным подбородком. Паренек широко распахивал глаза, и по его лицу было видно, как честно он силится проснуться. Но руки его, лежащие на раскрытой тетрадке, продолжали спать.

Я не сказала Михаилу, что ходила на Шахту четыре. Пришлось бы рассказывать и о той странной тройной боли, которую я испытала, а он бы меня не понял. От скольких еще подобных минут придется мне оберегать Михаила? Ну что ж. Охраняя его свободу и уверенность в своей силе, я сама стану гораздо сильнее и легче вынесу предопределенную судьбой боль родов, которую могут вынести только женщины.

По утрам Михаил спит до последней секунды и у него не остается времени для зарядки. Поэтому он делает ее вечером — двадцать отжимов на вытертом гостиничном ковре. Я смотрю на него, перегнувшись через край кровати, горячее дыхание его сильного тела радует меня. Под смуглой кожей вздуваются и опадают полные жизни и соков тугие узлы мускулов, и кажется, что они тоже ликуют, наслаждаясь движением.

13

В пятницу нам дали ключ от квартиры! Ключ от польского замка «лучник» с секретом и желтую опись-протокол. Михаил вложил мне их в руки, поцеловал и, почему-то глядя поверх моей головы, тихо сказал:

— Ты прости, что мы так долго жили в гостинице.

— Дурачок, — сдавленным голосом ответила я.

Ужинали мы в ресторане. Заказали бутылку шампанского, а Михаил настоял, чтобы старый официант принес бокал и для себя.

В воскресенье утром, складывая наше имущество все в те же два чемодана, я вдруг пожалела этот гостиничный номер, который мы покидали навсегда. Нахлынула грусть-разлучница, такая же, как и в то утро перед распределением, когда я смотрела на Сюзанну из Сенегала. Ведь мы, наверное, никогда больше не войдем в эту комнату, не увидим ни стола, ни репродукции на стене, ни кроватей, в которых мы отдыхали от первой здешней усталости, шептались и любили друг друга.

Дежурная задвинула свое стеклянное окошечко и вышла проводить нас до самого подъезда.

— Ну, желаю здоровья, — сказала она. — Такого тихого семейства у нас в гостинице еще не бывало.

И, как в день приезда, мы опять прошли через весь город со своими двумя чемоданами и термосом, правда, теперь к ним прибавилось еще и зеркало.

Вокруг дома кипела счастливая суета. Громоздились горы мебели и пожитков, а рядом, держа на коленях внуков или цветочные горшки, сидели старушки, вырванные из привычного покоя и слегка ошеломленные всем происходящим. Лифт еще не работал, и мы потащили свои чемоданы наверх. Страшно интересно было заглядывать в распахнутые двери. На шести этажах под нами и двух над нами будут жить люди в почти таких же, как у нас, квартирах. И может быть, у них будут такие же гардеробы, печки, кровати.

— Стандарт, — запыхавшись, проговорил Михаил.

— Стандарт… отныне он все чаще будет обрушиваться на нас, правда? Будет манить нас удобствами и легкостью одинакового, для которого нужен не выбор, а просто согласие. Но я уверена, что этот же самый стандарт обязательно разбудит в нас сопротивление, то самое, которое не позволило древним резчикам сделать хотя бы два одинаковых листочка во всем иконостасе Рильского монастыря.

— Логично, — ответил мне Михаил. — Я давно замечаю, что подъем по лестнице настраивает тебя на философский лад.

Нас обогнал мужчина в белом плаще. Мне показалось, что я его уже знаю. Потом я вспомнила, это тот самый футболист, который попался на списывании в первый мой учительский день.

— Вот что, — словно бы в шутку нахмурился Михаил, — я вижу, этот твой вечерний техникум дает тебе прекрасный повод заглядываться на каждого мужчину.

В нашей маленькой пустой квартирке пахло олифой и масляной краской. Мастер выполнил свое обещание — паркет действительно не скрипел.

На площадке за дверью кто-то крикнул:

— Товарищи, на четвертом этаже человека бьют!

— Ты сиди здесь, — сказал Михаил и вышел.

Вернулся он очень скоро, без единой царапины, даже галстук на месте.

— Ничего особенного, один вроде бы из твоих. Пожилой.

— Филипп? — спросила я, помертвев.

— Да, кажется, так его называли, — равнодушно кивнул Михаил. — А ты что волнуешься? Они, в конце концов, не дети!

На следующий день Филипп разыскал меня в учительской. Было еще рано, и мы с Весой Жиковой сидели одни. Веса всего на три года старше меня, ведет в моей группе электротехнику, и это нас сближает.

— Товарищ Георгиева, — смущенно заговорил мой седовласый драчун, — вот принес вам тут один документ, проверьте, если не трудно. Его, может, в милицию придется подавать, не хочу позориться из-за ошибок.

Я взяла сложенный вдвое лист, не сказав ни слова о драке, — не хотелось компрометировать его перед Жиковой.

— Очень хороший студент, — сказала Жикова, когда Филипп вышел. — Вносит в класс какой-то особый такт и спокойствие.

— Да, — осторожно согласилась я.

Оставшись одна, я забилась в угол за цветы и прочла «документ». Филипп писал старательно, крупными буквами, соединенными между собой трогательными хвостиками.

«Показание

Я, нижеподписавшийся Филипп Николов Филев, мастер-проходчик в руднике Шахта четыре, несудившийся, женатый, имею двоих детей, из которых один служит в пограничных войсках. По вопросу о драке, случившейся в новом доме рядом с вокзалом, могу показать следующее: первое — верно, что я там побил лицо, именуемое Антон Чалыков, и второе — названному лицу надо было врезать еще больше. В драке виноват я и следующие причины.

В начале этого года моей бригаде была выделена квартира в размере двух комнат и кухни. По правде говоря, квартира полагалась мне, потому что у нас есть список, а в том списке подошла моя очередь. Я живу в селе Коневцы, откуда я родом, и каждый день езжу на автобусе до рудника, и мой младший сын тоже ездит, который учится в механическом техникуме.

В тот же вечер я сообщил об этом моей жене Тодоре Николовой, работающей в овощеводческой бригаде, и она очень обрадовалась. Но пока мы собирались, потому как старые корни рвать нелегко, у одного из нашей бригады, Василчо Крыстева, родились двойняшки. У него уже есть один, так что теперь стало всего трое. Вечером мы выпили по этому поводу немного ракии в лавочке, и я решил уступить свою квартиру Василчо Крыстеву, потому что у него только одна комната в „шахтерке“. К этому решению я пришел сам, по-человечески и потому, что я член партии, да и не хочу, чтоб кто-нибудь говорил, мол, ты, бай Филипп, получил квартиру, потому что партиец. Так вот, сказал я, что отказываюсь, а Василчо Крыстев поцеловал меня в щеку и заплакал. А вечером на селе плакала моя жена, Тодора Николова. Сказала мне, что я не мужчина, что только о других думаю, а о нашем старшем сыне, который через год демобилизуется и, того и гляди, приведет невестку, вообще даже не вспоминаю.

В воскресенье у нас был выходной, и мы все пошли помогать Василчо перебираться. А жена его испекла пирог, а мне подарила рубашку с длинными рукавами. Я не хотел брать, но она сказала, чтоб я не портил ей радость, и тогда я согласился. А остальным она подарила рубашки с короткими рукавами.

Помогать пришли: Цанко Петров, помощник мастера, Мариан Маринов и один шофер — братишка Басила. Он работает в монтажном районе, и ему разрешили на воскресенье взять „шкоду“, и я прошу не налагать за это взыскания ни на парня, ни на заведующего гаражом, потому что должны же люди при нужде помогать друг другу, а бензин, все мы слышали, Василчо хотел оплатить, но братишка ему говорит: „Нет, братец, за бензин плачу я, пусть будет вместо подарка на новоселье“.

По дороге все мы были очень веселы и все время шутили. Цанко Петров держал телевизор и спросил Василчо, как они в своей тесной комнате умудрялись смотреть программу. „Мы с кровати смотрели“, — ответил Василчо, и тогда Цанко намекнул насчет близнецов, потому что он у нас на слова малость невоздержан, но мы его терпим и привыкли, потому что внизу в руднике нужен такой человек, а соленые словечки для труда освежительны.

Дом у вокзала был весь завален вещами. Было воскресенье, и много народу в тот день переезжало. Когда я отпирал квартиру, у Басила даже руки тряслись. Открыл я и первый вошел внутрь. А как увидел эти белые стены и большие окна, говорю себе: „Эх, Филипп, а ведь это ты должен был здесь жить, и права жена, что тебя ругает“. Так вот точно и подумал, потому что душа человеческая, словно новый забой, и никогда не знаешь, где кончается чистый уголек, а откуда начинается мергель.

Теперь я хочу разъяснить следующее: названный выше Антон Чалыков упомянул перед органами власти, что мы были пьяны. Это неверно. Во время работы я пить никому не разрешаю, даже если это перевозка вещей. Прошу спросить у Цанко Петрова, была ли у него с собой ракия. И не взял ли я бутылку себе, сказав, что откроем мы ее вечером, когда все устроим?

Названный Антон Чалыков появился около двенадцати часов. Точного времени указать не могу, так как свои часы я оставил в пальто у Василчо. Появился он и сердито так спрашивает, кто нам дал право въезжать в его квартиру. Я велел ребятам молчать и спокойненько ему объяснил, что ключ был мне выдан лично, а если случилась какая ошибка, то я за это не отвечаю. Тогда названный Чалыков кинулся на меня и крикнул: „Ты кто такой, дядя?“ — „Ладно, а ты кто?“ — спрашиваю, потому что тоже начал понемногу нервничать. И как мне показалось, названный Антон Чалыков очень удивился, что мы его не знаем, и не только удивился, но и разозлился. Я говорю, давай разберемся по-человечески, и стал спрашивать, кто ему дал ключ. А он ответил, что это неважно и что квартира была для кого-то, кто отказался, и потому было решено отдать ее ему. Послушай, говорю, тот, кто отказался, это я и есть. Что ты теперь скажешь? Твое дело, отвечает, очистить квартиру. Тогда я спросил его, с какого он рудника, а названный Антон Чалыков ответил, что он не с рудника, а футболист из команды „Рудник“ и что с тех пор, как он согласился приехать в наш город, он столько видел бестолковых людей, что лучше бы у него отсохла рука, которой он подписал договор, согласившись бросить свою прекрасную прежнюю команду. Тогда Цанко Петров ему сказал: что-то ты уж больно легко их бросаешь.

Прошу иметь в виду, что до сих пор мне пришлось бить только моего старшего сына, когда он остался в девятом классе из-за дурных товарищей. Названный Антон Чалыков вызвал меня на это следующими словами: „Я, — говорит, — приехал сюда защищать спортивную честь города, а вы мне устраиваете оппозицию“. Я все еще молчал, но он сказал еще: „Защищать вашу шахтерскую честь, вахлаки“.

Я, когда рассержусь, делаюсь страшным и никто не может меня остановить. Когда будут выносить решение о наказании, прошу иметь в виду, что, как только я схватил футболиста за грудки, Цанко Петров хотел оттащить меня и два раз крикнул: „Не надо, бай Филипп, не надо!“

Полностью признаю, что с этого момента я очень громко кричал, но у меня уже было темно в глазах. Я сказал ему, этому маминому и папиному сыну: „Ты что ли, негодяй, будешь защищать мою шахтерскую честь, за которую я с двадцати лет землю рыл и еще буду рыть лет десять? А ты со вчерашнего дня до завтрашнего в нашем городе, и не стыдно ли тебе, холостяку, требовать две комнаты и кухню и разбивать семейное счастье шахтера?“ Тогда названный Антон Чалыков сказал мне: „Нечего меня учить уму-разуму“ — и пустил по матушке. Ну, тут я замахнулся. И когда будут определять наказание, прошу учесть, что и Мариан Маринов был против битья и даже попытался схватить меня за руку, но он еще молод и не смог меня удержать. А я нарочно ударил названного Антона Чалыкова раскрытой ладонью, потому как кулак у меня тяжелый и я не хотел наносить телесных повреждений, и, когда названный Чалыков выплюнул ползуба, я удивился и понял, что не очень точно рассчитал силу удара.

Я настаиваю, чтобы было выяснено, кто дал второй ключ Антону Чалыкову. И если этот человек считает, что поступил правильно, почему он больше не поднимает вопроса о квартире, а молчит.

Так как могут найтись люди, которые обвинят меня в том, что я не люблю спорт и футбол, то пусть будет известно, что и тоже болельщик „Рудника“ и мы ездили с Цанко на его машине в Пловдив и даже в Варну, когда наша команда там играла. Кроме того, мой сын тоже футболист и играет в команде энского подразделения пограничных войск.

В верности всего изложенного собственноручно подписываюсь

Филипп Николов Филев — мастер-проходчик».

— Много ошибок? — спросил меня Филипп на перемене.

— Ни одной, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я только вставила несколько пропущенных запятых.

14

Последние два урока я проводила контрольную работу в III «г» и попросила красивую математичку захватить мой журнал, чтобы лишний раз не спускаться в учительскую.

— О, ты многое упустила, — сказала она, вернувшись. — Веса Жикова пригласила нас всех на свадьбу. Потом они будут справлять еще одну, на селе, а сейчас только для нас. Ничего себе выдумка, скажу я тебе! Представляешь компанию — вся II «а» группа и мы во главе с директором! Удивляет меня эта женщина! Неужто она совершенно не думает о дистанции между собой и учащимися? Ведь это сильнейшее оружие педагога!

— А зачем педагогу непременно быть вооруженным? — добродушно спросил старый инженер, преподающий горные машины.

До сих пор он молча сидел рядом с нами на скамейке и жевал что-то, принесенное из дому. Ему, видно, не хотелось разворачивать сверток, и, потому, откусывая, он каждый раз прятал лицо в шуршащую газету.

Математичка молча повела красивыми глазами на него, потом на меня и пожала плечами, это, очевидно, означало: ничего не поделаешь — старость.

На свадьбу мы отправились вместе с Андреевой. Дверь нам открыла худенькая темноволосая девушка с белым перышком на блузке. Вешалка была загромождена кучей пальто, но кто-то предусмотрительно оставил свободными два первых крючка.

— Похоже, мы не опоздали, — засмеялась Андреева.

На ней было красивое платье из вишневого бархата, слегка попахивающее гардеробом.

— Подарок отдай ты, — попросила я.

Мы сообща купили новобрачным вазу из чешского стекла.

Услышав наши голоса, откуда-то выскочила Веса Жикова и, откинув свадебную фату, долго целовала нас в щеки.

В комнате за столом действительно уже сидела вся II «а» группа, но пирамиды бутербродов оставались еще нетронутыми.

Из преподавателей не пришел никто.

— Убить их готова! — отчаянно прошептала Андреева улыбаясь, потому что Веса смотрела прямо на нас.

И вдруг моя старая сослуживица поднялась, выпрямилась, словно какая-то сила расправила ее согнутые плечи.

— Ну, пора начинать! Я здесь самая старшая, так что ты, новобрачный, изволь меня слушаться. Наливай!

И под веселые взгляды присутствующих она одним духом выпила свой бокал, потом сама налила себе еще и снова выпила. Одна только я знала, зачем она это делает: ей нужна была смелость, чтобы подавить смущение и справиться с мучительной ролью, так неожиданно свалившейся на ее плечи.

— Чей это там аккордеон? Что за свадьба без музыки? — задиристо воскликнула она.

В ее честь аккордеонист заиграл вальс. С комком в горле смотрела я на милый, старомодный танец Андреевой. Смущенный жених не умел танцевать, беспрестанно ошибался и старался смехом компенсировать свои ошибки. А Веса каждый раз, услышав звонок, вздрагивала и, откинув фату, выскакивала в переднюю.

Нет, пусть после колебаний, пусть с опозданием, но товарищи мои не могут не прийти на эту свадьбу. Я всем сердцем чувствовала, как необходимо их присутствие старой Андреевой, Весе Жиковой, им самим. И мне.

Первым пришел инженер Харизанов, спокойный, с выступающим из-под пиджака пивным животиком. Его беременная жена поморщилась и сразу же попросила открыть окно.

Потом неловко пошла преподавательница химии, воротничок ее кружевной блузки вздрагивал на каждом шагу.

Пришли и оба электрика, друзья, в одинаковых серых костюмах, с одинаковыми клетчатыми галстуками.

Руки у Весы дрожали, когда она наполняла наши бокалы, и на скатерти уже темнели круглые винные пятна.

— Налей мне, — запыхавшись, попросила Андреева.

Я диву давалась, как она владела каждым своим движением.

А в прихожей счастливо и звонко продолжал заливаться звонок.

Разумеется, пришли не все. Не было и многих из тех, на кого я надеялась до последней минуты. Но зато совсем неожиданно явился старый инженер, преподающий горные машины. Я привыкла видеть его в неизменной полуспортивной куртке, и сейчас в своем официальном костюме старик выглядел стройным и помолодевшим. Он галантно поцеловал руку Жиковой, встав на цыпочки, похлопал жениха по плечу. Наконец-то Андреева нашла себе партнера для танго. Чтобы полюбоваться на них, молодежь отступила в сторонку. Полузакрыв глаза, старики бесшумно и красиво скользили по паркету, и фигуры танго, сложные и переплетающиеся, словно бы уводили их от нас к былому, нереальному миру их юности.

Я накинула чье-то пальто и вышла на балкон. На другой стороне улицы толстый мужчина и голосистая женщина в нейлоновом фартуке при свете фонаря мыли автомашину. Шланг тянулся из окна кухни, где у крана дежурил некий невидимый Пламенчо, которому мужчина бросал громкие флотские команды.

— Стоп воду! Дать воду!

Кто-то неслышно остановился рядом со мной.

— Вышли подышать?

Я обернулась. Это был наш старичок. В полумраке, словно лезвие ножа, белел краешек платочка в верхнем кармане его пиджака.

— Знаете, чем я хочу с вами поделиться? Все мы принесли Жиковой подарки, но каждый сам по себе. А ведь было бы лучше, если бы мы преподнесли ей что-нибудь сообща, от имени всего преподавательского коллектива.

Старик оживился, задвигал локтями, не вынимая рук из карманов.

— Я еще не вручил ей своего подарка, оставил в прихожей. Можно было бы его…

— А что это? — осторожно спросила я.

— Радиоприемник, — спокойно ответил он. — Настольный радиоприемник «Мелодия» в ореховом корпусе.

Он стоял, прислонившись к шершавой стене, и ждал моего ответа, а я не знала, что сказать, и только смотрела на его расплывающееся в сумраке лицо да сжимала холодные прутья решетки.

— Ну, я пойду, — обиженно проговорил старый инженер, и я осталась одна.

Сквозь стеклянную дверь балкона я видела, как он, раздвигая танцующих, пересек комнату и вскоре вернулся, неся перед собой продолговатую коробку, крест-накрест перевязанную бечевкой. Слов его я не слышала, но видела, как мои товарищи быстро и виновато переглянулись.

— Не удивляйся, — говорила мне Андреева, когда мы, возвращаясь, шли по опустевшей ночной площади. — Когда он вручал радиоприемник, ты, верно, представляла себе его спички. Правда?

Она подождала, пока я скажу «да», и продолжала:

— А теперь, увидев его снова за спичками, ты сможешь представить себе, как он преподносит свой подарок?

И, не дав мне времени ответить, переменила тему разговора. Наверное, за свою многолетнюю учительскую жизнь она поняла, что дольше всего мы помним именно те вопросы, на которые нам не удалось ответить.

У витрины часового магазина двое цыган накручивали поливальный шланг на огромную скрипящую катушку. Не разглядев в темноте возраста Андреевой, один из них, высокий, бросил нам вслед грубость.

— Вот так же было прошлой зимой, когда мы с дочкой шли из театра, — грустно проговорила Андреева.

Я была удивлена. О дочери я слышала впервые.

— Как, тебе еще никто не рассказал, что у меня есть замужняя дочь, которая живет в Праге? И что вот уже месяц, как я бабушка?

Но я уже плохо понимала ее слова. Наши окна на седьмом этаже были темны. Даже ложась спать, Михаил оставлял на кухне свет, потому что я как-то сказала, что, возвращаясь с работы, люблю издалека видеть свет в нашем окне.

Лифт застрял где-то между этажами. Я бегом взбежала по лестнице. Михаил еще не возвращался, я поняла это сразу, как только отперла дверь. На вешалке не было его ватника, не было и того влажного рудничного запаха, который пропитывал воздух прихожей.

Я попробовала проверять тетрадки, но все время прислушивалась, не щелкнет ли замок, и буквы прыгали у меня перед глазами. Взяла книгу… Наконец, вышла на балкон. Второй раз в эту ночь на тот же осенний холод, но сейчас я его не замечала. Лишь много времени спустя я спрятала руки в карманы и в левом нащупала гладкую головку ключа. Секретный польский ключ «лучник»… «Прости, что мы так долго жили в гостинице», — сказал мне тогда Михаил.

Часы на башне шахтоуправления пробили один раз. Час ночи или половина какого-нибудь другого часа. У подъезда остановился газик. Я знала его, по утрам он заезжал за Михаилом. Медленно отворилась дверца. На секунду я замерла при мысли, что из машины может выйти кто-нибудь другой… Вышел Михаил.

Не дай бог, чтобы с нашими близкими когда-нибудь случилось то, что приходит нам в голову в тягостные часы ожидания.

Я встретила его на лестнице. Распахнула испачканные полы его ватника, сунула руки под свитер и крепко обняла.

— В туннель прорвалась подпочвенная вода, — где-то высоко надо мной прошептал голос Михаила. — Я никак не мог тебя предупредить, что задержусь.

Я разрешила ему отвести меня наверх. Это потом я буду расспрашивать его об этой гадкой подпочвенной воде, выяснять, насколько она страшна и надолго ли задержит прокладку туннеля. Сейчас мне нужна была только его живая рука. И, чувствуя в горле горячую волну, я впервые с необычайной силой захотела, чтобы у нас с Михаилом был ребенок.

15

В вечернем техникуме самый трудный урок — пятый. Усталость застилает глаза. Я замечала, как, чтобы не заснуть, некоторые кусали себе изнутри щеки, другие щелкали пальцами, а один шофер из III «г» на пятом уроке то и дело выдергивал нитки из своего шарфа. Были и такие, что могли спать с открытыми глазами. А когда идет дождь, пятый урок становится настоящим мучением. Тогда я говорю в полный голос, почти кричу, — ведь мне нужно заглушить сон, дождь и водосточную трубу, журчащую под самым окном. Площадь, мокрая и скользкая, блестит в свете фонарей, изредка по ней пробегают пригнувшиеся фигуры. Бегут только в трех направлениях — к заводу, К шахте или к автобусной остановке.

Шел пятый урок в моей группе. Надо было спросить двоих. Я открыла журнал, и в комнате стало тихо, как на дне пещеры. В этот миг все ученики, даже если им по тридцать девять лет, испытывают одно и то же: страх забыть какую-нибудь дату, ненависть к преподавателю и надежду, что в группе все-таки тридцать человек. И тут вдруг включили отопление. Отвыкшие от своего жаркого ремесла, трубы заворчали, радиаторы зашумели, словно какие-то зеленые зверюшки, запахло масляной краской, которая сейчас вздувалась пузырями, а через некоторое время облезет, обнажив ржавый чугун.

Мне всегда грустно, когда включают отопление. Так и кажется — что-то в этом году уже кончилось и безвозвратно ушло.

Захотелось помолчать. Вот так, откинуться на спинку своего неудобного стула и помолчать. У нас, учителей, это что-то вроде болезни, учительский силикоз. Говоришь, говоришь, пока во рту у тебя не пересохнет, и больно даже сжать зубы. И наступает момент, когда тебе хочется только молчать, не говорить, не выслушивать вопросы. Молчать и молчать.

Не могла я никого спрашивать на этом пятом уроке. Я закрыла журнал, и группа радостно вздохнула — мужской вздох, пропитанный запахом табака и пива, выпитого за обедом. Я дала им классное сочинение. Тему я придумала, уже когда писала на доске: «Самый лучший человек из тех, кого я знаю».

Я почувствовала, что за спиной у меня что-то произошло. На спине у учителей, даже у совсем молодых, чуть ниже плеч появляются какие-то особые нервы, что-то среднее между зрительными и слуховыми. Старичок-инженер, преподающий горные машины, называет их «учительские очи». Подчеркнув написанное, я обернулась. Группа смотрела на меня, проснувшаяся и озадаченная.

Перед тем как начать писать, тридцать моих мужчин взяли с меня обещание: сочинения читать буду только я, а если директор возьмет их на проверку, зачеркнуть все фамилии и не ставить никаких отметок.

Мариан Маринов спросил, можно ли придумывать.

— Нет! — ответила я.

Я села за последнюю парту. У меня уже вошло в привычку во время письменных работ забираться туда и разглядывать головы сидящих впереди людей. Черные и начинающие седеть, расчесанные мокрым гребнем или просто пальцами, а на некоторых еще виден след резинки от очков электросварщика.

«Самый лучший человек из тех, кого я знаю…»

Издали слова на доске кажутся маленькими и словно написанными кем-то другим. Ну и тему я придумала, вне всякой программы! Только бы не нагрянул инспектор, вот будет идеальный повод для моего сокращения.

Авторучки молчали. Это очень тревожно, когда проходит десять минут, а ручки все еще не скрипят. Еще в начале года я отобрала у них химические карандаши и заставила купить авторучки. Не из преподавательского каприза — просто я хотела, чтобы мои взрослые ученики перестали так панически бояться ручек.

Юный монтер с забинтованным пальцем попросил разрешения не писать. Ему было всего восемнадцать, и, может быть, он еще не встретил самого хорошего человека в своей жизни.

Наконец ручки заработали. Я слушала их поскрипыванье и думала о подпочвенных водах в туннеле у Михаила.

Когда прозвенел звонок, только один вернул мне чистый лист. Одно только заглавие сверху, и все. В жизни своей не видела я более пустого листа, чем этот.

Вечером, ожидая, когда послышатся шаги Михаила, я прочла все сочинения.

Димитр Инджезов пять раз подчеркнул заглавие — видно, набирался смелости признаться: «Самый лучший человек из тех, кого я знаю, это моя жена…» Я вспомнила, как «разрушитель» подошел к кафедре красный от смущения и быстро сунул свой листок в середину стопки.

«Для меня самые лучшие люди двое, — писал своим мелким почерком Мариан Маринов, — первый — наш преподаватель физкультуры в Софии, а сейчас — горноспасатель Иван Дочев. Когда меня исключали, только преподаватель физкультуры…»

— и дальше сдержанными безукоризненными фразами, вроде бы рассказывая о других, мальчик изложил коротенькую историю своей нескладной жизни.

Филипп отдал мне работу последним. Написал он много, вырвав из тетради по алгебре двойной лист.

«Самого лучшего человека я встретил в своем родном селе Коневцы. Это был учитель Продан Калчев. После Девятого сентября стало ясно, что учитель Продан бродил по окрестным холмам не только в поисках римских древностей для школьного музея, но и носил хлеб партизанам и был у них кем-то вроде связного. Но этого никто не мог допустить даже в мыслях, потому что учитель Продан знал немецкий и два месяца служил переводчиком в немецкой части, которая стояла в нашем селе, и отец мой мне тогда говорил: „Филипп, сыночек, хорошо, что ты в классе у старого Петко, а не у этого подхалима“. Да и потом, верно, никто бы не узнал, чем занимался учитель Продан, если бы как-то на майские праздники не приехали к нам в село два генерала и не стали разыскивать учителя. Тогда-то все и вышло наружу.

А потом, когда организовался у нас кооператив, его выбрали секретарем парторганизации. Я был еще мальчишкой, но помню, что, если трудодни осенью случались добрые, отец нахваливал учителя Продана, а когда дела шли похуже, поносил, его всячески и повторял, что как бы там ни было, а с этим человеком не все чисто, раз уж он был толмачом у немцев.

Однажды весной учитель Продан задумал строить дом. До этого он снимал комнату у моей тетки, и с его мальчишками мы вместе ходили рубить ветки для шелковичных червей. За лето каменщики построили ему и второй этаж. Он нанял мастеров из города, и домик у него получился нарядный и аккуратный, не было в селе другого такого. Только подвели под крышу, как кто-то пустил слух, что балки для перекрытий учитель Продан потихоньку взял на хозяйственном дворе, и потому нанял пришлых мастеров, чтоб не стала известна его кража. Многие поверили этому, и отец мой тоже, а вслед за ним и я.

Учитель Продан целую неделю ходил как больной, а потом вызвал сельскую комиссию, чтоб поднялась к нему на чердак и посмотрела на балки. Ну, люди пошли, посмотрели все как следует и во всеуслышание заявили, что балки не сосновые, а буковые, каких никогда не было в кооперативе. Их продавали только в городе, на складе. Большинство сельчан успокоилось и замолчало, однако нашлись и такие, которым этого было мало. Опять пошел слух, что комиссия то ли не разглядела балки на чердаке, в темноте, то ли разглядела да решила это дело прикрыть, чтобы не пятнать власти. Тогда однажды в воскресенье учитель Продан поднялся на крышу с тесаком в руках и оттуда, сверху, как закричит на все соло: „Идите сюда! Все, кто хочет, идите!“ — и начал сбрасывать черепицу, пока балки не оголились. Собрался народ, кричат ему, чтоб перестал, но учитель никого не слушал. Сорвал первую балку, крикнул только: „Берегись!“ — и бух ее через ограду прямо на улицу. Кинулись мужики на крышу, и отец мой с ними, хотели остановить, но он замахнулся на них тесаком, те и отступились. Голова у него была не покрыта, я и сейчас помню, как развевались на ветру его волосы. Сказать, что он был не в себе, так нет! Только побледнел, как беленое полотно. Это даже и снизу было видно. Жена его плакала, и соседки увели ее, чтоб не смотрела, как рушится ее дом. Люди стояли вокруг и молчали, и было слышно, как трещат балки, когда тесак тащил из них гвозди! А потом, когда разобрал крышу совсем, сел учитель Продан на оголенный потолок, зажал обеими руками голову и заплакал. Много дней валялись те балки посреди улицы, и так ее загромоздили, что телеге не проехать. И ни одной не было среди них сосновой, все — буковые, из тех, что продаются только на городском складе.

С того дня учитель Продан Калчев для меня самый лучший человек на свете. Гордый человек и чистый!»

«Самый лучший человек для меня моя мать, — откровенно начал свое сочинение шахтер Иван Дочев. — Отец у нас любил выпить, и нас, пятерых, вырастила мама…»

Я видела их, этих матерей в, обшитых монистом странджанских безрукавках или в белых добруджанских платочках. Они шли по городским улицам, загоревшие на долгом пути, и в руках у них были корзинки с мокрыми от грушевого сока донцами. Наш дом стоял точно напротив холостяцкого общежития, и я не раз провожала туда матерей, приехавших на поиски своих оторвавшихся от пашни сынов. А сыновья, забывшие о том, когда приходят поезда, вскакивали со своих узких коек, услышав, как под окном чей-то мучительно знакомый голос спрашивает уборщицу, не здесь ли живет Атанас, высокий такой, красивый. Атанас из Елхова. А через некоторое время я видела из своего окна, как мать, подоткнув тяжелый мокрый сукман, развешивает на веревке рубашки всех четверых живущих в комнате парией, словно все они ее сыновья. Я представляла себе, Как она спит, прижавшись к твердому незнакомому плечу сына, и как все четверо в этот вечер стараются вернуться пораньше и говорят только о хорошем, словно и их матери тоже тут. А утром мать уезжает, как будто у нее только и было здесь дела, что постирать рубашки да запомнить твердое, уже незнакомое плечо.

«Самый лучший человек для меня — мама…» — написал Иван, и, верно, рука его надолго задержалась на этой строчке, потому что на странице остался след ладони.

Сочинение Стоилчо Антова уместилось на листке из блокнота. Ведомственного, с красным штемпелем на каждой странице: «Дирекция Первого стройрайона».

«Самый лучший человек для меня, — писал плотник, — это товарищ Коста Илиев, С товарищем Костой Илиевым мы вместе играли в детстве. Он не жалеет времени и сил, чтобы внести свой вклад в работу стройрайона. Помню, десять лет назад товарищ Илиев лично взобрался на трубу кирпичного завода и, привязавшись веревкой, написал „Слава Первому мая!“ Потом, когда он стал большим человеком, товарищ Илиев не отделился от нас и всегда, когда встречал меня, протягивал руку и спрашивал: „Как вы, как вы?“ В настоящее время товарищ Коста Илиев уехал передавать свой опыт африканским странам».

Рассмешило меня и начало сочинения Семо Влычкова.

«Однажды я был в длительной поездке, — писал шофер. — Возил я арматурное железо в Пазарджик и, вернувшись, пошел в душ. А у нас через душевую проходят трубы с ядовитым газом. Одна, видно, лопнула, и я, ничего не замечая, наглотался, да и свалился. Открываю глаза, вижу, лежу уже в раздевалке, а надо мной докторша, испуганная, даже не видит, что я голый. Кто меня первый нашел, кто вынес, до сих пор не знаю. Спросил докторшу, а она — один, говорит, из ваших, в синих брюках. А мы все в синих брюках. Ребят спрашиваю, а те только ухмыляются да докторшей поддразнивают, которая меня голого отхаживала, а кто вынес — не говорят. Сейчас, бывает, надо кого-нибудь отчитать, как-никак я бригадир, так уж стараюсь поосторожней. Может, это спаситель мой, как говорится, а я его обругаю.

Так что кто-то из моих ребят и есть для меня самый: лучший человек, только кто — не знаю.

Но еще раньше встретил я еще одного человека, самого лучшего — товарища Караджова. В 1947 году он работал в лесхозе над Чепеларе. Сейчас он пенсионер, живет в Пловдиве».

А парнишка, у которого в день, когда нашлась готовальня, появился над бровью пластырь, написал: «Хороших людей мало, но только каждый старается казаться хорошим».

Долго сидела я над этим листком. Перечитывала, и спрашивала себя, как же до сих пор жил этот мальчик, отчего так быстро и жестоко состарилась его душа? И мне вспомнились глубокие овраги под Галатой. Дед, у которого мы покупали арбузы, объяснил, что когда-то там текли тоненькие весенние ручейки, но в лесхозе не догадались вовремя засадить берега.

Михаил вернулся после полуночи. Я слышала, как он, пыхтя, снимал в прихожей тяжелые сапоги. Чтобы не будить меня, он просил оставлять ему в кухне ужин и обязательно сегодняшние газеты.

16

В техникуме ждали прибытия инспекторов…

Этих людей я боюсь еще со времен учебы в пловдивской гимназии. Я сидела на второй парте и помню, что на инспекторских уроках у учителя геологии дрожали руки, а молоденькая химичка непрерывно ковыряла ногтем мел, так что он сыпался на рукава наших черных халатиков.

Первыми появились инспекторы по математике и электрооборудованию. Учительская замерла. Чехлы на креслах, выстиранные по этому случаю, вместо уюта вносили напряженность и праздничную неловкость. Красивая математичка явилась в сиреневом габардиновом костюмчике и с высокой прической, укрепленной бесчисленным количеством шпилек и тонкой корочкой лака. Потом мы узнали, что урок у нее прошел отлично, только вначале она слегка смутилась, словно гастролирующее меццо-сопрано, как язвительно уточнил историк Тодоров.

А инспектора по болгарскому языку все не было…

За эти три дня суховатые и четкие советы Кирановой стали раздражать меня и казаться преднамеренно двусмысленными. Не было у меня сил и выслушивать успокаивающий дружеский шепот старой Андреевой. Я вбила себе в голову, что от протокола инспектора будет зависеть все. И моя судьба тоже, особенно если учесть предстоящее в техникуме сокращение.

Я и сейчас думаю, что, пожалуй, было бы лучше, если бы первый инспекторский визит на урок молодого учителя был внезапным, безо всякого предупреждения. По крайней мере учителю не останется времени на страх и всякие глупости.

Вот именно, глупости. Как-то ночью, не в силах уснуть, я вдруг спросила себя, а что если я хорошенько прорепетирую в моей группе какой-нибудь урок, а на следующий вечер преспокойно повторю его в присутствии инспектора. Я даже представила себе листочки с готовыми ответами на вопросы, которые я бы заранее раздала ученикам. Все было легко и просто, я перевела дух и удивилась, почему мне раньше не пришла в голову эта мысль.

Михаил спал, и я расстроилась, что некому рассказать о моем открытии. Да, так я и сделаю. Напишу ответы и завтра же раздам их — Филиппу, Семо Влычкову, Мариану, а потом… Да, с какими глазами приду я потом к себе в группу? Все я обдумала, все до мельчайших подробностей, только не это — как я потом приду к себе в группу под взгляды тридцати человек?..

Хорошо, что Михаил уже спал.

Инспектор по болгарскому языку приехала в четверг. Я представляла себе сердитую седую особу с пронзительным взглядом и была несколько ошарашена, когда директор подвел ко мне подвижную улыбающуюся женщину в водолазке и темных толстых очках.

— Товарищ Чавдарова, — официально представил ее директор.

— Очень приятно, — ответила я. Вообще-то я стараюсь не употреблять эту фразу, но сейчас я произнесла ее, отчетливо сознавая, что уже в эту первую секунду нашего знакомства я вполне искренна. Группу я не предупреждала, хотела, чтобы по крайней мере учащиеся не дрожали раньше времени. Но кто-то все же принес в класс эту тревожную весть. Когда мы вошли, вся группа лихорадочно листала учебники, а доска светилась, старательно, по-ефрейторски надраенная. Инспекторша по-свойски уселась на последнюю парту и улыбнулась мне оттуда.

Первым я вызвала Филиппа. Ах, если бы всегда, пока я буду учителем, в моем классе был хоть один такой Филипп. Спокойный и внешне чуть медлительный Филипп, который, отвечая, сплетает перед грудью пальцы и взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести.

Я поставила ему шестерку и вопросительно взглянула на последнюю парту. Наверное, вот так же после каждого исполненного произведения посматривает на своего профессора пианистка, дающая первый самостоятельный концерт. Инспекторша одобрительно кивнула.

Я открыла журнал, и в классе стало так тихо, что было слышно, как потрескивает клей в корешке обложки. Мои взрослые ученики знали, почему я спросила именно Филиппа, знали и сейчас напряженно ожидали услышать имя второго, в которого я верю. Лучше всего было бы вызвать Семо Влычкова. Я была убеждена, что шофер ответит не меньше чем на пятерку и что эта пятерка может сыграть немаловажную роль при решении вопроса о сокращении. Пригнувшись под тяжестью нависшей тишины, группа ждала, когда прозвучит имя второго, в которого я верю.

И внезапно я почувствовала, что эта минута решающая не только для меня, но и еще для одного человека. Я закрыла журнал и вызвала к доске того самого парнишку, над чьей бровью в день, когда нашлась готовальня, появился пластырь.

— Почему вы вызвали именно его? — спросила инспекторша, когда мы спускались в учительскую. — Неужели вы не знали, что он еле-еле ответит на тройку?

— Знала…

— Так что же?

— Можно я отвечу на этот вопрос при вашем следующем посещении? — упрямо сказала я.

В учительской одиноко закусывал старый инженер, преподающий горные машины, он галантно уступил нам угол, где стояли кресла. У меня было «окно», и я со стесненным сердцем представляла себе все, что мне придется выслушать от инспектора за сорок пять минут.

— Урок прошел хорошо, — бодро начала она.

Темные стекла очков мешали понять, успокаивает она меня или говорит правду.

— Даже очень хорошо для молодого педагога. Новый материал вы подали, как бы это сказать, пламенно. Вы всегда так работаете?

Испуганная, я беспокойно ожидала, чем окончится это введение!

— Однако мне кажется, было бы неплохо, если бы вы выделили еще две-три минуты на обобщающие вопросы по новому материалу.

Начинается.

— У меня все, — неожиданно проговорила инспекторша, сняла очки и улыбнулась. Глаза у нее были карие, с чуть расширенными зрачками.

Я облегченно откинулась назад, еле успев превратить вздох в неясное и неуместное «спасибо».

Потом, не знаю уж, как это получилось, мы заговорили о путешествиях. Впрочем, говорила больше она. Я всегда думала, что люди, у которых есть слабость рассказывать о своих поездках, в конечном итоге только для того и ездят, и что еще там, на ленинградских мостах или на улицах Дубровника они с наслаждением представляют себе восхищенные взгляды своих будущих слушателей. Но у инспекторши рассказы были совсем другие.

— Знаете, — повернулась она ко мне, — в какую бы страну я ни приехала, обязательно стараюсь познакомиться с учителями. Ничто не может так углубить наши знания о народе, как разговор с его учителями.

Старый инженер уже покончил с едой и незаметно пододвинулся вместе со стулом к нашему уголку.

Увлеченная воспоминаниями о своих встречах, инспекторша рассказывала быстро и торопливо, время от времени поправляя падающие на лоб волосы. В ее жестах я угадывала то самое волнение, с которым она, наверное, расспрашивала иноземных учителей.

Мы даже не слышали, когда прозвенел звонок.

Я проводила ее до подъезда. И, пожимая ей руку, вдруг неожиданно для себя самой спросила:

— Вы ведь не сердитесь, что я не объяснила, почему я вызвала того паренька?

— Но вы же обещали, что все объясните в мой следующий приезд, — напомнила она, и в морщинках под дужками очков дрогнула улыбка.

В буфете я столкнулась с Филиппом. Шахтер разложил на черной ладони нарезанную кружочками булочку и, поддевая каждый ломтик кончиком ножа, отправлял их в рот. Увидев меня, он проглотил кусок, и я поняла, что он хочет мне что-то сказать.

— То показание осталось у меня, товарищ Георгиева. Напрасно я к вам приставал с проверкой.

Когда после занятий мы вышли из техникума, на улице все побелело от снега. Перед началом уроков город был еще дымный и по-осеннему серый, и, видимо, поэтому несколько мгновений, пока мы привыкали к его свежей белизне, она казалась нам ненастоящей, словно театральная декорация. Но смешнее всего было то, что никто из нас не заметил, когда пошел снег.

— Из-за этих инспекторов нет даже времени в окно взглянуть! — капризно надув губы, сказала красивая математичка.

— А у меня все пять уроков было техническое черчение в III «а», — сказал инженер Харизанов.

Опустив прямо в снег длинные полы своего черного пальто, старый инженер, преподающий горные, машины, старательно лепил снежки.

— Это первый снег, и я сейчас в каждого по разику запущу снежком, чтоб были здоровы. Сколько нас? Тридцать два!

И он, пропуская нас по дорожке, швырял в каждого снежок и тут же наклонялся за новым. Не знаю, что тут подействовало — его ритмичные поклоны белой земле или тишина снежной ночи, но мне показалось, что в этой игре бьется невидимая сила древнего болгарского заклинания, дошедшего до нас сквозь все сугробы бесчисленных балканских зим.

— Вы где будете встречать Новый год? — спросила красивая математичка, просовывая руку мне под локоть.

— Где мы будем встречать Новый год?

Михаил вытащил отвертку из потрескивающих внутренностей старого радиоприемника и провел ее острым язычком между бровями.

— Разве я тебе не сказал, что взял два билета на бал в шахтоуправление?

— Ты, верно, хотел сообщить мне об этом вечером тридцать первого декабря.

— Зачем же так! Ты сама видишь, из-за этой подпочвенной воды я забыл обо всем на свете. Завтра утром ты будешь дома? Придет техник ставить телефон.

Всем сердцем не хотела я этого телефона! Я заранее ненавидела его, словно живое существо, которое собирается проникнуть в пат дом с единственной целью — отнимать у меня Михаила.

Однако первые несколько дней телефон вол себя вполне прилично, молчал, как гость в незнакомом доме. Я даже чувствовала к нему некоторую симпатию и сама позвонила Андреевой и Жиковой. Но потом он заговорил, да так, что я за неделю научилась различать голоса техника и сменного бригадира. И хотя подпочвенные воды давно были укрощены, далекий мужской мир продолжал призывать Михаила, нуждался в нем…

Портниха вовремя закончила мое платье. Я выбрала себе все тот же серо-голубой тергаль, который присматривала в день обвала. Получилось красивое платье, и утром я расстелила его на кушетке в кухне, чтобы было веселее хозяйничать. Это у меня от мамы — я больше люблю подготовку к празднику, чем сам праздник.

На этот раз Михаил не задержался. Он пришел подстриженный и нагруженный свертками, которые чуть было не полетели на мое платье.

В час двадцать зазвонил телефон. Зазвонил и стих, словно тот, на другом конце провода, раздумывал, вправе ли он прервать наш последний в этом году обед. Второй звонок застал Михаила с полным ртом.

— Прорвало пломбу, — объяснил он мне, натягивая в прихожей ватник. — Во всяком случае, часам к шести я буду дома.

Я накинула кофточку и вышла на заснеженный балкон. Минуту спустя знакомый газик, буксуя, остановился у подъезда. Видно, выехал еще до того, как зазвонил телефон. Я наклонилась и помахала Михаилу. «К шести…», — на пальцах показал он мне и скрылся под брезентовым верхом машины.

Я села писать письмо маме. Написала, что у нас все хорошо, что я сшила себе новое платье из серо-голубого тергаля и что новогоднюю ночь мы проведем на балу в шахтоуправлении.

Потом проверила половину классных работ III «б» и не поставила ни единой двойки.

Сделав свое, телефон виновато помалкивал на книжной полке.

В семь я сняла бигуди и уложила высокий пучок.

В половине девятого я надела новое платье и долго стояла на балконе, пока не продрогла.

В десять я заплакала, а потом старательно мыла лицо холодной водой, чтобы не распухли глаза…

Михаил вернулся без двадцати одиннадцать. Пришел грязный и счастливый, поцеловал меня, вытянув губы, чтобы не испачкать, и стал извиняться, что он не мог уехать, «пока окончательно не укротили эту подлую подземную водичку». Сердиться на него было некогда, и он сразу же исчез в ванной, откуда бодро попросил приготовить ему костюм и белую сорочку.

— Пожалуй, придется побриться еще раз, — сказал Михаил, вернувшись в кухню. — Я давно уже замечаю, что в туннеле у меня ужасно быстро растет борода.

Минут через десять по квартире разнесся запах горелого. Я как раз вдевала в уши серьги и через открытую дверь спросила Михаила, что случилось. Он не ответил.

Прежде всего я бросилась к плите. Оставшийся без капли воды тазик для бритья потрескивал на раскаленной конфорке, от эмали отскакивали голубые чешуйки. Михаил спал… Спал в неудобной позе, сидя на краю кушетки, и на лице его еще было видно напряжение, с которым он сопротивлялся сну, стараясь внушить себе, что присядет на одну только минутку, пока закипит вода. Сползшая майка открывала смуглую шею, казавшуюся сейчас длинной и беспомощной, как у мальчика. Тело, утомленное нескончаемым сегодняшним днем, стало тяжелым и твердым — мне с трудом удалось уложить его на кушетку и подсунуть под спину одеяло.

Я погасила лампу и на цыпочках вышла. Сквозь топкую стену было слышно, как танцуют у соседей. Бессознательно я вдела в ухо вторую сережку…

17

В техникуме, как далекая, но неизбежно надвигающаяся буря, чувствовался конец полугодия. На переменах в учительскую заглядывали учащиеся и, тревожно поводя глазами, вызывали нас в коридор. Чаще всего спрашивали Тодорова.

— Вот когда он пополнит свою коллекцию, — шепнула мне красивая математичка.

Я знала, что историк увлекается нумизматикой, но никогда не думала, что старинные монеты можно собирать и таким способом.

Первым из моей группы появился Стоилчо Антов. Он просунул голову в приоткрытую дверь, и сквозняк зашевелил уцелевшие кудряшки над его ушами.

— Товарищ Георгиева, на минутку…

Мы вышли в коридор, и плотник рассказал мне о своей двойке по химии, о том, как несправедливо ему ее поставили и как стыдно ему, отцу десятиклассника, принести в табеле двойку за полугодие.

— Так что же ты хочешь от меня, Антов? — спросила я.

Голубые глаза отчаянно замигали. Мой вопрос безжалостно оголил суть его просьбы, и плотник не знал, что ему еще сказать.

— Единственное, что я могу сделать, — это попросить преподавательницу химии вызвать тебя еще раз.

— Только вы ей скажите, что у меня сын десятиклассник и что я перегружен на производстве, даже по воскресеньям работаю, сами видели, — умоляюще повторял Стоилчо Антов.

В тот же вечер двое из моей группы бросили учебу. Сообщили они об этом через Костадина. И вальцовщик, рассказывая, виновато хмурил брови, не сводя глаз с темного окна за кафедрой.

— Не волнуйся, — утешал меня потом старый инженер. — Они не дети и, раз уходят, значит, решили, что так для них лучше.

— Или легче…

— Слушай, дорогая, — поднял голову старик, — почему ты все время стремишься измерять железо каратами?

Лишь несколько месяцев спустя я поняла смысл этого выражения. Впрочем, мы, филологи, очень мало знаем о таких вещах и, может быть, вообще бы о них не узнали, если бы судьба не забрасывала некоторых из нас в горно-металлургические техникумы. И лишь там, на каком-нибудь открытом уроке по сопротивлению материалов, мы, смущенные своим невежеством, неожиданно выясняли, что крепость железа определяется моментом вращения, моментом сгибания и моментом давления, а бедный карат — просто жалкая выдуманная величина, не имеющая ничего общего с выносливой душой металла.

Но тогда я ничего этого не знала, а потому рассердилась на старого инженера и ушла.

Перед началом урока я заглянула в химический кабинет. В глубокой цинковой мойке преподавательница химии перемывала какие-то колбы, и те позванивали под струей воды, как вазочки для компота. Я попросила, чтобы она еще раз вызвала Стоилчо Антова. Химичка повернула свою седую голову, взглянула на меня через плечо и пообещала.

О том, что она выполнила свое обещание, я узнала весьма странным образом.

В воскресенье утром в прихожей раздался звонок. Было ясно, что это ко мне, потому что Михаила обычно вызывали по телефону.

Наскоро пригладив волосы, я открыла дверь. С порога мне улыбался Стоилчо Антов. Из плотницкого ящичка торчали рубанки и бутылки с засмоленными горлышками.

— Я исправил двойку, — вместо привета проговорил мой ученик и хотел было стащить фуражку, но передумал. — Исправил о вашей помощью, как говорится, вот и зашел поблагодарить.

Я растрогалась и уже раздумывала, хорошо ли будет, если, пригласив его войти, я угощу его рюмочкой коньяку, как следующие слова Антова обдали меня холодом:

— Дай, думаю, зайду, квартира новая, найдется что-нибудь проморить, отполировать…

— Извини, — пробормотала я, — но ведь я только попросила преподавательницу химии спросить тебя еще раз…

Голубые глаза хитро сощурились под козырьком фуражки.

— А я с собой и морилку взял ореховую, такой сейчас нигде не найдешь…

— Прошу тебя, — повторяла я, потому что мне больше ничего не приходило в голову.

Он что-то бормотал, а я растерянно смотрела на его крупное обиженное лицо и вдруг почувствовала, что мне его жалко. Тогда я заговорила самым спокойным тоном, какой только может найти учитель в подобном положении.

— Я очень рада, Антов, что у тебя не будет двойки по химии, но скажи, неужели ты думаешь, что не смог бы исправить ее сам, своими собственными силами. А теперь ступай, Антов. Всего тебе хорошего, и передай привет сыну.

Антов стер ладонью разочарованную ухмылку и ушел. Звяканье бутылок в его плотницком ящичке стихло внизу на лестнице.

— Кто это был? — спросил Михаил, не поднимая головы от потрескивающего сплетения проволочек в оголенном радиоприемнике.

— Человек ошибся номером квартиры.

— Что-то ты долго с ним разговаривала.

— Пожилой человек, я вышла показать ему, как спуститься на лифте.

18

Незадолго до конца полугодия должно было состояться заседание педсовета, и директор распорядился до пятницы «ликвидировать вопрос с прогулами по неуважительной причине». Четверо из моей группы не принесли мне никаких справок.

Первым я вызвала Ивана Дочева. Зная, что горноспасатель стесняется заходить в учительскую, я дождалась его в коридоре. Прежде чем ответить на мой вопрос, Иван попросил разрешения закурить. Я разрешила, и он мрачно меня поблагодарил.

— Двадцать седьмого декабря я прогулял, потому что на третьем горизонте появился метан. — Иван Дочев помолчал и взглянул на меня, словно оценивая, в состоянии ли я его понять. — Хотя я, как учащийся, имею право уйти на час раньше…

…И хотя его сменщик уже пришел, мой хмурый ученик остался в шахте. Остался, потому что сменщик был новичок и, как только лампа Дэви начинала мигать, прижимался спиной к креплениям и твердил, что у него дети…

— Наконец мы все очистили. На другой день я пришел к начальнику участка и попросил справку для техникума, а тот говорит: «Тебя небось вчера должны были вызвать, вот ты и остался. Думаешь, вам дипломы на блюдечке поднесут?»

Рассказав это, Иван повернулся и ушел, даже не поинтересовавшись, сочту ли я уважительной причину его прогула.

На следующей перемене я вызвала Семо Влычкова.

— Нет у меня никакой справки, товарищ Георгиева, — откровенно признался шофер. — Двадцатого декабря я возил арматурное железо в Смолян и на обратном пути задержался в Пловдиве, с другом хотел повидаться…

Сначала лицо Семо было спокойным, потом напряглось, на худых щеках заходили скулы. Опустив глаза, мой ученик собирался с силами, чтобы поведать мне то, о чем еще не рассказывал никому.

— Пожалуй, придется начать издалека, — глухо заговорил он. — Не знаю, верно ли это, но мне думается, что правда о каждом человеке наполовину кроется в его прозвище. Меня, например, когда-то звали Семо Малая Стопка. Большая — был мой отец. Были мы с ним возчиками на товарной станции, потом отец помер, а я научился срезать тормозные шланги с вагонов. В те годы обувь выдавалась по карточкам, а из тех шлангов делали резиновые царвули. И стали меня тогда звать Семо Ловчила…

Он остановился. Глянул на меня из-под бровей, дернул несколько раз молнию на кожаной куртке и продолжал:

— Однажды ночью оказался я в Родопах, в лесу над Чепеларе. Лежу на папоротнике и спрашиваю себя, до каких же пор я буду так жить? Утром спустился в лесхоз — на работу устраиваться, а сам об одном думаю: только бы меня никто не узнал! И все спину прячу: не увидел бы кто, что вся она зеленая, и не понял, что в лесу ночевал. И чтоб себя поуверенней чувствовать, взял да и сказал, что, мол, я — кандидат в члены партии. Мальчишество. Но тогда время было другое, некому было особенно проверять, кто ты да откуда. А те, в лесхозе, мне поверили и — что было, то было — сделали, меня бригадиром. Двадцать мужиков с топорами, а я, сопляк безусый, у них за бригадира…

Шофер улыбнулся своим воспоминаниям. Вытащил из кармана цепочку с ключом и бессознательно начал его крутить. Когда он заговорил, голос у него был тихий и непохожий на обычный:

— Только главный, старик с отрубленными пальцами, сказал мне: «Ты, парень, начинай, а придут документы, мы и определим твое партийное положение». Я обомлел… Две ночи не спал. Потом пошел к старому: «Решил я, товарищ Караджов, отсюда уходить, трудно мне тут». — «Слушай, мой мальчик, — говорит, — отсюда каждый может уйти, а ты — нет! Ты коммунист!» Капкан! Настоящий капкан! И главное — сам я его себе подстроил. Ну ладно, стиснул я зубы и решил — пока считают меня коммунистом, коммунистом и буду! И вывел свою бригаду на первое место, даже знамя получили.

Семо глотнул и шумно перевел дух. Похоже, приближался самый трудный момент его длинного рассказа.

— Документы пришли, когда я меньше всего их ожидал… Ну уж и собрание было, товарищ Георгиева, не собрание — судилище! «Народ обманывать, а? — говорит один. — Втерся к нам. За длинным рублем гонишься, рабочий класс разлагаешь!» Так и хотелось дать ему в зубы. Старый, словно догадался, схватил меня сзади за пиджак и держит. Пустил, только когда сам встал, чтобы выступить. И сказал он тогда слова, которые не забыть мне, пока жив буду: «За обман, говорит, товарищи, мы будем его судить, но со всем остальным — не согласен. Ведь здесь у нас он был коммунистом, нашим товарищем Семо Влычковым!» Первый раз меня так назвали…

В глазах у него блеснула влага. Шофер замолчал и долго не сводил взгляда с темного окна. Под окном разворачивался грузовик, и Семо делал вид, что прислушивается к шуму машины.

— А через несколько лет, товарищ Георгиева, когда мне предложили вступить в партию, я написал старому, и он дал мне рекомендацию. А тут двадцатого декабря на обратном пути из Смоляна прочел я в газете, что наградили моего старика, орден ему дали. А мне все равно через Пловдив надо было ехать. Я и решился, завернул повидаться, потому и прогулял…

Третьим был Димитр Инджезов. Я сомневалась, вызывать его или самой поставить уважительную причину. Рука у него последнее время была в гипсе, и наброшенное на плечи пальто делало его похожим на старого солдата. Я испытывала неловкость, когда на одной из перемен все же пригласила его в учительскую.

Прогул «разрушитель» объяснил так:

— У меня причина особая, товарищ Георгиева. Судился я с братом и отсудил у него полдвора. Двадцать восьмого декабря ездил ограду ставить. Брат сердится, на что, говорит, тебе земля, когда ты столько лет живешь в городе? Именно поэтому, отвечаю. Другие покупают дачи, а мне к чему покупать, когда у меня на селе половина отцовского участка и я его полноправный наследник. А он: если тебе нужен летом чистый воздух, можешь пользоваться вторым этажом. Да, но мне нужна еще и земля, я работать на ней хочу, знать ее. Я сразу после суда и решил — поеду поставлю ограду, пока дело свежее, а потом объясню все товарищ Георгиевой, она женщина современная, должна понять.

До чего же странные сердца у нас, учителей! Даже ставя двойки и снижая оценки по поведению, мы надеемся, что в дальнейшем у наших учеников все будет в порядке, а ошибки, конечно же, будут совершать те, кого учили не мы, а другие. Эгоизм это или просто сознательно созданная иллюзия? Иллюзия, которая дает нам силы по пять раз в день рассказывать об условном наклонении или о страданиях Гамлета. И именно по этой моей иллюзии сейчас ударили тяжкие слова Димитра Инджезова. Я смотрела, как он удаляется по пустому коридору, и, если бы он был ребенком, непременно крикнула бы вслед: «Вернись!» Если б он был ребенком — маленьким, длиннолицым мальчиком, который еще не знает, что он — полноправный хозяин половины отцовского двора.

Самый короткий разговор был у меня с Костадином. Они с Филиппом курили в коридоре, а я торопилась на урок.

— У тебя есть справка?

— Нет…

— Причина?

Вальцовщик опустил глаза, и щеки его покраснели.

— Причина — в одном ямбольском селе, — весело сказал Филипп.

Еще один прогул перед самым концом полугодия совершил Мариан. Андреева предупредила меня, что эти прогулы — перед последним педсоветом — опаснее всего. И потому, увидев на доске фамилию Мариана, я рассердилась и взглянула на Ивана Дочева. Покачивая широкими плечами, шахтер двинулся ко мне. На его круглом лице появилась улыбка, почти незаметная, вся уместившаяся в уголках губ.

— Нет сегодня Мариана, — сказал шахтер и положил свои тяжелые руки на край кафедры. — Уехал в Софию, долг возвращать. Ту крупинку золотую.

И, притушив какое-то уже готовое вырваться неуместное слово, Иван Дочев рассказал мне о хитрой старой турчанке из их села, которую они еле уговорили продать четвертушку старинной золотой монеты.

19

Директор открыл педсовет длинной торжественной речью. Он говорил, не заглядывая в бумажки, и удивил меня способностью запоминать цифры.

— У тебя есть прогулы? — шепнула мне Веса Жикова.

— Только один, — так же шепотом ответила я. — Димитр Инджезов.

Педсовет затянулся до полуночи. Укрывшись в уголке за цветами, я слушала своих товарищей и думала о том, как велика и сложна жизнь нашего техникума и что все мы, тридцать два преподавателя, связаны друг с другом, словно люди, плывущие на одном корабле. И тут вдруг раздался голос Кирановой, не видной мне из-за колонны. С неискренней тревогой она спрашивала, правильно ли поступают некоторые молодые преподаватели, увлекаясь экспериментами на уроках и задавая сочинения на темы, которых нет ни в одной программе, например «Самый лучший человек из всех, кого я знаю».

— Кто предложил такую тему? — спросил кто-то.

В голове у меня зашумело. Выскочив из своего угла, я крикнула:

— Я.

Все повернулись ко мне. Только Киранова как ни в чем не бывало складывала рассыпанные перед ней листки бумаги. Дальше я слушала рассеянно. Запах сухой земли в горшках душил меня, и я хотела только одного, чтобы педсовет кончился как можно скорее.

Под конец уже усталый и охрипший директор прочел еще один циркуляр. Дирекция окружного музея требовала принять «решительные меры, чтобы предотвратить скапливание старинных монет в частных коллекциях некоторых преподавателей истории нашего округа, о чем уже получены сигналы».

Тодоров углубленно рассматривал линии у себя на ладони.

Как всегда после долгих заседаний, в коридоре сидели мужья преподавательниц, зашедшие за своими женами — как-никак возвращаться надо было по ночному городу. Они сидели на скамейке рядком, словно старые друзья, и Михаил весело болтал с мужем красивой математички и элегантным пожилым супругом Андреевой.

20

Антония появилась у нас в начале второго полугодия. Еще за несколько дней до приезда девушки директор вызвал меня к себе в кабинет. Примулы у него на подоконнике уже расцвели, и от их лиловых соцветий шел веселый живой аромат. За круглым столом сидел незнакомый мне человек в полупальто из грубого сукна, простота которого приятно смягчалась каракулевым воротником.

— Товарищ работает воспитателем во Враневской спецшколе, — представил его директор.

Я слышала об этой школе и даже совсем недавно читала очерк, в котором журналист тактично называл ее воспитанниц «девушками со сложной судьбой». Было ясно, зачем меня вызвали к директору. Я тут же представила такую девицу в своей мужской I «б» группе и решительно шагнула вперед, готовая защищаться до конца.

— Я приехал познакомиться, — протянул мне руку мужчина в полупальто. — Хотелось увидеть, кто будет у Антонии руководителем группы.

— Извините, что я вас прерываю, — вмешался директор, — но мне нужно ненадолго выйти. Побеседуйте, пожалуйста, сами.

О чем нам было говорить? Мы сидели по обе стороны круглого полированного столика и смотрели друг на друга.

— Я просил директора, чтобы он направил девушку в вашу группу, — начал воспитатель.

— Спасибо за доверие, — неопределенно ответила я. — А, впрочем, почему именно в мою?

— Потому, что для нее лучше быть у молодой преподавательницы.

Улыбка превратила татарские глаза на маленьком скуластом лице в блестящие черные щелочки.

— Не удивляйтесь, — сказал воспитатель. — Мне кажется, молодой женщине я гораздо легче сумею объяснить все, что касается Антонии.

— Вы всегда так провожаете девушек из Вранева?

Он не заметил моей иронии и печально покачал головой.

— Нет, в сентябре мы послали Антонию в софийский техникум с письмом, но оказалось, что этого мало. Через полгода девушка вернулась к нам, долго плакала и сказала, что ноги ее не будет в том техникуме.

— А что там случилось?

— Не сказала. Знаете, наши девушки по-своему очень горды. Такой болезненной гордости я больше нигде не встречал. После окончания школы некоторые присылают свои свадебные снимки. В дирекции есть уже целый альбом. Вы не можете себе представить, как они счастливы в своих свадебных нарядах… Но я больше вглядываюсь в лица парней, которые сняты рядом. Другие шлют нам вырезки из газет, где написано об их бригадах. Года три назад одна из бывших воспитанниц приехала к нам с ребенком. Во время семейной ссоры свекровь позволила себе намекнуть на ее прошлое. Муж, разумеется, тут же за ней примчался, но, надо вам сказать, в новой жизни наших девушек свекрови — это опасность номер два.

— А номер один? — спросила я, пораженная простой силой его рассказа.

Воспитатель обратил ко мне огоньки своих татарских глаз, а лежащие на острых коленях руки сплелись в большой единый кулак.

— Беда в том, — тихо сказал он, — что номер, один никто не в состоянии предусмотреть. Опасностью номер один может стать каждый из нас… Так же как каждый из нас хоть немного да виновен в том, что школа во Враневе до сих пор не закрыта.

— Если вину разделить на тысячу частей, она теряет свою тяжесть, а тот, кто виноват больше всего, чувствует себя невинным, — прервала я.

— Подождите! — вскинул голову воспитатель. — Я очень много думал над этим. К тринадцати годам нормальный человек не может успеть совершить все те поступки, с которыми приходят к нам некоторые девочки. В их возрасте такая вина… как бы вам объяснить, — такая вина — это, скорее, результат чужих грехов. И в первую очередь — родителей. Видите ли, встречаются люди, которые воображают, что если они вместо черного хлеба стали покупать своим детям белый или вместо обещанной губной гармоники купили аккордеон, то они в достаточной мере усилили свою заботу о детях.

— Кто родители у Антонии?

— Отец — гидроинженер, а мать — оперная певица. Несколько раз они к нам приезжали. Я с ними беседовал, и мне кажется, что отец из тех инженеров, которые способны застрелиться, если на построенной ими плотине появится трещина.

— А мать?

— Мать плакала и вытирала глаза кончиком платка, чтобы не испортить косметику, — гневно произнес враневский воспитатель и тут же смущенно взглянул на мои глаза.

— Пока мне все ясно, — сказала я. — Неясно только одно, почему вы настаиваете, чтобы девушка училась именно в моей группе, когда в техникуме есть столько опытных преподавателей?

— Ведь я же сказал вам, что преподавателю постарше я не мог бы рассказать об Антонии все. Просто не решился бы… У Антонии должен был быть ребенок…

Он шумно втянул в себя воздух и принялся расправлять кисти зеленого пушистого шарфа. Я следила за нервной игрой его пальцев и чувствовала, что его последние слова мучительно вливаются в меня, словно глотки перестоявшей воды.

— Да, и поэтому я сказал вам, что отныне в жизни девушки каждый из нас может стать опасностью номер один. Пусть бессознательно, пусть только нехорошей усмешкой или взглядом… И еще, мне кажется, вы понимаете, почему Антония не захотела вернуться в свой родной город.

— Вы спросили директора, на каком заводе можно найти место для девушки?

Воспитатель поднял глаза и благодарно улыбнулся. Теперь разговор наш пошел легко и просто, как между давно знакомыми людьми. «Работает кто-нибудь из ваших на заводе ферросплавов?» Он уже договорился о месте в заводском общежитии. «Ведь вы будете туда заходить? Комната девять».

Зазвенел телефон на директорском столе, мы вздрогнули. За разговором мы совсем забыли, где находимся. Я взяла трубку. Незнакомый голос попросил товарища директора, а если его нет, то не передам ли я товарищу директору, чтобы тот не искал задачник Ларичева, потому что у них он есть и Киранова принесет его к третьему уроку.

— Кто это говорит? — невежливо полюбопытствовала я.

— Киранов, — ответила пластмассовая трубка.

Я не удивилась. Задачник Ларичева — самое малое, чем стоит пожертвовать ввиду предстоящего в техникуме сокращения. А может, и я принимаю Антонию из-за этого? Нет! Я беру Антонию ради нее самой.

Воспитатель поднялся. Аккуратно расправил шарф, застегнулся на все пуговицы и протянул руку. Он был ниже меня, но как-то по-особому откидывал назад голову, и от этого глаза наши оказались на одном уровне.

— Вот еще о чем хочу я вас попросить, — произнес он, уже взявшись за ручку двери. — Скажите Антонии, что мы с вами знакомы по университету.

— Чтобы она мне больше доверяла? — засмеялась я.

— Думаю, это ей поможет не чувствовать себя вначале слишком одинокой, — серьезно объяснил воспитатель. — Зовут меня Георгий Неделчев, вы запомните?

— Сколько ей лет?

— Девятнадцать…

Мне было двадцать три…

Я решила до приезда Антонии поговорить с кем-нибудь из моей группы и вызвала Семо Влычкова и Филиппа. Я бессознательно повторяла враневского воспитателя — искала друзей, с помощью которых надеялась облегчить судьбу девушки. Конечно, всего я им не рассказала. Оба напряженно выслушали мой не слишком связный рассказ, и в глазах у них я видела отцовскую тревогу.

— Боюсь я за молодых, — откровенно сказал шофер.

— Спокойно! — поднял руку Филипп, словно мы были в шахте, где предательски трещат крепления.

В самых глубоких, самых потаенных уголках моего учительского сердца таилась отчаянная мечта, чтобы Антония хотя бы не оказалась красивой. И в первую минуту, увидев ее, я облегченно перевела дух. Девушка была высокой, худенькой, с прозрачной кожей, которая казалась смуглой от громадной копны кудрявых волос. Говорили мы с ней недолго, причем я очень старалась, чтобы в голосе у меня не было ни суровости, ни излишнего тепла. Антония оживилась только один раз — когда я упомянула, что еще с университета знаю ее воспитателя Георгия Неделчева.

— Правда? — засмеялась девушка.

Мне не доводилось еще встречать людей, которых бы так меняла улыбка. Лицо Антонии словно бы осветилось изнутри и стало по-настоящему красивым, красивым той смуглой прелестью, которая бывает у черешен, первыми созревающих на верхушке дерева. «Хоть бы ты пореже улыбалась в классе!» — подумала я, и сейчас мне стыдно даже вспомнить об этом.

Когда мы с ней появились на пороге класса, группа замерла и в воздухе словно пробежала искра.

Я позволила ей самой выбрать место. Антония осмотрела ряды парт и медленно двинулась к пустующей последней скамейке, где когда-то сидела инспекторша. Мои мужчины продолжали стоять и, не поворачивая голов, провожали девушку взглядами.

— Отныне у нас новая учащаяся, — заговорила я, чтобы прервать эту беспокойную тишину. — Антония Кирилова… — Девушка встрепенулась. — С завода ферросплавов.

— Я слышала, у тебя в группе есть девушка, — спустя несколько дней остановила меня Киранова. Держалась она просто и по-дружески, словно бы на педсовете не случилось ничего особенного. — Я готовлю весенний праздник поэзии, и мне нужен женский голос для декламации.

Я на мгновение представила себе Антонию на освещенной сцене и сотни людей, которые снизу будут с любопытством рассматривать ее лицо… А что, если кто-нибудь уже знал ее раньше?

— Ничем не могу помочь тебе, — решительно ответила я. — Девушка и без того отстала, и незачем ей сейчас отвлекаться.

Киранова пожала плечами.

— Твой отказ меня ничуть не удивляет. Его очень легко объяснить.

— Напротив, Киранова, очень трудно. И причины здесь совсем не те, о которых думаешь ты.

Весенний праздник поэзии прошел хорошо. Я только удивлялась, где наши ребята нашли время, чтобы выучить такие длинные стихотворения. Они читали их, побледнев от волнения, стиснув перед грудью черные кулаки. В нервом ряду трепетала Киранова, два или три раза я заметила, как она поглядывает, аплодирует ли директор.

21

Почему это человек раньше так слепо и настойчиво гнал от себя природу?! Может, он боялся ее так же, как нынче крестьянские дочки боятся стелить цветистые деревенские половики в своих новых городских квартирах. Каким образом приходит теперь весна в большие города, где она может угнездиться там, среди алюминия и асфальта, среди холодных бетонных коробок небоскребов? И откуда молоденькая секретарша, сидящая в звукоизолированном кабинете на тридцать восьмом этаже, узнаёт, что пришла весна?

У нас в городе первыми проснулись платаны. За несколько дней кора у них посветлела, а большие лиловые почки вспухли будущими листьями и цветами. Потом, в одно утро, у оград зазеленели острые верхушки травы, казалось, из согревшейся земли потихоньку выползают зеленые ежики. Не изменилась только река. Она все так же тащила через весь город черную отравленную воду и была похожа на старуху, для которой времена года уже не имеют никакого значения. «Будь это в моей власти, я бы директоров всех здешних заводов заставил отремонтировать очистительные установки за свой счет!» — встретив меня на мосту, сказал как-то инженер Харизанов.

Михаил принес мне вербу. Уже в дверях я почувствовала ее терпкий аромат. Вазы у рас не было, и он сунул ветки в молочную бутылку. Наверняка наломал в чьем-нибудь дворе; в цветочном магазине их бы аккуратно подрезали, а тут даже сквозь воду было видно, как упорно сопротивлялась его рукам упругая кора. Ночью, когда я проверяла контрольные работы, раздавалось тихое потрескивание. Это продолжали расти обманутые комнатным теплом почки.

Контрольные были написаны хорошо… Не будь это классной работой, я бы даже усомнилась. Теперь я знала почерк каждого: отдельные, одинокие буквы Костадина, мелкую клинопись Семо Влычкова. После двадцати лет почерк у человека уже не меняется, может измениться только содержание того, что он пишет, и это изменение — самая большая радость для педагога, преподающего болгарский язык. Сегодня я даже ни разу не очинила красный карандаш! — Рассказать бы об этом Михаилу, только вряд ли он поймет мое учительское счастье.

Последней оказалась работа Антонии. Девушка писала короткими правильными предложениями, но от бесчисленных хвостиков и закорючек, украшающих буквы, ее сочинение было похоже на те письма, которые деревенские девушки пишут солдатам. Может, все-таки как-нибудь в воскресенье зайти к ней в комнату номер девять? Боялась я только одного — что ответить, если Антония спросит, зачем я пришла в общежитие. Впрочем, я уже была там однажды. У входа восседала строгая старушка в очках, вязала коричневый носок, и все время, пока мы разговаривали, спицы не останавливались ни на миг.

— Наверху только Антония и Данче, остальных нет. Тебе кого надо?

— Одну из остальных, — поторопилась я отклонить ее услужливость.

— Может, ты кому из них сестра? — Старушка взглянула на меня с любопытством.

Я не ответила.

С улицы общежитие с его рядами светящихся окон было похоже на стоящий у перрона поезд. Под угловым окном нетерпеливо свистел какой-то парнишка. Вот так же прошлой весной свистел под моим окном Михаил. А ведь, в сущности, этот «сигнал» влюбленных их первое совместное достояние. Потом у них могут быть дом и вещи, еще через какое-то время — лучший дом и лучшие вещи, только «сигнал» останется таким же — простым и призывно юным и если не забудется, то всегда будет звучать для них как самая нежная песня. Может, они даже передадут его своим детям, и те будут насвистывать его, возвращаясь из школы с шестеркой, или мать вызовет им сына, чтоб спустился и помог ей внести наверх тяжелую сумку с продуктами… И так будет до тех пор, пока сын и какая-нибудь девушка с другой улицы не придумают себе новый, свой сигнал… А старый сигнал опять будет служить только двоим, потом — только одному… но это будет уже не сигнал, а воспоминание…

В пятницу на большой перемене Филипп вызвал меня из учительской. Сунул в дверь свой сивый чуб, кивнул и тут же скрылся. В коридоре меня ждали трое: он сам, Стоилчо Антов и Семо.

— Товарищ Георгиева, важное дело… — сходу начал Филипп.

Я испугалась. Когда нас, преподавателей, вызывают в коридор, в голову прежде всего приходит самое плохое.

— Товарищ Георгиева, мы в воскресенье Костадина женим, — скороговоркой выпалил шофер.

Ах вот что! Теперь можно было говорить спокойно. Впрочем, говорили они, шумно прерывая один другого, рассекая воздух руками. Преподаватели, проходившие мимо, удивленно оборачивались, стараясь угадать, что происходит.

Меня спросили, поеду ли я, и я ответила — да! Раз речь идет о Костадине, конечно же, да!

Даже вечером, когда я, рассказывая Михаилу о прошедшем дне, попыталась упорядочить наш разговор, он звучал у меня в ушах теми же тремя захлебывающимися голосами. «Костадин ее любит, с прошлого лета влюбился. Они в Велинграде познакомились, на курорте, и потом переписывались. Только наш Костадин возьми да и скажи девушке, что семья у него большая — и мать есть, и отец, и братья… все, мол, шахтерского рода» — это голос Семо Влычкова. Его прерывает. Филипп: «Душа человеческая…»

Человеческая душа…

Наверное, и с той своей ямбольской девушкой Костадин разговаривает, так же сплетая на груди пальцы, а на его узком светлом лице выступают красные пятна. Костадин — мой ученик, и я лучше всех знаю, что он не может лгать. Да он и не солгал — только высказал то, чего так жаждало его сердце.

«А ее мать, товарищ Георгиева, заставила дочку написать нашему: „Раз у тебя большая родня, так и приезжай за невестой со всей родней, чтоб, как поведешь ее из дому, все бы село видело да чтоб и я почувствовала, что родила дочку, вырастила, а теперь выдаю ее в хорошие люди“» — это торопливый озабоченный шепот плотника. А над всем звучит мудрый, всепонимающий голос Филиппа: «Душа человеческая»…

В воскресенье мы поехали.

Костадин все предоставил нам — делайте что хотите. Перед тем как сесть в машину, я взглянула на него: бледный, осунувшийся, невыспавшийся, светлые волосы, утратив свой ореховый блеск, расстроенно свисают на лоб. Откуда-то появилась жена Филиппа, схватила жениха за ворот и воткнула ему в петличку белое шелковое перышко. На каждой свадьбе нужна такая женщина, уверенная, сильная, затянутая в новое платье и умеющая негромко, но внушительно распоряжаться. Только она обычно догадывается захватить в клеенчатой сумке все те мелочи, которые придают свадьбе красочность и аромат, но о которых все остальные, как правило, забывают.

Поехали…

Впереди — «братья» из вальцовочного цеха. Оба на зеленых мотоциклах, у обоих черные усы, прижатые мотоциклетными очками. На задних сиденьях — их жены в голубых куртках и шлемах, а в колясках, с головой укрытые чехлами, копошились детишки.

За ними — четыре «москвича». Вот уже не знала, что в моей группе есть такие богачи… И когда только Филиппова жена успела привязать к антеннам белые платочки?

А сзади дочиста отмытый грузовик Семо Влычкова. Впрочем, позже выяснилось, что самым последним героически трясся на своем мопедике тот самый парнишка, над бровью которого в день, когда нашлась готовальня, появился пластырь.

Когда я состарюсь и каким-нибудь холодным вечером почувствую потребность вернуть хоть крохотный кусочек юности, в сердце мое, наверное, придут и воспоминания об этой весенней свадебной поездке. И я увижу напряженное лицо Димитра Инджезова над рулем, опущенное стекло «москвича», за которым бегут цветущие деревья: белые, розовые, опять белые, белые, опять розовые.

Над селом мы остановились. Только сейчас я заметила, что Антонии нет с нами. Мы умылись у трехтрубой чешмы, а жены «братьев»-вальцовщиков исчезли в кустах и через минуту вышли в одинаковых голубых платьях. Неизвестно откуда в руках у «братьев» оказались охотничьи ружья. Весной, когда цветут сады, выстрелы звучат совсем не так, как осенью или зимой, когда ружья гремят в руках охотников и несут смерть. Со стороны села тоже ответили выстрелами.

Важно и медленно спускались мы с холма. В машине, идущей перед нами, мелькала светлая голова Костадина, зажатого плечами двух его соседей. За его спиной по краю сиденья вытянулись две сплетенные руки. У моста нас встретил паренек на красном мотоцикле, сделал круг, гребя по асфальту замшевыми туфлями, и повернул к селу. Наши мотоциклы рванулись следом, из-под полотнищ колясок высунулись чернобровые девчоночьи головки.

Нас ждали. Нас узнали. Все окна были распахнуты в сторону сбегающей с холма дороги. По улицам торопились мужчины в новых фуражках, бодро семенили старушки, неся в руках зеленые сковородки, на донцах которых еще белели магазинные ярлычки.

У большого кирпичного дома мотоцикл развернулся, разогнал клаксоном стайку детишек и замер у самого крыльца.

— Эй, сват, выходи! Встречай! — громко крикнул Филипп, встав посреди широкого двора, высокий, седой, красивый.

И завертелось пестрое колесо свадьбы. Это была настоящая, веселая свадьба, где было все. И подарки — сорочки со стянутыми в узел рукавами и веревка с развешанным на ней приданым, была даже пшеница, перемешанная с конфетами и мелкими деньгами, которую жена Филиппа выгребала из своей клеенчатой сумки и высыпала на головы танцующих. Пришел и фотограф, но ему так и не удалось вместить всех в кадр, как ни усаживал он нас на высоком крыльце и как ни пятился на помятые цветочные грядки.

Через несколько дней Костадин показал нам эти фотографии. На них получились он с женой, Филипп и его строгая супруга, держащая на коленях клеенчатую сумку, кумовья и родители невесты. «Братья»-вальцовщики лежали впереди, посадив между собой смеющихся детей. Больше никого не было видно. Мы стояли на второй ступеньке, и всем нам фотограф срезал верхнюю половину туловища. Только на плечах Костадина остались лежать чьи-то большие сильные руки, и даже на снимке было видно, как они черны. Мы долго смеялись, пытаясь угадать, кому они принадлежат. Двадцать восемь мужчин было в группе, и у всех были такие руки.

22

На заводе ферросплавов есть обычай лить воду в карманы новичка, получившего первую зарплату.

Антония опоздала. А когда вошла, на ее красном плаще двумя одинаковыми кругами темнели мокрые карманы. Она принесла конфеты — лимонные дольки в сахаре. Я разрешила ей открыть коробку. Девушка неловко обошла ряды, и в классе тут же раздался хруст. Ее лицо, осененное густыми пушистыми волосами, было сковано смущеньем, и она в эту минуту напоминала красную птицу, готовую вспорхнуть, если кому-нибудь придет в голову хлопнуть в ладоши.

На следующий вечер конфеты принес Стоилчо Антов.

Плотник уезжал в Африку. До сих пор он даже не заикался ни о какой поездке: верно, ждал, когда паспорт окажется у него в кармане.

— Будем там по болгарскому проекту строить гражданский аэропорт, — важно заявил он. Это были слова уже из его новой жизни, и они как-то сразу отделили его от нас.

Я на несколько минут задержала урок и разрешила плотнику ответить всем, кто хотел узнать, где именно строится этот гражданский аэропорт, как велик он будет и какую машину привезет Стоилчо по возвращении — «фиат» или «опель-рекорд».

— «Таунус», — невозмутимо ответил плотник. — Белый «таунус», но вот что я решил: как только зальют взлетную полосу, выйду себе вечерком, возьму палочку да и распишусь, пока бетон не затвердеет; так вот и распишусь где-нибудь на краешке полосы, и, может, когда-нибудь мой сын, дай бог здоровья, прилетит туда, увидит мое имя и скажет: этот аэродром и отец мой строил.

Я смотрела на него и удивлялась своему волнению. А я-то думала, что хорошо знаю этого человека! «…потому что душа человеческая словно новый забой, и никогда не знаешь, где кончается чистый уголек, а откуда начинается мергель». Где я прочла это — в книге или в обстоятельном «показании» Филиппа?

После пятого урока плотник подошел ко мне попрощаться.

— Вы уж извините меня, ежели что…

— Что ты, что ты… — неопределенно ответила я.

— Я, как вернусь, опять приду в техникум.

— Доброго пути! — улыбнулась я и протянула руку.

— Куда это он собрался? — спросил меня старый инженер по горным машинам, когда Стоилчо Антов вышел.

— В Африку, строить гражданский аэропорт.

— Аф-ри-ка, — как бы про себя повторил старик. — Африка… — и высыпал на ладонь очередной спичечный коробок.

Наверное, я все-таки привыкла к Стоилчо Антову, потому что без его крупной фигуры, восседающей на первой парте, классная комната несколько дней казалась мне словно бы опустевшей. Подняв глаза от кафедры, я вместо его круглых голубых глаз видела перед собой весь ряд, который раньше жил, укрывшись за широкой спиной плотника… Похоже, это не слишком устраивало Ивана Дочева и Мариана. Но класс казался другим не только поэтому — гораздо больше значило для него присутствие Антонии.

По воскресеньям, пока я готовлю, Михаил усаживается в кухне на кушетку и читает мне журналы. Он сам это придумал и, похоже, очень доволен нововведением. Наверное, воображает, что таким образом помогает мне по хозяйству или по крайней мере отвлекает от кухонных запахов. Чего только он мне не читает! Об устройстве венкельных двигателей, о влиянии вибрации на рост растений. Статьи Михаил выбирает по своему вкусу, и эти воскресные чтения странно и непривычно вклиниваются в мою жизнь, так же, как странно и непривычно выглядит чертеж машины, вклеенный по ошибке в учебник грамматики. Но однажды Михаил прочел мне о магнитной воде. Я запомнила почти всю статью, потому что меня удивило, как это обыкновенная известковая вода, пропущенная через магнитные полюса, вдруг становится мягкой и не оставляет накипи на стенках котлов.

Вот об этой-то воде я и вспомнила однажды вечером, оглядывая свою группу с возвышения кафедры. И когда это в ней появилось столько белых рубашек? Я полистала журнал — вот уже несколько недель графа замечаний была пуста, и даже двоек по математике, почти не стало. Но больше всего меня удивила шестерка по химии у Мариана и белая рубашка Ивана Дочева.

Я диктовала правило о видах прилагательных, и перья авторучек резким скрипом догоняли мои слова. Сидя все еще на той же последней парте, писала Антония, закусив от старания губу. В темном облаке волос время от времени поблескивала заколка с тремя стеклянными звездочками. За ней из-под зеленых стволов висящих на степе ватников выглядывал уголок девичьего плаща, алый, яркий, как тюльпан.

Кроме магнитной воды, в группе у меня была еще одна новость — Костадин стал приходить на занятия в красивом голубом свитере ручной вязки…

23

В III «г» для классной работы я дала тему «Трагедия и величие Фауста». Фауста я боялась — думала, никто его не поймет. Но они поняли.

Дольше всего я просидела над тетрадкой женщины, работавшей у насоса на Шахте четыре. Я слышала, что она живет с дочкой. «И он мог оставить Маргариту с ребенком! Фауст здесь предстает перед нами подлым и бесчестным человеком. Ни один из его поступков не ужасает меня так, как этот».

— Знаешь, мне кажется, что я уже знаком с половиной твоих учеников, — сказал Михаил, выслушав несколько отрывков. — А когда же ты выберешься взглянуть на мой туннель?

— Хочешь, пойдем завтра утром?

Зеленый «газик», столько раз увозивший от меня Михаила, оказался симпатичной коробочкой с удобными сиденьями. Брезент, плещущий над нашими головами, напомнил мне о палатке в Галате. Молоденький шофер всю дорогу молчал, стараясь прикрыть спиной фотографии голых женщин, наклеенные на стекле панели.

— Тоже в вашем техникума учится, только болгарский у них ведет Киранова, — представил его Михаил, и у парнишки вспыхнули уши.

Смена еще не началась. На скамейках возле барака сидели мужчины. Стараясь разглядеть меня получше, они опустили сигареты, но, поняв, что я пришла с Михаилом, отводили взгляд. В раздевалке мне выдали сапоги и каску с лампочкой. Я пожалела, что на дощатых стенах барака не висело зеркала. Женщины перестанут быть женщинами, если новый головной убор, все равно какой, не вызовет у них желания посмотреть, как они в нем выглядят.

— Надвинь, надвинь поглубже! — сказал Михаил. — В туннеле вода льет дождем.

Мы шли между рельсами, и уже через несколько шагов по черепаховому панцирю каски застучали песчинки и редкие, но тяжелые капли. Я протянула руку и, сжав горячие пальцы Михаила, вздохнула. Влажный запах земных глубин, которым ватник заполнял нашу прихожую, сейчас охватил меня со всех сторон. Снопы света, идущие от ламп, становились все ярче, наконец остались только они одни, а мы исчезли во влажной тьме, превратившись в два колеблющихся огонька. Где-то впереди мигнул еще один желтый глаз, а за ним в глубине проскрежетало железо.

— Вагонетки, — спокойно сказал Михаил и всем телом прижал меня к холодной бетонной стене. Прошлой весной он вот так же обнимал меня у подъезда общежития, когда мы уже были женаты, но все еще должны были разлучаться по вечерам.

От громыхающих во тьме вагонеток несло запахом мокрой развороченной земли.

— Вот тут она нас мучила, та подземная вода. Помнишь, я тебе рассказывал? — Круг его лампы пошарил по своду и замер. Заблестели разбуженные светом капли.

Нас догоняли широкие торопливые шаги.

— Кто с тобой, товарищ Денишев? — спросил мужской голос, и свет лампы безжалостно остановился на моем лице. — У, черт, — сам себе ответил голос, — а я думал, это Христо, техник.

— Вот тебе и черт, — засмеялся Михаил. — Познакомься с моей женой.

Я протянула руку, коснулась толстого ватного рукава, спустилась по нему к чьим-то пальцам.

— Ты там не тяни руку каждому, — заметил потом Михаил. — На фронте забоя люди работают, и никто не будет бросать дело, чтобы из-за тебя вытирать руки.

Однако там, «на фронте», на меня вообще никто не обратил внимания. Все видели только одного Михаила. Его уже ждали, надо было определить новый поворот этой невидимой трехрадиусной кривой, которая вела туннель глубоко под улицами и домами города. Я стояла в сторонке и смотрела на отвесную, оборвавшую рельсы стену. За ней не было ничего. До той самой точки, где этот конец туннеля должен встретиться с идущим ему навстречу участком, туннель существовал только в расчетах Михаила. Тогда, в ту далекую ночь в гостинице, я не могла понять охватившую Михаила тревогу. Сейчас я поняла все.

Наверху, в бараке канцелярии, пахло застоявшимся табачным дымом. Михаил сварил мне кофе. Алюминиевый кофейничек был наш, и я обрадовалась ему, как старому знакомому.

— Ну, как тебе мое царство? — спросил Михаил.

— Подземное… — сказала я и постаралась улыбнуться.

Кто-то позвал Михаила. Без него барак казался еще более чуждым и неприглядным. Я выдвинула ящик стола, чтобы убрать вымытые чашки, и чуть не ахнула от неожиданности. Вот уж не предполагала, что мой Михаил так любит порядок. Карандаши лежали рядком в коробке из-под шоколадных конфет, там же маленькими розовыми кирпичиками были сложены четыре резинки. Даже испачканная тряпочка для вытирания рейсфедера была аккуратно свернута. Рядом с ней лежал рецепт… Над неровными латинскими строчками шла отчетливая надпись: «Михаил Денишев, инж., 26 лет». Флакончик я обнаружила в глубине ящика, чтобы не бросался в глаза. От таблеток неуролакса осталась половина. Хорошо, что Михаил не вошел в эту минуту. Не знаю, как бы он повел себя, застав меня склонившейся над его тайной. Я провела пальцами по флакону и положила на место. Когда Михаил вернулся, я, притворившись скучающей, рассеянно листала настольный календарь. Листала просто так, но он сам раскрылся на странице 29 мая.

— Оставь календарь, прошу тебя, — нервно сказал Михаил, выдергивая его у меня из рук.

Но я уже прочла — четким чертежным шрифтом на листке 29 мая было написано: «Сбойка туннеля».

В город я вернулась на старом шахтерском автобусе. Нарочно села на последнюю скамейку, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Все замкнулось в запутанный тягостный круг: у него есть от меня тайны, а моя тайна в том, что я их узнала. Прекрасная основа для совместной жизни!

Вечером, уходя в техникум, я положила ему руки на плечо и спросила:

— Скажи, в каких случаях принимают неуролакс?

— Ага, вот кто рылся у меня в столе, а я уже хотел было рассердиться на техника!

— Зачем тебе иметь от меня секреты?

— Ну какой это секрет, просто не хотелось тревожить тебя по пустякам!

Я впервые почувствовала, насколько по-разному могут воспринимать люди одни и те же явления. Даже если эти люди любят друг друга.

Я схватила плащ и выбежала на улицу.

В техникуме меня ожидала еще одна, последняя на этот день новость.

Антония бросила учебу.

Утром я первым делом отправилась в общежитие. Старушка за стеклянной дверью только что принялась набирать петли для нового вязанья. Я попросила ее оставить работу и позвать Антонию.

— А ее нет, — встревоженно объяснила старушка. — Ее прошлый день уволили с завода, она и ушла: общежитие-то заводское.

Завод ферросплавов находился за городом. У меня было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать все, что нужно было сказать директору, однако все это мне пришлось объяснять его секретарше.

— Вы не сердитесь, что я вас расспрашиваю, — наконец смягчилась та. — Сюда иной раз приходят люди с просто-напросто смешными просьбами.

— Тем лучше, значит, у вас веселая работа, — взорвалась я.

Женщина, не обращая внимания на мою вспыльчивость, подняла трубку внутреннего телефона. Несмотря на красивые ресницы, в глазах у нее была твердость и целеустремленность, как у тех, кто занимается спортивной стрельбой.

Директорский кабинет оказался очень скромным, простой красный ковер вносил в него какое-то уютное домашнее тепло. Больше всего меня удивил сам директор, молодой, может быть года на три-четыре старше Михаила. Обратила я внимание и на то, что он был в костюме, а не в чистенькой рабочей тужурке, как порой одеваются некоторые директора заводов, разжаловавшие свое мужское одеяние до уровня какого-то кабинетного халата.

Я рассказала ему почти всю жизнь Антонии. Директор слушал меня молча, время от времени запуская пальцы в густые каштановые волосы.

— Понимаю вас, — сказал он, — но и вы постарайтесь понять меня. В цехе «А» вступил в строй автоматический конвейер, и подсобных рабочих пришлось сократить. Некоторые из них уже учатся на курсах переквалификации…

— А других уже выселили из общежития, — гневно докончила я. — Да так выселили, что преподаватели не могут выяснить, куда они делись и где ночуют.

— Но она ведь могла остаться. Нужно было только взять у нас справку и не связываться с комендантом общежития.

— Нет! Девушки из Вранева горды по-своему, — прервала я и внушительно повторила все, что мне говорил Георгий Неделчев.

— Что же нам теперь делать? — с непритворным участием спросил директор. — Согласен, как раз эту девушку и не следовало бы увольнять, но она в цехе недавно, и люди ничего не знали о ее судьбе. Я мог бы позвонить на стекольный завод, там всегда нужны рабочие.

Он протянул руку к телефону, но я не сказала «да», и рука опустилась. Могла ли я сказать «да», если вообще не имела понятия, где сейчас Антония.

— Должен вам сказать, что при введении автоматики сокращения и перемещения рабочих неизбежны, и незачем это чрезмерно драматизировать, — уже тверже заговорил директор. — Как только вы решите, чем я могу вам помочь, звоните.

Мы кивнули друг другу через полированную ширину стола, и я вышла. Куда идти дальше, я не знала.

Первое известие принес Семо Влычков. Он встретил Антонию у гостиницы. Девушка сказала ему, что ищет работу и потому не ходит на занятия. «Я хотел дать ей взаймы десятку, товарищ Георгиева, но она не взяла».

Дежурная узнала меня и сразу же пропустила наверх. Узнали меня и уборщицы. Сейчас было их время — женщины громко переговаривались в длинных коридорах, то и дело выключая пылесосы, чтобы лучше слышать. Гостиница, пробудившись от своего беспокойного сна, уже опустела, и сквозь раскрытые двери освободившихся номеров виднелись горы смятых простынь, похожих на узлы, в которые упрятаны обрывки ночи.

За дверью сто семнадцатого номера шумела вода. Я постучала, но мне никто не открыл. Подождав, когда вода стихнет, я постучала еще раз.

— Кто там? — услышала я приглушенный голос Антонии.

— Открой, это я…

Она узнала меня. Ключ щелкнул в своем металлическом гнезде и повернулся прежде, чем я решила, какой тон мне взять — наступательный или ласково-оправдывающий.

Разговаривали мы, стоя на коврике возле четырех еще неоправленных кроватей.

— Ты почему заставляешь искать себя по всему городу?

Девушка искоса взглянула на меня, иронически приподняв брови.

— А почему, собственно, вы считаете, что должны за меня отвечать?

Я разозлилась, но в то же время ее слова подсказали мне то единственно нужное направление разговора, о котором я сразу не догадалась.

— Нет, это ты отвечаешь за меня, Антония!

Подобную тяжесть на нее наверняка взваливали впервые в жизни. Я заторопилась, чтобы не дать ей времени ее сбросить.

— Да, ответственна, потому что я преподаю всего несколько месяцев, и ты думаешь, мне легко докладывать на педсовете, что мои учащиеся бросают техникум, что группа моя тает… Тем более что вообще неизвестно, как будет со мной дальше.

И я рассказала ей все, не боясь, что она увидит меня слабой, растерянной, страшащейся увольнения. Антония молчала, опустив черноволосую голову, смущенная неожиданно открывшейся ей связью между ее поступками и моей судьбой.

Уходя, я взяла ее за локоть и тихо сказала:

— На машиностроительном заводе набирают работниц. Сегодня же вечером можешь перейти в их общежитие. Кроме того, я слышала, там формируется заводская волейбольная команда и им адски нужны девушки.

«Адски» — словечко из словаря Антонии, я употребила его нарочно. Девушка уловила мою филологическую хитрость и улыбнулась.

Вечером у меня не было занятий в моей группе, но на большой перемене я все-таки заглянула в приоткрытую дверь класса. У доски стояли Димитр Инджезов с Марианом и, ссорясь, решали задачу по геометрии. Сзади, из-под зеленых стволов ватников, выглядывал уголок девичьего плаща, алый и яркий, как тюльпан.

— Твоя красавица на экскурсию, что ли, ездила? — лукаво спросил меня старый преподаватель курса горных машин, когда я спустилась в учительскую.

— На экскурсию. — Я подхватила шутку. — Уж не прислала ли она вам открыточку?

— Ну, что ты. Если уж говорить об открытках, то первым их должен был бы получить тот парень, горноспасатель.

— Иван Дочев? — искренне поразилась я.

— Вот именно, — кивнул старый инженер и принялся развертывать свои бутерброды.

С дальнего конца стола меня подозвала красивая математичка.

— Слышала? Из химического кабинета исчез аккумулятор. Новехонький! А наша химичка и слышать не хочет о том, чтобы сообщить директору и вызвать милицию. Удивляюсь я этой женщине! Знаешь что она сказала? Пройдут, говорит, заводские соревнования по мотоциклетному спорту, и, если аккумулятора не окажется на месте, сообщим.

— Отличная гипотеза, — улыбнулась я в ответ на ее недоверчивый взгляд. — Да, я давно уже собираюсь задать тебе один вопрос…

Она заговорщически наклонилась ко мне.

— У тебя муж врач, спроси его, пожалуйста, в каких случаях прописывают неуролакс.

— А кто принимает неуролакс? — тут же заинтересовалась математичка.

— Один мой знакомый…

— Пожилой? — в голосе ее наряду с любопытством зазвучал профессиональный интерес докторской жены. — Хорошо. Принесу тебе подробные сведения о лекарстве.

После соревнований аккумулятор действительно вернулся на свое место.

Химичка позвала меня в кабинет, чтобы я сама в этом убедилась. В стеклянном шкафу, перед которым возбужденно шагала хозяйка кабинета, среди колб и спиртовок утомленный «спортсмен» отдыхал на том же месте, откуда начался его спортивный путь.

24

Могучим нерассчитанным движением Семо Влычков распахнул дверь да так и оставил ее незакрытой. Обвел невидящими глазами комнату и, словно не зная, на чем остановить взгляд, сказал, кривя от напряжения губы:

— Только что умер Костадин…

Журнал выскользнул у меня из рук, в наступившей тишине прошелестели страницы и сами собой захлопнулись. Услышанная вот так внезапно весть о смерти звучит особенно жестоко, и неподготовленное сознание отказывается ее воспринять, не соглашается с нею, словно надеясь, что страшные слова в конце концов обернутся чьей-то нелепой шуткой. Но шофер стоял перед нами, обводя всех мутными, блуждающими глазами, и незажженная сигарета прыгала у него в руке… Антония заплакала. Я слышала ее плач, но не видела ее лица, потому что все мы смотрели туда, на пустую парту, где еще вчера сидел Костадин Костадинов, белокурый взлохмаченный живой Костадин в красивом голубом свитере… и было просто невероятно, что стоящий рядом со мной шофер рассказывает о его гибели.

— В полсекунды, ребята, в полсекунды! Напарник у него новичок. Выронил металл, а наш бросился… оттолкнул того, спас, а сам не успел, металл упал ему вот сюда. — Шофер поднял руку к третьей пуговице на рубашке и забыл ее там.

Я вспомнила, как шипела на вальцах красная раскаленная змея. Как рабочие, насторожившись, ждали, когда в конце линии появится ее голова, хватали ее длинными клещами, и на одно короткое мгновение их тела опоясывала огненная дуга.

— Полсекунды, ребята, всего полсекунды! — стонал надо мной голос Семо. — Словно пуля резанула, и, пока его вытащили, рубашка уже задымилась. А когда я прибежал, не было уже нашего Костадина, увезли его на «скорой помощи», а зачем?.. Все вокруг стоят как потерянные, а тот, спасенный, сидит на цементе и плачет.

Я не могла оставаться в классе. Всем своим существом я чувствовала, что стоит мне взглянуть на парту Костадина, как внутри у меня что-то зазвенит и сорвется. Прижав к груди журнал, я выбежала из класса. Вслед мне неслись сдавленные всхлипы Антонии, это слезами девушки оплакивала смерть Костадина моя мужская I «б» группа.

На похороны я не пошла, только постояла у подъезда нового дома, где Костадин недавно дали квартиру, но так и не нашла в себе силы подняться по лестнице. Потолкавшись в толпе, я остановилась на тротуаре по другую сторону улицы. Не хотела я видеть Костадина и его русые волосы, расчесанные чужой рукой. Я хотела запомнить его в зеленой, шуршащей от каждого движения и вечно выдававшей его куртке, когда, опоздав на урок, он надеялся незаметно пробраться на свое место. В тени акации стоял пыльный грузовик с ямбольским номером, и сквозь щели кузова поблескивали ягоды черешен.

Я долго смотрела на них, чувствуя, что отныне любое воспоминание об этом тягостном дне обязательно вызовет в моей памяти эти алые, сочные, полные жизни ягоды, так весело отрицающие смерть.

Толпа у подъезда становилась все гуще, наверное, это была первая смерть в новом квартале. Детишки, привыкшие, что люди собираются вместе для веселья, сейчас, скопившись в скверике, поглядывали на толпу, не смея начать свои игры.

Откуда-то появился Семо. Я подозвала его и попросила показать человека, из-за которого погиб Костадин.

Плотный, мускулистый паренек прошел совсем рядом с нами. Рыжая щетина на небритых щеках поблескивала, словно кусочки медной проволоки, а все его круглое лицо и серые глаза дымились безысходной, гнетущей скорбью.

Ради каждого из нас когда-то погиб человек. Погиб на войне или в восстании, но мы не знаем его, потому что были тогда детьми или вообще не родились, а пока выросли, время возвысило эту смерть настолько, что она стала для нас и святой историей и долгом — ведь для того павшего бойца именно мы были воплощением его мечты, воплощением его будущего. Но как жить, если вчера, только вчера из-за тебя погиб другой человек, и ты дружил с ним, закуривал из его пачки и знал, какое имя тот выбрал для своего еще не родившегося ребенка.

Паренек ушел, черная лента перетянула его рукав, не давая ему наполниться ветром. Какой-то старик прибивал некролог к потрескавшейся коре акации. И некролог я тоже не хотела видеть. Эту же самую улыбающуюся фотографию девять месяцев назад я вклеила в студенческую карточку Костадина.

— Семо, я уйду, — тихо сказала я.

Шофер взглянул на меня невыспавшимися глазами, но не спросил почему.

Я сберегла те листочки, никому не отдала. «Самый лучший человек из тех, кого я знаю…» Что тогда написал Костадин? И я заторопилась домой. Там у меня в шкафу среди прочих бумаг сохранился кусочек мысли моего молчаливого ученика, несколько написанных его рукой строчек, которые, может быть, объяснят мне его жизнь и его смерть.

Когда человеку впервые приходит мысль о смерти? Наверное, не в те далекие детские годы, когда он ниточной петлей отсекает головку майскому жуку, насаживает на иголку бабочек или до тех пор сжимает в кулачке выпавшего из гнезда птенца, пока не заглохнет чудесный пульсирующий механизм птичьего сердечка. Нет, все это еще не смерть, даже не познание смерти — это всего лишь игра, жестокая игра, при помощи которой маленький человек знакомится с природой.

Нас, детей, смерть сначала удивляет. Так удивляло внезапное исчезновение бабушки, которая по утрам приносила молоко, оставляя за дверью полные бутылки. Два-три дня молока не было, а потом как-нибудь утром появлялся неизвестный тихий человек со знакомым бидоном и объяснял, что он сын той бабушки. И, сделав несколько пустых оборотов, снова начинало вертеться колесо дней, огромных долгих дней, которым в те детские годы не грозил никакой закат. Потом мрачная правда смерти делала еще один шаг к нашим сердцам. Умирал любимый артист. Мы никогда не встречались с ним, потому что жил он в далеком городе или в еще более далекой стране, и наше чувство было не столько любовью, сколько потребностью восхищаться красотой. Но и это еще не было познанием смерти. Если мы не помним тепло рук человека, если не слышим, как звучит его голос, звучит только для нас, мы можем долго грустить о нем и помнить, но наша печаль остается слишком разлитой и общей, лишенной тех тонких-тонких корней, которые навсегда врастают в сердце и мешают времени вырвать ее оттуда. И может быть, впервые мы по-настоящему чувствуем смерть, лишь когда она отнимает у нас того, кто жил рядом с нами, родного, близкого человека со всеми его достоинствами, которые мы снова и снова будем вспоминать с горестной скорбью, и всеми его недостатками, которые, даже побледнев от времени, будут придавать правдивость и жизненную достоверность нашим воспоминаниям.

Я разложила сочинения на столе и сразу же наткнулась на листок Костадина. «…Один и тот же человек может быть когда хорошим, а когда и плохим. Все дело в том, чего хотят от него другие и на какой странице раскрыли его душу».

25

Директор собрал нас и заявил:

— Обращаюсь ко всем, и прежде всего к некоторым товарищам. Этой весной я буду строго проверять заявления с просьбой об отпуске для постройки дома. Хочу предупредить, что прошлогодних историй в этом году я на допущу.

Насчет «прошлогодних историй» меня просветила красивая математичка, когда мы вместе возвращались из техникума. Потом, извинившись за рассеянность, она рассказала о показаниях к употреблению таблеток неуролакс.

— Их принимают при нервном возбуждении, перед выходом на сцену, перед экзаменами.

Да, или перед сбойкой туннеля.

Первым отпуск для постройки дома попросил у меня Димитр Инджезов. В правом верхнем углу заявления я написала: «Разрешаю на три дня».

— Хватит, — довольно вздохнул он. — Как раз закончим фундамент.

Потом заявлении стало уже четыре. Написаны они были слово в слово; похоже, кто-нибудь со старших курсов дал моим «первоклашкам» образец.

— Четыре — это ничего, — успокоила меня Андреева, — я уже подписала восемь.

— А как я буду знать, что в эти дни они действительно закладывали фундамент? Не могу же я требовать, чтобы мне предъявляли разрешение на постройку?

— Да нет, достаточно будет потом взглянуть на их руки, — спокойно проговорила старая учительница.

Вечером в прихожей меня встретил голос Михаила!

— Тебе открытка из-за границы. Жду объяснений.

Открытка была от Стоилчо Антова. Три верблюда среди желтых песков, а над ними безоблачное синее небо. «Привет от жаркой Африки, — написал на обороте плотник, — а больше всего от меня. Прошу заверить мой табель за первое полугодие и перевести меня на заочное отделение».

Адрес был написан по-французски старательно вырисованными печатными буквами.

— Это от моего бывшего ученика, — сказала я, — помнишь плотника, который осенью вместе с сыном полировал перила у нас на лестнице?

— Конечно, — лукаво ответил Михаил, — тот самый, который однажды в воскресенье явился к тебе с ореховой морилкой?

— Ты что, подслушивал? — возмутилась я.

— Нет, просто из-за двери все слышно, но я, между прочим, не говорил, что у тебя есть от меня секреты.

— Какие же это секреты? Просто умолчание. Ты же ведь до сих пор молчишь, что сбойка туннеля должна произойти двадцать девятого мая.

Лицо Михаила внезапно напряглось и стало чужим.

— Вот именно, двадцать девятого мая. Ты отлично осведомлена, но неужели ты думаешь, что твоя осведомленность чему-нибудь поможет?

— Да, — сказала я. — По крайней мере утром двадцать девятого, уходя на работу, тебе не нужно будет притворяться веселым.

— А тебе очень хочется видеть, как я не смогу завязать ботинок, потому что руки у меня будут трястись от страха?

В голосе Михаила незнакомо сверкнули острые лезвия, впились в мягкую оболочку его прежних слов и сорвали ее. Михаил защищал свою гордость от всех, даже от меня. Вот она, самая характерная и самая болезненная черта человека, с которым мне предстоит прожить всю жизнь. Что ж, придется иметь это в виду и, когда потребуется, незаметно гасить ее или терпеливо лечить. Я подошла к Михаилу и положила ладони ему на грудь под расстегнутый ворот рубашки:

— Зачем ты шутишь? Разве я могу представить тебя испуганным? Просто мне хочется, чтобы мы всегда оставались естественными.

Мы проговорили с ним допоздна.

Починенный телевизор соседей беспрепятственно познакомил нас сквозь тонкую стену со всей своей программой, успокоил слушателей насчет завтрашней погоды, которая опять будет солнечной с незначительной облачностью, объявил, что повторение урока английского языка начнется завтра в десять часов утра, пожелал всем спокойной ночи и замолк. Немного спустя, услышав ровное дыхание Михаила, я набросила на плечи кофточку и вернулась на кухню проверять классные работы. Сейчас меня удивил Мариан. У мальчика изменился даже почерк. Я заглянула в конец тетради. На последней странице ученики по моему требованию записывали план сочинения, и часто эти планы помогали мне отчетливее увидеть новое, разбуженное движение их мысли. Под десятью пунктами плана Мариан, вероятно обдумывая, с чего начать следующую строчку, нарисовал два пикирующих самолета. Он и Филипп получили по шестерке. Тетради Антонии и Ивана Дочева лежали рядом. Я вспомнила, что еще до звонка горноспасатель угловатым движением положил их на кучку лежащих на кафедре тетрадей. Вот уже неделя, как он сидел на одной парте с девушкой, и я не знала, радоваться ли мне этому или бояться. Оба получили по четверке с плюсом. Они выбрали одинаковые темы, но было видно, что достоинство шахтера ни разу не позволило ему заглянуть в тетрадь Антонии. Только одному из всей группы пришлось поставить двойку. Может случиться, что осенью ему придется сдавать дополнительный экзамен. Если меня к тому времени сократят, то осенью Андреева или Киранова смогут решить его судьбу более уступчиво. Последнее время я все чаще думала о сокращении. В течение года я не вспоминала о нем целыми месяцами, и хорошо, что это было так.

За окном, в темной весенней ночи, маневрировали поезда, выбирая себе рельсы на следующий день. Из раскрытой балконной двери тянуло запахом молодой тополиной листвы, которую то и дело обдавали клубы дыма.

Утром меня разбудил телефон.

— Тебя, — протянул мне трубку Михаил. — Женский голос.

Звонила Антония. Вероятно, из какой-нибудь городской будки с выбитыми стеклами, потому что было слышно, как рядом проносятся грузовики и покрикивает продавец воздушной кукурузы. Девушка извинялась, что беспокоит меня так рано, и спросила, можно ли ей зайти к нам.

— На десять минут… Хочу посоветоваться… очень важный вопрос.

— Приходи, немедленно приходи, Антония! — ответила я.

— Очередная воскресная консультация? — сонным голосом осведомился Михаил.

Не успела я застегнуть платье, как тихий и неуверенный звонок вызвал меня в прихожую. На пороге стояла Антония. Даже при свете слабой лампочки было видно, как она бледна. Маленькая холодная ладошка дрогнула у меня в руке, и девушка позволила отвести себя в комнату. Она примостилась на самом краешке кресла, словно бы желая уверить меня в краткости своего раннего визита. Другие ученики тоже иногда приходили по воскресеньям, и меня всегда волновал первый, откровенно любопытный взгляд, которым они с самого порога окидывали комнату. У меня было ощущение, что я впускаю их прямо в свою жизнь, что даже заглавия стоящих в шкафу книг раскрывают им мою душу, а выбор глиняных фигурок и картин меняет или дополняет их представление обо мне. Сильнее всего я волновалась, когда знакомила своих учеников с Михаилом, и страшно радовалась, что он им нравится. Однако Антония даже не взглянула на комнату. Вопрос, с которым она пришла, жег ее, и бедняжка, видно, собирала последние силы, чтобы его высказать.

— Я ненадолго. Вы извините, что так рано…

Ее темные волосы были расчесаны только спереди и явно наспех. Спутанное облако на затылке лучше всяких объяснений свидетельствовало о бессонной ночи, о ее напрасных попытках распутать узел этого великого вопроса и о том, что под утро в предрассветном сумраке она вдруг почувствовала себя отчаянно одинокой и решилась позвонить мне.

— Вы ведь знаете нашего воспитателя Георгия Неделчева?

— Еще с университета.

— Он, когда приезжал, рассказал вам обо мне все?

Если бы я знала, что сейчас окажется для Антонии спасительным — отрицание или откровенное «да»!

— Пожалуйста, скажите мне правду, — девушка настойчиво смотрела на меня, и ее глаза, обведенные синими, тоскливыми кругами, заблестели.

— Да, — кивнула я после короткой паузы, чувствуя, как все во мне дрожит, будто стрелка весов, дрожит и сопротивляется этому ответу.

Она была готова к удару и слегка наклонила голову, словно для того, чтобы ослабить его силу.

— Даже и… о том?

— Да, Антония.

— А как, по-вашему, почему он решил вам рассказать об этом?

Было ясно: как бы я ни ответила, в моих словах будет заключена частица ответа на тот больной вопрос, который привел сюда девушку.

— Потому что я твоя учительница, Антония, и потому что я не могла бы ничем помочь тебе, если бы не знала всего, что ты пережила до того, как стала моей ученицей. И потом, нам ведь еще целых четыре года предстоит быть вместе.

Девушка дрогнула, пальцы ее изо всех сил сжали подлокотники кресла.

— В таком случае, наверное, еще нужнее, чтобы вы знали все-все?

Понятно… Антония влюблена и хочет, чтобы я помогла ей распутать сложное сплетение ее прошлого с теперешней любовью.

— Он по-настоящему любит тебя, Антония? — тихо спросила я.

— Мне кажется, да, — так же тихо ответила она, ничуть не удивившись моему прямому вопросу. — Вы его знаете.

— Знаю, Антония.

— А я… должна ему рассказать… о том? — внезапно выкрикнула девушка, и крик этот словно выдернул пружину, до сих пор поддерживавшую ее тело. Оставшись без опоры, девушка бессильно откинулась на спинку кресла, сжала ладонями виски и замерла в ожидании.

Меня охватило вполне определенное ощущение: я хирург, которому вот сейчас, сию минуту предстоит произвести операцию на сердце, и у меня нет времени ни подумать, ни выкурить сигарету.

— Послушай, — медленно начала я, чтобы выиграть хотя бы секунду, — знаешь, как я обрадовалась, когда увидела, что Иван Дочев пересел на твою парту?

Девичьи ресницы дрогнули.

— Мне кажется, ты должна рассказать ему все, Антония. И… о том тоже.

Она быстро взглянула на меня. В глазах у нее горело темное пламя отчаяния. Какое я имела право говорить ей такие вещи? Сможет ли она, охваченная безысходной скорбью, понять меня, если я попробую объяснить, что, начавшись со лжи, вся ее дальнейшая жизнь станет мукой, а любовь выродится в страх и раболепную покорность?

— Скажи ему правду, Антония, скажи теперь, и это будет единственным вашим разговором о прошлом. А если промолчишь, прошлое рано или поздно встанет между вами и вечно будет разделять вас, даже любовь твоя может стать неискренней.

— А если он меня бросит? — глухо спросила девушка.

— Не знаю… Если бросит, тогда, мне кажется, лучше, чтобы это произошло сейчас. — Я понимала, что говорю жестокие вещи и что каждое мое слово ранит Антонию, но иначе я не могла. Хотелось спасти эту девушку от нечистого шепота, который через какое-то время мог бы отравить ее жизнь. От того самого злорадного шепота на лестничных площадках, что так безнаказанно расследует тайны людских неудач и усыновленных детей.

— Ты хороший человек, Антония. Если Иван узнал уже твое сердце, он, может быть, будет долго страдать, но от тебя не уйдет. Потому что, поверь, ты действительно самая хорошая из всех девушек, которые учатся у нас в техникуме.

Она опустила голову и беззвучно заплакала, терзая лежащий на коленях голубой платочек. На безымянном пальце поблескивало бронзовое колечко с прозрачным камешком из простого стекла.

— Пойду сварю кофе, — поднялась я, почувствовав, что ей ненадолго нужно остаться одной.

Когда я вернулась с чашками, Антония сидела на том же месте, но глаза у нее уже были сухие.

— Когда-то моя бабушка гадала на кофейной гуще. — Она печально улыбнулась. — Интересно, что бы они нагадала мне сейчас.

Я заглянула в ее чашку и очень серьезно сказала:

— Она сообщила бы, что, во-первых, за классную работу ты получила четыре с плюсом, что, во-вторых, молодая темноволосая дама только что пригласила тебя обедать, хотя пока у нее ничего к обеду нет и сама она понятия не имеет, чем будет тебя угощать.

— Нет, нет… спасибо, я пойду, — смущенно сказала Антония. — Я только попрошу у вас стакан воды.

Девушка ушла, и после нее в комнате осталась пустая солнечная тишина. Стеклянная дверь спальни тихонько открылась, Михаил остановился за моим креслом.

— Ты опять все слышал? — с усталой иронией спросила я.

— Слышал, — признался Михаил и поцеловал мои закрытые глаза.

26

— Велено на большой перемене всем спуститься в учительскую, — сказала мне Киранова. — Директор будет раздавать ленты на завтра.

— Какие ленты? — удивилась я.

— Ах, верно, ты ведь еще не знакома со здешними порядками. Каждый год перед праздником славянской письменности у нас составляется список тех, кому должна быть выдана лента с надписью «отличник». Для этого вчера директор и собирал журналы. Впрочем, я видела список — на твою группу приходятся две ленты. У меня четыре, — с притворным безразличием добавила она. — А у Андреевой, представь себе, целых семь.

— Я слышала, что у нее действительно хорошая группа, — прервала я.

— Это верно, — тактично отступила Киранова. — Но я никогда не соглашусь с ее «гуманизмом», который только распускает учеников, приучает их считать всех остальных преподавателей придирами и педантами. Подобный гуманизм, по-моему, вообще вреден в современной школе.

До сих пор тень предстоящего сокращения только скользила надо мной, теперь я впервые осязаемо почувствовала ее враждебный холод. Интересно, что Киранова говорила Андреевой обо мне?

Директор превратил раздачу лент в маленький школьный праздник. Он по одному вызывал руководителей групп, вручал им шуршащие полосы бумаги и торжественно пожимал руку. На его светлом, хорошо выбритом лице было видно настоящее волнение. Человек этот поистине умел создавать ритуалы и отдавался им всей душой. Очень скоро я убедилась в искренности его волнения, когда мне пришлось вручать ленты Филиппу и Мариану.

Группа затихла. Я вызвала обоих к доске и подняла ленты над открытым журналом, не зная, с чего начать. В такие минуты в моем измученном мозгу коварнейшим образом бесчинствует легковесный словарь шаблона. Я еле удержалась, чтобы не сказать: «За отличные успехи руководство техникума, в связи с завтрашним праздником…»

Мальчик и пожилой мужчина смущенно переминались у кафедры. Я молча протянула им ленты и, как это десять минут назад сделал директор, неожиданно для себя самой горячо пожала им руки.

Мариан двумя пальцами взял ленту за кончик плодожил на парту, а Филипп старательно свернул ее и спрятал в свой кожаный портфель. Острые складки ленты получились даже на фотографии, которую мы сделали на следующий день на демонстрации. Утро было солнечным, и снимок вышел очень отчетливым: вся наша группа, я в центре, по обе стороны от меня Мариан и Филипп с лентами через плечо, а в первом ряду, прижавшись к белому платью Антонии, улыбалась младшая дочурка Семо Влычкова. Объектив случайно поймал и стоявшего сбоку старого инженера по горным машинам, как раз тогда, когда он украдкой поглядывал на кичливую участницу хора в красочном фракийском наряде. Этот же снимок помог мне узнать еще кое-что, не замеченное во время демонстрации, потому что тогда Киранова совсем сбила меня с толку. Она подняла настоящую панику по поводу того, кто из преподавательниц будет ассистировать директору во время торжественного марша перед трибуной. Я обнаружила также, что из-под отворотов черных пиджаков Филиппа и Семо Влычкова выглядывают золотистые краешки орденов и… что Антония и Иван стоят рядом. Но радость моя по этому поводу оказалась преждевременной.

Когда в понедельник я открыла дверь моего класса, то, не успев еще дойти по скрипучему паркету до кафедры, поняла — случилось то, чего я больше всего опасалась: шахтер оставил парту Антонин и мрачный, как замурованное окно, опять сидел с Марианом.

Прежде всего я взглянула на девушку. До конца своих дней не перестала бы я проклинать себя, если б увидела в ее глазах обвинение, но черные зеницы горели только скорбью и обидой. Через силу я спросила одного ученика — парнишка хотел исправить тройку, — но я так рассеянно слушала его ответ, что, не желая быть несправедливой, пообещала вызвать его еще раз. Потом наскоро объяснила урок и, не дожидаясь звонка, вышла.

В коридоре уборщица возила по длинному полу мокрой тряпкой и чуть слышно мурлыкала себе под нос. Из-под ее косынки торчала красная гвоздика, ритмично подскакивающая при каждом движении. Я представила себе, как, наверное, приятно чувствовать на щеке нежное прикосновение лепестков.

— Что смотришь, Георгиева? Можно подумать, завидуешь мне! — Наконец заметила меня женщина, сунула руки в карманы синего халата и засмеялась, довольная своей шуткой.

Я и правда завидовала ей. Завидовала свежему влажному запаху мозаичного пола, прикосновению лепестков гвоздики, тому, что никто не возлагает на нее тяжкой ответственности за чью-то судьбу.

— Вот я и говорю, Георгиева, нет чтоб кто-нибудь пришел позавидовать мне пятнадцатого, когда зарплату выдают, — лукаво закончила женщина, сводя все на свете различия к своим простым и бесхитростным величинам.

Я пошла было дальше, но голос уборщицы предупредил меня:

— Не ходи в учительскую, там ваша инспекторша приехала, а звонка-то еще не было.

Я знала, зачем она приехала. Надо было помочь директору, который накануне признался Кирановой, что для него предстоящее сокращение — весы с четырьмя чашками, не с тремя, а именно с четырьмя: на трех мы, а на четвертой его совесть. Сравнение мне понравилось, хорошо если б так оно и было на самом деле.

В начале года мне казалось: когда придет этот час, я скажу, что добровольно оставляю техникум и перейду в обычную школу, к детям. Но с тех пор жизнь моя настолько сплелась с жизнью двадцати семи мужчин и одной девушки из I «б» группы, с гибелью Костадина, что уйти сейчас для меня все равно, что вытянуть нитку из крепко скрученной конопляной веревки.

— Добрый вечер. У вас «окно»? — заставил меня очнуться полузабытый голос стоявшей у буфета инспекторши.

Глупо было, имея «окно», расхаживать по техникуму с журналом под мышкой, но она вежливо предоставляла мне возможность вывернуться.

И, стоя на узеньком балконе, в аромате цветущих акаций, я рассказала ей об Антонии. Просто не могла говорить ни о чем другом. Обиженные скорбные глаза девушки горели передо мной, до встречи с Михаилом было еще очень далеко, и вообще я попросту не смогла бы вести остальные уроки, если б немедленно не рассказала кому-нибудь об Антонии и о совете, которым я, может быть, разбила ей жизнь.

Инспекторша слушала меня, опустив голову, и, когда я кончила, коснулась рукой моих пальцев и легонько их сжала. Я вспомнила свое давнее обещание и объяснила, почему тогда, в ее первое посещение, я вызвала парнишку, который получил тройку.

Вечером мы возвращались домой вместе с красивой математичкой. Думая о другом, я не очень прислушивалась к ее словам и лишь время от времени, чтобы не выдать себя, кивала, уловив вопросительную паузу.

— Почему бы тебе не воспользоваться случаем? — повторила она.

Я не слышала, о каком случае шла речь, и виновато попросила пояснения.

— Если вдруг станет известно, что ты ждешь ребенка, сокращение автоматически тебя минует, — таинственным шепотом объяснила математичка и, ободренная моим молчанием, продолжала: — Представляешь, каким ударом это будет для тех двух?

Удар?.. Связанная с еще не родившимся человеком, эта фраза показалась мне смешной и нелепой.

— Чего ты улыбаешься? — возмущенно остановилась математичка. — Я говорю серьезно.

— Сожалею, — ответила я, — но наш ребенок, по-видимому, родится несколько позже.

Я взглянула вверх. Окна наши светились, а на балконе вспыхивал огонек сигареты. За всеми своими заботами я начисто забыла о том, что завтра — двадцать девятое мая.

Утром я приготовила ему кофе с молоком, но рудничный «газик» прибыл раньше обычного, и Михаил не успел допить чашку. Я не вышла проводить его на лестницу, только пожала ему руку и попросила на обратном пути купить хлеба. Мне хотелось, чтобы это утро ничем не отличалось от остальных.

— Как только поднимусь наверх после сбойки, позвоню, — сказал Михаил вместо «до свидания».

Целый день я находила себе работу поближе к безмолвному, словно онемевшему, телефону. Стоило мне уйти в кухню, как я тут же явственно слышала звонок и, обманутая, бросалась назад. Но телефон молчал. В конце концов от непрерывного ожидания в ушах, у меня начался такой трезвон, что я всерьез испугалась, что не услышу, если он действительно позвонит. Я представляла себе, как именно в эту минуту встречаются оба участка туннеля, разделяющая их стена становится все тоньше и в ней вдруг показывается блестящее острие кирки, а кто-то в темноте уже обнимает Михаила и трется небритой щекой о его лицо и как Михаил вырывается из его рук, бежит назад между рельсами и, в своей сколоченной из досок канцелярии стоя, грязным пальцем набирает номер нашего телефона. Или как в это самое время выясняется, что обе части туннеля разошлись в огромной темной толще земли, словно кротовьи ходы, и созвездие шахтерских лампочек гневно ищет лицо Михаила…

До шести часов телефон так и не зазвонил. Даже запирая дверь, я прислушивалась, но в квартире царила холодная, безжизненная тишина, которая мгновенно заполняет каждый оставленный людьми дом.

До сих пор я не могу вспомнить, кого я в этот день вызывала, с кем разговаривала во время перемен, но зато в память мою вполне отчетливо врезалось, как к концу третьего урока дверь класса тихонько отворилась и уборщица поманила меня влажным пальцем.

— Твой-то, Георгиева, только что звонил в канцелярию.

Я шагнула к ней, чтобы ее слова еще быстрее пробежали это маленькое расстояние.

— Позвонил и велел тебе сообщить, что с туннелем все в порядке.

Вероятно, мое лицо подсказало женщине, какой важности весть она мне принесла.

— Я сразу поняла, что это очень важно, — довольно зачастила та, — и говорю кассирше, чего там ждать перемены, пойду-ка я сейчас да и успокою человека.

До конца уроков я поставила целых четыре пятерки. Такой урожай мог грозить мне опасными последствиями, но сокращение вообще выскочило у меня из головы. Я была счастлива и не хотела никого огорчать.

В теплоте ночи чувствовалось первое дыхание лета.

Я шла по улице, и меня обгоняли мои взрослые ученики, торопившиеся кто на автобус, а кто и на рудник. Где-то за спиной заурчал остывший грузовик Семо Влычкова; вздув рубашку, промчался на мопеде парнишка, получивший когда-то тройку на инспекторском уроке. Прошла Антония, и ее белая блузка долго светилась в темноте. Под большой акацией Мариан и Иван Дочев остановились прикурить у Димитра Инджезова, и в кратком свете спички мне показалось, что Иван обернулся в сторону девушки. Тяжело шагая, догнал меня Филипп, из его незакрытого портфеля торчали две буханки хлеба.

Через несколько дней все решится…

Директор и инспектор по болгарскому языку вызовут нас в кабинет, и в сентябре одной из трех уже не придется возвращаться домой теплой осенней ночью и кивать обгоняющим ее ученикам.

Одной из трех. И может быть, мне…

Неужели никогда больше не войду я в класс моей группы, никогда не обдаст меня запахом горячего железа, влажного угля, бензина? Я остановилась и оглянулась. Окна техникума светились. Я полюбила это здание, его большую жизнь и знаю, что всякий раз, когда я, уже чужая, буду проходить мимо, сердце у меня будет сжиматься…

Впрочем, если разобраться, что я сделала для того, чтобы именно меня оставили в техникуме? В эту ночь мне предстояло обдумать все, весь мой первый учебный год — от начала и до конца…

Владимир Зарев

ПРОЦЕСС

Владимир Зарев. ПРОЦЕСЪТ. София, 1973.

Перевод Н. Зяягиной.

1

А по вопросу, ради обсуждения которого мы собрались, скажу:

не уничтожайте искушения, ибо сделаете подвиг спасения весьма легким.

Елин Пелин

Андрей улыбался… От его бледного лица веяло свежестью и ароматом хвои. Я видела свет в его темных глазах, которые словно бы расширило беспокойство и ощущение вины. Его зрачки напоминали зернышки исчерна-коричневого кофе и, казалось, источали тот же аромат кофе. Руки, как всегда, были расслаблены и уверенны…

Андрей мне нравился, но в его присутствии я испытывала какое-то непонятное чувство жалости к самой себе. Порой мне казалось, будто что-то в нем не так, — то глаза слишком колючие, то рубашки чрезмерно яркие, то талия очень уж тонкая. Я надеялась, что Андрей устанет быть таким, каков есть. Я знаю его почти десять лет, и, быть может, как раз в этом и заключается главная причина того, что я так мало знаю о нем.

Когда мы перешли в одиннадцатый класс, у нас стала преподавать химию приземистая, полная и очень злая учительница, которую мы прозвали Молекулой. Для нас не было ничего обиднее, чем уроки химии, потому что одно ее присутствие задевало нас и мешало ощущать себя полноценными людьми.

Однажды в кабинете химии на глазах у всех я высыпала на ее стул пачку канцелярских кнопок, к общей радости всех. Молекула вошла в класс, грузно, в раскачку прошла к столу и, как обычно, села. Ее крик постепенно сменился глупой безысходной тишиной, и произошло нечто неожиданное — она заплакала. От злости ли, от какой-то тайной, скрытой муки или от страха?

Спустя несколько минут Молекула вернулась с директором — симпатичным молодым мужчиной в темных очках, который во всеуслышание заявил:

— Никто отсюда не выйдет до тех пор, пока не признаетесь, кто высыпал кнопки.

На перемене из коридора доносились разговоры, шум, выкрики, а мы молчали, сплоченные озлоблением. Но озлобление — своеобразный вид неустойчивого состояния, не способного победить страх. Мы с Андреем сидели на первой парте, я слышала, как шушуканье за нашими спинами растер, и понимала, что оно грозит превратиться в лавину, которая в конце концов обрушилась бы на нас.

Я взглянула на него, солнце светило ему в глаза, и мне показалось, что я знаю его давным-давно. Мне показалось, что и он меня понимает. Безвыходность положения мучила его: на шее пульсировала голубоватая жилка, и это было красиво и реально, как поздняя осень в парке. Я всегда отличалась сентиментальностью, и подобные душевные состояния производили на меня впечатление.

Я была по-настоящему взволнованна, когда он поднялся из-за парты и улыбнулся. Похоже, я была абсолютно уверена, что он это сделает. Андрей всегда считался самым умным, самым уважаемым, самым примерным в школе, и, вероятно, поэтому ему снизили оценку по поведению всего на два балла. Потом я незаметно остановила его в дверях кабинета и тихо сказала:

— Ты — джентльмен…

— Не беспокойся, Юлия, важно, что буря миновала…

Месяцем позже он случайно увидел у меня в сумочке свою фотографию…

Пока он служил в армии, я дважды пыталась поступить в ВИТИЗ[25], но меня срезали еще на втором туре. После очередного экзамена я отправлялась к нему на Четвертый километр[26] на свидание, и он утешал меня, молча выслушивая мою исповедь и слегка морщась от безвкусицы, которой отличалась моя декламация стихов Ботева. Я приносила ему коробку шоколадных конфет, и мы прятались за кустами, где он обычно трижды целовал меня. Он любил повторять, что я красивая, но губы его оставались безучастными и неподвижными — задумчивыми были эти его губы.

— Если за тобой станет ухаживать кто-нибудь из комиссии, ты поступишь в ВИТИЗ, — как-то сказал он, — искусство требует жертв.

Я посмотрела на него. Вглядывалась напряженно. Изо всех сил пыталась уловить иронию в этих брошенных им, усталых, будто полуденное солнце, словах. Для меня, по-видимому, было важно, что я ношу ему шоколадные конфеты и что мы хоть и отрешенно, но все же девять раз поцеловались под сенью этих кустов, а кусты были удивительными, роскошными и пахли чем-то сладким, мятой травой и весной.

— Ты бы так и поступил на моем месте?

— Я бы никогда не мог оказаться на твоем месте, Юлия, — серьезно произнес он, и мне захотелось разреветься.

— Терпеть не могу… — раздраженно отозвалась я, но не объяснила, чего именно. — Ты ужасный эгоист…

Мы поднялись, чтобы поцеловаться, и затем снова уселись под кустами; я долго читала ему басни Крылова. Вероятнее всего, голос мой звучал монотонно: я боялась, как бы нас не увидел какой-нибудь офицер. Вытащив из кепи иголку с ниткой, я пришила две пуговицы к гимнастерке Андрея. Я знала, что он самый умный, что он устал от службы, знала, что больше не буду поступать в ВИТИЗ. Где-то позади нас задвигались люди — свидание близится к концу. Оставалось предчувствие, что свидание близится к концу…

Со вкусом перекипевшего чая в моем сознании ассоциируются эти воспоминания. Всегда, когда я сопоставляла их, чтоб С их помощью заново открыть для себя Андрея, я понимала только одно — что люблю его. Я сознавала, что и в первом и во втором случае он одинаково серьезно обдумывал свои слова и поступки, так же, как ныне я — свое решение.

2

Андрей не открывал глаз, пытаясь удержать образ Юлии. Его разбудило яркое солнце и громыхание ведер во дворе. На мгновение ему показалось, что он вовсе не спал, ибо продолжал ощущать то же гнетущее напряжение, которое долго не давало ему уснуть. Он встал и вышел на веранду, словно опиравшуюся на пышную виноградную лозу, наполненную жужжанием пчел. Во дворе хозяйка готовила под виноград нового урожая бочку: старательно мыла ее и, чтобы уничтожить неприятный запах плесени, оставшийся от старого вина, окуривала бочку и важно приговаривала:

— Понюхай, ты как-никак моложе. А мой вампир только и может, что вино хлестать, да и нос у него вечно заложен…

Муж ее в это время играл с офицером запаса в нарды, и реплики его огромной супруги вызывали в нем тихую ярость, какое-то ослепляющее мимолетное страдание, которое вспыхивало в его вечно слезящихся глазах.

Постепенно Андрей привык к этим людям, которые относились к нему почти как к сыну и ни в чем не мешали. Еще когда он впервые пришел сюда снимать комнату, хозяйка обошла вокруг него, оглядела, старательно, с преувеличенным вниманием изучила его паспорт и в заключение, устрашающе качнув головой в бумажных папильотках, весомо сказала:

— Разврата в доме не потерплю. Ведьмак своих, чтоб они треснули, води вон к Дунаю… Клозет во дворе…

Ее муж, дядюшка Киро, пару вершков уступающий своей супруге в росте, одетый в широкую пеструю пижаму, только и добавил:

— М-да, — и хитро подмигнул из-за спины жены. Это надо было понимать как: «Не беспокойся, я здесь».

— Нечего ее бояться, — смело сказал дядюшка Киро, когда мы с ним остались с глазу на глаз и он повел меня показывать комнату.

Комната была огромной, она занимала большую половину верхнего этажа. Из той части веранды, что выходила на улицу, к ней вела отдельная лестница. Внутри пахло гнилым виноградом и свежей известью, на полу было разостлано с десяток разноцветных половиков. Кроме кровати, стола и стула, в ней еще стоял облезлый старый буфет. За стеклами выстроились фарфоровые фигурки по росту — филин, пастух, балерина… В углу комнаты примостилась ржавая стиральная машина, представительница, как видно, одной из самых первых моделей, которая, по всей вероятности, пришла в негодность, так и не побывав в употреблении. Андрей испытал такое ощущение, будто комната эта ему давным-давно знакома. Тут было чисто, да и все рядом — центр, юридическая контора, Дунай.

Снизу снова послышалось позвякивание ведер, но Андрей не смог разглядеть тетушку Минку — мешала густая виноградная листва. Казалось, вся веранда была опутана ею и возбужденным жужжанием пчел. Андрей потянулся и взглянул на часы. Стрелка едва перевалила за три, а встреча со следователем, небритым и с виду глуповатым мужчиной, которого все здесь называли Живчиком, была назначена на шесть часов. Сегодня Живчик предполагал закончить следствие…

В распоряжении Андрея оказалось много времени. Он уже начал привыкать к движению по Главной улице, ведущей к Дунаю, к речному вокзалу. Горожане здесь любили спокойную и медлительную жизнь. Они просыпались с рассветом и начинали свой день заранее убежденные в том, что он будет долгим. Пристань, вечно забитая черными баржами, оглашалась шумом кранов и человеческими голосами, залитые же солнцем улицы были пустынны. К обеду половина горожан находила время, чтобы выкупаться в Дунае, а старики отправлялись на виноградники. Появлялся запах пыли и раскаленного солнцем камня.

Под вечер люди одевались в свои самые яркие одежды, которые оказались неожиданно новыми и модными, и выходили на Главную; или оставались дома — допивали прошлогоднее вино и смотрели сербские, болгарские или румынские телевизионные передачи. К десяти часам город засыпал, для Андрея это было самое мучительное время. Он мысленно переносился в Софию и думал о ней. Тишина бесила его, ибо она-то и возвращала ему образ Юлии. Ее черные волосы при слепящем дневном солнце. Даже представить такое было бы нестерпимо больно. Но по ночам Андрей всем своим существом, словно прохладу, ощущал ее присутствие. Воспоминания не подчинялись логике, они приближались, подобно табуну лошадей, и с той же непоследовательностью уносились, оставляя после себя начисто лишенное жизни и движения поле. В эти часы Андрей ненавидел город с его грубо вымощенной Главной улицей, двумя ресторанами первого разряда — «Балкан-турист» и «Москва», с современным кафе «Весна», в котором по утрам, прежде чем отправиться в суд, он пил кофе. Река казалась ему скучной, за исключением тех послеобеденных часов, когда он лениво вытягивался на песке и смотрел, как облака, плывущие по небу, отражаются в воде, или же когда сквозь дым сигареты следил за маленькими пароходиками и баржами, беспорядочно бороздившими водную гладь.

Утром в суде, а после обеда в конторе он постоянно демонстрировал свою лояльность к городу. Повторял историю о счастливом жребии, выпавшем на его долю, — поскольку после стажировки университетская комиссия по распределению направила его адвокатом именно сюда. Его коллеги были добрыми провинциалами, и Андрей сразу же определил все их слабости. Один хотел выдать замуж дочь и то и дело приглашал его на домашнюю ракию; второй, сверх меры честолюбивый, проигрывавший даже несложные дела, хвастался Андрею, что не проиграл ни единого; третий, работавший в одном с ним кабинете, на удивление глупый, но обладавший завидным здоровьем и благодушием, постоянно забывал законы, и Андрей служил ему чем-то вроде секретарши. И все трое вели взаимный «надзор» друг за другом, каждый «отбивал» клиентов и плохо отзывался о других, но все трое благоволили к Андрею. Сначала они долго напутствовали его, а он терпеливо выслушивал их профессиональные исповеди, которые своей монотонностью и скукой доводили его до внутреннего бешенства. Но он всегда умел найти точное, приличествующее случаю восклицание, учтивую форму для выражения благодарности. В долгие послеобеденные часы он развлекал их анекдотами и пикантными софийскими сплетнями. Андрей даже позволил себе прогулку с незамужней дочерью своего коллеги: как-то в знойный, пыльный полдень он провел с ней пару часов на Молодых посадках — дальней окраине, где расстилались неоглядные городские виноградники. Она водила его вдоль лоз, рассуждая о литературе и о Пикассо, которого и видела-то, вероятно, всего в двух-трех репродукциях. Он в соответствующий момент томно вздыхал и в то же время радовался солнцу, брызжущему с зеленых лоз, и думал о Софии, о Юлии…

Он прекрасно чувствовал свое превосходство над остальными адвокатами: он был и эрудированнее их и теоретически подготовлен куда лучше. К тому же в отличие от них он не «зарабатывал» на хлеб, а стремился быть адвокатом с большой буквы.

С пятилетнего возраста Андрей мечтал стать адвокатом. Он отчетливо помнил, какой уверенной поступью входил в гостиную его отец, помнил его лукавый взгляд, исполненный многозначительной проницательности; пилочку, которой тот оттачивал и доводил до блеска свои ногти; запах его папок. Позже Андрей чувствовал что-то мещанское в этой полировке ногтей, но в душе по-прежнему оставался влюбленным в отца. Для него отец был человеком, стоящим над законами и судьбами…

Иногда Андрея пугала ненависть, которую Юлия испытывала к его отцу. Ее раздражало в нем все: его спокойное круглое брюшко, острые складки на его брюках, серебряная цепочка карманных часов. Она сравнивала его улыбку с обветшалым, залоснившимся плюшем — это бесило Андрея. Она утверждала, что его отец напоминает ей нечто среднее между разорившимся аристократом и процветающим мелким буржуа. Временами Андрей думал, что она просто боится его и в своем желании установить какое-то сложное психологическое равновесие прибегает к насмешке. Юлию пугала и его галантность, и его новая газовая зажигалка, которую он подносил ей, когда она брала сигарету… Однажды они случайно увидели его: выходили из кинотеатра «Москва», а он, шагая неторопливо и размеренно, пересекал улицу Графа Игнатьева. В одной руке он нес огромную розовую индюшку, а в другой — оплетенную бутыль с домашним вином, скорее всего дар клиента. Юлия остановилась и принялась хохотать, но в смехе ее было больше нервного напряжения, чем иронии.

Нет, Андрей мечтал быть адвокатом с большой буквы.

Он отличался от своих коллег и своим серым, сильно приталенным, очень элегантным костюмом, и умением выбирать дела, наверняка выигрышные, и вежливым, почтительным отношением как к клиенту, так и к суду. Его речи в защиту подопечных были исключительно краткими и точными. Они начинались и кончались неожиданно, но всегда вовремя. Он вызывал интерес у судей, ибо удивлял их, а самое главное — это его улыбка, которую так ненавидела Юлия. Свою четкую, как стихотворный ритм, подпись Андрей отработал за неделю, а эта улыбка являлась плодом семи лет упорного труда. Она выражала одновременно что-то милое, джентльменское и что-то опасное, что было трудно предусмотреть. Она была настолько же подлой, насколько и наивной, будто его уста отражали духовный мир ребенка и мошенника.

Другое дело, когда он смеялся. Тогда на свет появлялось несколько слегка искривленных зубов, которые в унисон с русыми бакенбардами придавали его физиономии поразительную невинность, столь дорогую сердцу Юлии. Она то и дело просила его:

— Смейся, почаще смейся, не хочу, чтобы ты ухмылялся…

Андрей в известной мере покорил город, ибо его коллеги питали к нему добрые чувства и в какой-то степени побаивались его; судьи, те уважали его; школьницы по вечерам оборачивались, глядя ему вслед: их привлекал его костюм; официантки ресторана «Москва» встречали его как любимого клиента; в булочной продавщица до самого вечера хранила для него свежую буханку «Добруджи»[27], а более пожилые женщины шушукались за его спиной.

Он улыбнулся и вошел в комнату. Начал мыться. Вода леденила пальцы, они становились чужими, словно сосульки, и сон, еще туманивший глаза, утекал вместе с ней. Спать расхотелось. И внезапно он почувствовал себя одиноким. Веранда, увитая виноградом, отсюда, из комнаты, выглядела невероятно унылой.

Андрей принялся нервно прохаживаться из угла в угол — внизу, во дворе, тетушка Минка распекала мужа, игравшего в нарды. Она возмущалась: зимой ей нельзя было пить вина, так как она страдала диабетом и потому даже глоточка не отведала этого проклятого зелья. С какой стати она должна окуривать эту «грязную» бочку?

Дядюшка Киро и офицер запаса молчали, но фишки их стучали по доске с таким упрямым треском, словно это был отголосок охватившего их отчаянно веселого безумия. Андрей улыбнулся, но постепенно улыбка сбежала с его лица и губы сжались, потому что он неожиданно вспомнил о Юлии…

3

Я училась на факультете болгарской филологии, но от театра отказаться не могла. Дважды в месяц мы с Андреем ходили в — театр, но у него это вызывало скуку. Мне казалось, что на протяжении всего действия вплоть до антракта он испытывает презрение ко всему, что происходит на сцене. Он одинаково воспринимал и классические и современные драмы и уверял меня, что актеры потешаются над публикой, исподтишка отпуская скабрезные замечания в «самые слезливые» моменты. Тем не менее он предоставлял мне возможность спокойно смотреть спектакль, но сам оставался безучастным, не способным вникнуть во что бы то ни было. Однажды во время антракта я попыталась съязвить по этому поводу, и Андрей взорвался. Он минут пять простоял в очереди за бутербродами, выглядел на редкость голодным и нервным, а из-за моей реплики у него кусок встал поперек горла.

— Видишь ли, — запальчиво начал он и отставил бутылку кока-колы, которую поднес было ко рту, — мне осточертели эти идеальные герои, которых ты превозносишь и которые не имеют со мной ничего общего. Графы и комиссары, рыцари и мещане… Моя жизнь достаточно сложна, а сам я, наверное, слишком прост, так как не испытываю особого желания обогащать свой духовный мир.

Андрей выпил кока-колу, как-то виновато посмотрел на меня и с искусственной наивностью, пугавшей меня, добавил:

— Эта пьеса мне нравится…

Он покупал программку спектакля, во время антракта вяло курил в фойе и с сожалением поглядывал на присутствующих. Провожал меня до дома и спокойно произносил:

— Это был чудесный вечер, Юлия, спасибо тебе…

В полумраке подъезда он казался красивым и отчужденным и чем-то напоминал мне те видения, которые в предвечернем сумраке мерещатся детям после чтения «Бегущей по волнам». Я поворачивалась и медленно поднималась по лестнице, чуточку огорченная, но исполненная одним-единственным желанном — запомнить это настроение.

Раза два в месяц у нас собирались студенты — мои сокурсники, которые читали свои стихи. Я настаивала, чтобы Андрей присутствовал на этих вечерах. Мы выслушивали, как он выражался, «мадам, похожую на старую деву», подслеповатую девушку; типа, напоминавшего «боксера среднего веса». Я приглашала их к себе, так как чувствовала, что им очень хочется кому-нибудь показать свои стихи. Мне нравилось слушать их при синем свете, скудном свете моего китайского фонарика. Я прикрывала глаза и ощущала присутствие Андрея в каком-нибудь случайном образе, в незамысловатом теплом созвучии. Андрей утверждал, что в эти часы я казалась ему особенно чужой, потому что напоминала святую — бледную, кристально чистую, очаровательную. Время от времени он делал «глубоко интеллектуальные замечания» и пытался погладить меня по бедру. Это ужасно бесило меня. А так как я запретила ему улыбаться, то он смеялся или с эффектной небрежностью допивал свой кофе. Меня сердило, что я оставляю в нем чувство независимости, причина этого заключалась в чем-то очень простом, только я не могла понять в чем…

Потом мы оставались одни, и здесь он получал возможность безответно оттачивать свое чувство юмора. Мы неторопливо допивали водку и возвращались к единственной, уже бесконечное число раз обсуждавшейся теме, которая вызывала в нем озлобление. В эти минуты он был похож на взбешенное животное в клетке: нервно метался по комнате, не обращая внимания на то, что задевает предметы, и не догадывался приласкать меня. Андрей не мог решить, поступить ли в аспирантуру (он действительно был самым умным парнем из всех, кого я когда-либо знала, и ему необходимо было осознать это) или стать адвокатом-практиком. Смешно насупившись, Андрей останавливался передо мной, и я должна была задать ему свой неизменный вопрос:

— Почему ты считаешь, что должен стать адвокатом?

Это его успокаивало. Он снова возвращался ко мне и готов был признать меня своей матерью, которая ждет дорогого сына.

Он хотел иметь деньги. Разумеется, он не мещанин и не представляет, на что именно тратил бы свои деньги, но они были ему нужны для определенного душевного или, если хотите, психологического равновесия. И, что важнее всего, его невероятная жизненная энергия, которая волновала меня сильнее, чем весна, должна была во что-то воплотиться. Целый час он готов был объяснять, что бессмысленно жить только ради того, чтобы в каждом третьем выпуске журнала «Социалистическое право» появлялось по твоей статье.

И все же я опасалась, что когда-нибудь он станет похожим на своего отца. Еще в тот первый раз, когда я познакомилась с его отцом, он поглядел на меня так, будто спросил: «А квартира у тебя есть?»

Его взгляд выражал саму доброту и благосклонность, но в то же время рылся во мне, словно я была гардеробом с одеждой. От этого человека исходила нечеловеческая самоуверенность. Он маленькими глотками пил кофе, и мне становилось ясно, что кофе обладает ценностью именно потому, что он его пьет. Его округлый живот придавал ему нечто чарующе детское, курил он с наслаждением преуспевающего добряка, его брюки выглядели до странности безукоризненно отглаженными. От него веяло спокойной силой очень практичного человека, что было характерно и для Андрея, и я затруднялась определить, где кончается кресло и где начинается его отец — настолько они сливались.

Я боялась за Андрея, потому что для него отец служил символом подлинно современной личности. И меня угнетала откровенность, с которой Андрей говорил о себе, говорил так, словно меня и не было…

Комната, утонувшая в синем сумрачном свете, походила на огромный аквариум, на морское дно, где все нереально. Мне хотелось, чтобы он погладил меня по бедру, заставил разозлиться, как всякую женщину, которая одновременно и обороняется и покоряется. С вокзала доносились гудки локомотивов, Андрей выглядел усталым, готовым умереть за свои взгляды. Да, я боялась, и от страха у меня волосы, казалось, вставали дыбом…

После подобных разговоров я всегда испытывала невероятно сильное желание увести его в театр или снова пригласить моих поэтов… Они прочли бы свои хорошие и плохие стихи, которые кто-то ведь должен услышать…

Андрей неуклюже поднимался и в дверях вежливо целовал меня, он был настолько обаятельным, что я не могла удержать в памяти выражения его лица.

— Это был чудесный вечер, Юлия, спасибо тебе…

Летняя сессия оказалась трудной и для Андрея была очень важной. Мы почти не виделись. Моя нежность доводила меня до отчаяния, целыми днями я только и делала, что дожидалась вечера, а вечером — свидания. В тот четверг зной взбесил меня, и я надела свое белое платье Андрей утверждал, что ему доставляет удовольствие прикасаться к такой белизне. Мне несколько раз пришлось нажимать на кнопку звонка, и, лишь через минуту он открыл мне; на нем были красные плавки, волосы растрепаны. Я протянула ему пачку «БТ», которую купила специально для него, и спросила:

— Упражняешься с гантелями? — после чего резко добавила: — Не улыбайся…

У него и в мыслях не было улыбаться, и в гостиную он вошел лишь спустя полсекунды после меня.

Я не могла видеть его глаза, но мне кажется, что он не испытывал стыда. Девушка лежала на кровати в какой-то нелепой позе — словно гора нависала над простыней. Бедра ее напоминали рыб, неестественно больших и счастливых. Она с достоинством оделась, натянула свои серебристые чулки и, вежливо попрощавшись, вышла вместе с тяжелым запахом «Кристиан Диор».

Я закурила, и боль — без малейшего участия разума — принялась постепенно нарастать как некая высшая сила, как слепое разочарование, как любовь. Андрей внимательно разглядывал двор, палисадник и детскую площадку, огороженную плетеной проволокой.

— У тебя неплохой вкус… — сумела выдавить я, но в голосе дрогнула нотка язвительного сарказма. Мне бы заплакать, а я не могла, тонкие всхлипы раздирали горло, вырываясь без всякой последовательности, как вздохи влюбленных в парке.

Он должен был что-то сделать, что-то жестокое, чтобы дать мне возможность заплакать, и он это чувствовал. В противном случае все было бы кончено, мне пришлось бы уйти. Андрей заговорил искусственно ленивым голосом, который время от времени срывался, будто он у него все еще ломался…

Девушку к нему прикрепили по комсомольской линии — ей надо было помочь, подготовить к экзаменам, но во всем виновата жара и лень этой девицы. Расположившись на диване, она принялась глотать кофе, и Андрей заметил маленькие капельки пота возле черных усиков над ее верхней губой. Как-никак Андрей — мужчина, а она не сделала ничего, чтобы показать, что он — разумный мужчина. Девушка позволила ему поцеловать себя лишь потому, что ей было лень заниматься. Ситуация совершенно естественно сложилась так, что следовало или взяться за учебники, или быть вместе, и девушка предпочла второе. Когда она поняла, что он не случайно сел рядом с ней, устремив бессмысленный взгляд на ее усики, она на мгновение задумалась и, побежденная жарой, потрогала своими белыми пальцами его бакенбарды и тихо произнесла: «Какие светлые…»

Меня не поразил его цинизм, это свойственно мужчинам. Ужасало другое, что Андрей не лгал, он рассказал истинную правду, и, видимо, поэтому-то я и не могла заплакать. Я задыхалась. «Если б у тебя были хоть какие-то чувства к той, тупице…» Во рту у меня загорчило. Мне казалось, на моих глазах происходит нечто неестественное, наигранное, словно оба мы присутствуем на одном из моих литературных чтений. Белое платье прикрывало мою наготу, но я сидела, словно обнаженная. Вся как на ладони, вдавленная в кресло, видимая…

Андрей понимал, что мне необходимо заплакать, так как в противном случае между нами все было бы кончено. И он прибегнул к тому, что я больше всего ненавидела в нем, — он усмехнулся… Противоестественное перенапряжение воли добило меня. Слезы, сладостные и прохладные, будто фарфоровые бусинки, покатились по щекам, намочили губы и шею. Андрей испуганно, словно побитый, подошел ко мне и попытался поцеловать.

— Пойди вымойся, ты грязен…

Через несколько минут он вернулся в чистой белой рубашке, его волосы влажно блестели. Он спешил ко мне, но споткнулся о бахрому ковра, и у меня хватило времени спросить:

— Зубы почистил?

— Нет… — ответил он и отправился в кухню, словно вор, заметающий следы преступления.

В большом зеркале над раковиной я увидела свое лицо, прислоненное к открытой створке буфета. Андрей выжал на зубную щетку чуть не половину тюбика пасты, и я почувствовала, как пена горчит и у меня во рту. Я гладила его по плечу… Мое страдание обессилило меня, и теперь я могла думать только об Андрее, я мучалась из-за него, а это с моей стороны было эгоистично.

— Прошу тебя, перестань плакать, — с полным пены ртом прошепелявил он, и я послушалась. Слезы прекратились, я улыбнулась. Я понимала, что такой единственный, красивый, сильный мужчина должен иметь покорную, слабую жену. И я, несмотря на то, что это противно моим убеждениям, обязана быть покорной. Потому что так же, как мужчинам присущ цинизм, женщинам — слабость… И все же я впервые почувствовала, что необходима Андрею, что без меня он не может, так как находит во мне что-то такое, чем сам не обладает. Я гладила его по плечу…

Мы пошли на концерт — билеты я уже купила, и мне кажется, что Андрею было приятно два часа в моем присутствии слушать Паганини.

4

В городе и окрестных селах оказались люди, неравнодушные к тяжбам. Они любили судиться, им даже нравилось так жить. Для них суд был чем-то вроде особого вида театра, где они переживали острые ощущения, удовлетворяли свои материальные и чисто человеческие потребности, откуда выходили взволнованные и растроганные. Вот почему всем адвокатам хватало работы.

Андрей вставал в половине седьмого утра, делал пятнадцатиминутную зарядку и спускался во двор мыться. Птицы в городе давным-давно проснулись, солнце улыбалось разросшейся виноградной лозе, а пыльные помидоры в огороде тетушки Минки уже сейчас, спозаранку, мечтали о вечерней прохладе.

Андрей пофыркивал под краном, а за его спиной уже стояла тетушка Минка со свежим мохнатым полотенцем. Иногда, пользуясь преимуществом своего могучего телосложения, она так пригибала его к земле, что у Андрея спирало дыхание.

— Сегодня дола есть? — неизменно спрашивала она, пока он расчесывал волосы.

— Одно, — скромно отвечал он, и они расходились, преисполненные чувством взаимной симпатии. У тетушки Минки не было детей, и, наверное, поэтому она иногда украдкой плакала в кухне или безобидно выражала неприязнь к своему маленькому мужу, имевшему пристрастие к нардам.

— В свое время я думала, что он зубной врач, — как-то поделилась она с Андреем. — А ведь какие мужчины ко мне сватались! Один был борцом, а второй сейчас работает в Городском совете. Но я-то — зубной врач… золото…

Андрей надевал свой серый костюм и по дороге в суд заходил в контору. Это была большая комната, по всей вероятности бывший магазин, не очень удачно приспособленный под юридическую консультацию. По углам стояло четыре письменных стола, перед ними — ветхие стулья, где по одному, где по два, на стенах висело несколько выцветших репродукций и портрет из цветной соломки.

В это утро Андрей застал контору пустой, на трех столах стояли неизменные помятые картонные таблички: «Я в суде», — и это доставило ему огромное удовольствие. После утреннего кофе, который он выпил в кафе «Весна», Андрей закурил сигарету и долго наблюдал за суетливыми мухами, что гонялись друг за дружкой вокруг свисавшего с потолка длинного шнура с лампочкой, сталкивались и снова разлетались, словно радуясь игре. Площадь была почти пустой — дворник, опираясь на метлу, с полуоткрытым ртом следил за сверхзвуковым самолетом, который оставлял за собой в небе бело-розовый след, продавщица считала ящики с лимонадом и перебрасывалась шуточками с шофером, помогавшим ей переносить их в магазин.

В этот момент со знакомым скрипом открылись двери, и в комнату вошел молодой мужчина в черных очках. У него был неожиданно самоуверенный и элегантный вид. Обыкновенно люди входили сюда, испытывая известное стеснение, подходили робко и затем, руководствуясь желанием вести себя по-деловому и быть полезными адвокату, рассказывали долго и нудно подробности, считая, что если упустят какую-нибудь мелочь, то это непременно окажется фатальным для дела.

Мужчина по-свойски осмотрел таблички с фамилиями адвокатов, на мгновение взгляд его задержался на Андрее, и он сел к его столу. С облегчением вздохнув и не поздоровавшись, спросил:

— Моей жены еще нет?

Андрей обвел взглядом комнату и спокойно ответил:

— А вы как думаете?

— Я только спросил… — Посетитель улыбнулся, желая подчеркнуть, что обладает чувством юмора. Он перебросил ногу на ногу, и Андрей увидел его черно-красные туфли типа «Бони энд Клайд». Его костюм из прекрасного материала в полоску был сшит сносно, На нем был галстук в какую-то немыслимую крапинку и нейлоновая рубашка, уже слегка пожелтевшая возле воротничка.

Андрей пожалел, что ему не удалось выкурить сигарету в спокойной обстановке.

— Ну, приступим, — все так же весело продолжал мужчина, но Андрей отметил, что тот испуган. Выглядел глуповато, во взгляде металась тревога, а речь его утратила первоначальную уверенность. Уже в самом начале рассказа Андрей испытал волнение, так как слышал об этом нашумевшем деле, взбудоражившем весь город.

Посетитель выдыхался, а Андрей делал вид, что внимательно слушает. На самом же деле внимание его было приковано к площади, где продавщица смеялась и хлопала шофера по спине. Андрей мучительно думал, пытаясь понять, почему этот человек остановил свой выбор именно на нем.

Еще в тот первый день, когда он знакомился с юристами, секретарь консультации не без доли иронии сказал:

— Ты рассчитывай на молодую клиентуру, ибо пожилые много раз судились, они привыкли к своим адвокатам и к другим не идут. Молодежи могут понравиться твои бакенбарды…

Андрей размышлял, и как раз в тот момент, когда решил прервать болтовню посетителя, объяснив, что ему все известно об этом, двери конторы отворились. Это была Юлия…

Андрей увидел Юлию в пестром, крупными яркими цветами платье, и самообладание оставило его. Она улыбалась и неловко приближалась к столу. Протянула ему руку, но он не сразу пожал ее. Он наклонился и принялся что-то искать в корзинке для мусора, переполненной смятыми бумагами и бланками. Он прекрасно понимал, что лишен своей очаровательной невозмутимости.

— Познакомьтесь с моей женой… — вымученно проговорил мужчина и встал, будто знакомиться надо было ему. Теперь Андрей отметил про себя некоторые подробности ее облика и понял, что такой может быть Юлия в тридцать лет. Он пожал ей руку, вяло откинулся на спинку стула и стал складывать деловые бумаги в портфель. Ему казалось, что он ужасно торопится в суд.

— Мне надо уходить, но к вечеру я зайду к вам… Оставьте мне адрес.

Андрей сложил листочек с адресом и вышел вместе с ними. Запирая двери конторы, он пытался понять, какое, значение имеет для него все это. Он пошел по Главной, зашел в кафе «Весна» и выпил еще одну чашечку кофе без сахара. Рядом с собой он ощущал присутствие Юлии и радовался, что должен вести этот столь нашумевший и интересный процесс. Впервые он испытал чувство, что город сопротивляется ему.

Он снова вышел на Главную, но уже слегка раздраженным и более собранным. Свернул к Дунаю и по одной из типичных кокетливых улочек спустился к управлению милиции. Там он спросил следователя и несколько минут подождал в коридоре. Живчик принял его в своем кабинете, оба жали друг другу руки так изнурительно долго, словно были самыми близкими друзьями, встретившимися после длительной разлуки.

— Не вижу тебя на пляже… что привело ко мне? — Эта фамильярность покоробила Андрея.

— Пришел в связи с одним делом, к первоисточнику, так сказать… — Андрей увидел отражение своей очаровательной улыбки в глазах Живчика.

— Проходи, садись! — Живчик пожевал усы, потом артистическим жестом указал ему на новое кресло возле своего стола. — Хорошо быть молодым адвокатом, — мечтательно произнес он и засмотрелся на портрет Дзержинского, висевшего над головой Андрея. — И доходы прекрасные и вообще…

Около получаса они вели праздный разговор. Но Андрей не торопился. Жизнь в городе научила его не спешить, и он упорно ожидал, пока следователь устанет и выкурит следующую сигарету. Напряжение в кабинете нарастало, и Живчик начал нервничать. Он ковырял в зубах спичкой и беспокойно причмокивал. Его толстые, будто кебабчета, пальцы неутомимо барабанили по полированному столу. Тогда Андрей объяснил ему причину своего посещения. Наступила долгая неловкая пауза. Следователь мрачно наблюдал, как тлеющий огонек превращает кончик его сигареты в пепел, но через несколько минут, в течение которых он, очевидно, думал, неожиданно снова оживился.

Он с огромным удовольствием познакомит своего «молодого коллегу» с необходимыми подробностями, и, несмотря на то, что это не совсем правильно, ибо материалы следствия еще не переданы в суд, он попытается коротко охарактеризовать каждого из свидетелей. Живчик был так неубедительно любезен и так сердечен, что Андрею это стало неприятно, и он усомнился в реальности их встречи, назначенной на шесть часов вечера в ресторане «Москва». Живчик выплюнул на ладонь изжеванную спичку и проводил его до дверей…

Время приближалось к половине шестого. Андрей несколько раз потянулся, застегнул рубашку, повязал свой любимый — оранжевый с желтыми пятнами — галстук и вышел на улицу.

Движение по Главной уже началось… Улица кишела молодежью и школьниками, которые шли группами и задевали друг друга. Молодые супруги прогуливались значительно медленнее, шагая солидной, уверенной поступью и покрикивая на своих детей. Над Дунаем сгущались сумерки.

Андрей вспотел, пока дошел до «Москвы», и, запыхавшись, вошел в ресторан, который в такое время всегда оставался полупустым. Он осмотрелся и сел за первый от входа столик, откуда просматривался весь зал. Нужно ждать Живчика. Андрею было жарко и скучно. Оркестр еще не играл, окна — не задернуты тяжелыми шторами.

Официантка принесла кофе. Это была красивая женщина с большими черными глазами и плохо выкрашенными волосами. Она достала какой-то смятый конверт и о сердечной улыбкой подала его Андрею. В конверте было письмо — почти страница машинописного текста, — которое начиналось так:

«Уважаемый коллега, извиняюсь, что не могу прийти на встречу, но служебные обязанности…»

Письмо было претенциозным и смешным, испещренным высокопарными фразами типа:

«…анализируя случайность своего утреннего решения иметь беседу с Вами по делу медицинской сестры Боневой…»

Это было извинение.

Затем следовали кое-какие напутствия, связанные с подробностями дела, о которых Андрей отлично знал из сплетен.

«Горячо советую Вам обратить внимание на тот факт, что ребенок подвергся эксгумации, т. е. его труп выкапывался для судебно-медицинской экспертизы. Это имело важное значение для хода следствия. Уже доказано, что ребенок умер не вследствие операции, а отравлен пирамидоном (латынь), который был введен ему вместо физиологического раствора (латынь). По совести говоря, я считаю (и это мое заключение), что Ваша доверительница, медицинская сестра Бонева, является доказанно виновной».

В заключение следовали общие замечания морально-этического характера, связанные с «возмущением всей городской общественности подобным поступком».

«Город вправе негодовать, ибо загублена молодая невинная жизнь из-за небрежности…»

Живчик считал, что это дело могло бы послужить материалом для превосходного сценария, и Андрей почувствовал, как от обиды ему становится дурно. Зал с белыми скатертями и синими музыкантами, настраивающими свои инструменты, растворился — реальными были только спазмы в желудке. Андрей испытывал к себе острую жалость, ему казалось, что его разыграли самым неприличным образом. «Знаете, — продолжал Живчик, — как люди обожают смотреть операции. Я и сам, например, неравнодушен к фильмам такого рода, ведь и зрительно интересно…» Еще несколько извинений. Подпись. Дата. Город.

Андрей залпом выпил кофе. Скомкал письмо и бросил себе под ноги, продолжая незаметно его топтать, словно мальчишка, мстящий игрушке. Постепенно сознание прояснилось. У него из головы не выходило это невероятное сходство Юлии и сестры Боневой. Ни на минуту не оставляла мысль о том, что ему надо защитить Юлию. Разумеется, Юлию, которой тридцать лет… Он пнул под столом письмо, гордым жестом поправил узел галстука и пальцем подозвал официантку. Уверенным, не терпящим возражений топом сказал:

— Порцию коньяка.

— Большую или…

— Большую… — оборвал ее Андрей и обеими руками схватился за голову. Впервые он осознавал, что город сопротивляется ему.

5

Ночь была ясной и глубокой. Гуляя в парке по берегу Дуная, Андрей смотрел, как умирает небо и рождаются звезды. Дунай походил на светлый, сверкающий остров. Пахло виноградом, старым вином и маленьким провинциальным городом. Виноград был собран, и старики ссыпали его в подвалы, а мужчины помоложе мыли бочки, готовили корыта и соковыжималки…

Адрес привел его на маленькую улочку, которая спускалась к пристани. Он почувствовал, что нервничает, и остановился перед калиткой, чтобы докурить сигарету. Дом оказался самым обыкновенным — такими были почти все дома в городе, — с небольшим двориком и навесом, увитым виноградом. Перила веранды были выкрашены в синий цвет, а внизу под ними густыми рядами поднимались цветы.

Волнуясь, Андрей пересек двор и нажал кнопку звонка у входной двери. Вскоре ослепительно вспыхнула наружная лампа, и на пороге появилась медсестра Бонева в старом зеленоватом пеньюаре. Андрею показалось, что он стоит перед огромной, уже не новой китайской куклой. Оба смутились. Андрей принялся сконфуженно извиняться за позднее посещение, а она то и дело повторяла:

— Пожалуйста, пожалуйста…

Потом она пришла в себя, пропустила Андрея вперед, и он ступил сначала в узкий коридорчик, отделанный зеркальным кафелем, а оттуда в большую спальню, которая, вероятно, служила и гостиной. Ветер надувал шторы на окнах и пеньюар сестры Боневой. В комнате было тщательно прибрано, и это снова породило в его сознании смутную ассоциацию с Юлией. На маленьком столике, безукоризненно полированная поверхность которого, подобно кафелю, отражала предметы, постлана «золотая» скатерка. Было нечто общее между глянцевой, искрящейся красными нитями вышивкой и взглядом сестры Боневой. В сочетании они создавали особое впечатление уюта и неподвижности, таящих в себе какую-то опасность, способную в любой момент вызвать волнение. Золото было фальшивым, но взгляд доверительницы успокаивал — так выглядит нож, вонзенный в хлеб. Андрей даже шевельнуться не мог от неловкости. Он удивился, что обстановка его не раздражает.

Сестра Бонева вернулась с большим подносом, полным винограда. Он отметил, что волосы ее причесаны по-другому, вместо несвежего пеньюара она надела новую белую блузку, а домашние тапочки заменила лаковыми туфлями на высоких каблуках. Теперь ему казалось, что она вовсе не маленького роста, и сложена очень пропорционально, и походка у нее грациозная. Это была Юлия…

— Я приготовлю кофе… — В ее голосе Андрей уловил нечто искусственное — великую человеческую неспособность оставаться самим собой, желание быть непохожим на самого себя. Слова клокотали у нее в горле, утопая в волнении. Он закурил сигарету и, прервав ее, выпалил:

— Я бы хотел, чтоб вы поняли: адвокат — лицо независимое, обязанное хранить тайны клиента. Любая подробность, о которой я буду осведомлен лучше, чем суд, послужит к вашей же пользе.

— Я сейчас приготовлю кофе, — остановила она его и вышла.

На улице было совсем темно, и непрекращающийся шум пристани вливался в окно вместе с огромной полной луной. Ее серебристо-желтый свет вызывал ассоциацию с прохладой и предстоящим развлечением. Остатки тишины пахли праздным летним днем и виноградом.

Сестра Бонева психологически точно выдержала паузу, необходимую ему, чтобы успокоиться. Через несколько минут она поставила на столик узорчатый поднос, на котором бессмысленно дымились две чашки кофе и смиренно стояла литровая бутылка коньяка «Экстра». Ее взгляд еще внимательнее изучал его, она удивлялась его молодости и элегантности костюма. Андрею было необходимо найти какой-то выход из создавшейся ситуации. Следовало думать или о Юлии, или о деле, но ему было бесконечно трудно думать о чем бы то ни было вообще. Единственное, что он испытывал, — это острое ощущение пустоты. Все же уверенность вернулась к нему, и он овладел собой. Заговорил резко и напрямик. Мало кто из его коллег поступил бы так, но он хотел слышать свой голос, освободиться от навязчивого золота в зеленом взгляде сестры Боневой.

— Вы должны знать, — медленно произнес он, — что максимальная мера наказания в таком случае, как ваш, — до десяти лет лишения свободы и уплата по гражданскому иску суммы в размере до шести тысяч левов. Поэтому… — он выдержал короткую паузу, заимствованную у отца, — мы должны выиграть дело.

Ее губы повторили движение штор и слегка дрогнули. Андрей почувствовал, что между ними отсутствует какое-то связующее звено, что-то мешает им быть совершенно искренними друг с другом. Штора в крупных красных разводах колыхалась. Сестра Бонева отпила от своего кофе, склонившись над чашечкой ниже, чем следовало. Когда она выпрямилась, в ее взгляде можно было прочесть слепую женскую надежду и недоверие.

Андрей сказал все, как есть, и теперь не мог ни продолжать, ни обещать чего бы то ни было. Несколько минут он откровенно говорил о своих странных (он именно так и выразился) чувствах, которые испытывает в связи с этим делом. Он счел необходимым подчеркнуть, что, вероятно, не является хорошим юристом, что весьма молод, неопытен и не имеет имени — решающие моменты в правовом процессе. Компенсировать это можно тремя факторами: его желанием добиться успеха, его теоретической подготовкой и, наконец, той информацией, которую она может «предоставить» в его распоряжение.

— Разумеется, — он говорил профессиональным языком, небрежным жестом расстегивая пиджак, — перед судом мы будем утверждать лишь то, что можем доказать, а не то, о чем можем рассказать… — любимые слова его отца, но на мгновение он почувствовал к себе презрение за то, что повторил их.

Ему хотелось как можно лучше понять все связанное с сестрой Боневой. Она продолжала пристально наблюдать за ним, а когда их взгляды встречались, красиво жмурила глаза, которые излучали внимание и какое-то странное любопытство, что опять давало ему повод в своем представлении связывать ее с Юлией.

— Я не виновна… — тихо сказала она, и Андрею представилось, будто перед ним огромный зеленый луг, пересеченный невидимым потоком. Он ничего не ответил, ибо это было последнее, что он хотел услышать. Сестра Бонева переставила с керосиновой печки на столик кованую пепельницу. Странно, но гармония не исчезла, как следовало ожидать. И тогда он решил, стоит Боневой выйти из комнаты, и эта грубая пепельница на сверкающем глянце столика наверняка вызвала бы у него раздражение.

— А вы не боитесь города… станете защищать меня?

После неловкой паузы он шумно и с каким-то равнодушием отхлебнул кофе. Ему было безразлично то, что по этому поводу он мог услышать от нее, — соседи уже не здороваются с ней, мясник за ее спиной шушукается с покупателями, коллеги по больнице сторонятся ее. Ему было безразлично. В какой-то мере он боялся упустить время, ведь в другой раз между ними вряд ли возникнет такой контакт. Он чувствовал, что она разговорится, потому что золото в ее глазах заливало зрачки. Она думала быстро и, играя с огнем, как любая женщина, очевидно, решила рискнуть. Долила рюмки коньяком, но Андрей не заметил, чтобы при этом у нее дрогнули руки. Нечто глянцевое мелькнуло в ее лице, когда она удивительно спокойно сказала:

— Я была обманута, находилась в смятении, отправляясь на операцию, видите ли… я узнала, что мой муж — с другой женщиной. С моей сотрудницей…

Андрей ожидал, что она улыбнется.

— Как это случилось?

— Помнится… Первого мая он, побрившись, вылил на себя половину флакона одеколона и ушел в шахматный клуб. Мы должны были ехать в Софию, как всегда, первого числа каждого месяца. Это нам недешево обходится… как бы вам объяснить. Мы обедаем в «Лебеде», ходим в кино, покупаем что-нибудь в магазинах, — ей было трудно скрыть смущение. — Обходится недешево, но нам это было необходимо. Вы не жили в провинции…

— Понимаю… — Андрей ничего не понимал, кроме того, что в этот момент женщина говорит искренне.

— Быть может, это суета… Раз в месяц зайти в настоящее кафе, купить какую-нибудь тряпку… Специально к Первому мая я сшила себе костюм… мы хотели увидеть демонстрацию. — Она покраснела, будто школьница. Эта странная конфузливость была приятна Андрею. Благодаря ей приходила догадка о какой-то скрытой женственности, об округленности форм этого тела. Андрей словно впервые увидел мягкий овал ее груди; под легкой блузкой он напоминал усталое веко, прикрывающее спящий глаз.

— Далеко за полдень, — продолжала она, растягивая слова, словно невидимый поток совершал неожиданный поворот, — я гладила его костюм, и оттуда выпала записка, синий тетрадный листок. Такой смятый… и я прочитала. Я пошла в шахматный клуб, но он весь день был закрыт.

Андрей не почувствовал боли в ее голосе, в нем звучало лишь презрение, которое неизвестно почему обрадовало его. Он догадался, что она ничего не имеет против шахматного клуба, просто в ее понимании все это выглядит довольно жалко.

— Понимаете ли, вместо поездки в Софию, — снова появилось нарочитое смущение, этим она хотела подчеркнуть, что она не обывательница, а все обстоит куда сложнее, — эта записка. Такая сумятица… а потом сразу вызов в больницу.

Сестра Бонева невинно улыбнулась и откинула назад красивые черные волосы. Золото в ее глазах иссякало. Андрей был уверен, что на ее месте Юлия сказала бы: «Вот и все». Сказала бы со всей своей безумной искренностью, с неспособностью сообразовываться с обстоятельствами, но сестра Бонева умолкла. Она была красива, на ее оголенных руках лежало полное покоя отражение штор с красными кругами, словно сами руки излучали этот покой. Но в любой момент в комнату мог влететь ветер.

— Все это прекрасно, — проглотив какой-то комок в горле, сказал Андрей. — Вы были расстроены, были встревожены во время операции, были…

Она предоставила ему возможность высказаться.

Андрей подошел к окну и увидел луну. Ноздреватая и сочная, она напоминала разрезанный круг кашкавала[28].

— Я не виновна… — тихо повторила Бонева.

Андрей снова уселся в кресло, приготовился слушать и закурил сигарету, но на всякий случай серьезно, тоном, который мог выражать все, что угодно, одобрил:

— Это прекрасно…

6

Первого мая стоял теплый весенний день, полный света и цветов. Цвели черешни, и бутоны, рвущиеся к солнцу, слезились. Был выходной. Соседи включили радиоприемник на полную мощность, и он гремел на весь двор. Сестра Бонева не могла себе представить, что сделает, когда вернется муж. Возможностей было так много… — заново перемыть тарелки, расплакаться, столкнуть телевизор с подставки, напиться, чтоб он застал ее пьяной. Все это означало одно и то же — невозможность ничего изменить. Внезапно она подумала, что эти поездки в Софию превращают их в настоящих идиотов. Оба выпивают по маленькой порции коньяка в «Лебеде», но ничто не связывает их с этим рестораном, где надо постоянно улыбаться и чувствовать себя счастливыми… С мужа хватило бы и шахматного клуба. Поездки ничего не меняли… Она не могла представить, как поступит. Проще всего промолчать. Так она простояла перед зеркалом до половины одиннадцатого, тогда-то ее и вызвали в больницу. С полным безразличием она написала короткую записку и оставила ее на телевизоре — по ее мнению, мужу не стоило покидать жену на целый день из-за шахмат. В упреке не было ни иронии, ни какой-либо недомолвки.

Предстояло две операции, первую, сравнительно легкую, хирург решил провести под местной анестезией, и сестра-анестезиолог была не нужна. До двенадцати Бонева просидела в комнате медицинских сестер. Она заранее надела белый халат, ждала, скрестив руки. Санитарка, склонившись над газетой «Вечерни новини», решала ребус, а с улицы было слышно, как город постепенно затихает. Время от времени ее заставлял вздрагивать бой стенных часов. Ей казалось, что все знают о случившемся и жалеют ее…

Примерно без десяти двенадцать ее вызвали, и у входа в операционную она столкнулась с доктором Цочевым, врачом-анестезиологом, который, наверное, присутствовал и на первой операции. Он выглядел раздраженным, нервничал и о чем-то спросил ее, на что она машинально ответила:

— Да… да… я готова.

В операционной была абсолютная стерильность, за экраном, задрапированным белой марлей, лежал мальчуган, он уже спал. Доктор Цочев непрерывно прослушивал его пульс и контролировал подачу закиси азота, а сестры тихо переговаривались и бесшумно двигались. Операция не относилась к разряду самых сложных — острый перфорационный аппендицит с развившимся диффузным перитонитом и параличом илеуса.

Диагноз донесся до ее слуха как-то смутно, но голос оперирующего хирурга звучал ясно и спокойно. Сквозь марлевый экран казалось, он облит красным светом, и сестра Бонева прониклась убеждением, что операция — не из самых тяжелых. Если говорить объективно, она испытывала безразличие, но страшно, когда человек безразличен…

— Бонева, — услышала она свою фамилию, — будете вводить физиологический раствор, а не глюкозу…

Она отчетливо помнит, как нащупывала иглой вены ребенка. В каждом человеке, усыпленном с помощью наркоза, есть что-то до жути живое и до жути мертвое одновременно — эта мысль всегда заставляла ее торопиться. Следовало срочно установить систему, поскольку все для операции было готово и ждали только ее. Сестра Бонева никак не могла найти вену в бледной худенькой руке, ей казалось, что игла слишком толстая. В операционной наступила характерная тишина и слышалось лишь позвякивание инструментов — видимо, кто-то раскладывал их.

Мальчуган был ей знаком. Он жил в конце их улицы, и она много раз видела, как с куриными перьями на лбу, с длинным тростниковым копьем он носился по кварталу. Она вспомнила, что у него был красный велосипед и что бабушка непрестанно звала его…

Сестра Бонева так нервничала, что даже испугалась. Обида, причиненная мужем, убивала в ней чувство собственного достоинства, а без него человек лишен уверенности. Ей мешал свет рефлектора, ожидание и даже то, что-она знает ребенка. Ампулу с физиологическим раствором она заранее достала из шкафчика, а на столике стояла еще одна — с новокаином, не убранная, вероятно, после первой операции.

— Сестра, вы готовы? — спросил хирург несколько раздраженно, хрипловатым от недосыпания голосом.

— Да, — машинально ответила она и без усилия нашла вену, словно кто-то вдруг вырвал ее из оцепенения. После этого ей снова приходилось быстро действовать, она взяла одну из ампул и включила ее в систему.

— Что вводите? — как положено, спросил ее доктор Цочев, который регулировал дыхательный аппарат.

— Физиологический раствор, — встревоженно ответила она, сидя на стульчике возле системы и не сводя глаз с капель. В них было что-то пугающее. Так она сидела, быть может, полминуты, пока не услышала за спиной голос сестры Виргилии. Та неожиданно, до боли стиснув ей плечо, произнесла как-то слишком громко:

— Ты с ума сошла, включила новокаин…

Андрей почувствовал в голосе сестры Боневой напряжение, но это не убедило его в искренности ее слов. Он дотронулся до скатерки и смял ее, затем осторожно придвинул пепельницу, взялся за чашечку и отпил кофе. Сестра Бонева прервала свой рассказ. Андрей испытывал боль. Это мучила не совесть, это в нем ныла какая-то огромная, ненужная, незваная жалость к ребенку, у которого был красный велосипед. До его сознания дошло, что взгляд его устремлен на колени сестры Боневой.

— Следовательно, — мягко спросил он, — вы примерно на полминуты включили в систему новокаин вместо физиологического раствора, и это было замечено… сестрой Виргилией?

— Да, — тихо ответила она и подлила ему кофе, — я страшно торопилась и поэтому не заметила…

Этот простой ответ исчерпывающе объяснял все. Сестра Бонева пристально смотрела на него. Искала его взгляд. Потом ее руки, упиравшиеся в подбородок, неожиданно подломились, и она испуганно сказала:

— Вы должны поверить… этот мальчик…

— Может ли вливание новокаина в течение половины минуты в кровь больного оказать влияние на исход операции? — грубо оборвал он ее и категорически запретил себе смотреть на ее ноги. Так магнетически на него действовала только Юлия.

— Ни в коем случае…

Постепенно сестра Бонева полностью овладела собой, и теперь в ее глазах сверкало больше решительности, чем нежности. Она, видимо, поняла, что Андрей обязан работать, несмотря на то, что они пьют кофе с коньяком и он щелкает шариковой ручкой…

Сестра Бонева вылила из системы содержимое и заменила ампулы, поставив ту, в которой находился новокаин, на нижнюю полочку вспомогательного стола.

Все вокруг пахло операцией и было белым. Настолько белым, что разрезанная плоть выглядела красивой. Цвета вскрытой полости живота и крови были чистыми и ясными — бледно-зеленоватое возле темно-красного.

Из-за замечания Виргилии сестра Бонева не пришла в ярость, по ее мнению, это было бы унизительно. Она ничего не ответила, а быстро сделала все, что надо, и снова уставилась на спокойное равнодушие капель. Каждые три-четыре минуты доктор Цочев сообщал хирургу, что пульс у больного нормальный. Она взглянула на свои часы — шел первый час ночи.

Сестра Бонева добросовестно наблюдала, как в системе убывал физиологический раствор, и время от времени думала о том, что ее муж сейчас, наверное, спит… Так как раствор уже кончался, она должна была заменить ампулу новой и сказала об этом доктору Цочеву.

— Дата выпуска та растворе? — не сдерживая раздражения, спросил он, и сестра Бонева обратила внимание на то, что он небрит и выглядит усталым.

— Пятое число позапрошлого месяца, — взглянув на этикетку, ответила она.

— Принесите свежий раствор, это уже вторая доза. Принесите свежий раствор…

Сестра Бонева вышла из операционной и, прежде чем войти в перевязочную, где находился шкаф с медикаментами, протерла лицо спиртом. Она почувствовала, как резко защипало кожу, и это взбодрило ее; спирт испарялся быстро, и создавалось ощущение легкости.

Шкаф с медикаментами стоял у выхода из перевязочной и имел два отделения. В первом, всегда запертом, находились вещества группы А (сильнодействующие яды), а во втором, более вместительном, обычно хранились физиологический раствор, глюкова и некоторые препараты группы Б (слабодействующие яды). Пузырьки, стоявшие в идеальном порядке, напоминали солдат, выстроенных для парада. Ампулы — одинаковой величины, с этикетками, написанными от руки неровным, немного смазанным почерком, с пятнами клея, — были, и это самое важное, недавно расставлены чьей-то опытной рукой. В перевязочной существовал неписаный закон: препараты группы Б держать всегда справа, оставляя известное расстояние между ними и такими медикаментами, как глюкоза. Сестра Бонева, просматривая этикетки, все внимание сосредоточила исключительно на датах, так как доктор Цочев просил именно свежий раствор. Она выбрала одну из стоявших в центре ампул, на ее этикетке указывалась дата середины апреля и отчетливо виднелись начальные буквы названия лекарства. Сестра Бонева уверена, что была достаточно внимательна, так как ни о чем другом не думала. Не о чем было думать…

Когда она вернулась в операционную, хирург шутил, но сквозь предохранительную маску голос его звучал строго. Никто не спросил сестру Боневу, что она принесла, не спросил об этом и доктор Цочев, который, на мгновение оставив аппарат с закисью азота, находился возле системы. У него был расстроенный вид, и его рука, лежавшая на столике, слегка дрожала.

— Принесите мне аспирин и стакан воды — голова просто раскалывается… — остановившись возле нее, отчетливо сказал он.

Когда сестра Бонева выполнила его просьбу и вернулась к системе, она увидела, что та уже включена — раствор проходил через трубочку и капельность была отрегулирована идеально.

— Одну минуточку, — прервал ее Андрей и оставил в покое свою шариковую ручку. — Следовательно, вы снова ошиблись и вместо физиологического раствора принесли из перевязочной пирамидон, однако в систему его включили не вы?

Наступила длинная и неловкая пауза. Бонева сидела неподвижно и молчала, и в этом молчании была неподвижность и острота. Он был убежден, что в течение всего вечера она готовилась ответить именно на этот вопрос. Андрей попытался представить, как бы на ее месте поступила Юлия. Его угнетало сознание того, что она уверовала бы в свою виновность. Но эта, сидевшая напротив него, была Юлией тридцати лет…

— Если систему включили не вы, значит, вы относительно невиновны или по крайней мере разделяете вину с кем-то. — Андрей взял ее руку и задержал в своей.

Неожиданно она отодвинулась от него. Он снова убедился в том, что она действительно красива. Ее взгляд излучал свет, презрение и страх.

— Я не видела, включал ли систему доктор Цочев, — тихо сказала она. — Как я могу утверждать… я искала аспирин.

— Вы заметили возле системы кого-либо из сестер?

— Во время операции все мы ходим, что-то делаем…

Андрей недобро усмехнулся. Он инстинктивно почувствовал, что это обстоятельство может превратиться в решающий фактор его защиты. С юридической точки зрения человека вне зависимости от того, что тот является соучастником преступления, нельзя считать убийцей, если он без злого умысла подал нож тому, кто убил. Андрей спрашивал Боневу, понимает ли она это, но ответы ее были довольно путаными, неясными.

Хирург начал накладывать шов, и доктор Цочев снова стоял возле аппарата с закисью азота. Операция закончилась, и сестра Бонева заметила, что две трети содержимого ампулы перелиты в кровь мальчугана. Видимо, все прошло благополучно, так как хирург вздохнул:

— Готово…

Сестра Бонева научилась распознавать в его голосе нотки раздражения и недовольства в случае неудачных операций.

Ей страшно хотелось спать, глаза слипались, веки стали невыносимо тяжелыми. Подобное ощущение слабости она испытывала после сильных волнений или после возвращения из Софии… Давало себя знать нервное перенапряжение. Она выключила систему, потому что доктор Цочев принялся будить мальчика.

Она видела, как на лицах всех, кто находился в операционной, появлялись слабые, терпеливые улыбки, словно врачи и сестры были заранее уверены в том, что больной скажет что-то лишнее или несуразное.

Ребенок открыл глаза, сначала удивленно уставился на рефлектор, потом обвел взглядом лица окружавших его людей и стал как бы припоминать что-то. Улыбки ширились…

— Тебе снилось что-нибудь, хорошее? — ласково спросил доктор Цочев и легонько приподнял детскую головку. В тот же миг ребенок выскользнул из его рук, открыл рот и забился в судорогах. Его тело сжималось и выпрямлялось с каким-то наивным старанием освободиться от себя самого. Казалось, мальчик хотел убежать куда-то, но не мог. Плоть и кожа удерживали его… Было жутко, мучительно страшно видеть это, и даже белый цвет, царивший здесь, сейчас, после операции, словно бы утратил свою целостность и спокойствие.

Люди засуетились, каждый делал что-то очень важное, но, по сути дела, первые десять минут все бессмысленно топтались вокруг… Сестра Бонева обеими руками схватилась за голову и заплакала…

Андрей снова прошел к окну. Сад, освещенный луной, казался серебряным; штора прижимала к себе легкий ветерок, на пристани кто-то кричал. Он не обернулся, пока не почувствовал, что сестра Бонева поднялась с места. Он отметил, что, несмотря на высокие каблуки, она чуть выше его плеча. Быстро уставив поднос, она унесла его в кухню. Вернулась. Теперь она подкрасилась и казалась моложе. Наступил щекотливый момент, и Андрей колебался. Если бы он был уверен, что выиграет дело, то знал бы, как поступить; если бы был уверен, что проиграет — ушел бы. Он перестарался, и это почувствовала даже Бонева. Но… трудно догадаться, что руководило им во время сегодняшнего посещения — честолюбие адвоката или сходство сестры Боневой с Юлией?

В коридорчике на вешалке висел пеньюар, в котором она встретила его, и Андрей улыбнулся.

Они говорили о пустяках, очевидно, мысли обоих были заняты чем-то своим. Андрей спрашивал себя, виновна она или нет, и если нет, то что этот факт мог бы изменить для него.

— Пожалуйста, подумайте хорошенько, кто бы мог включить систему…

— Я понимаю, — устало и глухо ответила она, — попытаюсь вспомнить…

Андрей замолчал и уже на пороге неожиданно для себя самого предложил:

— Я бы хотел, чтобы мы виделись в отсутствие вашего мужа, как сегодня. Вы будете откровеннее… Это важно…

Несколько мгновений они стояли в темноте. Андрею представилось, что они где-то в середине двора, под деревцем маленького сада, и он держит ее руку. Он огляделся, но не увидел дерева, по крайней мере такого, под которым можно было бы постоять.

— Я вам сообщу, когда у мужа будет ночная смена, — твердо ответила сестра Бонева, и почти тотчас дверь захлопнулась.

Андрей вышел на улицу и медленно направился к Дунаю. Огромная луна, словно рыба, плескалась в воде. Было светло и тепло. Он принялся швырять в року камешки. Его мысли и чувства так перепутались, что он отказывался что-либо понимать и воспринимал только ночь.

7

— Вы молоды, а мне шестой десяток скоро стукнет, и я могу сказать вам, что такое благородство, — говорил доктор Цочев. — Во всяком случае, оно выражается не в разделении вины…

На Молодых посадках царила тишина. Они сидели перед домиком, который со своей жестяной крышей, выкрашенной в красный цвет, походил скорее на красивый барак, чем на дом. Виноградник у доктора Цочева был отменный. Он начинался от узенькой тропки, где набухал крупный янтарный «Булгар», и заканчивался у симпатичной веранды. На ней стояли плетеные стулья и стол. Они выпадали из общего тона и когда-то, наверно, украшали врачебный кабинет.

Необыкновенным был этот осенний день — еще пахло летом, все вокруг источало свет и тепло, и на выгоревших листьях качался пыльный ветер. Странное впечатление производила красная крыша, лишавшая «виллу» возможности остаться незамеченной. Тетушка Минка так и объяснила Андрею: «Увидишь большую красную крышу…»

— А сколько раз в жизни, — взволнованно продолжал доктор Цочев и пригладил свои щетинистые поседевшие волосы, — человек может брать вину на себя? Сколько раз он в состоянии быть виновным? Вы слишком абстрактно поставили вопрос, молодой… товарищ…

Доктор Цочев был довольно крупным мужчиной, однако уже сгорбившимся, с неожиданно слабым высоким голосом. Напоминал несостоявшегося артиста. Казалось, он рожден был носить галстук-бабочку. Его белые длинные пальцы нервно дрожали на спинке плетеного стула. На губах играла насмешливая и какая-то печальная улыбка, обижавшая скорее его самого, чем собеседника. Он явно относился к тем самолюбивым людям, от которых даже в самые лучшие их дни веет унынием…

Завидев красную крышу и прямую, очищенную от травы дорожку, Андрей почувствовал раздражение. Стулья и плетеный столик удвоили раздражение, но когда он увидел самого Цочева… то вдруг услышал тишину. От всего здесь веяло чем-то глубоко провинциальным, и это изумило Андрея.

В словах доктора Цочева смешивались и желание пофилософствовать, и разумная эмоциональность много повидавшего человека — две полные противоположности. Он принес тарелку свежего винограда и небольшую оплетенную бутыль с домашним вином, которого Андрей так и не попробовал.

— Благородными могут быть те, кто преуспевает, — деловито продолжал доктор Цочев. — Такие, как я, неудачники, не могут быть благородными, да и от города вы не можете требовать этого…

— Почему? — спросил Андрей, и его вопрос прозвучал по-детски, непрофессионально, что, кажется, произвело на доктора Цочева неприятное впечатление.

Он закурил сигарету и несколько минут не обращал никакого внимания на молодого адвоката, как будто был занят только самим собой. Андрей рассматривал ряды виноградных лоз. Лоза, увивавшая навес, прогибалась под тяжестью крупных гроздьев, которые издали напоминали искусные изделия из благородного камня. Приближалось время обеда, старики неспешно двигались в своих виноградниках, с соседних участков доносились голоса, звон посуды. Теперь это стало докучать Андрею…

— Перейдем к делу, — сухо, напомнил он, и в ответ на его слова, словно эхо, раздался монотонный, немного писклявый голос доктора.

Первого мая в половине десятого вечера доктора Цочева срочно вызвали в больницу. Он присутствовал и на первой операции, помогал хирургу. Они любезно беседовали, искренне делали друг другу комплименты, и все это привело к тому, что врач, который вел операцию, произнес ту «фатальную» (слово поразило Андрея) реплику. Когда доктор Цочев подавал ему ватный тампон, чтобы тот вытер налипшую на перчатки кровь, он неожиданно сказал:

— У вас руки хирурга…

Доктор Цочев тут же извинился и вышел в коридор закурить. Он почувствовал сильную головную боль, тошноту. Тупая боль постепенно нарастала.

Тридцать лет назад доктор Цочев благодаря своему невероятному усердию с отличием закончил медицинский институт. В молодости его преследовало честолюбивое желание стать «самым большим хирургом». Тогда он не понимал ни того, что такое «самый большой», ни того, что такое «хирург». Несколько лет он работал под Старой Загорой в селе, где ему не представилось возможности сделать хотя бы одну операцию — приходилось лишь смазывать йодом нагноившиеся раны. Потом он женился, потом началась война… К великой радости Цочева, его мобилизовали, и он стал военным врачом.

Какая глупость — война. Ежедневно он делал самое меньшее по десяти операций и половину — неудачно. Война слепа. Она списывает все — и тщеславие, и отсутствие способностей…

Теоретически доктор Цочев знал, что и как надо делать, он не сомневался и в правильности своих диагнозов. Но о каком диагнозе можно говорить, когда у человека оторвало половину ноги? Его длинные белые пальцы отказывались подчиняться, были неловкими, медлительными, неповоротливыми, подлыми.

Очевидно, доктор Цочев спас много жизней, однако ни с одним из наиболее тяжелых случаев не справился, не справился и с самим собой. Когда он хватал скальпель и стоял над вскрытой плотью, страшное сознание беспомощности, невозможности помочь другому словно и в нем самом убивало что-то, и он понял, что такое хирург.

Вечерами в блиндаже, где была оборудована операционная, он расхаживал между мрачными стенами и со смутной надеждой, словно наук, ждал нового случая. Он мало думал о тех мужчинах, которые попадали к нему под скальпель, которых он оперировал часто без обезболивания, оперировал в то время, когда их матери и жены ждали от них писем. Как наивна война…

— Я знаю, — подчеркивая каждое слово, проговорил доктор Цочев, — что такое «не могу»…

Лицо доктора Цочева не выражало ничего, кроме жгучего желания высказаться. «Люди невероятно заняты собой, — с тревогой думал Андрей. — И, самое важное, они всегда правы…» Рассказ доктора Цочева не имел отношения к делу, но Андрей привык к людям этого города. Они жили одновременно и будущим и прошлым. Андрей начал испытывать к доктору легкое сострадание, граничившее с огорчением. Исповедь была скучна, как философский трактат, от которого веяло лишь пыльной житейской мудростью.

После войны доктор Цочев разлюбил свою жену, которая родила ему сына и дочь и которую он иногда заставал в кухне плачущей. Он переквалифицировался, стал анестезиологом, потому что не мог расстаться с операционной. Теоретически он знал весь ход операции, следил за всем происходящим с немым восхищением, контролируя пульс пациента и регулируя работу кислородного аппарата.

Никогда в жизни он не чувствовал себя во время операции так странно. Голова была тяжелой, боль не отпускала ни на минуту, и это испугало его, заставило удвоить внимание. Он глаз не спускал с аппарата, подающего закись азота, и следил за окраской тканей.

Все шло хорошо, но сравнительно медленно. Это вызвало необходимость продолжить введение физиологического раствора, и доктор Цочев спросил сестру, когда выпущен препарат.

— Пятого числа позапрошлого месяца… — ответила сестра Бонева, и он не захотел рисковать. Потребовал раствор последнего выпуска. Он все время заставлял себя не думать ни о чем постороннем.

Доктор Цочев сумел перебороть головную боль и встал со своего места. Принялся искать аспирин. В это время он заметил, что сестра Бонева вернулась…

— Была включена система в тот момент, когда она подавала вам лекарство? — прервал его Андрей и по выражению лица доктора попытался угадать ответ.

— Это было более четырех месяцев назад, с тех пор мы провели не менее ста операций… Могу ли я все упомнить?

Андрей дал ему понять, что не принимает ответа. Он затянулся сигаретой и засмотрелся на Молодые посадки, волнами спускавшиеся к Дунаю. Наступило короткое молчание, в течение которого доктор Цочев больше переживал, чем думал.

— Думаю, что нет… — испуганно произнес он. — Я не совсем уверен… в тот момент система не работала.

— Вы подтвердите это перед судом? — Андрей отлично понимал, что принуждает к ответу этого пожилого человека. Доктор Цочев мог выгнать его еще в самом начале разговора.

— Не знаю…

— Вы не можете точно вспомнить?

— Нет…

— А позже Бонева могла бы включить ампулу с пирамидоном?

— Мне кажется, нет. Она искала аспирин на столике. Потом, приняв лекарство, я заметил, что система функционирует. Капли были отрегулированы. Но, возможно, что и сестра Бонева сделала это. В тот момент я принимал аспирин…

— Находился ли возле системы кто-нибудь еще?

— По другую сторону от нее, по крайней море несколько минут, стояли сестра Виргилия и санитарка. Я уверен в этом, так как видел сквозь марлевый экран, что возле пациента только один хирург. Уже пришло время накладывать швы, и все задвигались. Поэтому и я позволил себе встать.

— Доктор Цочев, — Андрей помедлил и закончил вопрос лишь после того, как снова поймал его расстроенный, поблекший взгляд, — вы уверены, что не вы включили систему?

— Не помню, — тяжело вздохнул Цочев и начал разводить руки, словно хотел обнять Андрея, — но почти убежден, что не я, потому что мне надо было выпить лекарство. У меня не хватило бы времени. Фактически это почти невозможно. А капли были идеально отрегулированы, понимаете? И кроме того, все знают, весь город знает, что в смерти мальчика виновна сестра Бонева.

Он вытащил пробку из бутыли. Андрей почувствовал, что доктор очень утомлен — в своей поношенной соломенной шляпе он был похож на Мичурина.

— Почему вы уверены, что это сделала именно сестра Бонева?

— Сразу после операции, когда выяснилось, что ребенок отравлен пирамидоном, она расплакалась…

Андрей засмеялся — точно так сделал бы сейчас и его отец. Над тарелкой с виноградом беззаботно кружила оса.

— Это не доказательство, доктор, расплакаться могу и я, но… — Андрей посерьезнел, закурил новую сигарету. — А почему следствие охватило не всё, некоторые детали не фигурируют в следственном акте?

— Я говорил лишь о том, о чем меня спрашивали. И на все вопросы отвечал подробно и исчерпывающе.

— Подождите, — резко оборвал Андрей и протянул ему свои сигареты и спички. — Хирург, оперировавший ребенка, не присутствовал при анатомировании из-за болезни, но он настоятельно просил вас сообщить о введении ребенку пирамидона, когда будет вскрытие. Почему вы не сказали врачу, проводившему анатомирование, о том, что мальчик отравлен?

— В свидетельстве о смерти ясно подчеркнуто, что операция прошла благополучно, с соблюдением всех правил и хирург ни в чем не виноват.

— Да, но все-таки в свидетельстве о смерти отсутствует констатация факта отравления. Почему вы это скрыли, доктор Цочев?

— После бессонной ночи все мы невероятно измучились, ужасно устали. Страшная была ночь…

— Врач-анестезиолог обязан лично проверить, какие препараты включаются в систему, он должен потребовать от сестры, чтобы она трижды вслух прочла по этикетке название лекарства, прежде чем включить его в систему, он…. Не много ли упущений, доктор Цочев, а?

Андрей понимал, что продолжать разговор бессмысленно. Он пытался определить свое отношение к этому жалкому человеку с поседевшими волосами, которые уже приобрели табачно-желтый оттенок, и понимал только одно — что тот абсолютно невиновен. Однако констатация этого факта уже не имела никакого значения. Его показания были столь противоречивы, он совершил столько «мелких» нарушений, что опытный следователь, который вел бы следствие по всем правилам, вряд ли без особого труда сумел бы снять с него вину.

Доктор Цочев сбросил соломенную шляпу и, налив себе из бутыли, выпил.

— Я объяснил вам. Во время операции я нервничал… я вспомнил…

Наступал решающий момент их встречи, и Андрей размышлял, как поступить. Надо было дать ему понять, что он готов промолчать об «упущениях», не зафиксированных следователем, однако и доктор в свою очередь должен подтвердить перед судом тот факт, что сестра Бонева не могла включить систему. Цочев, видимо, расчувствовался, но честность в этом человеке явно преобладала над его эмоциональностью. Андрей бросил окурок и, после того как оба решительно встали, спокойно произнес:

— Доктор Цочев, я настаиваю, чтоб вы дали суду такие же показания. Я думаю, я убежден, что сестра Бонева не включала систему. Вы повторите это перед судом?

Андрей улыбнулся так тепло и сердечно, что доктор Цочев растерялся. Он вытер пот со своего высокого лба и голосом, сдавленным, с нотками самоуничижения, произнес:

— Может быть… я только предполагаю….

Они пошли по дорожке, и Андрей поблагодарил доктора за прием, мимоходом похвалил его виноградник, выразил сожаление по поводу того, что так и не сумел отведать его вина.

Пройдя шагов сто, он оглянулся и опять увидел жестяную, свежеокрашенную, красную крышу, которая поистине казалась пеленой. Доктор Цочев выглядел смешным человеком, но смешное в нем было и самым серьезным. «Если бы он был преуспевающим хирургом, — мельком подумал Андрей, — он меня наверняка сразу же выставил бы». Первый раунд был выигран, но Андрей испытывал угнетенность и тоску. Хотелось пойти искупаться в Дунае или податься к рыбакам. Рыбаки так хорошо умеют молчать…

8

Дни протекали, в общем-то, одинаково. Андрей помогал тетушке Минке обрывать ягоды с гроздьев. Они очищали их от заплесневелых зернышек и ссыпали в грубую деревянную соковыжималку, которую Андрей крутил, закатав рукава до локтей.

Вместе с разжиженной виноградной кожицей мутный, неприятный на вид сок стекал в корыто, из которого тетушка Минка большим черпаком переливала его в бочку. Сок напоминал недоваренную кашу, а тетушка Минка охала. Однообразная работа в сыром подвале утомляла ее, и к вечеру она совсем уж раздраженно говорила:

— Те двое целыми днями стучат в нарды, а я им вино делай? Хватит с меня!

Играя в нарды, приятели то и дело ссорились и поглядывали друг на друга со смешной свирепостью. Дядюшка Киро утверждал, что китайцы поддерживали войну во Вьетнаме, чтобы насолить русским. Офицер запаса посасывал усы, пытался выбросить джар эк[29] и объяснял, что война нужна прежде всего американцам, чтобы испытывать оружие. Некоторые их суждения оказывались неожиданно сложными и точными. Спор возникал не сразу, обычно все начиналось с того, что офицер запаса принимался доказывать, будто дядюшка Киро ничего не понимает в войне. А тот в свою очередь вполне логично и не без известной иронии спрашивал:

— А что ты понимаешь в войне, если служил в коннице тридцать пять лет назад?

Так проводил Андрей свое послеобеденное время… Однако в тот вечер он вернулся поздно. Он сидел в кафе «Весна» до закрытия и выпил там две большие порции коньяка. Ему хотелось побыть одному. Пока он поднимался по лестнице к себе в комнату, в его голове мелькали образы сестры Боневой (он видел ее склонившейся над полированным столиком), доктора Цочева, который был похож на Мичурина. Но навязчивее всего его преследовал образ Юлии, о которой он не желал думать.

Едва войдя к себе, Андрей, не раздеваясь, бросился на кровать. Он курил и пытался убедить себя, что ему ужасно скучно…

Послышались шаги тетушки Минки, с подносом в руках она вошла в комнату. Зажгла свет и засуетилась возле стола.

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо, — ответил Андрей, однако тетушка Минка не уходила, а со смущенным видом продолжала разглаживать складки на скатерти. На ней была грубая ночная рубашка, в которой он привык видеть ее каждое утро, но сейчас в ее волосах не хватало закруток.

— Будешь спать?

— Не знаю, — сказал Андрей и сел на кровати. Он улыбнулся, думая, что ей это будет приятно. Было что-то гротескное и сильное в ее крупной фигуре. Она несколько раз вздохнула.

Андрей чувствовал, что она взволнованна, что настроилась на длинный разговор, а ему хотелось побыть одному. На подносе лежало крылышко цыпленка, посыпанное красным перцем, виноград и хлеб.

— Я хочу тебя спросить кое о чем, — смущенно начала она, по привычке засучивая рукава. — Это правда?

— Что правда?

— Мне вчера сказала жена офицера, а ей сказала учительница из детского дома…

Андрей замолчал и принялся перелистывать какой-то старый журнал, неизвестно как попавший в эту комнату еще до его приезда в город. Он делал вид, что читает по строчке то здесь, то там, но на самом дело прислушивался к тишине, залившей дом. Никогда в жизни он еще не ощущал такой тишины — как в старой библиотеке, полной древоточцев. В этом городе он впервые узнал, как может молчать дом. Он пытался доказать себе, что ему скучно…

— Но она убила ребенка. Господи, такая негодяйка, а расхаживает себе, будто ничего не случилось…

— Неизвестно, — мягко улыбнулся Андрей. — Возможно, сестра Бонева не виновна. А почему ты не ложишься?

— Она отравила мальчонку, и ты еще защищать ее станешь?!

— Моя работа, — все так же вежливо продолжал Андрей, делая усилие, чтобы голос его звучал спокойно, — обязывает меня защищать и виновных людей. На то я и адвокат.

— Ничего не понимаю… — Тетушка Минка говорила взволнованно и отрывисто, и Андрей почувствовал, что ничего не объяснит ей. В окне виднелись листья винограда; освещенные, они казались нереально белыми.

За столом сидела тетушка Минка, словно олицетворение того упрека, который Андрей так ясно уловил в ее словах. Она, по-видимому, напряженно думала. Андрей был убежден, что она как-то особенно, по-своему, любит его, и именно эта любовь будит в ней противоречивые чувства. Он слышал, как она взяла поднос и, не загасив света, тихо притворила за собой дверь.

Андрей переоделся в пижаму и попытался решить ребус в газете «Трезвенность», которую выписывал дядюшка Киро, но, когда дошел до слова из пяти букв, означающего название безалкогольного напитка, бросил. Открыл чемодан, вынул фотографию Юлии.

Это была старая фотография, которую Юлия подарила Андрею за год до окончания его службы в армии. Она, очевидно, позировала, и неумело, однако из-под искусственной строгости лица проглядывала самая обыкновенная улыбка. Улыбались уголки ее глаз, и в этом их выражении угадывались тревога и страх. Он провел ладонью по глянцевой поверхности снимка, на обороте которого стояла отчетливая надпись: «Андрею, с надеждой».

9

Мы возвращались из театра… Шли через парк по моей любимой аллее. Сели на скамейку, где я любила сиживать, готовясь к экзаменам. Андрей продирался через кустарник, а я дернулась за него сзади, словно слепая. Было невероятно душно и темно. Ветер словно бы влез на высокие ветви и создавал ощущение скорее неподвижности, чем прохлады.

— Я хочу показать тебе мою любимую скамейку… — с трудом проговорила я и подождала, пока он сядет рядом. Я надеялась, что он, по крайней мере на мгновение, замолчит и послушает меня. Я почувствовала, как он взял мою руку, но лица его разглядеть не могла. Нас окружали старые, уже вымирающие сосны; небо было чуть светлее, и, чтобы не впасть в меланхолию, я старалась смотреть вверх. Я не решалась встать. Какая-то влюбленная пара затащила сюда скамейку, краска облупилась, и на ней отчетливо виднелись пронзенные кинжалами сердца и неприличные слова. После третьей сигареты Андрей оставался таким же оживленным, перемена в его настроении, в сущности, была едва уловимой.

— Я хотела показать тебе мою любимую скамейку, — громко сказала я и схватила его за руку. Андрей говорил еще какое-то время, внезапно он умолк, так как подошел к тому месту своего монолога, в котором я должна была спросить: «Почему ты считаешь, что должен стать адвокатом?» Наступила долгая психологическая пауза. Андрей был удивлен, растерян, а я стыдилась повторить в третий раз: «Я хотела показать тебе мою любимую скамейку». Я почувствовала, что больше не в состоянии выдерживать это молчание, и заговорила, понимая, что становлюсь смешной.

— Почему ты не сбреешь бакенбарды?

Неловкая пауза. Потом я спросила, почему он на пять минут опоздал в театр, я ненавидела его опоздания, ненавидела взгляды и физиономии гардеробщиц. Внезапно я вспомнила, что он не поздравил меня с днем рождения. Я понимала, что смешна…

Среди старых деревьев и молодого сосняка царила бархатная и мягкая тишина, исцеляющая тишина. Каждую секунду я ждала, что лупа покажется из-за облака, темный край которого уже начинал серебриться, или кто-нибудь пройдет по аллее. Но ничто не обуздало меня. Андрей не простил мне того, что я не задала ему вопрос: «Почему ты считаешь, что должен стать адвокатом?» Он принялся грубо трясти меня за плечи и шептал на ухо:

— Чего ты от меня хочешь? Каждый день я мотаюсь по театрам, концертам… Моцарт, Шостакович, осточертело. Слушаю твоих поэтов, на улицах держу тебя за руку, сижу с тобой в студенческих кафе. Развлекаю твоих подруг, когда у них нет дела. Чего ты хочешь?

Думаю, в тот момент мы оба ощутили почти физическую боль и отпрянули друг от друга. Меня это не испугало, а его не устыдило. Мне казалось противоестественным, что мы одни и никто нас не слышит. Андрей внезапно сник, стал приглаживать мои волосы и выглядел человеком, который силится что-то припомнить.

— Ты не любишь меня, Андрей, — слова прозвучали драматически, как в каком-нибудь фильме с участием Греты Гарбо, — ты неравнодушен только к самому себе, понимаешь?

Я казалась самой себе раненой птицей, которой нет спасения. Эта медленная потеря сил, это отсутствие воли…

Андрей затягивал узел галстука конвульсивными, полными угрозы движениями. Я хотела вымолить у него прощения, спросить, почему он хочет стать адвокатом, но когда он приблизился ко мне, сразу очнулась:

— Прошу тебя, не ухмыляйся…

На мгновение я почувствовала, что мне становится страшно, в моем тоне слышалось что-то многозначительное, заговорщическое. Андрей закурил сигарету и стал ласкать меня, как мать ласкает ребенка. Это было жестоко с его стороны, жестоко было быть ласковым… А я, по крайней мере в тот момент, я должна была сделать что-то настоящее. Я искала примирения и с ним и с самой собой и обняла его. Когда я губами коснулась его губ, у меня появилось такое ощущение, будто я целую кору дерева, о которое опираюсь…

10

Андрей навел порядок на своем столе, раскрыл «Советскую фармакологию», в которой излагались обязательные правила хранения, упаковки и оформления названий и сроков годности лекарств, но ему не читалось. Его мысли, отрывочные и разбегающиеся, были где-то далеко. Он смотрел, как дождь падает на навес, увитый виноградом.

Когда они вторично встретились с сестрой Боневой, он засиделся у нее почти до двенадцати ночи. На этот раз она была одета, словно на прием, и это произвело на него впечатление. Оба они выглядели нелепо, как бы наивно… Андрей в своем исключительно элегантном сером костюме и сестра Бонева в коротком, слишком затянутом в талии черном платье. Она завила волосы, и они красиво рассыпались по ее плечам. Она была торжественнее и серьезнее, чем в первый раз. Очевидно, все обдумала. У Андрея сложилось впечатление, что думала она не только о деле.

Радио было включено, и минут пятнадцать они слушали эстрадную программу и пили кофе с «Плиской».

— Мой муж настаивает, чтобы я пригласила адвоката из Софии, — мягко заговорила она, когда они уселись в кресла друг против друга, — но я не хочу. Мне кажется, я пользуюсь у вас доверием…

Это было сказано спокойно, без рисовки и ни к чему не обязывало, и Андрей снова почувствовал ее внутреннее сходство с Юлией. Сестра Бонева воспринимала вещи во всей их сложности. Он считал, что ей к лицу даже завитые волосы и дешевая губная помада. Такое в этом городе встречалось крайне редко…

На его вопросы она ответила неожиданно рассудительно и трезво. На мгновение Андрею показалось, что он разговаривает с человеком, который закончил юридический факультет, настолько скучными и одновременно исчерпывающими были ее ответы.

По глазам сестры Боневой читалось, что эта молодая, уверенная в своей красоте женщина отдает себе отчет в том, что находится в обществе молодого мужчины. Андрей, не стесняясь, наблюдал за ней и с удивлением отметил, что ее сходство с Юлией словно бы тает. Она была крупнее и выглядела более зрелой (особенно с завитыми волосами), нос был острее, а глаза не такие мягко-зеленые и удивленные. Но она явно обладала тем же качеством, что и Юлия: от нее исходило очарование. Это сходство застало его врасплох и поразило еще в тот раз, когда она вошла в контору.

Он пытался убедить себя, что не сестра Бонева включила ампулу в систему, в это время она искала аспирин, а потом ей надо было налить в стакан воды и отнести доктору Цочеву. Когда она вернулась к прибору, капли были отрегулированы…

Ответ на второй вопрос был весьма лаконичен и как будто осторожен. Сестра Бонева могла с уверенностью сказать, что в тот момент возле системы находилась и сестра Виргилия (по ее выражению: «любовница моего мужа»), и санитарка, и доктор Цочев, но конкретно не указывала на того, кто мог включить ампулу. Она ежедневно присутствует на двух-трех операциях, детали сливаются, и поневоле в сознании остается воспоминание о какой-то операции, не имеющей ни начала, ни конца.

То обстоятельство, что сестра Бонева отказывалась обвинить кого бы то ни было, почти полностью исключало ее невиновность. А факт отравления ребенка требовал, чтобы кто-то ответил за это, и этим «кем-то» продолжала оставаться сестра Бонева.

Андрей не пытался объяснить ей это — не имело смысла. Для него была важна уверенность, которой он проникся, уверенность и том, что она относительно невиновна.

Третий вопрос должен был вызвать немалое обоюдное смущение. Вот почему Андрей изумился, получив ясный, категорический ответ. Бонева не могла представить суду записку сестры Виргилии к мужу, так как в тот же день сожгла ее. Она почувствовала себя униженной… И потом, какой смысл хранить этот «грязный клочок»? Человек, потерявший собственное достоинство, по-разному выходит из положения: или мирится с этим и продолжает жить, обходясь без него, или уничтожает то, что отняло это чувство. Что касается мужа, то она уверена, он не засвидетельствовал бы перед судом своей связи с сестрой Виргилией, ибо труслив.

— Если вы были расстроены, отправляясь на операцию, — прервал ее Андрей, — то это — смягчающее вину обстоятельство, которое может иметь решающее значение. Ваша служебная характеристика безукоризненна, но именно в тот вечер вы дважды допустили ошибку. Сначала с новокаином, а потом с пирамидоном, который принесли вместо физиологического раствора, понимаете?

— Для моего мужа это не имеет никакого значения, — ответила она и закурила сигарету из его пачки.

— Даже если вам вынесут самый суровый приговор?

— Да, — просто подтвердила она, и оба одновременно улыбнулись. Она нервно поднялась и задернула красные шторы. Лишенная вечера комната, казалось, стала темнее и меньше.

— Вы просчитались, — медленно, но отчетливо произнесла сестра Бонева, — взявшись за это дело. Вас возненавидит весь город…

— Да ну?!

— Конечно. Какая разница, невиновна я или полувиновна?

— Вы разделяете вину с кем-то…

— Единственное, о ком я жалею, — это о мальчике. В больнице привыкаешь ко многому, но я знала ребенка… Андрей равнодушно выслушал ее фразы, свидетельствовавшие об угрызениях совести, которые ни в коей мере не были такими жгучими, как следовало ожидать. И это ему нравилось в ней. Он отлично понимал, что прежде всего человек должен уметь справиться с самим собой, а уж потом думать о других. Сестра Бонева была естественной. Юлия же не владела собой в полной мере и в аналогичном случае не выдержала бы угрызений совести. И это мысленное сопоставление вызвало в нем глухую боль.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила сестра Бонева и быстро прикрыла колени, блестевшие в желтом свете.

И оба смутились, когда он неожиданно встал и пошел к дверям. Она настигла его в коридоре и протянула сигареты. Лишь сейчас он заметил, — что в ее ушах, словно капли воды, сверкали серьги из прозрачного стекла. Пятнышки света играли на ее шее, словно в уши были вдеты маленькие зеркальца.

— Ясно одно. И мне и вам нужно выиграть это дело…

— Да, — совершенно прозаично ответила она и наконец протянула руку. Он подождал, пока в доме стихнут ее шаги, и в его сознании всплыл образ Юлии…

Андрей открыл окно и смотрел, как на виноградные листья падает дождь. От города остался только двор тетушки Минки с безукоризненно вскопанными грядками, с вынутой из подвала огромной бочкой у входа и стуком фишек. Офицер запаса и дядюшка Киро играли в нарды в маленькой гостиной…

Желание высказаться, поговорить с кем-нибудь тяготило Андрея. Последнее время он постоянно испытывал такое чувство, будто у него что-то болит, будто он ходит по замкнутому кругу. Он не мог бесконечно, целыми вечерами перелистывать выпуски «Социалистического права». А если бы напился, то перед его глазами возникла бы Юлия. Бессмысленно было думать о ней. Он пытался убедить себя, что хочет защитить невинного человека, а против него восстает город, жаждущий возмездия. В то же время он понимал — если ребенок отравлен, то должен быть и виновный. Его честолюбие восставало против возмездия, необходимого людям, чтобы верить в добро. Несколько раз, переходя Главную, вымощенную грубой крупной брусчаткой, он слышал за своей спиной насмешки. Сестра Бонева понесет наказание — этого людям достаточно, тогда как ему прощения нет. Он тут «иностранец», никому непонятный ни своим серым костюмом, ни маленькими красивыми бакенбардами, ни странным нежеланием пробовать домашнее вино… Это были люди настолько же плохие, насколько и хорошие… И, возможно, именно это подогревало его честолюбие.

Андрей понимал, что кульминация дела — включение ампулы с пирамидоном. В материалах следствия, представленных в суд Живчиком, этот момент был упущен. Живчик нарисовал сравнительно полную картину фактической обстановки, но его убежденность в том, что сестра Бонева виновна, так довлела над ним, что он даже не дал себе труда подтвердить это показаниями свидетелей. При таком положении дел Андрей видел основную свою задачу в том, чтобы на судебном процессе нейтрализовать свидетелей.

Любопытными были показания санитарки, присутствовавшей на операции и допрошенной Живчиком.

После того как у мальчика начались судороги и всех охватила паника, она первая сообразила проверить, что же ему вводилось. «Я сразу же очень удивилась, потому что у физиологического раствора соленый вкус, а это чем-то отдавало…» Она обратила внимание доктора Цочева на содержимое ампулы, три четверти которого было перелито в кровь ребенка. Одновременно она утверждала (и это было исключительно важно), что сестра Бонева вряд ли могла включить пирамидон в систему, так как в это время стояла, низко нагнувшись, за вспомогательным столиком и, по ее мнению, или что-то искала, или поправляла чулок. Однако на вопрос, видела ли она, кто именно включил ампулу, ответила отрицательно.

Утром, выиграв в суде легкое бракоразводное дело, Андрей долго прождал на крыльце, сбрасывая носком ботинка со ступенек осенние листья, которые ветер подхватывал, закручивая в странном танце. Санитарка подошла бесшумно, с тревогой огляделась и не приняла протянутой Андреем руки. Кинула:

— Пойдемте…

В полном молчании, сопровождаемые взглядами больных, которые прогуливались по коридору, они поднялись на второй этаж и вошли в палату, где стояли четыре кровати, только на одной лежала бледная старушка.

— Это моя родственница, — скороговоркой представила ее санитарка и облегченно вздохнула. — К тому же она и не слышит…

Старая женщина с любопытством смотрела в окно. Андрей не мог курить, санитарка к чему-то встревоженно прислушивалась и имела вид куда-то торопящейся женщины. На ее губах играла испуганная и одновременно озорная улыбка. Андрей заметил, что волосы у нее сильно поредели и сквозь них, несмотря на «взбитую» прическу, просвечивает темя.

— Она не виновна, — объявила санитарка.

— Кто не виновен?

— Как кто? Сестра Бонева, конечно.

Поток слов, который затопил комнату, раздражал Андрея. Санитарка относилась к тому тину женщин, которые ухитряются долго рассказывать о том, что вы ранить можно одной фразой. В заключение она вдохновенно объявила, что сестра Бонева — единственный человек, который ей всегда одалживал деньги.

— Сестра Бонева — золотой человек… — закончили санитарка и весело рассмеялась, словно сказала нечто остроумное. В голосе ее сквозило то же проворство, что и в руках, которые бессознательно оправляли простыню на кровати.

— Мне всегда весело. Один раз живем, разве не так?

Андрей согласился. Ему невыносимо хотелось курить. Виделась, будто сон наяву, зажженная сигарета, окутанная синеватым дымком. Сначала, когда он попросил рассказать об операции подробно, она смутилась, а затем широко ухмыльнулась и твердо сказала:

— Спроси моего мужа…

— Почему мужа?

— А он все знает, я рассказывала ему…

— Ты же минуту назад говорила, что сестра Бонева не виновна. Это надо будет повторить перед судом.

— Если муж скажет… почему не повторить.

Андрей чуть не взорвался, а санитарка продолжала прислушиваться к чему-то, поглядывая на дверь, словно они тут совершали преступление. Старушка протирала стекла очков и пыталась уловить что-нибудь и а их разговора.

Послеобеденное солнце разделило палату на две части, лениво прокладывал между ними желтовато-золотую тропинку.

— Я не хочу, чтобы сестра Бонева попала в тюрьму, — без прежней невозмутимости, возбужденно повторила женщина. — И я повторю то, что записал следователь, а больше ничего… У нас в доме все решает муж. Он хранит деньги, он включает телевизор… Больше ничего…

Ее смех раздался в его ушах, как пощечина, и Андрей бессознательно ощутил ее страх. Его угнетала ее неестественная жизнерадостность, движение ее руки, которая словно бы ласкала постель.

— Тебе известно что-нибудь о связи сестры Виргилии с мужем Боневой? — неожиданно для самого себя спросил Андрей.

И снова вынужден был выслушать продолжительный напористый смех.

Конечно, вся больница, весь город знает, что они вот уже год как «любовники». И сестра Бонева была что ни на есть «несчастная», да молчала, потому как все-таки «муж — это муж».

Они шумно распрощались. Андрей пытался убедить себя, что удивлен. Сестра Бонева солгала ему. В разговорах с ним она категорически утверждала, что именно Первого мая, в день операции, узнала об отношениях своего мужа с сестрой Виргилией. Странно, Андрей не чувствовал огорчения. Он больше не задал ни одного вопроса, так как не было ни одного готового ответа…

Андрей неопределенно улыбнулся дождю, стучавшему о виноградные листья, и снова уткнулся в фармакопею…

11

Наконец узнал дату — дело будет рассматриваться второго октября в судебной палате окружного города. В списке оно значилось первым, следовательно, начнется в девять утра. Андрей не знал состав суда, и никто не потрудился ознакомить его с ним.

Когда он выходил из судебной канцелярии, в коридоре его остановил один из известных адвокатов — Цеков. Коридор был запружен преимущественно цыганами. Люди расположились на скамьях, курили по углам, оживленно размахивали руками, и в ушах Андрея зашумело, словно где-то гудело радио.

Они прошли через толпу, поздравлявшую Цекова. Так гордого римского полководца, вернувшегося с победой, приветствует народ. Они пересекли площадь и вошли в контору Цекова. Комната была маленькая, но с высоким потолком. В ней стояло три письменных стола. На длинных шпурах спускались два матово-белых круглых плафона. Один из них висел как раз над столом Цекова, и Андрей машинально представил себе, как по вечерам на темя адвоката ложится большое пятно света.

Цеков предложил ему сигарету, и, делая первые затяжки, оба молча изучали друг друга. Цеков, умный, полный мужчина, явно стремился казаться незаинтересованным. Андрей только что проиграл дело, на котором присутствовал Цеков. Тот погладил свою лысину, сверкавшую так, будто ее смазали паркетином, и спросил:

— Как дела с больницей?

Его серые глазки почти скрылись за веками и стали похожи на щелочки, окруженные синими тенями.

— Спасибо, хорошо…

— Ты проиграешь этот процесс. Я считаю…

— Возможно, — грубо оборвал его Андрей и сделал движение, чтобы уйти, но Цеков учтивым жестом остановил его.

— Ты умный и способный парень, но торопишься. Правда, спешат дураки или гордецы, однако гордость — качество, занимающее последнее место в ряду тех, что необходимы адвокату.

— Такова жизнь… она динамична.

Цеков спокойно прикурил новую сигарету, словно хотел подчеркнуть, что он-то не спешит. Его лысина сверкала перед глазами Андрея, как начищенная медная подкова.

— Сивриев, почему бы тебе не уступить это дело мне? В связи с ним у меня есть интересная идея…

Андрей поднял голову и вежливо улыбнулся. Он почувствовал, как Цеков помрачнел и попытался сосредоточить внимание на папке, которую раскрыл. Слюнявя палец, он перелистывал документы, почти не глядя в них.

— А почему вы настаиваете, чтобы я передал дело вам? — серьезно спросил Андрей и загасил сигарету.

— Ты недавно в этом городе… Как бы это сказать?.. Говорят, сестра Бонева — твоя любовница. Кто-то видел, как поздно вечером ты выходил из ее дома.

Его слова прозвучали весомо, и Андрей прямо перед собой увидел маленькие серые глазки, остановившиеся, неподвижные, словно стена. Ему казалось, что он ждал подобного вопроса, и тем не менее он вздрогнул.

— Это правда, — спокойно признал он.

Андрей был убежден, что ответ его прозвучит серьезно, ибо мужчина с таким теменем, как у Цекова, не мог обладать чувством юмора.

Они холодно раскланялись, и Андрей вышел. Его мысли были нечеткие и путаные. Он испытывал единственное желание — ходить. Современные постройки, обрамлявшие Главную улицу, были сбрызнуты осенним солнцем цвета вызревшего винограда. Пахло влажной землей. Андрей задержался возле киоска, купил сигареты, потом облокотился о прилавок и принялся рассматривать прохожих. Когда он произнес «Это правда», он был убежден, что открыл истину, которая еще не устоялась в его сознании. На секунду память вернула его взгляду улыбку сестры Боневой, ее белые, словно изваянные, колени. И в то же время она — Процесс. Она — жизнь и потому ближе ему, чем Юлия. Он будто увидел Юлию такой, какой она должна быть.

Андрей пересек улицу и вошел в контору. Написал записку, одну фразу, которая неожиданно оформилась в его сознании:

«В восемь часов вечера жду Вас возле речного вокзала.

Андрей Сивриев».

Он отлично понимал, что назначил любовное свидание, — иначе воспринять это невозможно. Когда он заклеил конверт и опустил его в почтовый ящик, совесть перестала бунтовать в нем. Осталось только ждать, и Андрей отправился в кафе «Весна» пить кофе.

12

Андрей любил вечера в городе, когда витрины на Главной улице наполнялись живым отражением прохожих. Дунай постепенно угасал, в то время как день еще жил на горизонте. Ночи были исполнены значения и предчувствий, тогда как дни олицетворяли абсолютную реальность…

Ровно в восемь он стоял у речного вокзала — одного из современнейших зданий города. На втором этаже находился маленький ресторан; казалось, река пробегает прямо под ним.

Андрей выбрал для встречи самое неподходящее место, в этой нелогичности крылось много силы, и он чувствовал это.

За пятнадцать минут он выкурил две сигареты в полном убеждении, что выглядит смешным. Ему казалось, люди поглядывают на него. Слева, в парке, было совсем уже темно; но возле речного вокзала движение не прекращалось. Он испытывал какой-то стыд, будто совершал нечто, что было ниже его достоинства. Вместо кофе следовало бы выпить большую порцию коньяка, чтобы притупить это чувство.

Увидев стройную фигуру сестры Боневой, которая переходила улицу, он удивился — был уверен, что она придет, и все-таки удивился…

Они смущенно вошли в парк. Вокруг было полно школьников, они курили, сидя на скамейках. Пары целовались. От реки веяло холодом, и виднелись движущиеся огоньки баржи. Обстановка подействовала на Андрея неожиданно — на душе стало тяжело и одиноко.

— В парке не… — Он хотел спросить «не опасно?», но сестра Бонева опередила его и, словно бы задыхаясь, остановила:

— Это не имеет значения…

Парк кончился, и они спустились к Дунаю. Дошли до скал, вокруг них росла густая пожелтевшая трава. Сели рядом, лицом к воде, которая робко касалась берега, ее масса терялась вдалеке, видимая лишь там, где на нее падал свет огоньков баржи. Андрей снял и набросил ей на плечи свой пиджак. Его волнение становилось нестерпимым.

— Сегодня я ходил к родителям мальчугана, — торопливо заговорил он, — необходимо было пойти к ним, понимаете?

Напряжение исчезло, и Андрей почувствовал, что он и сестра Бонева разом успокоились. Ночь снова обозначала лишь то, что являла собой, — белеющие во мраке скалы, однообразный шум воды и грубую песню, которая доносилась из парка. Мальчишки пели хрипло, стараясь, чтобы в их голосах звучала мужественность.

Андрей говорил спокойно и как бы между прочим взял руку сестры Боневой, Возможно, она и не заметила этого. Она смотрела на реку, сжавшись под его пиджаком, но у Андрея было такое чувство, будто она натянута, как струна, и напряженно всматривается вдаль. Она вежливо слушала его, всецело занятая собственными мыслями.

Утром Андрей решил пойти к ним. Адрес он нашел в следственных материалах, подшитых к делу, и около десяти уже входил в один из городских двориков, которые так походят друг на друга.

Старая женщина, еще более крупная, чем тетушка Минка, прибивала к табуретке ножку. Возле ее юбки вертелся огромный черный кот. Андрей представился и вскоре установил, что старушка любит поговорить. Почти сразу же он узнал, что ее муж был убит во время второй мировой воины, что ее дочь и зять сейчас в отпуске и вскоре должны вернуться из булочной.

Он мастерски починил табуретку, похвалил виноград, увивающий навес, и завоевал доверие старушки. Она угостила его виноградом и принесла коробок спичек, так как свои он забыл дома.

Несколько коротких горестных вздохов — и он узнал, что Первого мая мальчуган гонял на своем велосипеде. Но вдруг у него разболелся живот и он даже упал с велосипеда.

В больнице ей сказали, что его нужно оперировать. Всю ночь она просидела на скамье перед операционной, а часам к двум врачи вдруг «забегали». Подходили все новые и новые доктора, потом пожаловал специалист из Софии, и все твердили, что операция прошла благополучно.

— Утром его вынесли всего посиневшего, а он у нас был единственным…

Она стащила с головы черный платок и вытерла слезы. Сейчас она напоминала ему одежды, висящие в шкафу.

Вернулись ее дочь и зять, и все прошли в летнюю кухню. Первое, что поразило Андрея, было радио, гремевшее так, что, разговаривая, приходилось перекрикивать друг друга. Ему было неудобно привернуть регулятор громкости, а никто из них не догадывался сделать это. Передавали народную музыку…

Мать ребенка, непомерно располневшая женщина с острым носом и добродушным округлым лицом, была одета во все черное. Андрей давно заметил, что полные люди, как правило, добры, и это немного успокоило его. Отец мальчика оказался высоким хилым мужчиной с тонкими светлыми усиками и огромными синими глазами. Они глядели с таким невероятным напряжением, что, казалось, вот-вот лопнут, вытекут.

Радио орало во всю мощь. Андрей сел на табуретку, которую только что починил. Они почти не говорили о деле, потому что разговор непрестанно возвращался к малышу. Бабушка заново пересказывала всю историю, припоминала случаи, происходившие с внуком, когда тому было около годика. Ее дочь вспоминала, как купила ему первую игрушку, светло-коричневого медвежонка, и плакала не переставая. Она виновато поглядывала то на Андрея, то на мужа, и слезы продолжали катиться по ее лицу.

— Почему нам не сказали, что его отравили? — вздохнула бабушка. — Мы сначала думали, что из-за операции…

Андрей не мог избавиться от чувства, будто находится где-то, где мучают людей, а он должен все это видеть. Он был подавлен, но в то же время разум подсказывал ему, какое впечатление произвели бы на суд слезы этой женщины по мертвому, — слезы, которые она нервно глотала, сухой взгляд ее мужа и незлобивое жестокое страдание бабушки, потерявшей единственного внука.

Он поднялся и выключил радио, В кухне воцарилась отупляющая тишина, и Андрей только сейчас почувствовал запах жареного лука.

— У вас большое горе, я понимаю, — медленно заговорил Андрей, взвешивая каждое слово и не спуская взгляда с мужа и жены. — Но какой смысл губить жизнь еще одного человека, быть может, невинного?

Молчание длилось мучительно долго, и Андрею стало дурно. Женщина плакала, ни на кого не глядя, а ее муж дышал все тяжелее.

— Ради трех, четыре или пяти тысяч левов нет смысла губить еще одну жизнь, — твердо закончил Андрей.

— Убирайся, — глухо сказал отец мальчика, — немедленно убирайся, не то возьму сейчас табуретку… понятно?

Андрей вышел из кухни, быстро пересек двор и пошел по улице. На мгновение им овладело странное чувство, будто эти люди ему родные. Самое сильное впечатление на него произвел отец мальчика. Очевидно, он тяжело перенес горе, это было заметно по его истерзанному сухому взгляду. Родным был ему и этот двор, который отличался от двора тетушки Минки лишь расположением навеса и водопроводного крана.

Андрей замолчал и принялся бросать в воду мелкие камешки.

— Вы слишком много делаете для меня, — тихо проговорила сестра Бонева, и он почувствовал ее плечо.

Разубеждать ее не имело смысла… Гитара смолкла, и тишина как бы сгущалась от монотонного плеска волн, которые легонько прикасались к берегу. Было торжественно и тихо. И наконец Андрей почувствовал: они наедине. Его рука, лежавшая на плече сестры Боневой, согрелась и задрожала.

— Поздно… — с беспокойством сказала она, и он не понял, что она имела в виду — дело или поздний час. Часовая стрелка приближалась к половине десятого, и, наверное, весь город, кроме Главной, опустел.

Он почти бессознательно обнял ее и начал медленно привлекать к себе. Ее взгляд еще блуждал, но она не могла не почувствовать, как их лица сближаются. Это сближение могло продолжаться до бесконечности, потому что чувственное прикосновение отдаляло их.

Он целовал ее шею, притрагивался губами к закрытым глазам и ощущал ее неровное, сбивчивое дыхание. У него было ощущение, будто он наталкивается на это ее дыхание, которое ритмично отбрасывает его назад. Андрей целовал Юлию… Тело Юлии было молодым и гибким, и он прижимался к нему, чтобы обрести уверенность.

Неожиданно сестра Бонева отстранилась и встала.

— Вы мучаете себя, — с беспокойством сказала она, но в голосе ее не было сочувствия.

— Почему? — глупо спросил Андрей и тоже встал.

Оба молчали, как будто боялись что-то разрушить. Андрей избегал задавать вопросы, а сестра Бонева с немым усердием оправляла платье, смахивая налипшие на него смятые листья и сухую траву. Она была похожа на женщину, которая вытряхивает одеяло, высунувшись из окна.

Они вошли в темную аллею парка, подходившую почти к реке. Шли рядом, и Андрей схватил ее за руку.

— Я хотел вас спросить, — робко начал он. — Когда вы узнали о связи вашего мужа с сестрой Виргилией?

— Непосредственно перед операцией, Первого мая, — удивленно ответила она.

Андрей облегченно вздохнул. Очевидно, сестра Бонева постоянно лгала ему, но это ей шло. Ложь сидела на ней, как красивое платьице на маленькой шаловливой девочке. Его руки еще хранили тепло ее тела, и Андрей понял, что несколько минут назад он обнимал не Юлию…

На речном вокзале они расстались торжественно, как люди, которые близки, но еще не все сказали друг другу.

— А знаете, — смущенно проговорила сестра Бонева, — это был чудесный вечер…

Она попыталась изобразить на своем лице ироническую улыбку, но Андрей держал ее руку, и это, наверное, помешало ей. Потом он увидел, как ее силуэт растаял в глубине Главной улицы…

13

Они вчетвером играли в бридж, а хозяин дома все приглашал меня танцевать; кажется, перед этим он успел выпить. Только в углу горела лампа, освещая маленький столик, за которым они сидели, а посередине комнаты лежали световые блики. Они были похожи на клочки бумаги, разбросанные по ковру.

После каждого танца я присаживалась возле Андрея и с какой-то тревогой всматривалась в его карты, а хозяин возвращался к своей приятельнице. Затем он снова неожиданно поднимался, с инфантильной улыбкой на лице подходил ко мне и широким глуповатым жестом приглашал на танец. Он был неплохим парнем, рубашка лимонного цвета шла к его коричневым брюкам, но он был под хмельком…

Андрей мало знал его, только по курсу, он проходил практику в другой юридической консультации, но принял его приглашение, так как по комсомольской линии распределение зависело и от него. Андрей стремился любой ценой остаться в Софии.

Приятельница хозяина дома была серьезной и симпатичной девушкой, но она безнадежно увлеклась бриджем. Остальные игроки все время молчали, и я даже их имена не сумела узнать. Угощали домашней ракией, слабой, кисловатой. Вообще в царящей здесь атмосфере что-то раздражало меня. Андрей же упрямо повторял, что его партнерша играет отлично, что ракия — не ракия, а огонь. Я стоически переносила все вплоть до десятого танца, потому что понимала, как важно для Андрея остаться в Софии. Руки хозяина дома все крепче сжимали мою талию, он дышал все тяжелее и напоминал пса с вывалившимся от жажды и усталости языком! Чуть задыхаясь, я вернулась к Андрею и, тронув его за плечо, спросила, не пора ли нам уходить.

— Ни в коем случае… — заикаясь, пробормотал хозяин и, расстегнув на груди рубашку, принялся обмахиваться.

— Я думаю, еще рано… — согласился Андрей, — к тому же здесь так мило…

Мой взгляд, во всяком случае мне так показалось, прошел через три этапа — сначала я посмотрела на него очень нежно, потом ужасно грустно и, наконец, в моих глазах остались лишь тревога и пустота, как и во мне. Как мне хотелось быть слабой и покорной! Андрей сдавал карты и остроумно рассказывал плоский анекдот. Магнитофон меланхолически выл, словно в углу сидел слабоумный. Кто-то поднял тост: «Ваши враги — наши враги». Мне было скучно и противно; я закурила и вышла на балкон.

Отсюда, с девятого этажа, София выглядела огромным освещенным полем. Где-то справа оранжево светились позолоченные купола Александра Невского[30]. Я чувствовала, Андрей презирает этих людей, видит нелепость и магнитофона, и домашней ракии. Тем не менее самый умный парень из всех, кого я когда-либо встречала, продолжал играть в бридж, сдавая карты с видом заправского шулера. Думаю, мне не было больно — мне было плохо. Я чувствовала, как растворяюсь в собственных мыслях. Я не могла сердиться на Андрея, так как любила его, но в моем сознании все время возникал образ какой-то ограды и мы, идущие параллельно по обе стороны. Ограда — незрима, как и наша устремленность друг к другу.

Я с раздражением восприняла присутствие на балконе хозяина дома, потому что он мешал мне думать об Андрее. Его тело все плотнее прижималось ко мне, от него шел противный липкий запах пота. Я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки, и обернулась. Видимо, я едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, потому что он вдруг перепугался и, словно протрезвев, стал повторять:

— Извините… Я просто, черт возьми…

Он был неплохим парнем.

В гостиной Андрей сдавал карты с видом заправского шулера.

— Нам пора, — громко, не терпящим возражений, спокойным голосом сказала я. Наклонившись к Андрею, я шепнула ему на ухо:

— Твой приятель пытался поцеловать меня…

— Понимаю, — так же тихо ответил он, и я пожалела, что не могу видеть его лица, — сейчас, две-три минуты…

Я медленно надевала пальто в прихожей. Андрей обладал страшным оружием: он во всем со мной соглашался. Он готов был поддержать меня в любом моем желании, как бы неожиданно или наивно оно ни выглядело. И тем самым лишал его всякого смысла. Андрей ходил на мои поэтические вечера и делал это с не меньшим упорством, чем я организовывала их. Андрей готов был принять и поддержать любое мое огромное разочарование и таким образом свести его на нет.

Домой я не торопилась. Пять минут я простояла перед витриной магазина Центра Новых мод, и мне понравилось длинное лиловое платье с пышными рукавами. Мне хотелось купить цветы, но все было закрыто. Я поняла — пойду домой одна, пора. «Сейчас, две-три минуты…» — звучало, как пришедшая на память далекая песня.

Я испытывала удовольствие оттого, что долго привожу в порядок свою постель и, сама того не желая, прислушиваюсь к мелодии, которую насвистывает Андрей, вызывая меня. Он упорно стоял под моим окном. Я осторожно раздвинула шторы и увидела его. Он задрал голову, пытаясь, видимо, разглядеть меня, его руки были бессильно опущены. Картина была отупляющей, посредственной. Я не показалась ему… Я чувствовала, что не должна видеть его сейчас, потому что, если мы встретимся, я уже никогда не смогу с ним расстаться. Никогда!

14

Андрей испугался, что сестра Бонева не войдет в дом и они останутся у входа. В любой момент их мог увидеть прохожий, эта глупая мысль не давала ему покоя. Улица, освещенная фонарями, простиралась вдаль и была похожа на огромную распластанную тень. Весь день Андрея волновало лишь одно: как он предложит ей зайти…

Он не выдержал молчания и, не уверенный, идет ли она за ним, не оборачиваясь, стал подниматься по лестнице. В коридоре царил чернильно-черный мрак, и он слышал, как сестра Бонева ощупывает перила лестницы — она все больше отставала. Андрей открыл дверь и включил свет. Он заторопился, пытаясь унять биение сердца, чувствуя его где-то высоко, в горле, и ему захотелось пить. Он достал коньяк, убрал зачерствевшие бутерброды из тех, которыми заранее наполнил две тарелки. Сестра Бонева расхаживала по комнате и рассматривала репродукции.

— Мне нравится комната, — спокойно сказала она и помогла ему постелить на стол, белую скатерть. — Эту картину я где-то видела…

— Да, да… — ответил он и споткнулся о половик, так как спешил к окну выбросить окурки из пепельницы. Сестра Бонева улыбнулась и села на стул в центре комнаты.

«Я уже спотыкаюсь, — в бешенстве подумал Андрей, — а однажды возьму да разобьюсь насмерть».

В его голове мелькнул образ Юлии, и это сразу успокоило его. Юлия улыбнулась его мысли, но ее лицо осталось неподвижным, как ветер, запертый в комнате.

Не меньше десятка раз Андрей представлял себе, как они войдут и сядут. Ему хотелось, чтоб все прошло весело и легко. Вот Юлия красиво склонила голову. Ее волосы упали, будто завеса, и затенили ее профиль. Профиль сестры Боневой был темным и напоминал только что оставленную ими улицу, он таил в себе какую-то могучую силу и предательство…

— Мне не надо было приходить, — серьезно начала она, но ее слова прозвучали как-то искусственно, бледно. На мгновение ему показалось, что он в одной комнате с женщиной легкого поведения.

— И вообще, зачем я пришла? Зачем?

— Будем здоровы…

Они чокнулись и отпили. Коньяк вернул ему бодрость. И он наконец почувствовал желание обладать этой женщиной, снова быть с Юлией. Андрей назвал ей день, назначенный для рассмотрения дела. Он подготовил свою речь, по крайней мере в основных чертах, и надеется, что их ждет успех. Затем рассказал что-то об университете и о суде, где проходил практику, о неясной тоске, которая каждый вечер охватывала его.

— Наверное, это из-за Дуная…

Она спокойно слушала его и время от времени одобрительно кивала головой. Его исповедь была настолько же бессмысленной и скучной, насколько желание сестры Боневой каждый месяц ездить в Софию. Ее губы постепенно влажнели.

— Вы были когда-нибудь по-настоящему счастливы? — неожиданно расчувствовавшись, спросил Андрей.

Наступило неловкое молчание, в течение которого он смотрел, как пальцы ее пробегали по скатерти.

— Не знаю… А вы?

— Не знаю.

Не стоило объяснять, что счастье лишь в том, что беспрерывно ищешь его. Ему показалось, что больше им нечего сказать друг другу, и поднялся из-за стола…

Она вся отяжелела от себя самой…

Постепенно образ Юлии поблек и ассимилировался со своеобразным неудовлетворением. Он не мог определить его сущности, но находился всецело под его влиянием. Андрей чувствовал, что устал и расстроен. Надо было выказать благодарность сестре Боневой, которая с открытыми глазами лежала рядом и, словно загипнотизированная, не отрывала взгляда от светлого пятна на потолке. Андрей не сомневался, что мысленно она сейчас совершает поездку в Софию. Нелепыми казались долгие приготовления, тарелки, белая скатерть. «Цветы и бутерброды быстро приходят в негодность», — подумал он и протянул рюмку сестре Боневой. Ее плечо было горячим, кожа — чуть влажной, словно у нее повысилась температура. Андрей не смотрел на нее — его не интересовало, что выражает ее взгляд.

— Мне страшно… — произнесла сестра Бонева, и он почувствовал фальшь в ее голосе, будто все это время она рассматривала потолок только, ну только для того, чтобы сказать что-нибудь «этакое».

Оба почти одновременно поднялись и встали друг против друга. Они улыбались. Вся комната утонула в необъятной улыбке Андрея.

— Мне страшно… — уже выходя, повторила сестра Бонева.

Андрей уже знал, что она обыкновенная развратная женщина, но еще не мог определить, приятно ли ему это.

На лестнице он остановился и под покровом теплой темноты поцеловал ее. Ему хотелось отблагодарить ее, но почему-то казалось, что выглядит это неубедительно. Неудовлетворение блокировало его сознание.

Они медленно пошли рядом. Он был уверен, что сестра Бонева испытывает нечто свое, чего ей вполне достаточно. «Разве я виноват, — вяло рассуждал Андрей и в поисках сигарет шарил по карманам, — что Юлии нет в городе? Откуда ее взять?»

Перед его взглядом еще стояло белое плечо сестры Боневой, его реальное грубое тепло близ черного квадрата окна. И даже это воспоминание вызывало в его представлении нечто неправдоподобное.

— Тебе нечего бояться. — Они остановились перед домом сестры Боневой. — Мы любой ценой выиграем дело.

— О, я о другом…

Андрей свернул к Дунаю, чтобы лучше разглядеть и запомнить ночь. Река походила на большую улицу спящего города.

Он слышал звук собственных шагов по каменным плитам, но ему казалось, что он все стоит да стоит на одном месте, что движется только его воображение, а ему необходимо ухватиться за что-то по-настоящему реальное, чтобы избавиться от этого состояния. С мрачной решимостью он повторял: «Я только адвокат…» Он ненавидел Юлию. Он видел ее бледный профиль и ненавидел его, видел ее взгляд, полный умиления, ее, белое, глупо красивое платье…

Когда он вошел в прихожую, неожиданно вспыхнула лампочка, и, захваченный врасплох слепящим светом, сделав еще несколько шагов, он увидел тетушку Минку. Она стояла, опираясь на перила лестницы, и в одной руке держала старую газету. Поверх ночной рубашки было наброшено ветхое пальто, смешно обвисавшее со всех сторон. Она напоминала разгневанного мужчину.

— Ты был мне как сын… — заговорила она, и после этих слов наступила тишина, какое-то неловкое молчание. Андрей пытался уловить хоть что-то знакомое в ее хриплом голосе. — Ты заплатил до конца этого месяца.

— Конечно, конечно… — наивно повторил он, стараясь быть вежливым.

— Но первого ты соберешь вещи и выкатишься отсюда… Слышишь?

Она отступила в сторону, и Андрей стал подниматься по лестнице. Он не был ни обижен, ни рассержен; он не отдавал себе отчета в том, что тетушка Минка поняла все; он не хотел знать, что означало это «все»; его одолевали усталость и апатия. Андрей поглядел на себя в зеркало и принялся убирать со стола…

15

Второго октября будильник разбудил Андрея в шесть утра. За окном моросил мелкий монотонный дождь и стоял такой туман, что и грядок тетушки Минки не было видно.

Андрей побрился, на полсантиметра укоротил свои пышные бакенбарды и надел отглаженный накануне серый костюм. Его радовали и идеально чистая рубашка, и застегивание пуговиц, и шуршание тугого воротничка.

Андрей встал перед зеркалом, артистически простер руки и почувствовал, что неотразим. Бывают дни, когда человек красивее, остроумнее и словообильнее, чем обычно.

— Где моя мантия? — спросил Андрей у своего отражения. — Дайте мне мантию и весы.

Он не спеша и торжественно позавтракал. Потом выпил полтермоса кофе, который вчера специально принес из кафе «Весна». Просмотров свои записи и папку с делом, снисходительно улыбнулся и вышел.

В половине восьмого возле юридической конторы он встретил своих «противников». Одному предстояло выступить гражданским обвинителем, другому — гражданским истцом. Оба были хорошими юристами, но сверх меры — загружали себя работой и потому смотрели на все сквозь пальцы. На «москвиче» — машине обвинителя — они все вместе должны были отправиться в окружной город. Андрей устроился на заднем сиденье и слушал радио — передавали мексиканскую музыку.

Бледно-ржавый дождик превращал поле в заливной луг. Видимость была плохая, и поэтому они ехали медленно, будто на ощупь. Туман неохотно и скупо уступал дорогу, и из него неожиданно выныривали куры с мокрыми, встрепанными крыльями, или люди, отправлявшиеся в поле, или тракторы с красными флажками на крышах.

У одного из «коллег» никак не бродило вино, потому что он всыпал в него слишком много сахару.

— Человеческая ненасытность, — добродушно говорил он, — ведь знаешь, нет ей ни конца, ни края…

Неожиданно на небе, похожее на рыжий огромный гриб, выросло солнце, и в машине стало светлее и теплее. Андрей даже пожалел, что они так быстро приехали.

В половине десятого в кафе судебной палаты у него была назначена встреча с сестрой Боневой. Маленькое помещение пустовало. Обыкновенно здесь собирались адвокаты и их клиенты. Пахло судом и коньяком. За одним из столиков возле окон Андрей увидел сестру Боневу с мужем, который был в том же полосатом костюме и нелепом пятнистом галстуке. Напротив пустого стула рядом с сестрой Боневой дымилась чашечка турецкого кофе, и Андрей усмехнулся про себя.

Он наблюдал за Юлией и ощутил прилив нежности. Она беспокоилась, он видел часть ее профиля, то место, где шея сливалась с густыми смолисто-черными волосами. В глубине души он на мгновение почувствовал, что эта женщина для него не только «любовница»…

Он заметил в ее глазах радость, когда вежливо поздоровался с супругами. Ее муж высказал несколько «остроумных» замечаний, но явно трусил.

— Очень важно, чтобы вы держались спокойно, — уверенно заговорил Андрей, легонько прикоснувшись к ее запястью. — Ни в коем случае не следует демонстрировать нахальной самоуверенности, это предоставьте мне. И в то же время не следует выглядеть и смущенной. Если судья станет шутить, улыбнитесь. Отвечайте коротко и четко…

Они заранее условились, что на первый неизменный вопрос: «Признаете ли вы себя виновной?» — сестра Бонева должна ответить, что действительно вместо физиологического раствора принесла из перевязочной ампулу с пирамидоном. Андрей был уверен, что для судьи этого будет достаточно и что на подробности он внимания не обратит. Таким образом, незаметно для суда сестра Бонева виновной себя не признает.

Минут пятнадцать они молчали. Энергия Андрея как бы незаметно передалась даже мужу сестры Боневой. Его состояние напоминало состояние человека, недавно перенесшего сильную головную боль. Андрей допил кофе, и они отправились в зал судебных заседаний. Весенний костюм «миди» отлично сидел на Юлии и подчеркивал изящество ее стройной фигуры, обещая произвести на суд хорошее впечатление.

Зал был переполнен. В коридоре Андрей заметил свидетелей и молча поклонился доктору Цочеву, который покраснел, как мальчишка.

Зал оказался просторным, со стенами, по последней моде обшитыми светлой панелью под дуб. Чем-то он напоминал Андрею некоторые из «новых» аудиторий университета, и на мгновение ему показалось, что он пришел на очередную лекцию по уголовному праву.

Он прошел к своему месту и стоя ожидал суда. Дело обещало быть затяжным и изнурительным, но Андрей остался стоять, ибо чувствовал себя неприлично самоуверенным…

Но дело двинулось вперед неожиданно споро… Судьей был мужчина в годах, с посеребренными усиками. Он обладал быстрой ориентировкой и требовал, чтобы свидетели отвечали ясно и конкретно. Все подчеркивали именно то, чего и хотел от них Андрей: что не видели, как сестра Бонева включала систему. Андрей почти не задавал им вопросов, а противная сторона, двое его коллег, настолько были уверены в успехе, что не давали себе труда уяснить подробности решающего характера. Из-за их спин Андрей наблюдал за бабушкой и родителями ребенка. Они были одеты во все черное и вызывали острое сочувствие публики. К ним он испытывал полную тревоги симпатию…

Слово взял прокурор, он все время размахивал правой рукой, спрятав левую за спину. Как юрист он был явно слаб. Минут за десять он пришел к выводу, что сестра Бонева абсолютно виновна, и остановился на общественной стороне дела. Он потребовал весьма тяжелой меры наказания — семи лет лишения свободы.

Андрей увидел, как сестра Бонева слегка побледнела, и почувствовал, что ей становится дурно от напряжения. Мало кто из присутствующих точно знал, что означает пункт такой-то… параграф такой-то… уголовного кодекса, но в ответ на убедительные слова прокурора зал одобрительно зашумел. Реакцией зала город выражал свое мнение, и гул перешептывания, словно стена, встал между Андреем и судьей.

— Общественность взволнованна, — категорически и надменно закончил прокурор, выпятив грудь и убрав за спину и правую руку, — это дает мне основание требовать столь строгой, но справедливой меры наказания…

По сути дела, прокурор повторил все, что было сказано свидетелями. Андрей решил, что ему следует держаться менее эффектно, но использовать то, что упустил прокурор. Он отлично помнил советы своего отца, который остроумно утверждал, что адвокат должен говорить чуть больше глухонемого и чуть меньше женщины из очереди, но обязан говорить только то, что может доказать.

Взяв слово, Андрей до неприличия был уверен в успехе. Он заговорил умышленно медленно и почувствовал, как тишина приблизилась к нему. Он боялся только одного — чтобы не расплакалась мать ребенка. Судья продолжал что-то рисовать на листочке бумаги, лишь краем глаза глянув на Андрея, чтобы увидеть его бакенбарды и серый костюм.

Андрей коротко и точно описал ход операции до того момента, когда сестра Бонева отправилась в перевязочную, чтобы взять вторую ампулу с физиологическим раствором. Вопреки тому, что голос его звучал спокойно, он чувствовал, как в нем нарастает ожесточение и смешивается с какой-то странной мстительностью.

— Товарищ прокурор, — певуче продолжал он, — правильно отметил, что в советской фармакопее, которой руководствуются и медики нашей страны, не указывается, что лекарства группы А (то есть сильнодействующие яды) непременно следует отмечать красными этикетками, а препараты группы Б (слабодействующие яды) — этикетками черного или какого-либо иного цвета, однако он безосновательно упустил одно из главных ее требований. А именно: названия различных медикаментов на этикетках должны быть напечатаны на машинке латинским шрифтом.

Андрей подошел к судейскому столу и положил книгу по фармакопее, раскрытую на той странице, где нужный абзац был подчеркнут красными чернилами его ручки.

— Названия медикаментов были написаны от руки и весьма нечетким почерком, что нарушает это важное требование. Сестра Бонева была уверенна, что в правой половине шкафа (как подтвердили и свидетели) стоят только неядовитые препараты; кроме того, все свое внимание она сосредоточила прежде всего на соответствующей дате, чтобы, согласно указаниям доктора Цочева, подобрать наиболее свежий раствор. Моя подзащитная могла легко ошибиться, ибо ее ввело в заблуждение визуальное сходство написаний — Solucio Pyramidoni и Serum Physiologi. Так что сестра Бонева несет определенную вину за ошибочный выбор лекарства, но в данном случае мы сталкиваемся с нарушением правил фармакопеи, что ставит «абсолютную» виновность моей подзащитной под сомнение.

Андрей почувствовал, что судья перестал рисовать и принялся внимательно слушать. За его спиной несколько раз переглянулись судебные заседатели, прокурор нервно тарабанил по столу шариковой ручкой.

— И самое важное. — Андрей на секунду задумался, но затем — приходилось рисковать — смело продолжал: — Фактическая обстановка, представленная нам следователем и так полно обрисованная товарищем прокурором, сама по себе остается весьма неясной. Ни один из свидетелей не видел, как сестра Бонева включала ампулу с пирамидоном (это было подчеркнуто ими); более того, их показания единодушно указывают на то, что она занималась другим: искала на столике аспирин, а затем ей надо было наполнить стакан водой и отнести его доктору Цочеву. До этого момента система оставалась невключенной. А когда доктор Цочев поставил стакан (как он сам подтвердил), система уже функционировала.

— В это время она и могла включить ее, — нервно оборвал его прокурор, видимо сообразив, куда гнет Андрей.

— Не только система была включена, но и капли были отрегулированы. Эта процедура занимает не менее десяти-пятнадцати секунд. Следовательно, мы не имеем категорических доказательств, что именно сестра Бонева включила систему. Мы не можем считать за убийцу, — совсем тихо продолжал Андрей, — человека, который подал нож тому, кто убил, вне зависимости от того, что на нем тоже лежит определенная правовая вина.

— Но заключение следователя категорично и полностью мотивировано, — неожиданно отозвался судья, и Андрей решил про себя, что этот мужчина мог бы быть хорошим эстрадным певцом.

— Возможно, оно и мотивировано, но не доказано. А в праве существует священный принцип — принимать за достоверное только то, что доказано. Вот почему я думаю, что мою подзащитную не следует судить за умышленность действий.

Андрей замолчал. Он чувствовал, что его мысль, вероятно, будет воспринята, по крайней мере он был уверен, что она обратит на себя внимание судьи. Если же так, то сестре Боневой не могли вынести приговор как человеку, который совершил преступление в его завершающей стадии; тот же, кто включил систему, тоже оказывался невиновным, ибо был уверен, что в ампуле — физиологический раствор. Получалось странное стечение обстоятельств, при разумном рассмотрении которых отсутствовал абсолютно виновный…

В своем желании опровергать Андрея общественный обвинитель цитировал заключение следователя и, таким образом, помог Андрею, на его же тезисе сосредоточив внимание суда. Несколько раз судья грубо прерывал обвинителя, отмечая, что следователь нигде не доказал, что именно сестра Бонева включила систему. Гражданский истец почти не коснулся существа дела, так как опасался, как бы самому не попасть впросак, и ограничился тем, что сжато и умно говорил об огромном горе обоих родителей, за которое виновников необходимо соответствующим образом покарать.

Облака рассеялись, и в зал торжественно вплыло солнце, засверкало в волосах сестры Боневой. Андрей едва заметно кивнул ей, и ему показалось, что она это увидела.

К часу дня суд удалился на совещание, и теперь, когда Андрей почти выиграл, он понял, что смелость оставила его. У него было такое чувство, словно он беспрерывно сталкивается с какой-то бессмыслицей, с незримыми условностями, которые мешают ему сосредоточиться. Сегодня предстояло перебираться на новую квартиру: тетушка Минка больше не желала разговаривать с ним. Она делала вид, что не замечает его — не видит и не слышит, и, когда он должен был пройти через двор, она отворачивалась или уходила в кухню. Что-то и провинциальное, и зловещее, и смешное было в этом молчании. Дядюшка Киро ни разу не пригласил его на свои «турниры» с офицером запаса.

Андрей думал об этих людях, с которыми его ничто не связывало…

Он упивался силой своей воли, желанием бороться и побеждать — единственное, во что он твердо верил в своей жизни. Он устал ждать дня Большого дела, но теперь понял, что ему страшно. И он жалел, а не стыдился себя. С немым волнением Андрей курил, ожидая, когда огонек сигареты коснется фильтра, словно это была какая-то спасительная граница, за которой все могло измениться.

Сестра Бонева прислонилась к радиатору и помутневшими глазами посмотрела на часы. Она как-то неопределенно вздохнула, а ее муж не переставая теребил пуговицы пиджака. Андрей понимал, что этот человек не может оставаться спокойным, так как через несколько минут будет оглашен приговор его жене…

Для человеческой психики нет ничего более успокоительного, чем последовательность действий. Характерно, что все психические травмы и аномалии возникают прежде всего из-за нарушения последовательного хода событий. Гармония уступает место хаосу, а человек не может осмыслить хаос. Вот почему Андрей повернулся к сестре Боневой и заговорил с ней о чем-то незначительном, смело всматриваясь в лица присутствующих.

— Как вы себя чувствуете?

Молчание. Ее взгляд поблек и отяжелел, как у животного, которое испытывает дикую боль оттого, что не может бежать.

— Как вы себя чувствуете?

Сестра Бонева не испытывала такого страха, как он, она просто отключилась от всего происходящего. Не страх, а, наверное, ощущение бессмысленности парализовало ее. Вероятно, так воспринимается наступление смерти — удивление перед нелепостью чего-то.

— Хорошо…

— Все уже позади… не тревожьтесь.

— Да…

Андрей держался так, что у окружающих складывалось впечатление, будто он обсуждает со своей доверительницей какой-то важный вопрос.

Оба адвоката — предъявители иска — шутили. У окна, опираясь на подоконник, рядом с бабушкой стояла мать ребенка, и Андрей устало подумал, что теперь ему безразлично, заплачет она или нет. Неожиданно даже для самого себя он повернулся к сестре Боневой, легонько взял ее за локоть и спросил:

— Сколько требуется времени, чтобы отрегулировать капли в системе?

— В зависимости… — Она заикалась, и казалось, слова ее застревали в горле, пробиваясь к губам. — Можно и за полминуты, а можно и сразу с включением… Это…

Андрей вовремя остановился и не спросил, она ли включила систему, ибо в том состоянии, в каком находилась сестра Бонева, она наверняка сказала бы правду. Андрей был абсолютно уверен, что она ответила бы «да»…

«Вот, Юлия, — устало подумал он и сел на ближайший стул. — Я защитил тебя…»

16

Я не хотела видеть Андрея не потому, что боялась своей любви. Она оказалась сильнее меня, именно она заставляет меня расстаться с ним. Но я проиграла… Я рассуждала эгоистично. Много раз я думала о том, какими будут первые слова, которые я скажу ему. Он по нескольку раз в день разыскивал меня; телефон, словно его поместили у меня в мозгу, звонил прямо во мне.

Я боялась, что презираю Андрея. Эта мысль причиняла боль, и я упрямо боролась с ней в той мере, в какой на это способна женщина. Андрей не заслужил презрения — презрения не заслуживали ни его стройное мужское тело, ни торжественное выражение лица, ни его дурманящая жизненная энергия, в которой сам мир, казалось, берет свое начало… Он был моим Андреем, самым умным и самым самолюбивым из всех, кого я когда-либо встречала, и никто на этой земле не имел права презирать его.

Я боялась нашей последней встречи, боялась за нас обоих и за то маленькое «что-то», что мы построили и в чем я могла чувствовать себя как дома.

Настольная лампа, горевшая у меня в комнате, отбрасывала сине-серый отблеск. Рядом с ней я подавила подаренный Андреем подсвечник — кованый, с красивым орнаментом и четырьмя чашечками для свечей. Я сидела на диване с зубной щеткой в руках и читала какую-то книгу.

Обернувшись, с испугом я увидела его — у меня было такое чувство, что он в любой момент может броситься ко мне.

— Здравствуй… — просто сказал он.

Андрей молча снял пальто и швырнул его на ближайший стул.

— Это ты так трезвонил, что с ума можно было сойти?

— Не беспокойся… я проходил мимо и зашел, уверенный, что ты дома. Кофе не хочу, — нервно продолжал Андрей, — тем более что хорошо ты его готовить не умеешь.

— Ты получил назначение в Софию?

— Оставь эту тему, — ехидно, в моем стиле, произнес он. — Я пришел сюда не ради того, чтобы плакаться…

— Не говори глупостей, мы не со вчерашнего дня знаем друг друга. Ты всегда был безумно честолюбив.

Я почувствовала, как мое волнение постепенно перерастает в раздражение, и закурила сигарету. Теперь я могла высказать все…

Андрей засуетился, не менее трех раз обошел вокруг письменного стола, на котором стоял подаренный им подсвечник. Моя комната выглядит неприхотливо, как-то странно и не ново, и в ней есть что-то общее с ситцевой блузкой, которую носят больше одного сезона. На ковре узоры с кругами, где две райские птицы касаются друг друга клювами, нелепо оранжевыми клювами. Неубранная постель, и на одеяле светлая ночная рубашка в синих цветочках — точно сад. В присутствии Андрея комната менялась, молодела на десять лет и становилась похожей на пожилую женщину, только что вышедшую из парикмахерской. Наконец Андрей сел на неубранный диван и поманил меня пальцем. Мне показалось, что он улыбается ужасно подло и лукаво.

— Иди сюда, — похлопал он по дивану рядом с собой. Он удобно расположился и внимательно наблюдал за мной.

— Что случилось? — любезно спросила я.

— Иди же сюда… — Это неопределенное похлопывание, по-видимому, доставляло ему удовольствие.

Когда я села рядом, он будто вспомнил, что надо делать, будто заранее обдумал каждое свое движение. Он схватил мою правую руку с зажатой в ней зубной щеткой и стал медленно заводить ее мне за спину, потом — левую, и я видела, как его лицо, измученное бессонницей, побледнело. Не покидавшее меня все это время ощущение, что я тут одна, начало оставлять меня. Моя голова опустилась на диван, и волосы рассыпались по простыне. Все вокруг словно замерло.

— Ну-ну, не забывайся, — спокойно сказала я, — слышишь?

Стремительное движение, и он не сумел поцеловать меня в шею.

— Не забывайся, не то я позову отца, и он выгонит тебя отсюда.

Я рванулась, и мои руки, словно перебитые, повисли в воздухе. Тяжело поднявшись, я перед зеркалом поправила волосы. Мне казалось, когда-то я уже пережила такую минуту. Немая бессмысленность ситуации раздражала меня. Так бессмысленная красота причиняет боль, связывает, унижает. Меня поражало отсутствие какого бы то ни было развития в нас обоих. С тех пор как я знаю Андрея, мы оставались все теми же, неспособными стать другими. Для Андрея были важны цели, для меня — средства, а ведь мы знали, что любим друг друга. Андрей улыбался, я плакала. Беспомощно. Я видела глаза Андрея, бороздившие поверхность зеркала: совсем как крупные дождинки, стекающие с освещенной витрины какого-нибудь кафе. Было слышно, как на верхнем этаже моют посуду и время от времени пискливо шумит кран. Андрей походил на больного. Но он оставался все тем же…

— Я получил направление в провинцию. Провинция, понимаешь, провинция.

— У меня есть парень, — спокойно солгала я, — один мой сокурсник… Он не похож на тебя. У тебя ноги длинные, как у персидского принца.

— Он наверняка умирает по поэзии, музыке и изобразительному искусству.

— Я люблю его, но не в этом дело…

— И кроме того, дорогая Юлия, у персидских принцев ноги вовсе не длинные, они прославились на весь мир своими короткими ногами и исключительной любовью к синему цвету…

— Все кончено, и ты это знаешь.

Я хотела и не могла ему помочь, у него был жалкий вид. Я не видела возможности объясниться с ним не потому, что не хотела этого, а потому, что была уверенна: он не поймет меня. Я вышла на балкон, и он последовал за мной, ступая тяжело и неуверенно. Было холодно, и я просто не знаю, как он не замерз в своей тонкой рубашке, как выдержал, но он стоял, опираясь о перила, словно ему тепло. Абсолютно никакого развития…

— Все кончено…

— Почему?

— Мне не нравится твоя улыбка, Андрей…

Андрей… который был рядом со мной на этом балконе, в этой комнате в тот холодный зимний вечер…

17

У Андрея шумело в ушах, но он сделал над собой усилие и сосредоточился.

Присутствующие в зале поднялись со своих мест, и ему показалось, что люди сейчас запоют…

18

Он видел, как прокурор раздраженно щелкает своей шариковой ручкой, а судья читает, слегка наклонившись к тексту, будто у него плохое зрение. Судебные заседатели были похожи на солдат, стоящих по стойке «смирно».

Сийка Христофорова Бонева приговаривалась к двум годам лишения свободы условно и выплате гражданского иска в размере двух тысяч левов, включая стоимость похорон ребенка… Приговор условный, срок действия — до трех лет. Дело может быть обжаловано в Верховном суде.

Затем на мгновение воцарилась полная тишина. Андрей почувствовал, что покрывается потом…

Даже по сравнению с его ожиданиями приговор был слишком мягким. Андрей выиграл…

Пока он приводил в порядок папку с документами и пытался втиснуть ее в переполненный портфель, за его спиной вереницей проходили люди. Кто-то громко и грубо выругался. Андрей с вежливым достоинством приветствовал родителей ребенка и доктора Цочева, но почувствовал, что его мутит. Он ощущал необходимость побыть наедине с сестрой Боневой, поговорить с ней, сказать, что в подобном случае две тысячи левов — до смешного маленькая сумма.

В дверях он почти столкнулся с ее мужем, который сиял и подергивал узелок своего нелепого галстука. Оба мучительно долго жали друг другу руки и, вероятно, выглядели со стороны смешными.

— Приходите, к нам почаще… — заплетающимся языком говорил он и облизывал пересохшую нижнюю губу. — Будем чаще видеться, сейчас вино, сами знаете… Очень рад…

— Конечно, вы будете заходить к нам. — Андрей увидел сестру Боневу, стоявшую слева от мужа. Она кокетливо улыбалась, и Андрею даже показалось, что она подмигнула. К ней вернулись строгость и самообладание, и лишь в ее взгляде он улавливал навязчивый диалог, который она вела с ним. Она была стройна и красива, и Андрей чувствовал, что завтра же она готова быть с ним вместе где угодно, возможно на новой квартире Андрея. Это так естественно, в подробностях представилось ему, что он прикрыл глаза. После оглашения приговора его нервное напряжение усилилось, а Андрей нуждался в том чувстве облегчения, которое испытывает всякий нормальный человек, встречаясь со счастьем. Его смущало нечто непривычное, и в конце концов он определил, что это… Юлии нигде не было видно.

Сестра Бонева в новом костюмчике «миди» являлась олицетворением только своей собственной сущности, и Андрей, понял, что она самая заурядная женщина, его любовница. «Такую на каждом углу встретишь…», — глупо рассуждал он. Затем пришлось прибегнуть к улыбке, которая и не замедлила выползти на его губы.

— Конечно, мы будем видеться…

Андрей повернулся и пошел следом за своими коллегами, которые уже спускались по лестнице. Оба оживленно беседовали с таким видом, словно уже позабыли о деле. Они торопливо сбежали вниз и купили сигареты в киоске возле судебной палаты.

В «москвиче» включили радиоприемник, и Андрей устроился на заднем сиденье. Следовало испытывать гордость, и он испытывал ее.

— О чем ты задумался, у тебя такой вид… — сказал «гражданский» истец и неизвестно почему рассмеялся. Андрей увидел его желтые зубы, похожие на речные камни, покрытые плесенью и залитые солнцем.

— Я устал, — признался он и ссутулился.

С поля поднимался бледный пар, который постепенно рассеивало солнце. Влажная земля дымилась, как будто хотела отделиться — от себя самой, чтобы слиться с воздухом.

«Во-первых, — диктовал ему рокот мотора, — адвокат всегда обязан защитить своего доверителя независимо от того, виновен он или не виновен. Во-вторых, зачем после того, как из-за небрежности загубили одного человека, разбивать жизнь другого? И, в-третьих, — Андрей хотел убедить себя в жестокости Города, — что означает слово возмездие? Это элементарная связь людей, чувство, которое их объединяет и создает ощущение какой-то их общности, это страх каждого в отдельности…»

Андрей почувствовал, что его сильно мутит. Эти рассуждения должны были успокоить его совесть, но она дремала где-то в нем, нетронутая. Так, наверное, боксер страдает из-за того, что победил своего соперника, — ведь ради победы пришлось бить кулаками по лицу. Не совесть, что-то другое мешало Андрею почувствовать себя свободным. Что-то ускользало от него в момент долгожданной победы, самоутверждения…

— Выпей аспирину, и пройдет…

— Да… — рассеянно ответил Андрей.

На горизонте всплывали тополя, струившиеся вдоль Дуная, но нигде не было видно Юлии. Шоссе напоминало беспорядочно раскрученную ленту пишущей машинки. Казалось, оно непрестанно приближает сестру Боневу и отдаляет его от Юлии. Юлия становилась недостижимой. Мысленно он стискивал ее руки, но видел, как с легкой болезненной улыбкой она выскальзывает. Умоляющая и нежная, она походила и на мать и на девочку. Ее белое платье было в чернилах…

«Надо было не так, — устало думал он, — не так надо было». Предстояло все начинать сначала, а он не знал как. Предстояло съехать с квартиры тетушки Минки, а он не знал, как он это сделает, ничего не знал, потому что уже не мог без Юлии, без самого себя…

Он смотрел на простиравшееся вокруг поле, и ему казалось, что в свои двадцать семь лет он слишком молод. Какая-то тупая, безмолвная боль стучала и стучала в его сознании:

«Где моя мантия?.. Данте мне мантию и весы…»

Примечания

1

Все произведения, включенные в настоящий сборник, опубликованы на языке оригинала до 27 мая 1973 г.

2

Блюда турецкой и болгарской кухни.

3

Конак — резиденция турецкого правителя.

4

Демократический сговор — реакционная политическая партия, созданная в Болгарии после фашистского переворота 9 июня 1923 г. из самых консервативных буржуазных партий и группировок.

5

Документы, пожалуйста (нем.).

6

Хорошо. Пожалуйста (нем.).

7

Суперкарго (мор.) — лицо, ответственное за погрузку.

8

Прислуга за все. (нем.).

9

Хорошо (нем.).

10

Сапани (болг., мор.) — приспособление для поднятия груза лебедкой.

11

Капорта (болг., мор.) — крышка трюма.

12

Качкин (от болг. «люшкане» — качка).

13

«Марфичка» — так на болгарском морском жаргоне называется контрабандный товар.

14

«Поехали!» (нем., жаргон.).

15

Окарина — глиняный или фарфоровый музыкальный инструмент, по звуку близкий к флейте.

16

Букв.: «конски великден», переносное значение — «нечто несбыточное».

17

Латакия — портовый город в Сирии.

18

Скапа флоу — база английского морского флота в Атлантике во время первой мировой войны.

19

Танец нехорош (нем.).

20

Лучше, гораздо лучше (нем.).

21

Волос — порт в Греции.

22

Греческое идиоматическое выражение, соответствует жаргонному «Все до лампочки».

23

Лимасол — порт на острове Кипр.

24

Пословица, аналогично русской «Куда ни кинь — все клин».

25

ВИТИЗ — сокращенное название театрального вуза в Софии.

26

Четвертый километр — не так давно окраина Софии.

27

«Добруджа» — один из лучших сортов болгарского хлеба, получивший свое название от местности, где выращивают пшеницу.

28

Кашкавал — сорт болгарского сыра.

29

Джар эк — бросить фишки так, чтоб вышло две шестерки.

30

Имеется в виду собор Александра Невского в центре Софии.

Content

Современная болгарская повесть
70-е годы

Верность времени

Стефан Дичев ЭСКАДРОН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Иван Давидков ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР С ДОЖДЕМ

Николай Антонов ГИБЕЛЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Иван Остриков ГРАНИЦЫ ЛЮБВИ

1

2

3

4

5

6

7

Лиляна Михайлова ОТКРОЙ, ЭТО Я…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Владимир Зарев ПРОЦЕСС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания