Убийца, ваш выход!

Книга 1

Агата Кристи

Смерть лорда Эджвера

Глава 1

В ТЕАТРЕ

У людей короткая память. Сейчас уже кажется, что убийство Джорджа Альфреда Сент-Винсент Марша, четвертого барона Эджвера, столь ужаснувшее и взволновавшее общество, произошло давным-давно. Его сменили новые сенсации.

Имя моего друга Эркюля Пуаро никогда не упоминалось публично в связи с этим делом. Должен сказать, что такова была его воля. Он предпочел остаться в тени. Лавры пожинали другие, и это его вполне устраивало. Более того, сам Пуаро был почему-то совершенно убежден в том, что дело это раскрыл не он. Мой друг и сегодня утверждает, что на путь истинный его направила случайно услышанная им фраза, которую произнес на улице какой-то прохожий.

Тем не менее разгадкой тайны мы обязаны гению Эркюля Пуаро. Если бы не он, вряд ли истинный убийца был бы найден.

Именно поэтому я считаю, что пришло время черным по белому изложить все, что мне известно. Я досконально знаю все детали дела, а кроме того, меня – не стану скрывать – просила рассказать о нем одна прелестная дама.

Я часто вспоминаю тот день, когда мы собрались в безупречно убранной гостиной Пуаро и мой маленький друг, меряя шагами одну и ту же полоску на ковре, наповал сразил нас неопровержимыми доказательствами. Как и Пуаро, я начну свое повествование с театрального представления, которое видел в Лондоне в июне прошлого года.

Весь город был тогда без ума от Карлотты Адамс. Годом раньше она дала несколько выступлений, которые принесли ей огромный успех. Теперь же у нее был трехнедельный ангажемент, и мы присутствовали на предпоследнем выступлении.

Карлотта Адамс, уроженка Америки, обладала изумительным талантом разыгрывать смешные сценки, не пользуясь косметикой, не прибегая к помощи партнеров и без декораций. Она с одинаковой легкостью говорила на любом языке (или заставляла вас так думать). Скетч «Вечер в заграничном отеле» был уморительным. На сцене один за другим появлялись американские туристы, немецкие туристы, английские семьи среднего достатка, дамы сомнительной репутации, обнищавшие русские аристократы, томные и учтивые официанты.

Грустные скетчи сменялись веселыми, и наоборот. На чешку, умирающую в больнице, невозможно было смотреть без комка в горле. Минутой позже вы до слез хохотали над тем, как зубной врач манипулирует над своей жертвой, дружески с ней беседуя.

Заканчивалась программа номером, который Карлотта Адамс назвала «Имитации».

В нем снова проявился ее недюжинный ум. Черты ее лица, совершенно лишенного косметики, как бы растворялись, и перед зрителями вдруг возникало лицо известного политика, или знаменитой актрисы, или светской красавицы. Каждый ее персонаж произносил небольшой монолог, и эти монологи были составлены чрезвычайно тонко. Они подчеркивали все слабости избранных ею людей.

Одной из последних она имитировала Сильвию Уилкинсон – талантливую молодую американскую актрису, хорошо известную в Лондоне. Номер был продуман замечательно. Банальности, слетавшие с ее уст, наполнялись удивительно мощным чувством, и вам помимо вашей воли начинало казаться, что каждое сказанное ею слово обладает глубоким смыслом. Ее голос, изысканно смодулированный, с хрипловатой трещинкой, завораживал. Сдержанные жесты, исполненные непередаваемой значительности, фигура, как бы колеблемая невидимым ветром, и даже полное ощущение редкой физической красоты – как ей это удавалось, я понять не могу!

Я всегда был поклонником несравненной Сильвии Уилкинсон и восторгался ее драматическими ролями, а тем, кто считал, что она красавица, но не актриса, я возражал, что у нее прекрасные сценические способности.

Было немного жутковато слышать этот знакомый, с мрачными провалами голос, который так часто волновал меня, видеть, как медленно сжимаются и разжимаются пальцы ее руки, как разлетаются волосы, когда она откидывала назад голову – этим жестом она всегда заканчивала эмоционально насыщенную сцену.

Сильвия Уилкинсон была одной из тех актрис, которые, выходя замуж, оставляют сцену для того только, чтобы через несколько лет вернуться назад.

Тремя годами раньше она вышла замуж за богатого, но странного лорда Эджвера. По слухам, она оставила его вскоре после свадьбы. Как бы то ни было, через полтора года она уже снималась в Америке, а в этом сезоне появилась в Лондоне, в пьесе, имевшей большой успех.

Наблюдая за умно построенным, хотя и достаточно едким представлением Карлотты Адамс, я вдруг задумался над тем, как к нему относятся люди, которых она имитирует. Льстит ли им такого рода слава – и реклама? Или их раздражает демонстрация самого сокровенного, что у них есть, – профессиональных приемов? Ведь Карлотта Адамс ставила себя в положение фокусника, который говорит о трюках соперника: «Ну, это давно устарело. И делается очень просто. Хотите, покажу?»

Я решил, что если бы объектом такой пародии был я, то она не доставила бы мне никакого удовольствия. Конечно, я бы скрыл раздражение, но был бы очень недоволен. Надо обладать поистине безграничной широтой взглядов и неистощимым чувством юмора, чтобы веселиться, глядя на столь безжалостное разоблачение.

Едва я успел прийти к такому выводу, как изумительный, хрипловатый смех, звучащий со сцены, эхом отозвался позади меня.

Я резко повернулся. Прямо за мной, подавшись вперед, сидела леди Эджвер, больше известная как Сильвия Уилкинсон – предмет происходившего на сцене.

Мне сразу же стало ясно, что я ошибся в своих выводах. В ее глазах сияло выражение удовольствия и восторга, прелестные губы дрожали от смеха.

Когда «имитация» закончилась, она громко зааплодировала, повернувшись к своему спутнику, высокому и красивому, как греческий бог, чье лицо было мне знакомо больше по экрану, чем по сцене. Это был Брайан Мартин, самый популярный в то время киноактер, снимавшийся с Сильвией Уилкинсон в нескольких фильмах.

– По-моему, потрясающе! – сказала леди Эджвер.

Он рассмеялся.

– Сильвия, ты и впрямь в восторге.

– Но ведь она просто молодец! И намного лучше, чем я думала! Шутливого ответа Брайана Мартина я не расслышал. Карлотта Адамс перешла к следующей имитации.

А то, что случилось позднее, я всегда буду считать очень интересным совпадением.

После театра Пуаро и я отравились ужинать в «Савой».

Неподалеку от нашего столика сидели леди Эджвер, Брайан Мартин и двое незнакомых мне людей. Я указал на них Пуаро, и в этот момент к пустовавшему соседнему столику подошла и заняла свои места еще одна пара. Лицо женщины было мне знакомо, но, как ни странно, я несколько мгновений не мог сообразить, кто она.

И вдруг я понял, что это Карлотта Адамс! Мужчины я не знал. Он был хорошо одет, с жизнерадостным, но каким-то бесцветным лицом. Я таких недолюбливаю.

Карлотта Адамс была одета в очень простое черное платье. Ее лицо было незапоминающимся – одним из тех подвижных, живых лиц, которые почти все время кого-то изображают. Оно легко принимало чужие черты, но своих, узнаваемых, у него не было.

Я поделился своими наблюдениями с Пуаро. Он внимательно выслушал меня и, склонив к плечу свою яйцевидную голову, цепким взглядом охватил два столика, к которым я привлек его внимание.

– Стало быть, это и есть леди Эджвер? Да-да, припоминаю, я видел ее на сцене. Она belle femme[1].

– И хорошая актриса.

– Возможно.

– Вы в этом не уверены?

– Видите ли, мой друг, все зависит от обстоятельств. Если она играет главную роль в пьесе и все действие вращается вокруг нее, тогда она играет хорошо. Но я сомневаюсь, что она может сыграть как надо маленькую роль или даже то, что называют характерной ролью. Пьеса должна быть написана о ней и для нее. Мне кажется, что она принадлежит к тем женщинам, которых интересуют только они сами.

Он помолчал и неожиданно добавил:

– Таких людей всю жизнь караулит несчастье.

– Несчастье? – удивленно переспросил я.

– Кажется, я удивил вас, друг мой. Да, несчастье. Потому что такая женщина видит только одно – себя. Она не замечает горя и бед, которые ее окружают, тех противоборствующих идей и поступков, которые составляют жизнь. Нет, они видят только свою дорогу. Поэтому рано или поздно их постигает несчастье.

Мне стало интересно. Честно говоря, я бы до такого вряд ли додумался.

– Ну а другая? – спросил я.

– Мисс Адамс?

Пуаро перевел взгляд на ее столик.

– А что бы вы хотели о ней услышать? – улыбаясь, спросил он.

– Только то, что вы о ней думаете.

– А разве я сегодня вечером играю роль прорицательницы, которая гадает по ладони и рассказывает, кто есть кто?

– Но у вас это получается лучше, чем у кого-либо другого, – возразил я.

– Как мило, что вы верите в меня, Гастингс. Я тронут. Но разве вам неизвестно, что каждый из нас – загадка, клубок противоположных страстей, желаний и склонностей. Mais oui, с'est vrai[2]. Мы делаем свои маленькие выводы и в девяти случаях из десяти оказываемся не правы.

– Только не Эркюль Пуаро, – сказал я, улыбаясь.

– Даже Эркюль Пуаро! О, я отлично знаю, что вы всегда считали меня тщеславным, но уверяю вас, я человек скромный.

Я рассмеялся.

– Вы – скромный!

– Совершенно верно. Правда, должен сознаться, что своими усами я действительно немного горжусь. Ничего подобного им я в Лондоне не видал.

– В этом отношении, – сухо отозвался я, – вы можете быть совершенно спокойны. Вторых таких нет. Итак, вы не рискуете вынести суждение о Карлотте Адамс?

– Elle est artiste[3], – просто ответил Пуаро. – Этим все сказано, не так ли?

– Однако вы не считаете, что ее подстерегает опасность?

– Она нас всех подстерегает, – сурово сказал Пуаро. – Несчастье всегда терпеливо ждет своего часа. А что касается вашего вопроса, то скорее всего мисс Адамс ждет удача. Вы, конечно, заметили, что она еврейка?

Я этого не заметил, но теперь, после слов Пуаро, я увидел, что в ее лице действительно есть что-то семитское. Пуаро кивнул.

– Значит, она удачлива. Хотя следует сказать, что есть такая дорога, на которой и ее может постигнуть несчастье – мы ведь говорим о несчастье.

– Что вы имеете в виду?

– Любовь к деньгам. Таких, как она, любовь к деньгам может лишить благоразумия и осторожности.

– Такое может случиться с каждым, – сказал я.

– Вы правы, но вы или я, во всяком случае, помнили бы об опасности. Мы бы взвешивали «за» и «против». А если человек слишком любит деньги, то все остальное остается как бы в тени.

Его серьезность рассмешила меня.

– Королева цыганок Эсмеральда сегодня в хорошей форме, – поддразнил я его.

– Психология людей очень интересна, – спокойно продолжал Пуаро, – невозможно интересоваться преступлениями, не интересуясь психологией. Профессионала занимает не сам акт убийства, а то, что лежит за ним. Вы меня понимаете, Гастингс?

Я заверил его, что понимаю.

– Я замечал, Гастингс, что, когда мы работаем над каким-нибудь делом вместе, вы всегда побуждаете меня к физическим действиям. Вам хочется, чтобы я измерял отпечатки подошв, разглядывал сигаретный пепел и ползал бы по полу в поисках доказательств. Мне никак не удается убедить вас, что если удобно устроиться в кресле и закрыть глаза, то решить любую проблему становится гораздо легче.

– Только не мне, – сказал я. – Когда я удобно устраиваюсь в кресле и закрываю глаза, со мной всякий раз происходит одно и то же.

– Знаю, – кивнул Пуаро, – это странно! В такие минуты мозг должен работать с особой четкостью, а никак не спать. Умственная деятельность – это так интересно, так стимулирует! Функционирование маленьких серых клеточек доставляет интеллектуальное наслаждение. Они, и только они, выводят нас из тумана к правде...

Честно говоря, я всегда переключаю свое внимание на что-нибудь другое, как только Пуаро упоминает о маленьких серых клеточках. Я столько раз о них слышал!

На сей раз мое внимание было направлено на четырех сидевших неподалеку людей, и когда я почувствовал, что монолог Пуаро приближается к концу, то заметил с усмешкой:

– Вы неотразимы, Пуаро. Прелестная леди Эджвер не в силах оторвать от вас взгляда.

– Должно быть, кто-то объяснил ей, кто я такой, – ответил Пуаро, безуспешно напуская на себя скромный вид.

– Скорее это ваши знаменитые усы, – сказал я, – она потрясена их красотой.

Пуаро нежно коснулся усов рукой.

– Да, они уникальны, – констатировал он. – Ах, мой друг, – цитирую вас – «зубная щетка», которую носите вы, – какой это ужас – какое варварство – какое насилие над природой! Ступите на верный путь, пока не поздно, умоляю вас!

– Смотрите-ка, – воскликнул я, пропуская возгласы Пуаро мимо ушей, – она встает! Кажется, она собирается подойти к нам. Брайан Мартин старается ее удержать, но она его не слушает.

И действительно, Сильвия Уилкинсон, поднявшись со своего места, решительно направилась к нашему столику. Пуаро встал и поклонился. Я тоже встал.

– Мсье Эркюль Пуаро? – раздался мягкий, хрипловатый голос.

– К вашим услугам.

– Мсье Пуаро, я хотела бы с вами поговорить. Мне нужно с вами поговорить.

– Прошу вас, мадам, садитесь.

– Нет-нет, только не здесь. Я хочу поговорить с вами конфиденциально. Мы сейчас поднимемся в мой номер.

– Подожди, Сильвия, – возразил очутившийся рядом с ней Брайан Мартин. Он принужденно рассмеялся. – Мы ведь ужинаем. И мсье Пуаро тоже.

Но Сильвию Уилкинсон не так-то легко было сбить с намеченного пути.

– Ну и что? – недоуменно спросила она. – Пусть ужин отнесут ко мне наверх. Пожалуйста, Брайан, позаботься об этом. Да, и еще...

Она сделала несколько шагов вслед за мистером Мартином, который отправился выполнять ее поручение, и стала с жаром что-то ему говорить. По тому, как он хмурился и качал головой, мне казалось, что он не хочет с ней соглашаться, но она усилила натиск, и в конце концов он, пожав плечами, уступил.

В продолжение этого разговора она несколько раз взглянула в сторону, где сидела Карлотта Адамс, и я подумал, что, может быть, сказанное ею имеет отношение к мисс Адамс.

Добившись своего, Сильвия с сияющим видом вернулась к нам.

– Пойдемте, – сказала она, одарив ослепительной улыбкой нас обоих.

То, что у нас могли быть другие планы, ей просто не пришло в голову. Она безмятежно направилась к выходу.

– Как удачно я вас здесь встретила, мсье Пуаро, – сказала она, подходя к лифту. – Я как раз сидела и думала, что мне делать, и вдруг увидела вас, совсем близко! Тут я и подумала: «Вот кто подскажет мне, что делать».

Она повернулась к лифтеру и бросила:

– Третий.

– Если я могу вам помочь... – начал Пуаро.

– Конечно, можете! Мне говорили, что вы самый замечательный человек на свете. Кто-то ведь должен вывести меня из тупика, в котором я очутилась, и я чувствую, что это сделаете вы.

Мы вышли на третьем этаже, проследовали за ней по коридору, и Сильвия Уилкинсон распахнула дверь одного из самых роскошных номеров «Савоя».

Бросив белую меховую накидку на стул и крошечную вечернюю сумочку на стол, она опустилась на другой стул и воскликнула:

– Мсье Пуаро, я должна любым путем отделаться от своего мужа!

Глава 2

ЗА УЖИНОМ

Пуаро остолбенел, но быстро пришел в себя.

– Мадам, – сказал он, и глаза его блеснули, – «отделаться от мужа» я вам помочь не могу. Это не моя специальность.

– Конечно-конечно, я знаю.

– Вам нужен адвокат.

– А вот тут вы ошибаетесь. С адвокатами я уже намучилась. И с честными и с жуликами – ни от кого из них толку нет. Они только и знают, что твердят о законах, а чутья у них никакого.

– Вы убеждены в том, что у меня оно есть?

Она засмеялась.

– Мне о вас говорили, мсье Пуаро, что вы на сто метров под землей видите.

– Comment?[4] На сто метров? Не понимаю.

– Ну, в общем, вы – то, что мне надо.

– Мадам, плохо ли, хорошо ли работает мой мозг... хотя отбросим притворство – он всегда работает хорошо, однако ваше дело не мой жанр.

– Не понимаю почему. Я должна решить проблему!

– Ах проблему!

– Да, и трудную, – продолжала Сильвия Уилкинсон. – По-моему, вы не из тех, кто боится трудностей.

– Вы очень проницательны, мадам. Но тем не менее за сбор материала для развода я не возьмусь. Это неприятно – се metier-lа.[5]

– Дорогой мой, я не прошу вас за кем-то следить. Это бесполезно. Но я должна, должна от него отделаться, и я уверена, что вы сможете подсказать мне, как это сделать.

Несколько мгновений Пуаро медлил с ответом. Когда же он заговорил, в его голосе зазвучали новые ноты.

– Прежде всего скажите мне, мадам, почему вам так необходимо «отделаться» от лорда Эджвера?

Ответ последовал без промедления.

– Ну разумеется, потому что я хочу снова выйти замуж. Какая еще может быть причина?

Ее большие синие глаза взирали на нас простодушно и бесхитростно.

– Почему же вы не разведетесь с ним?

– Вы не знаете моего мужа, мсье Пуаро. Он... он... – она поежилась, – не знаю, как и объяснить. Он странный человек – не такой, как другие.

Немного помолчав, она продолжила:

– Ему вообще нельзя было жениться – ни на ком. Я знаю, о чем говорю. Мне трудно описать его, но он – странный. Знаете, первая жена от него сбежала. Оставила трехмесячного ребенка. Он отказался дать ей развод, и она умерла в бедности где-то за границей. Потом он женился на мне. Но я... меня надолго не хватило. Я его боялась. Поэтому и уехала от него в Штаты. У меня нет оснований для развода, а если бы даже и были, он бы и бровью не повел. Он... он какой-то одержимый.

– Но в Америке есть штаты, где вас бы развели.

– Есть, но такой вариант мне не подходит – я ведь собираюсь жить в Англии.

– В Англии?

– Да.

– А кто тот человек, за которого вы хотите выйти замуж?

– В этом-то все и дело. Герцог Мертонский.

Я едва не вскрикнул. Перед герцогом Мертонским капитулировало несчетное количество мамаш с дочерьми на выданье. Этот молодой человек монашеских наклонностей, ярый католик, по слухам, находился всецело под влиянием своей матери, грозной вдовствующей герцогини. Жизнь он вел самую аскетичную, собирал китайский фарфор и, как говорили, отличался утонченным вкусом. Все были уверены, что женщины его не интересуют.

– Я просто с ума схожу по нему, – проворковала Сильвия. – Он такой необыкновенный, а Мертонский замок такой восхитительный! Наш роман – самый романтичный из всех, какие можно себе представить. И он ужасно красивый – как мечтательный монах.

Она сделала паузу.

– Когда я выйду замуж, то брошу сцену. Она мне будет не нужна.

– А пока что, – сухо сказал Пуаро, – лорд Эджвер преграждает вам путь к осуществлению этой романтической мечты.

– Да, и меня это очень беспокоит. – Она откинулась на спинку стула и задумчиво произнесла: – Конечно, если бы мы были в Чикаго, мне стоило бы только пальцем шевельнуть – и он бы исчез, но у вас здесь, по-моему, нанимать кого-то для таких поручений не принято.

– У нас здесь принято считать, – ответил, улыбаясь, Пуаро, – что каждый человек имеет право на жизнь...

– Ну, не знаю. Мне кажется, вы отлично обошлись бы без кое-каких ваших политических деятелей, и лорд Эджвер – поверьте мне – тоже не стал бы большой потерей, скорее наоборот.

В дверь постучали, и официант внес ужин. Сильвия Уилкинсон снова обратилась к нам, не обращая на него ни малейшего внимания:

– Но я не прошу вас убивать его, мсье Пуаро.

– Мерси, мадам.

– Я думала, может быть, вы поговорите с ним – как-нибудь особенно. Сможете убедить его, чтобы он дал мне развод. Я уверена, у вас это получится.

– Боюсь, мадам, вы переоцениваете силу моего воздействия.

– Но что-нибудь вы можете придумать, мсье Пуаро!

Она наклонилась к нему, и ее синие глаза вновь широко распахнулись.

– Вы ведь хотите, чтобы я была счастлива?

Ее голос был мягким, едва слышным и непередаваемо соблазнительным.

– Я хочу, чтобы все были счастливы, – осторожно ответил Пуаро.

– Да, но я не имею в виду всех. Я имею в виду только себя.

– Иначе вы не можете, мадам.

Он улыбнулся.

– Вы считаете меня эгоисткой?

– Я этого не говорил, мадам.

– Но, наверное, вы правы. Понимаете, я просто не могу быть несчастной! Когда мне плохо, это даже отражается на моей игре. А я буду несчастной, пока он не согласится на развод – или не умрет. – На самом деле, – задумчиво продолжала она, – было бы лучше, если бы он умер. Тогда я бы чувствовала себя по-настоящему свободной.

Она взглянула на Пуаро, ожидая поддержки.

– Вы поможете мне, мсье Пуаро, правда? – Она встала, подхватив меховую накидку и еще раз просительно взглянула на него. В коридоре раздались звуки голосов. Дверь распахнулась.

– А если вы откажетесь... – сказала она.

– Что тогда, мадам?

Она рассмеялась.

– Тогда мне придется вызвать такси, поехать и пристукнуть его самой.

Смеясь, она скрылась в соседней комнате, а в номер вошли Брайан Мартин не с кем иной, как с Карлоттой Адамс, ее спутником и той парой, которая ужинала в ресторане с ним и Сильвией Уилкинсон. Их представили нам как мистера и миссис Уилдберн.

– Добрый вечер, – произнес Брайан. – А где Сильвия? Я хочу сообщить ей, что мне удалось выполнить ее просьбу.

В дверях спальни, держа в руке тюбик помады, показалась Сильвия.

– Ты ее привел? Чудесно! Мисс Адамс, я в полном восторге от вашего представления! Мы должны, должны познакомиться! Идемте, посидите со мной, пока я буду делать лицо. Не хочу выглядеть такой уродиной.

Карлотта Адамс последовала за ней. Брайан Мартин уселся на стул.

– Итак, мсье Пуаро, – сказал он, – вы тоже попались? Наша Сильвия уже убедила вас, что вы должны отстаивать ее интересы? Соглашайтесь поскорее. Она не понимает слова «нет».

– Возможно, ей его никто не говорил.

– Сильвия очень интересный персонаж, – продолжал Брайан Мартин. Он устроился на стуле поудобнее и лениво пустил сигаретный дым к потолку. – Для нее не существует никаких табу. Нравственность для нее – пустой звук. При этом она вовсе не безнравственна в узком смысле слова, нет! Она безнравственна широко. Для нее в жизни существует только одно – то, чего хочет Сильвия.

Он рассмеялся.

– Мне кажется, она и убить может – вполне жизнерадостно, и чрезвычайно обидится потом, когда ее поймают и захотят повесить. А поймают ее непременно: она феноменально глупа. Убить для нее – значит приехать на такси, сказать, кто она, и застрелить.

– Интересно, почему вы мне это рассказываете? – тихо осведомился Пуаро.

– Что?

– Вы хорошо знаете ее, мсье?

– Знал.

Он снова засмеялся, и мне показалось, что ему не слишком весело.

– Вы согласны со мной? – повернулся он к остальным.

– О, Сильвия действительно эгоистка, – согласилась миссис Уилдберн, – но актриса такой и должна быть. Если она хочет сохранить себя как личность.

Пуаро молчал, не отрывая глаз от лица Брайана Мартина, и в его взгляде была странная, не вполне понятная мне задумчивость.

В этот момент в комнату вплыла Сильвия, а за ней показалась Карлотта Адамс. Вероятно, Сильвия «сделала себе лицо» (что за странное выражение), каким хотела, но я мог поклясться, что оно оставалось точно таким же, и лучше его «сделать» было никак невозможно.

Ужинали мы весело, хотя мне порой казалось, что в воздухе носится нечто, не поддающееся моему пониманию.

Сильвия Уилкинсон не относилась к числу тонких натур. Она была молодой женщиной, которая не способна испытывать двух чувств одновременно. Ей захотелось поговорить с Пуаро, и она сделала это без промедления. Теперь она пребывала в прекрасном расположении духа. Я был уверен, что Карлотту Адамс она пригласила к себе под влиянием момента, как ребенок, которого насмешил человек, удачно его копирующий.

Из этого следовало, что «нечто в воздухе» не имело отношения к Сильвии Уилкинсон. К кому же? – задавал я себе вопрос.

Я по очереди вгляделся в гостей. Брайан Мартин? Он, безусловно, вел себя неестественно, но на то он и кинозвезда, сказал себе я. Напыщенный и тщеславный человек, слишком привыкший к позе, чтобы легко с ней расстаться.

А вот Карлотта Адамс вела себя абсолютно естественно – тихая девушка с приятным, ровным голосом. Теперь, когда мне представился случай, я внимательно рассмотрел ее вблизи. Мне показалось, что ей присуще своеобразное обаяние – обаяние незаметности. Оно заключалось в отсутствии каких бы то ни было резких или раздражающих нот. Она мягко сливалась со своим окружением. Внешность у нее тоже была незаметной. Пушистые темные волосы, блеклые голубые глаза, бледное лицо и подвижный, нервный рот. Приятное лицо, но вряд ли бы вы легко узнали его, если бы, скажем, встретили Карлотту Адамс в другом платье.

Судя по всему, благосклонность и комплименты Сильвии доставляли ей удовольствие, в чем нет ничего удивительного, подумал я, и в этот самый момент произошло нечто, заставившее меня изменить свой поспешный вывод.

Карлотта Адамс посмотрела на сидевшую напротив Сильвию, которая отвернулась к Пуаро, и в ее бледно-голубых глазах появилось любопытное, оценивающее выражение. Она внимательно изучала нашу хозяйку, и в то же время я отчетливо читал в ее взгляде враждебность.

Возможно, я ошибся. А может быть, в ней говорила профессиональная зависть. Сильвия была знаменитой актрисой, поднявшейся на самый верх. Карлотта же только начала взбираться по лестнице.

Рассмотрел я и трех других членов нашей компании. Мистер и миссис Уилдберн – что сказать о них? Он был высоким, мертвенно-бледным мужчиной, она пухлой, экспансивной блондинкой. Они производили впечатление состоятельных людей, интересовавшихся всем, что касалось театра. Проще говоря, они не хотели говорить ни о чем другом. Поскольку я возвратился в Англию недавно, они не нашли во мне интересного собеседника, и в конце концов миссис Уилдберн предпочла забыть о моем существовании.

Последним был молодой человек с круглым, добродушным лицом, который вошел в ресторан с Карлоттой Адамс. У меня с самого начала возникли подозрения, что он не так трезв, как хотел бы казаться. Когда он начал пить шампанское, мои подозрения подтвердились.

Он определенно страдал от глубокого чувства вины. Все начало ужина он провел в скорбном молчании. Позднее он излил мне свою душу, явно принимая меня за своего старинного друга.

– Я хочу сказать, – говорил он, – что это не так. Не так, дорогой мой!

Оставляю в стороне некоторую нечленораздельность его речи.

– Я хочу сказать, – продолжал он, – я вас спрашиваю? Вот, например, девушка – прямо скажем – лезет не в свое дело. Все портит. Конечно, я ей ничего этого не говорил. Она не такая. Пуританские, знаете ли, родители... «Мэйфлауэр»... все такое. Да чего там – порядочная девушка! Но я хочу сказать... о чем я говорил?

– Что все непросто, – примирительно сказал я.

– Вы правы, непросто! Непросто! Чтобы здесь поужинать, я занял деньги у своего портного. Золотой человек! Сколько же я ему за эти годы задолжал! Нас с ним это сблизило. Нет ничего дороже истинной близости, правда, дорогой мой? Вы и я. Вы и я. А, собственно, кто вы такой?

– Моя фамилия Гастингс.

– Да что вы! Никогда бы не подумал. Я был уверен, что вас зовут Спенсер Джонс. Дружище Спенсер Джонс. Встретил его в «Итоне и Харроу» и занял пятерку. То есть насколько одно лицо похоже на другое – вот что я хочу сказать! Да если б мы были китайцами, мы бы вообще себя от других не отличали!

Он печально закивал головой, но потом приободрился и выпил еще шампанского.

– И все-таки, – заявил он, – я не негр какой-нибудь!

Эта истина так его обрадовала, что он переключился на более светлые мысли.

– Чаще думайте о хорошем, – принялся убеждать он меня. – Я всегда говорю: чаще думайте о хорошем. Совсем скоро, когда мне стукнет семьдесят или семьдесят пять, я буду богатым человеком. Когда умрет мой дядя. Тогда я смогу заплатить портному.

И на его лице заиграла счастливая улыбка.

Как это ни странно, мне он понравился. У него было круглое лицо и до смешного маленькие усы, как будто кто-то уронил каплю туши на большой лист бумаги.

Я заметил, что Карлотта Адамс поглядывает в его сторону, а когда он заулыбался, она поднялась и сказала, что ей пора.

– Как мило, что вы пришли, – сказала Сильвия. – Я обожаю все делать экспромтом, а вы?

– Боюсь, что нет, – ответила мисс Адамс, – я обычно все тщательно продумываю заранее. Это помогает избежать... ненужных волнений.

Что-то в ее тоне мне не понравилось.

– Результаты говорят в вашу пользу, – засмеялась Сильвия. – Давно не испытывала такого удовольствия, как на вашем сегодняшнем представлении.

Лицо мисс Адамс просветлело.

– Вы очень добры, – искренне произнесла она, – честно говоря, мне очень приятно слышать это от вас. Мне необходима поддержка. Она всем нам необходима.

– Карлотта, – произнес молодой человек с черными усами, – протяни тете Сильвии ручку, скажи спасибо, и пойдем.

Чеканный шаг, которым он двинулся к выходу, был чудом его волевых усилий. Карлотта быстро пошла за ним.

– Что-что? – удивилась Сильвия. – Тут кто-то, кажется, назвал меня тетей Сильвией? Я его не успела рассмотреть.

– Дорогая, – вступила миссис Уилдберн, – не обращайте на него внимания. Какие надежды он подавал в Драматическом обществе, когда учился в Оксфорде! Сейчас в это трудно поверить. Тяжело видеть молодой талант загубленным! Но нам с Чарльзом тоже пора.

И чета Уилдбернов удалилась. Брайан Мартин ушел вместе с ними.

– Итак, мсье Пуаро?

Он улыбнулся ей.

– Et bien[6], леди Эджвер?

– Бога ради, не называйте меня этим именем! Я хочу его забыть! Вы, должно быть, самый черствый человек в Европе!

– Нет, напротив, я вовсе не черствый.

Пуаро тоже отдал дань шампанскому, даже чрезмерную, подумал я.

– Значит, вы поедете к моему мужу? И уговорите его сделать по-моему?

– Я к нему поеду, – осторожно пообещал Пуаро.

– А если он вам откажет – наверняка так и будет, – вы придумаете что-нибудь очень умное. Все считают вас самым умным человеком в Англии, мсье Пуаро.

– Значит, когда я черствый, мадам, вы упоминаете Европу. Но когда вы хотите похвалить мой ум, то говорите лишь об Англии.

– Если вы это провернете, я скажу о вселенной.

Пуаро протестующе поднял руку.

– Мадам, я ничего не обещаю. Я встречусь с вашим мужем в интересах психологии.

– Мне только приятно, что вы считаете его психом, но умоляю вас: заставьте его – ради меня! Мне так нужна эта новая любовь!

И она мечтательно добавила:

– Представьте только, какую она произведет сенсацию!

Глава 3

ЧЕЛОВЕК С ЗОЛОТЫМ ЗУБОМ

Через несколько дней, когда мы сели завтракать, Пуаро протянул мне только что распечатанное письмо.

– Взгляните, друг мой, – сказал он. – Что вы об этом думаете? Письмо было от лорда Эджвера и в сухих официальных выражениях извещало, что Пуаро ждут завтра к одиннадцати часам.

Должен признаться, я был поражен. Я не принял всерьез обещания Пуаро, данного им в веселой и легкомысленной обстановке, и уж никак не предполагал, что он предпринимает для выполнения этого обещания какие-то конкретные шаги.

Мои мысли не были загадкой для Пуаро, обладающего редкой проницательностью, и его глаза засветились.

– Нет-нет, mon ami, это было не только шампанское.

– Я не это имел в виду...

– Нет-нет, вы думали про себя: бедный старичок, на него подействовала обстановка, он раздает обещания, которых не выполнит – и не собирается выполнять. Но, друг мой, обещания Эркюля Пуаро священны!

И он гордо выпрямился, произнося последнюю фразу.

– Конечно, конечно, – поспешил сказать я. – Просто я думал, что вы согласились вследствие... э-э... определенного воздействия.

– Я делаю выводы вне всякой зависимости от того, что вы называете «воздействием», Гастингс. Ни самое лучшее и самое сухое шампанское, ни самая соблазнительная и златокудрая женщина не в состоянии воздействовать на выводы, к которым приходит Эркюль Пуаро. Нет, друг мой, мне стало интересно – вот и все.

– Вам интересен новый роман Сильвии Уилкинсон?

– Не совсем. Ее, как вы говорите, новый роман – явление очень заурядное. Он всего лишь ступень в успешной карьере очень красивой женщины. Если бы у герцога Мертонского не было ни титула, ни состояния, то его сходство с мечтательным монахом совершенно не волновало бы эту даму. Нет, Гастингс, меня интересует психологическая основа. Внутренняя жизнь. Я с удовольствием рассмотрю лорда Эджвера вблизи.

– Неужели вы надеетесь выполнить ее поручение?

– Pourquoi pas?[7] У каждого есть уязвимое место. Психологический интерес вовсе не помешает мне исполнять возложенную на меня задачу. Я люблю упражнять свой ум.

Я было испугался, что сейчас последует монолог о маленьких серых клеточках, но, к счастью, этого не произошло.

– Итак, завтра в одиннадцать мы отправляемся на Риджентгейт, – сказал я.

– Мы? – Брови Пуаро удивленно поползли вверх.

– Пуаро! – вскричал я. – Неужели вы собираетесь туда один? А как же я?

– Если бы это было преступление, загадочный случай отравления, убийство – то, что обычно приводит вас в трепет... но улаживание спора?..

– Ни слова больше! – решительно заявил я. – Мы едем вместе.

Пуаро тихо рассмеялся, и в этот момент нам доложили о приходе посетителя.

Им, к нашему глубокому удивлению, оказался Брайан Мартин.

При дневном свете он выглядел старше. Он был по-прежнему красив, но красота эта несла на себе печать вырождения. У меня мелькнула мысль, не принимает ли он наркотики. В нем чувствовалось нервное напряжение, которое вполне могло подтвердить мою догадку.

– Доброе утро, мсье Пуаро, – жизнерадостно приветствовал он моего друга. – Я вижу, вы и капитан Гастингс не спешите с завтраком. Это замечательно. Но потом вы, наверное, будете очень заняты.

Пуаро дружески улыбнулся ему.

– Нет, – сказал он, – сейчас я практически ничем важным не занят.

– Оставьте! – засмеялся Брайан. – Скотленд-Ярд не спешит к вам за консультацией? А деликатные расследования для королевской семьи? Вы меня разыгрываете.

– Вы смешиваете реальность с вымыслом, мой друг, – улыбнулся Пуаро. – Уверяю вас, в данный момент я безработный, хотя в пособии пока не нуждаюсь. Dieu merci[8].

– Значит, мне везет, – снова рассмеялся Брайан. – Может быть, вы согласитесь сделать кое-что для меня.

Пуаро пытливо взглянул на него.

– У вас затруднения? – спросил он после недолгого молчания.

– Не знаю, что вам ответить. И да и нет.

На сей раз смех у него получился довольно принужденный. Продолжая внимательно на него смотреть, Пуаро указал на стул. Молодой человек сел. Он очутился напротив нас, поскольку я занял место рядом с Пуаро.

– А теперь, – сказал Пуаро, – нам бы хотелось услышать, что вас тревожит.

Но Брайан Мартин по-прежнему медлил.

– Беда в том, что я не могу рассказать все, что следовало бы. – Он поколебался. – Это нелегко. Все началось в Америке.

– В Америке? Вот как?

– Я случайно заметил. Ехал в поезде и обратил внимание на одного человека. Некрасивый, маленького роста, в очках, бритый и с золотым зубом.

– О! С золотым зубом!

– Совершенно верно. В этом вся соль.

Пуаро закивал головой.

– Я начинаю понимать. Продолжайте.

– Вот. Я его заметил. Ехал я, кстати, в Нью-Йорк. Через полгода я оказался в Лос-Анжелесе, и там он снова попался мне на глаза. Не знаю почему, но я его узнал. Однако ничего особенного в этом не было.

– Продолжайте.

– Месяцем позже мне понадобилось съездить в Сиэтл, и не успел я там выйти из вагона, как опять наткнулся на него, только теперь у него была борода.

– Это становится любопытным.

– Правда? Конечно, я тогда не думал, что это имеет какое-то отношение ко мне, но когда я снова встретил его в Лос-Анжелесе без бороды, в Чикаго с усами и другими бровями и в горной деревушке, одетого бродягой, – тут уж я удивился.

– Естественно.

– И в конце концов... конечно, трудно было в это поверить, но и сомневаться тоже было трудно... я догадался, что за мной следят.

– Поразительно.

– Правда? Тогда я решил в этом убедиться. И точно – где бы я ни был, всегда поблизости болтался этот человек, в разных обличиях. К счастью, я всегда мог узнать его из-за зуба.

– Да, золотой зуб пришелся очень кстати.

– Вот именно.

– Простите, мистер Мартин, но вы когда-нибудь говорили с этим человеком? Спрашивали, почему он вас так настойчиво преследует?

– Нет. – Актер заколебался. – Раз или два я хотел к нему подойти, но потом передумал. Мне казалось, что я его просто спугну и ничего не добьюсь. И если бы они узнали, что я его заметил, то пустили бы по моему следу другого человека, которого мне труднее было бы распознать.

– En effet[9] – кого-нибудь без этого ценного золотого зуба.

– Совершенно верно. Возможно, я ошибался, но так уж я решил.

– Мистер Мартин, вы только что сказали «они». Кого вы имеете в виду?

– Никого конкретно. Наверное, я не совсем удачно выразился. Но не исключено, что какие-то загадочные «они» действительно существуют.

– У вас есть основания так полагать?

– Нет.

– Вы хотите сказать, что не представляете себе, кто и с какой целью считает нужным вас преследовать?

– Нет. Впрочем...

– Continuez[10], – подбодрил его Пуаро.

– У меня есть одна идея. Но это всего лишь предположение...

– Предположения могут быть весьма полезны, мсье.

– Оно связано с происшествием, случившимся в Лондоне два года назад. Достаточно заурядным, но необъяснимым и хорошо мне памятным. Я много размышлял о нем, и поскольку так и не смог найти ему объяснения, то подумал, что, может быть, эта слежка связана с ним – хотя понятия не имею, как и почему.

– Возможно, мне удастся это понять?

– Да, но, видите ли... – Брайан Мартин вновь заколебался, – дело в том, что я не могу вам всего рассказать сейчас – разве что через день или два.

Понуждаемый к дальнейшим объяснениям вопросительным взглядом Пуаро, он выпалил:

– Понимаете, это связано с некой девушкой.

– Ah! Parfaitement![11] Англичанкой?

– Да... Как вы догадались?

– Очень просто. Вы не можете рассказать мне всего сейчас, но надеетесь сделать это через день или два. Это означает, что вы хотите заручиться согласием молодой особы. Стало быть, она в Англии. Кроме того, она определенно находилась в Англии в то время, когда за вами следили, потому что, если бы она была в Америке, вы бы обратились к ней тогда же. Следовательно, если последние полтора года она находится в Англии, она скорее всего англичанка. Логично, не правда ли?

– Вполне. А теперь скажите, мсье Пуаро, если я получу ее разрешение, вы займетесь этим делом?

Воцарилось молчание. По всей вероятности, Пуаро мысленно принимал решение. Наконец он произнес:

– Почему вы пришли ко мне прежде, чем переговорили с ней?

– Я подумал... – Он замялся. – Я хотел убедить ее, что... нужно все выяснить... и чтобы это сделали вы. Ведь если этим делом займетесь вы, то никто ничего не узнает?..

– Как получится, – спокойно ответил Пуаро.

– Что вы имеете в виду?

– Если это связано с преступлением...

– Нет-нет, уверяю вас...

– Вряд ли вы можете быть уверены. Вы можете просто не знать.

– Но вы займетесь этим – для нас?

– Разумеется. – Он помолчал еще и спросил: – Скажите, а этот человек, который за вами следил... сколько ему лет?

– О, совсем немного. Не больше тридцати.

– Вот как! – воскликнул Пуаро. – Потрясающе! Все гораздо интереснее, чем я предполагал!

Я в недоумении посмотрел на него. Брайан Мартин тоже. Боюсь, что мы оба ничего не поняли. Брайан перевел взгляд на меня и вопросительно поднял брови. Я покачал головой.

– Да, – пробормотал Пуаро, – все гораздо интереснее.

– Может быть, он и постарше, – неуверенно сказал Брайан, – но мне показалось...

– Нет-нет, я уверен, что ваше наблюдение верно, мистер Мартин. Очень интересно. Чрезвычайно интересно.

Обескураженный загадочными высказываниями Пуаро, Брайан Мартин замолчал, не зная, как ему вести себя дальше, и решил, что лучше всего будет перевести разговор на другое.

– Забавный вчера получился ужин, – начал он. – Сильвия Уилкинсон, должно быть, самая деспотичная женщина на свете.

– Она очень целенаправленна, – сказал Пуаро, – и ничего не видит, кроме своей цели.

– Что вовсе не мешает ей жить, – подхватил Брайан. – Не понимаю, как ей все сходит с рук.

– Красивой женщине многое сходит с рук, – заметил Пуаро, и глаза его блеснули. – Вот если бы у нее был поросячий нос, дряблая кожа и тусклые волосы – тогда бы ей пришлось гораздо хуже.

– Вы, конечно, правы, – согласился Брайан, – но иногда меня это приводит в бешенство. При том, что я ничего не имею против Сильвии. Хотя и уверен, что у нее не все дома.

– А по-моему, она в полном порядке.

– Я не совсем это имел в виду. Свои интересы она отстаивать умеет, и в делах ее тоже не проведешь. Я говорил с точки зрения нравственности.

– Ах, нравственности!

– Она в полном смысле слова безнравственна. Добро и зло для нее не существуют.

– Да, я помню, вы что-то похожее говорили вчера.

– Вы только что сказали: преступление.

– Да, мой друг?

– Так вот, я бы ничуть не удивился, если бы Сильвия пошла на преступление.

– А ведь вы хорошо ее знаете, – задумчиво пробормотал Пуаро. – Вы много снимались вместе, не так ли?

– Да. Я, можно сказать, знаю ее как облупленную и уверен, что она может убить, глазом не моргнув.

– Она, наверное, вспыльчива?

– Наоборот. Ее ничем не прошибешь. И если бы кто-то стал ей мешать, она бы его ликвидировала без всякой злости. И обвинять ее не в чем – с точки зрения нравственности. Просто она решила бы, что человек, мешающий Сильвии Уилкинсон, должен исчезнуть.

Последние слова он произнес с горечью, которой прежде не было. Интересно, о чем он вспоминает, подумал я.

– Вы считаете, что она способна на убийство?

Пуаро не спускал с него взгляда.

Брайан глубоко вздохнул.

– Уверен, что да. Может быть, вы вспомните мои слова, и очень скоро... Понимаете, я ее знаю. Ей убить – все равно что чай утром выпить. Я в этом не сомневаюсь, мсье Пуаро.

– Вижу, – тихо сказал Пуаро. Брайан поднялся со стула.

– Я ее знаю, – повторил он, – как облупленную.

Минуту он постоял, хмурясь, затем продолжил совсем другим тоном:

– Что касается дела, о котором мы говорили, мсье Пуаро, то я с вами свяжусь через несколько дней. Вы возьметесь за него?

Пуаро несколько мгновений молча смотрел на своего посетителя.

– Возьмусь, – произнес он наконец. – Оно кажется мне... интересным.

Последнее слово он произнес как-то странно.

Я спустился с Брайаном Мартином вниз. На пороге он спросил:

– Вы поняли, почему вашему другу было интересно, сколько тому человеку лет? Я имею в виду, что интересного в том, что ему тридцать? Я не понял.

– Я тоже, – признался я.

– Не вижу смысла. Может, он пошутил?

– Нет, – ответил я. – Пуаро так не шутит. Поверьте мне, для него это действительно было важно.

– Почему, мне не понятно, видит бог. Рад, что вам тоже. Обидно сознавать себя остолопом.

И он ушел. Я вернулся к Пуаро.

– Почему вы так обрадовались, когда он сказал вам, сколько лет его преследователю? – спросил я.

– Вы не понимаете? Бедный Гастингс! – Он улыбнулся и, покачав головой, спросил в свою очередь: – Что вы думаете о его просьбе – в общем?

– Но у нас так мало материала. Я затрудняюсь... Если бы мы знали больше...

– Даже при том, сколько мы знаем, неужели вы не сделали некоторых выводов, друг мой?

Телефонный звонок спас меня от позора, и мне не пришлось признаваться, что никаких выводов я не сделал. Я взял трубку и услышал женский голос, внятный и энергичный.

– Говорит секретарь лорда Эджвера. Лорд Эджвер сожалеет, но он не сможет встретиться с мсье Пуаро завтра утром. У него возникла необходимость выехать завтра в Париж. Он мог бы уделить мсье Пуаро несколько минут сегодня днем, в четверть первого, если его это устраивает.

Я объяснил ситуацию Пуаро.

– Разумеется, мы поедем сегодня, мой друг.

Я повторил это в телефонную трубку.

– Очень хорошо, – отозвался энергичный голос. – В четверть первого сегодня днем.

И в ухе у меня раздался щелчок.

Глава 4

БЕСЕДА С ЛОРДОМ ЭДЖВЕРОМ

Я отправился с Пуаро в дом к лорду Эджверу на Риджентгейт в состоянии приятного волнения. Хотя я не разделял склонности Пуаро к «психологии», те несколько фраз, которыми леди Эджвер описала своего мужа, возбудили мое любопытство. Мне не терпелось составить о нем собственное впечатление.

Хорошо построенный, красивый и чуть мрачноватый дом выглядел очень внушительно. Цветов или каких-нибудь прочих глупостей у его окон не наблюдалось.

Дверь перед нами распахнул вовсе не седовласый пожилой дворецкий, что соответствовало бы фасаду дома, а самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видел. Высокий, белокурый, он мог бы служить скульптору моделью для статуи Гермеса или Аполлона. Но, несмотря на такую внешность, голос у него был женственно-мягкий, что сразу возбудило во мне неприязнь. Кроме того, он странным образом напомнил мне кого-то, причем виденного совсем недавно, но я никак не мог вспомнить, кого именно.

Мы попросили проводить нас к лорду Эджверу.

– Сюда, пожалуйста.

Он провел нас через холл, мимо лестницы, к двери в конце холла. Открыв ее, он доложил о нас тем самым мягким голосом, который я инстинктивно невзлюбил.

Комната, в которую мы вошли, была чем-то вроде библиотеки. Стены ее скрывались за рядами книг, мебель была темной, простой, но красивой, стулья – с жесткими спинками и не слишком удобные.

Навстречу нам поднялся лорд Энджвер – высокий мужчина лет пятидесяти. У него были темные волосы с проседью, худое лицо и желчный рот. Чувствовалось, что перед нами человек злой и с тяжелым характером. Его взгляд таил в себе что-то непонятное. Да, глаза определенно странные, решил я.

Он принял нас сухо.

– Мсье Эркюль Пуаро? Капитан Гастингс? Прошу садиться.

Мы сели. В комнате стоял холод. Из единственного окошка пробивался слабый свет, и сумрак усугублял ледяную атмосферу. Лорд Эджвер взял со стола письмо, и я узнал почерк моего друга.

– Мне, разумеется, известно ваше имя, мсье Пуаро. Как и всем.

Пуаро отметил комплимент наклоном головы.

– Но мне не совсем ясна ваша роль в этом деле. Вы написали, что хотели бы видеть меня по просьбе, – он сделал паузу, – моей жены.

Последние два слова он произнес с видимым усилием.

– Совершенно верно, – ответил мой друг.

– Но насколько я знаю, вы занимаетесь... преступлениями, мсье Пуаро.

– Проблемами, лорд Эджвер. Хотя, конечно, существуют и проблемы преступлений. Но есть и другие.

– Что вы говорите! И какую же из них вы усматриваете в данном случае?

В его словах звучала неприкрытая издевка, но Пуаро оставался невозмутим.

– Я имею честь говорить с вами от имени леди Эджвер. Как вам известно, она хотела бы получить... развод.

– Я прекрасно это знаю, – холодно отозвался лорд Эджвер.

– Она просила меня обсудить этот вопрос с вами.

– Нам нечего обсуждать.

– Значит, вы отказываете ей?

– Отказываю? Разумеется, нет.

Чего-чего, а такого поворота событий Пуаро не ждал. Мне редко приходилось видеть своего друга застигнутым врасплох, но сейчас был тот самый случай. На него смешно было смотреть. Он открыл рот, всплеснул руками, и брови его поползли вверх. Он походил на карикатуру из юмористического журнала.

– Comment?[12] – вскричал он. – Что вы сказали? Вы не отказываете?

– Не понимаю, чем я вас так удивил, мсье Пуаро.

– Ecoutez[13], вы хотите развестись с вашей женой?

– Конечно, хочу. И она это отлично знает. Я написал ей.

– Вы написали ей об этом?

– Да. Полгода назад.

– Но тогда я не понимаю. Я ничего не понимаю.

Лорд Эджвер молчал.

– Насколько мне известно, вы в принципе против развода.

– Мне кажется, мои принципы совершенно вас не касаются, мсье Пуаро. Да, я не развелся со своей первой женой. Мои убеждения не позволили мне этого сделать. Второй мой брак, если говорить откровенно, был ошибкой. Когда жена предложила мне развестись, я отказался наотрез. Полгода назад я получил от нее письмо, где она просила меня о том же. Насколько я понял, она собралась снова выйти замуж – за какого-то актера или кого-то еще в этом роде. Мои взгляды к тому времени изменились, о чем я и написал ей в Голливуд. Поэтому мне совершенно непонятно, зачем она послала вас ко мне. Уж не из-за денег ли?

И губы его снова искривились.

– Крайне, крайне любопытно, – пробормотал Пуаро. – Чего-то я здесь совершенно не понимаю.

– Так вот, что касается денег, – продолжал лорд Эджвер. – Я не собираюсь брать на себя никаких финансовых обязательств. Жена оставляет меня по своей воле. Если она хочет выйти замуж за другого, пожалуйста, я дам ей свободу, но я не считаю, что должен ей хотя бы пенни, и она ничего не получит.

– О финансовых обязательствах речи нет...

Лорд Эджвер поднял брови.

– Стало быть, Сильвия выходит за богатого, – насмешливо заключил он.

– Чего-то я здесь не понимаю, – бормотал Пуаро. Ошеломленный, он даже сморщился от напряжения, пытаясь понять, в чем дело. – Леди Эджвер говорила мне, что много раз пыталась воздействовать на вас через адвокатов.

– Это правда, – сухо подтвердил лорд Эджвер. – Через английских адвокатов, через американских адвокатов, каких угодно адвокатов – вплоть до откровенных мошенников. В конце концов, как я уже сказал, она написала мне сама.

– Но прежде вы ей отказывали?

– Да.

– А получив ее письмо, передумали. Что заставило вас передумать, лорд Эджвер?

– Во всяком случае, не то, что я в нем прочитал, – резко ответил он. – К тому времени у меня переменились взгляды, вот и все.

– Какая внезапная перемена!

Лорд Эджвер промолчал.

– Какие именно обстоятельства способствовали ей?

– Это мое дело, мсье Пуаро, и я предпочел бы не вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что постепенно я пришел к выводу, что действительно лучше будет разорвать этот – простите за откровенность – унизительный союз. Мой второй брак был ошибкой.

– То же самое говорит ваша жена, – тихо произнес Пуаро.

– В самом деле?

В его глазах появился странный блеск, который исчез почти мгновенно.

Он встал, давая понять, что встреча закончена, и, прощаясь, немного оттаял.

– Простите, что я потревожил вас так внезапно. Мне необходимо быть завтра в Париже.

– О, не стоит извинений.

– Спешу на распродажу предметов искусства. Присмотрел там маленькую статуэтку – безукоризненная в своем роде вещь. Возможно, немного macabre[14], но у меня давняя слабость к macabre. Я человек с необычными вкусами.

Снова эта странная улыбка. Я взглянул на книги, стоявшие на ближайшей ко мне полке. Мемуары Казановы, книга о маркизе де Саде, другая – о средневековых пытках.

Я вспомнил, как поежилась Сильвия Уилкинсон, говоря о муже. Она не притворялась. И я задумался над тем, что же представляет из себя Джордж Альфред Сент-Винсент Марш, четвертый барон Эджвер.

Он учтиво простился с нами и тронул рукой звонок. Греческий бог – дворецкий – поджидал нас в холле. Закрывая за собой дверь в библиотеку, я оглянулся и едва не вскрикнул.

Учтиво улыбающееся лицо преобразилось. Я увидел оскаленные зубы и глаза, полные злобы и безумной ярости.

Теперь мне стало абсолютно ясно, почему от лорда Эджвера сбежали обе жены. И оставалось только поражаться железному самообладанию этого человека, в течение всей беседы с нами сохранявшего спокойствие!

Когда мы достигли входной двери, распахнулась дверь справа от нее. На пороге появилась девушка, которая непроизвольно отпрянула, увидев нас.

Это было высокое, стройное создание с темными волосами и бледным лицом. Ее глаза, темные и испуганные, на мгновение встретились с моими. Затем она, как тень, скользнула обратно в комнату и затворила за собой дверь.

В следующую секунду мы оказались на улице. Пуаро остановил такси, мы уселись в него и отравились в «Савой».

– Да, Гастингс, – сказал он. – Беседа была совсем не такой, как я ожидал.

– Пожалуй. Какой необычный человек этот лорд Эджвер!

И я рассказал, что увидел, когда закрывал дверь в библиотеку. Слушая меня, Пуаро медленно и понимающе кивал.

– Я считаю, он очень близок к безумию, Гастингс. Не удивлюсь, если окажется, что он – скопище пороков и что под этой ледяной внешностью прячутся весьма жестокие инстинкты.

– Нет ничего странного в том, что от него сбежали обе жены!

– Вот именно.

– Пуаро, а вы заметили девушку, когда мы выходили? Темноволосую, с бледным лицом.

– Заметил, друг мой. Молодая леди показалась мне испуганной и несчастной.

Его голос был серьезен.

– Как вы думаете, кто это?

– У него есть дочь. Возможно, это она.

– Да, она выглядела очень испуганной, – медленно сказал я. – Такой дом – мрачное место для молоденькой девушки.

– Вы правы. Однако мы уже приехали, мой друг. Поспешим обрадовать миледи хорошими новостями!

Сильвия была у себя в номере, о чем нам сообщил служащий отеля в ответ на нашу просьбу позвонивший ей по телефону. Она попросила нас подняться. Мальчик-слуга довел нас до двери.

Отворила ее опрятно одетая пожилая дама в очках и с аккуратно причесанными седыми волосами. Из спальни раздался голос Сильвии, с той самой характерной хрипотцой.

– Это мсье Пуаро, Эллис? Скажи, чтобы он сел. Я только наброшу на себя какие-нибудь лохмотья.

Лохмотьями оказалось прозрачное неглиже, открывавшее больше, чем скрывало. Выйдя к нам, Сильвия нетерпеливо спросила:

– Ну?

– Все в порядке, мадам.

– То есть... как?

– Лорд Эджвер ничего не имеет против развода.

– Что?

Либо ее изумление было искренним, либо она в самом деле была замечательной актрисой.

– Мсье Пуаро! Вы это сделали! С первого раза! Да вы гений! Но как, как вам это удалось?

– Мадам, я не могу принимать незаслуженные комплименты. Полгода назад ваш муж написал вам, что решил согласиться с вашим требованием.

– О чем вы говорите? Написал мне? Куда?

– Насколько я понимаю, вы в то время находились в Голливуде.

– Но я не получала никакого письма! Должно быть, оно затерялось где-то. О господи, а я все эти месяцы голову себе ломала, чуть с ума не сошла!

– Лорд Эджвер полагает, что вы хотите выйти замуж за актера.

– Правильно. Так я ему написала. – Она улыбнулась, как довольный ребенок, но тут же встревоженно спросила: – Вы ведь не сказали ему про герцога?

– Нет-нет, успокойтесь. Я человек осмотрительный. Это было бы ни к чему, правда?

– Конечно! Мой муж ужасно мелочный. Если бы он узнал, что я выхожу за Мертона, он бы решил, что это для меня слишком жирно, и наверняка постарался бы все испортить. Актер – другое дело. И все равно я удивлена. Очень. А ты, Эллис?

Пока Сильвия разговаривала с Пуаро, ее горничная то исчезала в спальне, то вновь появлялась, собирая разбросанную по стульям одежду. Я думал, что она не прислушивается к беседе, но оказалось, она совершенно в курсе событий.

– Я тоже, миледи. Похоже, лорд Эджвер сильно переменился с тех пор, как мы его знали, – презрительно сказала горничная.

– Похоже, что да.

– Вы не можете понять этой перемены? Она удивляет вас?

– Да, конечно. Но, по крайней мере, мне теперь не надо волноваться. Какая разница, почему он передумал, если он наконец-то передумал?

– Это может не интересовать вас, мадам, но интересует меня.

Сильвия не обратила на слова Пуаро никакого внимания.

– Главное, я теперь свободна!

– Еще нет, мадам.

Она нетерпеливо взглянула на него.

– Ну, буду свободна. Какая разница?

Но Пуаро, судя по выражению его лица полагал, что разница есть.

– Герцог сейчас в Париже, – сказала Сильвия. – Я должна немедленно дать ему телеграмму. Представляю, что будет с его мамашей!

Пуаро встал.

– Рад, мадам, что все получилось, как вы хотели.

– До свидания, мсье Пуаро, и огромное вам спасибо.

– Я ничего не сделал.

– А кто принес мне хорошие вести? Я ужасно вам благодарна. Правда.

– Вот так! – сказал мне Пуаро, когда мы вышли из номера. – Никого не видит, кроме себя. Ей даже не любопытно, почему письмо лорда Эджвера до нее не дошло! Вы сами видели, Гастингс, как у нее развито деловое чутье. Но интеллекта – ноль! Что ж, господь бог не дает всего разом.

– Разве что Эркюлю Пуаро... – ввернул я.

– Веселитесь, мой друг, веселитесь, – невозмутимо отозвался Пуаро, – а я, пока мы будем идти по набережной, приведу в порядок свои мысли.

Я скромно молчал, предоставив оракулу возможность заговорить первым.

– Это письмо, – вновь начал он, когда мы прошли вдоль реки некоторое расстояние, – оно меня интригует. У этой проблемы есть четыре разгадки, мой друг.

– Четыре?

– Да. Первая: письмо пропало на почте. Это в самом деле случается. Но нечасто. Совсем нечасто! Если бы на нем был неверный адрес, оно бы уже давно вернулось к лорду Эджверу. Нет, я не склонен верить такой разгадке, хотя и она может быть верной.

Разгадка вторая. Наша красавица лжет, утверждая, что не получила письма. Это вполне вероятно. Она, если ей выгодно, может сказать что угодно, любую ложь – и абсолютно искренне. Но я не понимаю, Гастингс: какую выгоду она преследует в данном случае? Если она знала, что он согласен с ней развестись, зачем было посылать к нему меня? Это нелогично!

Разгадка третья. Лжет лорд Эджвер. А если кто-то из них лжет, то скорее он, чем она. Но я не вижу смысла и в этой лжи. Зачем придумывать письмо, якобы посланное полгода назад? Почему бы просто-напросто не отвергнуть мое предложение? Нет, я склонен думать, что он действительно писал ей, – хотя почему он вдруг так переменился, я понять не могу.

Таким образом, мы приходим к разгадке четвертой: кто-то похитил письмо. И тут, Гастингс, перед нами открывается область очень интересных предположений, потому что письмо могло быть похищено как в Англии, так и в Америке.

Похититель явно не хотел расторжения этого брака, Гастингс. Я бы многое дал, чтобы узнать, что за всей этой историей кроется. А за ней что-то кроется – готов поклясться.

Он помолчал и медленно добавил:

– Что-то, о чем я еще почти не имею представления.

Глава 5

УБИЙСТВО

Следующим днем было тридцатое июня.

Ровно в половине десятого утра нам передали, что инспектор Джепп ждет нас внизу.

– Ah, се bon Japp[15], – сказал Пуаро. – Интересно, что ему понадобилось в такую рань?

– Ему нужна помощь, – раздраженно ответил я. – Он запутался в каком-нибудь деле и прибежал к вам.

Я не разделяю снисходительности Пуаро к Джеппу. И не потому даже, что мне неприятна бесцеремонность, с которой он эксплуатирует мозг Пуаро, – в конце концов, Пуаро любит умственную работу, и Джепп ему в какой-то мере льстит. Меня возмущает лицемерие Джеппа, делающего вид, что ему от Пуаро ничего не надо. Я люблю в людях прямоту. Когда я высказал все это Пуаро, он рассмеялся.

– Вы из породы бульдогов, Гастингс! Помните, Джеппу нужно заботиться о своей репутации, вот он и сохраняет хорошую мину. Это так естественно.

Но я полагал, что это всего лишь глупо, о чем и сообщил Пуаро. Он не согласился со мной.

– Внешняя форма – это, конечно, bagatelle[16], но она имеет для людей большое значение, потому что поддерживает amour propre[17].

Лично я считал, что небольшой комплекс неполноценности только украсил бы Джеппа, но спорить не имело смысла. Кроме того, мне хотелось поскорее узнать, с чем Джепп пожаловал.

Он дружески приветствовал нас обоих.

– Я вижу, вы собираетесь завтракать. Куры еще не научились нести для вас одинаковые яйца, мсье Пуаро?

В свое время Пуаро пожаловался, что яйца бывают и крупными и мелкими, а это оскорбляет его чувство симметрии.

– Пока нет, – улыбаясь, ответил Пуаро. – Но что вас привело сюда так рано, мой дорогой Джепп?

– Рано? Только не для меня. Мой рабочий день начался по крайней мере два часа тому назад. А к вам меня привело... убийство.

– Убийство?

Джепп кивнул.

– Вчера вечером в своем доме на Риджентгейт был убит лорд Эджвер. Его заколола жена.

– Жена? – вскрикнул я.

Мне сразу вспомнилось, что говорил нам Брайан Мартин предыдущим утром. Неужели он обладал пророческим предвидением? Я вспомнил также, с какой легкостью Сильвия говорила о том, что ей необходимо «отделаться» от лорда Эджвера. Брайан Мартин называл ее безнравственной. Да, ей подходит такое определение. Бездушна, эгоистична и глупа. Он был совершенно прав.

Пока эти мысли носились у меня в голове, Джепп продолжал:

– Да. Она актриса, причем известная. Сильвия Уилкинсон. Вышла за него замуж три года назад. Но они не ужились, и она от него ушла.

Пуаро смотрел на него озадаченно и серьезно.

– Почему вы предполагаете, что его убила она?

– Это не предположение. Ее опознали. Да она и не думала ничего скрывать. Подъехала на такси...

– На такси? – невольно переспросил я, настолько слова Джеппа совпадали с тем, что она говорила в тот вечер в «Савое».

– ...Позвонила и спросила лорда Эджвера. Было десять часов. Дворецкий сказал, что пойдет доложить. «Не стоит, – совершенно спокойно говорит она. – Я – леди Эджвер. Он, наверное, в библиотеке?» После чего проходит прямо в библиотеку и закрывает за собой дверь.

Дворецкому это, конечно, показалось странным, но мало ли что... И он опять спустился вниз. Минут через десять он услышал, как хлопнула дверь. Так что она недолго там пробыла. В одиннадцать он запер дверь на ночь. Заглянул в библиотеку, но там было темно, и он подумал, что хозяин лег спать. Тело обнаружила служанка сегодня утром. Заколот ударом в затылок, в то место, где начинаются волосы.

– А крик? Неужели никто не слыхал?

– Говорят, что нет. У этой библиотеки толстые двери. К тому же на улице всегда шумно. Смерть после такого удара наступает очень быстро. Поражается продолговатый мозг – так, кажется, сказал врач. Если попасть в нужную точку, то мгновенно.

– Это означает, что необходимо точно знать, куда направлять удар. А для этого необходимо иметь определенные познания в медицине.

– Да, вы правы. Очко в ее пользу. Но – десять к одному – ей просто повезло. Некоторым людям удивительно везет.

– Хорошенькое везение, если ее за него повесят.

– Да... Конечно, глупо было открыто приезжать, называться и прочее.

– Странно, весьма странно.

– Может, она не собиралась его убивать? Они поссорились, она схватила перочинный нож и стукнула его.

– Это был перочинный нож?

– Да, или что-то похожее – по мнению врача. Но что бы это ни было, мы ничего не нашли. Орудие убийства она забрала с собой. Не оставила в ране.

Пуаро недовольно покачал головой.

– Нет, мой друг, все было иначе. Я знаю эту даму. Она не способна на импульсивный поступок такого рода. Кроме того, она вряд ли носит в сумочке перочинный нож. Мало кто из женщин это делает, и, уж конечно, не Сильвия Уилкинсон.

– Вы говорите, что знаете ее, мсье Пуаро?

– Да, знаю.

И он замолчал, хотя Джепп выжидательно смотрел на него.

– Вы о чем-то умалчиваете, мсье Пуаро, – не выдержал Джепп.

– А! – воскликнул Пуаро. – Кстати! Что привело вас ко мне? Думаю, что не одно только желание скоротать время за беседой со старым товарищем. Разумеется, нет! У вас есть стопроцентное убийство. У вас есть преступник. У вас есть мотив – между прочим, какой именно мотив?

– Она хотела выйти замуж за другого. Говорила об этом неделю назад при свидетелях. Грозилась убить его, тоже при свидетелях. Собиралась поехать к нему на такси и пристукнуть.

– О! – сказал Пуаро. – Вы замечательно информированы! Вам кто-то очень помог.

Мне показалось, что в глазах его был вопрос, но Джепп предпочел не раскрывать карты.

– У нас есть свои источники, мсье Пуаро, – спокойно ответил он.

Пуаро кивнул и потянулся за газетой. Джепп, вероятно, просматривал ее, ожидая нас, и небрежно отбросил газету при нашем появлении. Пуаро механически сложил ее посредине и аккуратно разгладил. Он не отрывал глаз от газеты, но мысли его явно витали где-то далеко.

– Вы не ответили, – сказал он наконец. – Если все идет гладко, зачем вы пришли ко мне?

– Потому что я знаю, что вчера утром вы были у лорда Эджвера.

– Понятно.

– Как только я об этом узнал, то сказал себе: это неспроста. Лорд Эджвер хотел видеть мсье Пуаро. Почему? Что он подозревал? Чего боялся? Надо побеседовать с мсье Пуаро, прежде чем принимать меры.

– Что вы подразумеваете под «мерами»? Арест леди Эджвер, полагаю?

– Совершенно верно.

– Вы еще не видели ее?

– Ну что вы, разумеется, видел. Первым делом у нее в «Савое». Не мог же я допустить, чтобы она упорхнула.

– А! – сказал Пуаро. – Значит, вы...

Он вдруг умолк, и в его глазах, которые до этого невидяще смотрели в газету, появилось новое выражение. Он поднял голову и произнес другим тоном:

– Так что же она сказала, друг мой? Что она сказала?

– Я все сделал как положено: предложил ей сделать заявление, предупредил и так далее – английская полиция играет честно.

– Порой даже слишком. Но продолжайте. Что все-таки сказала миледи?

– Закатила истерику – вот что она сделала. Каталась по кровати, ломала руки и под конец рухнула на пол. О, она хорошо притворялась – в этом ей не откажешь. Сыграно было на славу.

– А-а, – вкрадчиво протянул Пуаро, – значит, у вас сложилось впечатление, что истерика была фальшивой?

Джепп грубовато подмигнул.

– А как вы думаете? Меня этими трюками не проведешь. Такие, как она, в обморок не падают. Никогда! Хотела меня провести. Но я-то видел, что ей все это доставляет большое удовольствие.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро. – Скорее всего вы правы. Что было дальше?

– Дальше? Она очнулась – вернее, сделала вид – и принялась стонать и лить слезы, а ее притвора-горничная начала совать ей под нос нюхательную соль – и наконец она достаточно пришла в себя, чтобы потребовать адвоката. Сначала истерика, а через минуту – адвокат, разве это естественно, я вас спрашиваю?

– В данном случае вполне естественно, – спокойно отозвался Пуаро.

– Потому что она виновна и знает это?

– Вовсе нет. Просто такое поведение соответствует ее темпераменту. Сначала она показывает вам, как, по ее представлению, должна играться роль жены, неожиданно узнающей о смерти мужа. Удовлетворив актерский инстинкт, она посылает за адвокатом – так подсказывает ей здравый смысл. То, что она устраивает сцену и играет роль, не является доказательством ее вины, а просто доказывает, что она – прирожденная актриса.

– Все равно она виновна. Точно вам говорю.

– Вы очень уверены, – сказал Пуаро. – Наверное, вы правы. Значит, она не сделала никакого заявления? Совсем никакого?

Джепп ухмыльнулся.

– Заявила, что слова не скажет без адвоката. Горничная ему позвонила. Я оставил у нее двух своих людей и поехал к вам. Подумал, может, вы мне подскажете, что происходит, прежде чем я начну действовать.

– И тем не менее вы уверены.

– Конечно! Но я люблю, чтобы у меня было как можно больше фактов. Вокруг этого дела, как вы понимаете, поднимется большой шум. Оно будет во всех газетах. А газеты – сами знаете...

– Кстати о газетах, – прервал его Пуаро. – Что вы скажете об этом, дорогой друг? Сегодняшнюю газету вы читали невнимательно.

И он ткнул пальцем в раздел светских новостей. Джепп прочел вслух:

Сэр Монтегю Корнер дал ужин вчера вечером в своем особняке у реки в Чизвике. Среди гостей были сэр Джордж и леди дю Фис, известный театральный критик мистер Джеймс Блант, сэр Оскар Хаммерфельд, возглавляющий киностудию «Овертон», мисс Сильвия Уилкинсон (леди Эджвер) и другие.

На мгновение Джепп лишился дара речи, но быстро пришел в себя.

– Ну и что? Это было послано в газету заранее. Вот увидите – выяснится, что миледи там на самом деле не было или что она появилась поздно, часов в одиннадцать. Заметка в газете – не Евангелие, ей верить нельзя. Уж кто-кто, а вы, мсье Пуаро, знаете это лучше других.

– Да, конечно. Но это показалось мне любопытным...

– Такие совпадения не редкость. Вернемся к делу, мсье Пуаро. Я на собственном горьком опыте много раз убеждался, что вы – человек скрытный. Но сейчас вы мне поможете? Расскажете, почему лорд Эджвер посылал за вами?

Пуаро покачал головой.

– Лорд Эджвер не посылал за мной. Я сам хотел его видеть.

– Вот как? Почему?

Пуаро некоторое время молчал.

– Я отвечу на ваш вопрос, – произнес он наконец, – но в том виде, в котором сочту нужным.

Джепп застонал, и я невольно почувствовал к нему симпатию. Пуаро иногда делается невыносим.

– Прошу вас разрешить мне позвонить одному человеку, – продолжал Пуаро, – с тем чтобы пригласить его сюда.

– Какому человеку?

– Брайану Мартину.

– Актеру? Какое он имеет к этому отношение?

– Я думаю, – сказал Пуаро, – что он сможет рассказать вам много интересного – а возможно, и полезного. Пожалуйста, Гастингс, помогите мне.

Я открыл телефонный справочник. Молодой актер жил в квартире неподалеку от Сент-Джеймского парка.

– Виктория 494999.

Через несколько минут я услышал сонный голос Брайана Мартина.

– Алло, кто говорит?

– Что мне ему сказать? – прошептал я, прикрывая ладонью микрофон.

– Скажите, что лорд Эджвер убит, – подсказал Пуаро, – и что я сочту за честь, если он согласится немедленно приехать сюда.

Я слово в слово повторил сказанное Пуаро. На другом конце провода Брайан Мартин сдавленно вскрикнул.

– Боже мой! Значит, она это сделала! Я сейчас приеду.

– Что он сказал? – спросил меня Пуаро.

Я ответил.

– А-а, – сказал Пуаро и довольно улыбнулся. – Значит, она это сделала! Вот оно что! Все, как я и предполагал.

Джепп с удивлением посмотрел на него.

– Не пойму я вас, мсье Пуаро. Сначала вы говорите со мной так, будто не верите, что она это сделала. А выходит, вы это знали с самого начала?

Пуаро только улыбнулся.

Глава 6

ВДОВА

Брайан Мартин сдержал слово. Менее чем через десять минут он вошел в нашу гостиную. Пока мы его ждали, Пуаро говорил на посторонние темы, и, как Джепп ни старался, он не смог вытянуть из него ничего интересного.

Видно было, что известие потрясло молодого актера. Он был бледен, как мел.

– Какой ужас, мсье Пуаро, – сказал он, пожимая нам руки, – какой ужас! Я не могу опомниться! И в то же время нельзя сказать, что я чересчур удивлен. Мне давно казалось, что что-нибудь в этом духе может произойти. Помните, я только вчера вам об этом говорил?

– Mais oui, mais oui[18], – подтвердил Пуаро. – Я прекрасно помню, что вы мне вчера говорили. Позвольте представить вам инспектора Джеппа, который ведет это дело.

Брайан Мартин бросил на Пуаро укоризненный взгляд.

– Я понятия не имел, – пробормотал он, – вам следовало предупредить меня.

И он холодно кивнул инспектору.

– Не понимаю, зачем вы попросили меня приехать, я не имею к этому ни малейшего отношения, – добавил он.

– Мне кажется, имеете, – мягко возразил Пуаро. – Когда происходит убийство, следует забывать о своих антипатиях.

– Нет-нет. Я играл вместе с Сильвией. Я хорошо ее знаю. Да и вообще, она мой друг.

– Тем не менее, как только вам стало известно об убийстве лорда Эджвера, вы, не колеблясь, пришли к выводу, что убила его она, – холодно заметил Пуаро.

Актер вздрогнул.

– Вы хотите сказать?.. – Казалось, его глаза сейчас выскочат из орбит. – Вы хотите сказать, что я не прав? Что это не ее рук дело?

– Не беспокойтесь, мистер Мартин, это сделала она, – вмешался Джепп.

Молодой человек обессиленно прислонился к спинке стула.

– Я чуть было не подумал, что совершил ужасную ошибку, – пробормотал он.

– В подобного рода делах дружеские чувства не должны быть помехой на пути к истине, – решительно заявил Пуаро.

– Так-то оно так, но...

– Друг мой, вы действительно хотите стать на сторону женщины, совершившей убийство? Убийство – самое страшное из всех преступлений!

Брайан Мартин вздохнул.

– Вы не понимаете. Сильвия – не обычная преступница. Она... она не видит разницы между добром и злом. Она не может отвечать за свои поступки.

– Это решат присяжные, – сказал Джепп.

– Успокойтесь, – мягко произнес Пуаро. – Не думайте, что ваши слова будут рассматривать как обвинение. С обвинением выступили другие. Но вы должны рассказать нам то, что вам известно. Это ваш долг перед обществом.

Брайан Мартин вздохнул.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он. – Что я должен рассказать?

Пуаро взглянул на Джеппа.

– Вы когда-нибудь слыхали, чтобы леди Эджвер – хотя, наверное, лучше будет называть ее Сильвией Уилкинсон – отпускала угрозы в адрес своего мужа?

– Да, несколько раз.

– Что она говорила?

– Что если он не даст ей развода, то она его «прикончит».

– Может быть, она шутила?

– Нет. Думаю, она говорила вполне серьезно. Однажды она сказала, что сядет в такси, поедет к нему домой и убьет. Вы это тоже слышали, правда, мсье Пуаро?

И он с надеждой взглянул на моего друга.

Пуаро кивнул.

Джепп продолжал задавать вопросы.

– Мистер Мартин, нам известно, что она хотела получить свободу, чтобы выйти замуж за другого человека. Вы знаете, кто он?

Брайан кивнул.

– Кто же?

– Это... герцог Мертонский.

– Герцог Мертонский?! – Инспектор присвистнул. – Она высоко метила! Еще бы... Один из самых богатых людей в Англии.

Брайан кивнул совсем уж удрученно.

Мне было не вполне понятно отношение Пуаро к происходящему. Он полулежал в кресле, сплетя пальцы и кивая в такт разговору головой, как человек, который поставил пластинку и с удовольствием слушает знакомый мотив.

– Ее муж отказался дать ей развод?

– Категорически.

– Вы это точно знаете?

– Да.

– А вот теперь настает мой черед, – неожиданно вмешался Пуаро. – Леди Эджвер попросила меня съездить к ее мужу и попытаться склонить его к разводу. Мы должны были увидеться с ним сегодня утром.

Брайан Мартин покачал головой.

– У вас бы ничего не вышло, – уверенно возразил он. – Эджвер ни за что бы не согласился.

– Вы так думаете? – благожелательно спросил его Пуаро.

– Я уверен. И Сильвия это в глубине души тоже знала. На самом деле она не верила, что у вас что-нибудь получится. Она давно потеряла надежду. Ее муж был в отношении развода маньяком.

Пуаро улыбнулся, и его глаза сделались совершенно зелеными.

– Милый молодой человек, вы ошибаетесь, – ласково проговорил он. – Я виделся с лордом Эджвером вчера, и он согласился на развод.

Брайан Мартин чуть не упал со стула. Он смотрел на Пуаро круглыми от изумления глазами.

– Вы... вы... виделись с ним вчера? – заикаясь, пробормотал он.

– В четверть первого. Пуаро был, как всегда, точен.

– И он согласился на развод?

– Он согласился на развод.

– Вам следовало сразу же сообщить об этом Сильвии! – с упреком воскликнул молодой человек.

– Я так и поступил.

– Что? – воскликнули Мартин и Джепп одновременно.

Пуаро улыбнулся.

– Это несколько портит мотив, не так ли? – осведомился он. – А теперь, мистер Мартин, позвольте мне обратить ваше внимание вот на это.

И он показал ему газетную заметку.

Брайан прочитал ее, но без особого интереса.

– Вы полагаете, что это ее алиби? – спросил он. – Насколько я понимаю, лорда Эджвера застрелили вчера вечером?

– Он был заколот, а не застрелен, – сказал Пуаро. Мартин медленно опустил газету.

– Боюсь, что у нее нет шансов, – с сожалением произнес он. – Сильвия не была на этом обеде.

– Откуда вы знаете?

– Не помню точно. Кто-то мне сказал.

– Жаль, – задумчиво протянул Пуаро.

Джепп взглянул на него с любопытством.

– Я вас опять не понимаю. Теперь вам как будто хочется, чтобы она оказалась невиновной.

– Нет-нет, дорогой Джепп. Я более последователен, чем вам кажется. Но, по правде говоря, это дело в том виде, в каком вы его преподносите, возмущает мой ум.

– Что вы имеете в виду – возмущает ваш ум? Мой ум оно не возмущает.

Я представил себе, какой ответ просится Пуаро на язык, но он сдержался.

– Перед нами молодая женщина, которая хочет, как вы сказали, избавиться от своего мужа. Этот пункт у меня возражений не вызывает. Она и мне откровенно заявила то же самое. Et bien[19], какие же шаги она предпринимает? Она несколько раз громко и внятно, в присутствии свидетелей, повторяет, что хочет его убить. Затем в один прекрасный вечер она отправляется к нему домой, говорит дворецкому, кто она, закалывает мужа и возвращается домой. Как это назвать, друг мой? Есть в этом хоть капля здравого смысла?

– Да, она поступила довольно глупо.

– Глупо? Да это полный идиотизм!

– Ну, – сказал Джепп, поднимаясь, – полиции только лучше, когда преступник теряет голову. Мне пора в «Савой».

– Вы позволите мне сопровождать вас?

Джепп не возражал, и мы отправились в отель вместе. Брайан Мартин расстался с нами неохотно. Он нервничал, был чрезвычайно возбужден и настойчиво просил сообщать ему, как будут развиваться события.

– Нервный малый, – охарактеризовал его Джепп.

Пуаро согласился.

В вестибюле «Савоя» мы столкнулись с мужчиной, на котором было написано, что он адвокат. Вместе мы поднялись наверх к номеру Сильвии Уилкинсон.

– Что? – лаконично спросил Джепп у одного из своих людей.

– Она потребовала дать ей телефон.

– Куда звонила? – быстро спросил Джепп.

– К Джею. Заказывала траур.

Джепп тихонько выругался, и мы вошли в номер.

Овдовевшая леди Эджвер мерила перед зеркалом шляпки. На ней было что-то газовое, черно-белое, и она приветствовала нас ослепительной улыбкой.

– Мсье Пуаро, как мило, что вы тоже пришли. Мистер Моксон, – это адвокату, – как хорошо, что вы здесь. Садитесь рядом со мной и говорите, на какие вопросы я обязана отвечать. Вот этот человек считает, что я сегодня утром была у Джорджа и убила его.

– Вчера вечером, мадам, – сказал Джепп.

– Вы сказали, что сегодня в десять часов.

– Мадам, когда я беседовал с вами сегодня, было только девять.

Сильвия широко открыла глаза.

– Надо же! – изумленно произнесла она. – Разбудить меня так рано, можно сказать, на рассвете!

– Одну минуту, инспектор, – тягучим адвокатским голосом сказал мистер Моксон, – когда все-таки произошло это... э-э... трагическое... непоправимое... событие?

– Вчера, около десяти часов вечера, сэр.

– Ну, тогда все в порядке, – вмешалась Сильвия. – Я была в гостях... ой! – Она прикрыла ладонью рот. – Может, мне не надо было этого говорить?

И она робко посмотрела на адвоката.

– Если вчера в десять часов вечера вы находились... э-э... в гостях, леди Эджвер, то я... э-э... не вижу препятствий к тому, чтобы вы объявили об этом инспектору... нет, не вижу...

– Правильно, – сказал Джепп. – Я и просил вас всего-навсего рассказать, где вы были вчера вечером.

– Ничего подобного. Вы спрашивали что-то про десять часов. И вообще, меня так поразило это известие!.. Я тут же потеряла сознание, мистер Моксон.

– Где вы были в гостях, леди Эджвер?

– В Чизвике, у сэра Монтегю Корнера.

– Когда вы туда отправились?

– Ужин был назначен на половину девятого.

– Значит, вы уехали туда...

– Около восьми. Но сначала я заехала на минутку в гостиницу «Пиккадилли Палас», чтобы попрощаться с приятельницей из Америки, которая туда возвращается, – с миссис Ван Дузен. В Чизвик я приехала без пятнадцати девять.

– Когда вы оттуда уехали?

– Примерно в половине двенадцатого.

– Вы поехали прямо сюда?

– Да.

– На такси?

– Нет, в своей машине. Я взяла ее напрокат в агентстве Даймлера.

– Во время обеда вы куда-нибудь выходили?

– М-м... я...

– Значит, выходили?

Он был похож на терьера, преследующего крысу.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Во время обеда меня позвали к телефону.

– Кто вам звонил?

– По-моему, меня разыграли. Какой-то голос спросил: «Это леди Эджвер?» Я ответила: «Да». И тогда там засмеялись и повесили трубку.

– Вы выходили из дому, чтобы поговорить по телефону?

Глаза Сильвии расширились от удивления.

– Конечно, нет.

– Как долго вас не было за столом?

– Минуты полторы.

Из Джеппа как будто выпустили воздух. Я был убежден, что он не поверил ни единому ее слову, но у него не было ничего, что опровергало бы или подтверждало сказанное ею.

Холодно попрощавшись, он удалился.

Мы тоже поднялись, но она обратилась к Пуаро:

– Мсье Пуаро, я хочу вас кое о чем попросить.

– К вашим услугам, мадам.

– Пошлите от меня телеграмму герцогу в Париж. Он остановился в «Крийоне». Надо известить его! Я не хотела бы посылать телеграмму сама. Я сейчас должна быть безутешной вдовой – неделю, а то и две, наверное.

– Давать телеграмму нет необходимости, мадам, – сказал Пуаро. – Завтра он все прочтет в газетах.

– Ну какая же вы умница! Конечно! Не надо телеграммы. Раз все так замечательно устроилось, я должна вести себя очень осторожно. Как настоящая вдова, с достоинством, понимаете? Это я смогу. Еще я хотела послать венок из орхидей. Они, по-моему, самые дорогие. Наверное, я должна буду присутствовать на похоронах, как вы думаете?

– Сначала вам придется присутствовать на дознании, мадам.

– Да, действительно. – Она ненадолго задумалась. – Мне ужасно не нравится этот... из Скотленд-Ярда. Как он меня напугал! Мсье Пуаро...

– Да?

– Похоже, мне сильно повезло, что я передумала и все-таки поехала в Чизвик.

Пуаро, направившийся было к двери, резко обернулся.

– Что вы сказали, мадам? Вы передумали?

– Да. Я собиралась остаться дома. У меня вчера страшно болела голова.

Пуаро глотнул. Казалось, ему вдруг стало трудно дышать.

– Вы... вы говорили об этом кому-нибудь?

– Да, конечно. Мы пили чай большой компанией, и потом все принялись уговаривать меня ехать куда-то на коктейль. Но я сказала «нет». Я сказала, что у меня раскалывается голова, что я иду домой и что на ужин к сэру Монтегю тоже не поеду.

– Почему вы передумали, мадам?

– Потому что Эллис меня чуть не съела. Как занудила, что я должна там быть, раз обещала! У старика Корнера большие связи, к тому же он с причудами, легко обижается. Но мне теперь все равно. Когда я выйду за Мертона, он мне будет не нужен. Но Эллис считает, что надо быть осторожной, что неизвестно, когда это все произойдет... наверное, она права. В общем, я поехала.

– Вы должны быть очень благодарны Эллис, мадам, – серьезно сказал Пуаро.

– Что верно, то верно. Вряд ли бы я так легко отделалась от этого... инспектора.

Она засмеялась – в отличие от Пуаро, который тихо заметил:

– Да, тут есть над чем поломать голову.

– Эллис! – позвала Сильвия.

Из соседней комнаты показалась горничная.

– Мсье Пуаро говорит, что мне очень повезло, что я послушалась тебя и поехала к сэру Монтегю.

Эллис едва удостоила Пуаро взглядом.

– Раз дали слово, значит, надо его держать, – угрюмо сказала она. – А вы, миледи, слишком часто подводите своих знакомых. Люди этого не прощают. Могут сделать какую-нибудь гадость.

Сильвия снова надела шляпу, которую примеряла, когда мы вошли.

– Ненавижу черный цвет, – вздохнула она. – Никогда его не ношу. Но настоящая вдова, конечно, обязана быть в черном. Шляпы все кошмарные. Эллис, позвони в другой магазин. Совершенно нечего надеть!

Мы с Пуаро тихонько выскользнули из номера.

Глава 7

СЕКРЕТАРША

В тот день мы еще раз встретились в Джеппом. Буквально через час после того, как мы расстались с Сильвией Уилкинсон, Джепп вновь появился у нас, швырнул шляпу на стол и с горечью сообщил, что его теория рухнула.

– Вы опросили свидетелей? – сочувственно спросил Пуаро.

Джепп уныло кивнул.

– И либо лгут двенадцать человек, либо она невиновна, – проворчал он.

– Скажу вам откровенно, мсье Пуаро, – продолжал он, – я ожидал, что ее будут выгораживать, но я не думал, что лорда Эджвера мог убить кто-то еще. У нее одной был хоть какой-то повод для убийства.

– Не знаю, не знаю... Mais continuez[20].

– Так вот, я ожидал, что ее будут выгораживать. Вы знаете эту театральную публику – они всегда защищают своих. Но тут дело обстоит иначе. На обеде были сплошь важные шишки, никто из них с ней не дружит, и некоторые из них видели друг друга первый раз в жизни. На их показания можно положиться. Я надеялся, что, может быть, она исчезала из-за стола хотя бы на полчаса. Ей это было бы нетрудно сделать, пошла бы «попудрить нос», например... Но нет, ее действительно позвали к телефону, однако дворецкий все время был при ней – кстати, все было так, как она говорила. Он слышал, как она сказала: «Да, я леди Эджвер», – и на другом конце повесили трубку. Странная история, между прочим. Хотя к этой, конечно, отношения не имеет.

– Возможно, и нет, но это действительно интересно. Кстати, кто звонил, мужчина или женщина?

– Она говорит, что как будто бы женщина.

– Странно, – в задумчивости произнес Пуаро.

– Но речь не об этом, – нетерпеливо перебил его Джепп. – Давайте вернемся к главному. Все происходило так, как она рассказывала. Она приехала туда без пятнадцати девять, уехала в половине двенадцатого и без пятнадцати двенадцать была дома. Я видел шофера, который ее возит, он давно работает в агентстве Даймлера. К тому же в отеле видели, как она приехала.

– Все очень убедительно.

– А как быть с теми двумя, которые видели ее в доме лорда Эджвеpa? Ведь ее опознал не только дворецкий. Секретарша лорда Эджвера видела ее тоже. Они оба клянутся всеми святыми, что женщина, приходившая в десять часов, – леди Эджвер.

– Дворецкий там давно служит?

– Около полугода. Кстати, красивый парень.

– Весьма. Et bien, мой друг, если он служит там всего полгода, он не мог узнать леди Эджвер, поскольку никогда ее не видел.

– Но он видел ее на экране и на фотографиях в газетах. И главное – секретарша узнала ее. Она работает у лорда Эджвера шесть лет, и она абсолютно уверена, что это была леди Эджвер.

– Мне хотелось бы повидать эту секретаршу, – сказал Пуаро.

– Что ж, поехали хоть сейчас.

– Благодарю вас, друг мой. Я с радостью принимаю ваше приглашение. Надеюсь, оно распространяется и на Гастингса?

Джепп ухмыльнулся.

– А как же? Куда хозяин, туда и пес, – пошутил он (на мой взгляд, весьма безвкусно).

– Это похоже на дело Элизабет Каннинг, – продолжал Джепп. – Помните его? Когда толпы свидетелей с обеих сторон присягали, что в одно и то же время видели цыганку Мэри Скваерс в двух противоположных концах Англии. Честные, надежные свидетели, все без исключения. А она такая уродина, что спутать ее ни с кем невозможно. Там так ничего и не выяснили. И у нас примерно то же. Разные группы людей готовы присягнуть, что леди Эджвер была в двух местах одновременно. Кто из них говорит правду?

– Разве это трудно будет выяснить?

– Так вы считаете... но эта женщина – мисс Кэррол – действительно знала леди Эджвер. Она долго жила с ней в одном доме и ошибиться не могла.

– Мы это скоро выясним.

– Кто унаследует титул? – спросил я.

– Племянник, капитан Рональд Марш. По слухам, изрядный мот.

– Когда, по мнению врача, наступила смерть? – спросил Пуаро.

– Чтобы сказать точно, придется подождать вскрытия. Посмотреть, далеко ли уполз обед.

Джепп не умел или не считал нужным выражаться более деликатно.

– Но скорее всего в десять. Последний раз его видели живым в начале десятого, когда он выходил из столовой. Виски и содовую дворецкий отнес ему в библиотеку. В одиннадцать, когда дворецкий отправился спать, света в библиотеке не было, значит, скорее всего он был мертв – вряд ли бы он стал сидеть в темноте.

Пуаро согласно кивнул. Через несколько мгновений мы подъехали к дому, окна которого были плотно зашторены.

Дверь открыл красавец-дворецкий.

Джепп вошел первым, за ним Пуаро и я. Дверь открывалась влево, поэтому дворецкий стоял у стены с той же стороны. Пуаро был справа от меня, и поскольку он ниже, чем я, дворецкий увидел его, только когда мы вошли в холл. Я в тот момент оказался рядом с дворецким и увидел, что он испуганно вздрогнул и посмотрел на Пуаро с плохо скрытым ужасом. Я мысленно отметил про себя этот факт.

Джепп проследовал в столовую, находившуюся справа, и позвал туда дворецкого.

– Вот что, Элтон, – сказал он, – я прошу вас снова рассказать, что вам известно. Та дама пришла в десять часов вечера?

– Леди Эджвер? Да, сэр.

– Как вы ее узнали? – спросил Пуаро.

– Она сказала мне свое имя, сэр, а кроме того, я видел ее фотографии в газетах. В кино я ее тоже видел.

Пуаро кивнул.

– Как она была одета?

– Она была в черном, сэр. Уличное черное платье, маленькая черная шляпка. Жемчужное ожерелье и серые перчатки.

Пуаро вопросительно посмотрел на Джеппа.

– Вечернее платье из белой тафты и горностаевая накидка, – коротко сообщил тот.

Дворецкий продолжил рассказ, который полностью совпал с тем, что нам уже было известно от Джеппа.

– Кто-нибудь еще приходил вчера вечером к вашему хозяину? – спросил Пуаро.

– Нет, сэр.

– Какой в двери замок?

– Автоматический, сэр. Перед тем как лечь спать, я обычно запираю дверь еще и на засов. Обычно я делаю это в одиннадцать, но вчера мисс Адела была в Опере, поэтому я засова не трогал.

– Как была заперта дверь сегодня утром?

– На засов, сэр. Мисс Адела заперла ее, вернувшись из театра.

– Когда она пришла? Вы знаете?

– Примерно без четверти двенадцать, сэр.

– Следовательно, примерно до двенадцати часов снаружи дверь можно было открыть только с помощью ключа, а изнутри – простым поворотом ручки?

– Да, сэр.

– Сколько в доме ключей?

– Один – у лорда Эджвера, второй – из шкафа в холле – мисс Адела взяла вчера с собой. Я не знаю, есть ли другие ключи.

– Значит, больше их ни у кого нет?

– Нет, сэр. Мисс Кэррол всегда звонит.

Пуаро сказал, что он узнал все, что хотел, и мы отправились к секретарше. Она сидела у письменного стола и что-то сосредоточенно писала.

Мисс Кэррол оказалась миловидной, энергичной женщиной лет сорока пяти. В ее светлых волосах мелькала седина. Сквозь пенсне на нас смотрели проницательные голубые глаза. Когда она заговорила, я узнал внятный, громкий голос, звучавший накануне в телефонной трубке.

– А, мсье Пуаро, – сказала она, когда Джепп представил нас друг другу. – Так это с вами лорд Эджвер попросил меня связаться вчера утром.

– Совершенно верно, мадемуазель.

Мне показалось, что Пуаро смотрит на нее с удовольствием. Еще бы: она была воплощением аккуратности.

– Итак, инспектор Джепп? – спросила мисс Кэррол. – Чем еще я могу быть вам полезна?

– Скажите, вы абсолютно уверены, что вчера вечером сюда приходила леди Эджвер?

– Вы спрашиваете меня об этом уже в третий раз. Разумеется, я уверена. Я ее видела.

– Где вы видели ее, мадемуазель?

– В холле. Она сказала несколько слов дворецкому и затем прошла по холлу в библиотеку.

– Где вы находились в это время?

– Наверху. И смотрела вниз.

– Вы убеждены, что это была она?

– Да. Я хорошо видела ее лицо.

– Может быть, эта дама была просто похожа на жену лорда Эджвера?

– Ну что вы, такое лицо, как у Сильвии Уилкинсон, в мире одно.

– У лорда Эджвера были враги? – неожиданно спросил Пуаро.

– Чепуха! – ответила мисс Кэррол.

– Что значит чепуха, мадемуазель?

– То, что в наше время у людей врагов не бывает. По крайней мере, у англичан.

– Однако лорда Эджвера убили.

– Это сделала его жена, – сказала мисс Кэррол.

– Значит, жена не враг?

– Эта история – из ряда вон. Я никогда не слышала, чтобы случалось что-нибудь подобное, во всяком случае, в нашем кругу.

Очевидно, по мнению мисс Кэррол, убийства совершаются исключительно пьяными представителями низших слоев.

– Сколько в доме ключей от входной двери?

– Два, – не задумываясь ответила мисс Кэррол. – Один всегда находился у лорда Эджвера, другой – в шкафу в холле, им пользуются те, кто возвращается домой поздно. Был еще третий, но его потерял капитан Марш. Вопиющее легкомыслие!

– Капитан Марш часто бывает в доме?

– Последние три года он живет отдельно, но прежде жил здесь.

– Почему он уехал отсюда? – спросил Джепп.

– Не знаю. Наверное, не ужился с дядей.

– Мне кажется, вам известно больше, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Я не из тех, кто любит сплетничать, мсье Пуаро.

– Но вы наверняка знаете, насколько правдивы слухи о том, что между лордом Эджвером и его племянником существовали серьезные разногласия.

– Они вовсе не были серьезными. Просто с лордом Эджвером было нелегко ладить.

– Даже вы так считали?

– Я говорю не о себе. У меня никогда не было конфликтов с лордом Эджвером. Он мне полностью доверял.

– А капитану Маршу?.. – Пуаро мягко, но настойчиво подталкивал ее к дальнейшим откровениям.

Мисс Кэррол пожала плечами.

– Он был слишком расточительным. У него появились долги. Потом с ним произошла еще какая-то неприятная история – не знаю толком, какая именно. Они поссорились. Лорд Эджвер отказал ему от дома. Вот и все.

И она замолчала, всем своим видом давая понять, что больше мы от нее ничего не услышим.

Комната, где мы с ней беседовали, располагалась на втором этаже. Когда мы выходили оттуда, Пуаро взял меня за локоть.

– Одну минуту. Пожалуйста, Гастингс, задержитесь здесь, а я спущусь с Джеппом вниз. Следите за нами, пока мы не войдем в библиотеку, и потом присоединяйтесь к нам.

Я уже давно не задаю Пуаро вопросов, начинающихся со слова «почему». Как поется в солдатской песне, «не размышляй, а выполняй и, если надо, умирай». Слава богу, в моем случае до «умирай» дело еще не доходило. Решив, что Пуаро хочет проверить, не следит ли за ним дворецкий, я остался наверху у лестничных перил.

Пуаро и Джепп спустились к входной двери и на мгновение исчезли из моего поля зрения. Затем я увидел, как они медленно прошли по холлу и скрылись за дверями библиотеки. Подождав несколько минут на случай, если появится дворецкий, и никого не дождавшись, я тоже спустился вниз и вошел в библиотеку.

Тело, разумеется, было убрано. Шторы на окнах были задернуты. Горел свет. Пуаро с Джеппом стояли посреди комнаты и оглядывали ее.

– Ровным счетом ничего, – сказал Джепп.

И Пуаро с улыбкой отозвался:

– Увы! Ни пепла от сигареты, ни следов, ни перчаток, ни даже еле уловимого аромата духов. Ничего из того, что так легко и кстати обнаруживает сыщик в детективном романе.

– В этих романах полицейские всегда слепы, как кроты, – ухмыльнулся в ответ Джепп.

– Я однажды нашел улику, – мечтательно сказал Пуаро, – но поскольку длина ее исчислялась не сантиметрами, а превышала метр, никто не хотел в нее верить.

Я вспомнил обстоятельства того дела и засмеялся. Затем я вспомнил о возложенной на меня миссии и сказал:

– Все в порядке, Пуаро, насколько я мог видеть, никто за вами не следил.

– Что за глаза у моего друга! – восхищенно произнес Пуаро. – Скажите, милый Гастингс, вы заметили, что в зубах у меня была роза?

– У вас в зубах была роза? – переспросил я в смятении, а Джепп гулко захохотал.

– Да. Я вдруг решил изобразить Кармен, – невозмутимо ответил Пуаро.

У меня мелькнула мысль, что либо он, либо я сошел с ума.

– Значит, вы ее не заметили, Гастингс?

В голосе Пуаро не было укора.

– Нет, – ответил я, глядя на него с изумлением, – но ведь я не мог видеть вашего лица!

– Ничего страшного, – мягко успокоил меня он.

Уж не смеются ли они надо мной, подумал я.

– Так, – заключил Джепп. – Здесь больше делать нечего. Надо бы еще раз побеседовать с дочкой, а то она была слишком плоха прежде, и я от нее ничего не добился.

Он позвонил, и в библиотеку вошел дворецкий.

– Спросите мисс Марш, не уделит ли она нам сейчас несколько минут.

Дворецкий вышел, и некоторое время спустя перед нами появилась... мисс Кэррол.

– Адела спит, – сказала она. – Бедная девочка, для нее это ужасное потрясение. После вашего ухода я дала ей снотворное, и она заснула, но часа через два, наверное, будет в состоянии отвечать на вопросы.

Джепп сказал, что его это устраивает.

– Впрочем, она знает ровно столько же, сколько я, – уверенно продолжала мисс Кэррол.

– Какого вы мнения о дворецком? – спросил Пуаро.

– Он мне не нравится, но почему – сама не знаю.

Мы прошли к входной двери.

– Вчера вечером вы стояли здесь, мадемуазель? – неожиданно спросил Пуаро, указав рукой на лестницу.

– Да. А в чем дело?

– Вы видели, как леди Эджвер прошла через холл в библиотеку?

– Да.

– И вы отчетливо видели ее лицо?

– Конечно.

– Но вы не могли видеть ее лица, мадемуазель. С того места, где вы стояли, вы могли видеть только ее затылок.

Пуаро определенно застал ее врасплох. Она покраснела от досады.

– Затылок, голос, походка... Какая разница? Я не могла ошибиться. У меня нет ни малейшего сомнения, что это была Сильвия Уилкинсон, и хуже ее женщины нет!

И, резко повернувшись, мисс Кэррол стала подниматься по лестнице.

Глава 8

ВЕРСИИ

Джепп распрощался с нами. Пуаро и я свернули в Риджентс-парк и уселись на скамью в тихой аллее.

– Теперь я понимаю, какая роза была у вас в зубах, – смеясь сказал я, – но в тот момент, признаюсь, мне показалось, что вы сошли с ума.

Пуаро кивнул с серьезным видом.

– Теперь вы видите, Гастингс, что мисс Кэррол – опасный свидетель. Она опасна, потому что неточна. Помните, с какой уверенностью она заявила, что видела лицо той женщины? Я сразу подумал, что это невозможно. Если бы она выходила из библиотеки– другое дело, но она направлялась в библиотеку! Пришлось проделать этот маленький опыт, который подтвердил мои подозрения, я поймал ее в ловушку, и она сразу же изменила показания.

– Но не изменила своего мнения, – возразил я. – Согласитесь, что по голосу и походке человек распознается безошибочно.

– Нет!

– Полно, Пуаро, ничто не отличает человека так, как походка и голос.

– Правильно. Поэтому их легче всего подделать.

– Вы думаете...

– Вспомните, как совсем недавно мы сидели в театре...

– Карлотта Адамс? Но ведь она гениальная актриса!

– Изобразить знаменитость не так уж трудно. Но она, конечно, необычайно талантлива. Думаю, что она могла бы обойтись без рампы и без большого расстояния между ней и зрителями...

Меня вдруг как громом ударило.

– Пуаро! – воскликнул я. – Неужели вы считаете, что... нет, таких совпадений не бывает!

– Смотря как на это взглянуть, Гастингс. Если принять определенную точку зрения, то никакого совпадения здесь нет.

– Но к чему Карлотте Адамс убивать лорда Эджвера? Она с ним даже не знакома!

– Откуда вы знаете, что она с ним не знакома? Мне это неизвестно. Между ними могли существовать отношения, о которых мы понятия не имеем. Хотя моя версия несколько иная.

– Значит, у вас есть версия?

– Да. Мысль о том, что в этом деле замешана Карлотта Адамс, возникла у меня в самом начале.

– Но Пуаро...

– Подождите, Гастингс, давайте рассмотрим факты. Леди Эджвер с полной откровенностью обсуждает отношения, сложившиеся между ней и мужем, и заходит так далеко, что даже грозится его убить. Это слышим не только мы с вами. Это слышит официант, это слышит – наверняка не впервые – горничная, это слышит Брайан Мартин, и, я полагаю, это слышит сама Карлотта Адамс. И есть люди, которым они все это пересказывают. В тот же вечер Карлотта Адамс так прекрасно изображает Сильвию, что все наперебой спешат сообщить ей об этом. А у кого есть повод для убийства лорда Эджвера? У его жены.

Теперь представьте, что есть еще кто-то, кто хочет, чтобы лорд Эджвер умер. Он получает возможность подставить вместо себя леди Эджвер. В тот день, когда Сильвия Уилкинсон объявляет, что у нее болит голова и что она весь вечер проведет дома, этот человек решается осуществить свой план.

Необходимо, чтобы свидетели видели, как Сильвия Уилкинсон входит в дом своего мужа. Пожалуйста, ее видят. Более того, она говорит, кто она. Ah! c'est un peu trop, ca![21] Тут даже ребенок заподозрил бы неладное.

И еще одно обстоятельство. Мелкое, но... Женщина, приехавшая к лорду Эджверу, была в черном. А Сильвия Уилкинсон не носит черного. Мы с вами слышали, как она говорила это. Представим теперь, что женщина, приехавшая тогда к лорду Эджверу, не была Сильвией Уилкинсон, что она выдавала себя за Сильвию Уилкинсон. Убила ли она лорда Эджвера?

Был ли еще кто-то третий, кто пробрался в этот дом и убил лорда Эджвера? Если да, то сделал ли он это до или после визита «леди Эджвер»? Если после, то о чем эта женщина говорила с лордом Эджвером? Как она объяснила свое появление? Она могла обмануть дворецкого, который ее не знал, или секретаршу, которая видела ее издали, но она не могла обмануть мужа. Или она увидела перед собой мертвеца? Может быть, лорда Эджвера убили до ее прихода, между девятью и десятью?

– Подождите, Пуаро! – воскликнул я. – У меня голова идет кругом.

– Успокойтесь, мой друг. Мы всего лишь выбираем версию. Это все равно что выбирать пиджак. Вот этот хорошо сидит? Нет, у него морщит рукав. А этот? Уже лучше, но маловат. Следующий велик. И так далее, до тех пор, пока мы не найдем пиджак, сидящий безукоризненно, то есть правду.

– Кто, по вашему мнению, способен на такой дьявольский план? – спросил я.

– Сейчас слишком рано делать выводы. Нужно хорошенько разобраться, у кого были причины желать смерти лорда Эджвера. Например, есть племянник, который унаследовал титул. Но это слишком очевидно. И несмотря на догматичное утверждение мисс Кэррол, у лорда Эджвера могли быть враги. Он произвел на меня впечатление человека, который заводит их с большой легкостью.

– Да, – согласился я, – вы правы.

– Убийца был уверен в собственной безопасности. Вспомните, Гастингс, если бы Сильвия Уилкинсон не передумала в последний момент, у нее бы не было алиби. Она находилась бы в своем номере в «Савое», и это было бы трудно доказать. Ее бы арестовали, судили – возможно, повесили бы.

Я поежился.

– Но я никак не могу разгадать одну загадку, – продолжал Пуаро. – Стремление поставить под удар Сильвию Уилкинсон очевидно, но чем тогда объясняется телефонный звонок? Почему кто-то позвонил ей в Чизвик и, узнав, что она там, повесил трубку? Звонок последовал в половине десятого, почти наверняка до убийства. Похоже, кто-то хотел убедиться в ее присутствии там, прежде чем совершить... что? Намерения звонившего кажутся мне в свете моих выводов – я не подберу другого слова – хорошими. Звонивший не мог быть убийцей, которому столь важно было бросить подозрение на Сильвию. Кто же он тогда? Мне кажется, что перед нами две группы не связанных между собой обстоятельств.

Я одурманенно потряс головой.

– Возможно, это совпадение.

– Не может все быть совпадением! Полгода назад пропало письмо. Почему? Здесь слишком много необъяснимых вещей, и что-то наверняка связывает их воедино.

Он вздохнул и продолжал:

– Эта история, с которой к нам приходил Брайан Мартин...

– Ну уж она-то с убийством лорда Эджвера вовсе никак не связана.

– Вы слепы, Гастингс, слепы и неразумны. Разве вы не видите за всем этим единый замысел? Замысел пока непонятный, но – я уверен – объяснимый.

Я подумал, что Пуаро настроен слишком оптимистично. Мне совсем не казалось, что этот замысел будет когда-нибудь разгадан. По правде говоря, я совершенно растерялся.

– Нет, не может быть! – сказал я после раздумья. – Я не верю, что это Карлотта Адамс! Она показалась мне такой... такой порядочной девушкой!

Но уже произнося это, я вспомнил слова Пуаро о любви к деньгам. Не она ли лежала в корне того, что казалось немыслимым? В тот вечер Пуаро был в ударе. Он сказал, что Сильвию подстерегает опасность – следствие ее эгоизма. Он сказал, что Карлотту может погубить жадность.

– Я не думаю, что убийство совершила она, Гастингс. Она слишком спокойна и рассудительна для такого поступка. Возможно, она даже не знала, что замышляется убийство. Ее роль могла быть вполне невинной... Но тогда...

Он замолчал и нахмурился.

– Все равно она оказалась сообщницей. Она увидит сегодняшние газеты и поймет...

Пуаро хрипло вскрикнул:

– Скорей, Гастингс, скорей! Я был глуп! Такси! Скорей!

Я смотрел на него в недоумении.

Он отчаянно жестикулировал.

– Такси! Скорее!

Мы прыгнули в проезжавшее мимо такси.

– Вы знаете ее адрес?

– Кого? Карлотты Адамс?

– Ну, конечно. Скорей, Гастингс, скорей! Дорога каждая минута. Разве вы не понимаете?

– Нет, – признался я.

Пуаро беззвучно выругался.

– Телефонный справочник? Ее там нет. В театр!

В театре нам не хотели давать адрес Карлотты Адамс, но Пуаро был настойчив. Оказалось, что она живет в доме неподалеку от Слоун-сквер. Мы поспешили туда. Пуаро был как в лихорадке.

– Только бы успеть, Гастингс, только бы успеть!

– К чему такая спешка? Объясните мне, в чем дело?

– Дело в том, что я тупица. Да, я был слишком туп, чтобы понять очевидное. Боже мой, только бы не опоздать!

Глава 9

ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Хотя я не догадывался, почему Пуаро так взволнован, я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что у него есть на то основания.

Когда мы подъехали к дому, где жила Карлотта Адамс, Пуаро первым выскочил из машины, заплатил таксисту и вбежал в вестибюль. Судя по списку жильцов, нужная нам квартира находилась на третьем этаже.

Пуаро, не дожидаясь стоявшего на одном из верхних этажей лифта, поспешил наверх.

Он постучал, затем позвонил. Прошло несколько томительных минут. Наконец дверь отворила скромно одетая женщина средних лет с волосами, собранными в пучок на затылке. Глаза ее были подозрительно красными.

– Мисс Адамс? – нетерпеливо спросил Пуаро.

Женщина вздрогнула.

– Разве вы не слыхали?

– Не слыхал?.. Чего?

Она побледнела, и я понял, что то, чего боялся Пуаро, свершилось.

Женщина медленно покачала головой.

– Она умерла. Ночью, во сне. Это ужасно.

Пуаро прислонился к дверному косяку.

– Не успел... – прошептал он.

Его волнение было настолько очевидным, что женщина посмотрела на него более внимательно.

– Простите, сэр, вы были ее другом? Я не помню, чтобы вы раньше к ней приходили.

Пуаро уклонился от прямого ответа.

– У вас был врач? Что он сказал?

– Что она выпила слишком много снотворного. Какое несчастье! Она была совсем молодой, и такая милая. До чего же опасны эти таблетки. Врач сказал, что это веронал.

Пуаро неожиданно выпрямился. К нему возвращалась его обычная решительность.

– Я должен войти в квартиру, – сказал он.

Женщина заколебалась и взглянула на него с подозрением.

– Наверное, не стоит... – начала она.

Но Пуаро был настроен решительно. Чтобы добиться своего, он избрал единственно верный в данной ситуации способ.

– Вы должны впустить меня, – сказал он. – Я сыщик. Мне необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашей хозяйки.

Женщина прерывисто вздохнула и посторонилась, чтобы мы могли пройти.

С этого момента Пуаро взял бразды правления в свои руки.

– То, что я вам сказал, – внушительно произнес он, – не подлежит разглашению. Все должны думать, что смерть мисс Адамс – результат несчастного случая. Прошу вас, назовите фамилию и адрес врача, которого вы вызывали.

– Доктор Хит, Карлайл-стрит, 17.

– Ваше имя, пожалуйста.

– Алиса Беннет.

– Я вижу, вы были очень привязаны к мисс Адамс, уважаемая мисс Беннет.

– О да, сэр. Она была такая милая. Совсем непохожа на других актрис. Я работала у нее и в прошлом году, когда она сюда приезжала. Она была настоящей леди. Воспитанная, и одевалась так деликатно.

Пуаро слушал ее внимательно и с сочувствием. Куда только девалось его волнение! Он, по всей вероятности, понял, что теперь для получения нужных сведений ему лучше проявить мягкость.

– Для вас, мисс Беннет, это наверняка был страшный удар, – сказал он.

– О, сэр, еще бы! Я принесла ей чай в полдесятого, как обычно, а она спит – так мне показалось. Я поставила поднос, подошла к окну и стала раздвигать занавески. Одно кольцо застряло, я дернула посильнее, и оно как взвизгнет! Я оборачиваюсь и вижу, что она все спит. При таком-то шуме! И тут меня прямо как ударило. Странно, думаю, она лежит, неестественно как-то. Я подошла, тронула ее за руку, а уж она холодная! Я и закричала.

Глаза ее наполнились слезами.

– Да, да, – сочувственно произнес Пуаро. – Представляю, как это было ужасно. Скажите, мисс Адамс часто принимала снотворное?

– Она иногда пила что-то от головной боли. Такие маленькие таблетки в бутылочке. Но прошлым вечером – так доктор сказал – она выпила другое лекарство.

– К ней кто-нибудь приходил вчера вечером?

– Нет, сэр. Вчера вечером ее не было дома.

– Она говорила вам, куда собирается?

– Нет, сэр. Она ушла около семи часов.

– А-а! Как она была одета?

– В черное платье, сэр. Черное платье и черная шляпка. Мы с Пуаро обменялись взглядами.

– На ней были украшения?

– Только нитка жемчуга, которую она всегда носила, сэр.

– И перчатки – серые перчатки?

– Да, сэр. Перчатки она взяла серые.

– Так! Вспомните теперь, пожалуйста, какое у нее было настроение? Грустное? Веселое? Может быть, она нервничала?

– По-моему, она была очень в духе, сэр. Все время улыбалась, как будто вспоминала что-то веселое.

– Во сколько она вернулась домой?

– В начале первого, сэр.

– И была по-прежнему в хорошем настроении?

– Она выглядела очень усталой, сэр.

– Но не грустной? Не расстроенной?

– Нет, по-моему, она была очень довольна. У нее был такой вид, будто она добилась, чего хотела. Она начала звонить по телефону, но передумала. Сказала, что позвонит завтра.

– Вот как! – Глаза Пуаро возбужденно заблестели. Он подался вперед и спросил с деланым безразличием: – Вы слышали имя человека, которому она звонила?

– Нет, сэр. Она назвала номер и стала ждать, и, наверное, телефонистка сказала: «Одну минуту», – как они обычно делают, сэр, – и она сказала «хорошо», а потом зевнула и говорит: «Знаете, я передумала, я очень устала». Положила трубку и начала раздеваться.

– А номер вы не запомнили? Хотя бы часть? Это может быть очень важно.

– Нет, сэр, не запомнила. Я же не прислушивалась специально. Но я точно помню, что это был номер района Виктория.

– Она что-нибудь ела или пила перед тем, как лечь спать?

– Выпила стакан горячего молока, как обычно.

– Кто подогрел и принес молоко?

– Я, сэр.

– И в этот вечер никто из посторонних в квартиру не заходил?

– Никто, сэр.

– А днем?

– Тоже никто. Мисс Адамс обедала и пила чай в городе. Она вернулась в шесть часов.

– Когда принесли молоко? Молоко, которое она пила перед сном.

– Днем. Рассыльный приносит его в четыре часа и оставляет у порога. Но сэр, я уверена, что молоко было хорошее. Я его сама пила с чаем сегодня утром. И доктор точно сказал, что эту гадость она приняла сама.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Пуаро. – Да, возможно, я ошибаюсь. Нужно переговорить с врачом. Видите ли, у мисс Адамс были враги. В Америке все совсем по-другому...

Он выжидательно замолчал и был вознагражден.

– Ох, сэр, знаю. Я читала и про Чикаго, и про гангстеров. До чего же страшно там жить. О чем думает тамошняя полиция, не знаю. Насколько у нас спокойнее!

Пуаро с удовольствием предоставил говорить Алисе Беннет, поскольку ее расхожие домыслы спасали его от необходимости давать дальнейшие объяснения.

Его взгляд остановился на небольшом чемоданчике, скорее даже портфеле, который лежал на одном из стульев.

– Мисс Адамс брала с собой этот портфель, когда уходила из дому вчера вечером?

– Она его брала утром, сэр. В шесть часов она приходила без него, а потом принесла опять, когда совсем вернулась.

– Отлично! Вы позволите мне открыть его?

Алиса Беннет позволила бы ему что угодно. Как большинство подозрительных и осторожных женщин, она начинала безгранично доверять человеку, которому удавалось расположить ее к себе.

Портфель не был заперт. Пуаро открыл его. Я подошел ближе и заглянул ему через плечо.

– Вы видите, Гастингс, вы видите? – возбужденно прошептал он.

Содержимое портфеля и вправду было красноречивым.

Мы увидели коробку с гримом, два предмета, я определил их как вкладыши в туфли, которые увеличивали на несколько сантиметров рост, пару серых перчаток и завернутый в папиросную бумагу великолепный золотистый парик, по цвету точно совпадавший с волосами Сильвии Уилкинсон и причесанный так же, как причесывалась она: с пробором посередине и с локонами внизу.

– Вы и сейчас сомневаетесь, Гастингс? – спросил Пуаро.

Возможно, до этого момента я действительно сомневался. Но только не теперь.

Пуаро закрыл портфель и снова обратился к горничной:

– Вы знаете, с кем мисс Адамс ужинала вчера вечером?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, с кем она обедала и пила чай?

– Про чай не скажу, но обедала она, по-моему, с мисс Драйвер.

– Мисс Драйвер?

– Да. Это ее близкая подруга. У нее шляпный магазин на Моффат-стрит, рядом с Бонд-стрит. «Женевьева» называется.

Пуаро записал адрес подруги под адресом врача.

– И еще одно, мадам. Вы можете вспомнить что-нибудь, все равно что, из сделанного или сказанного мисс Адамс по приходе домой вчера в шесть часов, что сейчас кажется вам необычным или настораживающим?

Горничная задумалась.

– Нет, сэр, – сказала она наконец, – ничего такого я не припоминаю. Я спросила, будет ли она пить чай, а она ответила, что уже пила.

– Значит, она сказала, что уже пила чай? – прервал ее Пуаро. – Продолжайте, пожалуйста.

– И потом до самого ухода она писала письма.

– Письма? Вы знаете кому?

– Да, сэр. В общем-то, это было одно письмо – ее сестре в Вашингтон. Она писала сестре два раза в неделю, обязательно. Она собиралась опустить его, когда будет выходить, чтобы успеть к последней выемке, но забыла.

– Значит, оно до сих пор здесь?

– Нет, сэр. Я сама его опустила. Она о нем вспомнила, когда ложилась спать, и я сказала, что наклею еще одну марку и сбегаю, опущу его в экспресс-ящик, чтобы оно поскорей дошло.

– Так. А почта далеко?

– За углом, сэр.

– Вы запирали дверь, когда уходили?

Беннет с испугом посмотрела на него.

– Нет, сэр. Я просто затворила ее, как обычно, когда выхожу на почту.

Пуаро хотел было еще что-то спросить, но воздержался.

– Хотите взглянуть на нее, сэр? – спросила горничная, всхлипывая. – Она такая красивая лежит!

Мы проследовали за ней в спальню.

На лице Карлотты Адамс застыло выражение удивительного покоя. Она казалась гораздо моложе, чем в тот вечер в «Савое». Усталый ребенок.

Пуаро посмотрел на нее долгим взглядом, в котором я прочитал странное, непонятное мне чувство. Он перекрестился.

– J'ai fait un serment[22], Гастингс, – произнес он, когда мы спустились по лестнице.

Я не спросил его, в чем он поклялся. Об этом было легко догадаться. Через несколько минут он сказал:

– Одно только меня утешает. Я не мог ее спасти. К тому времени, когда я узнал о смерти лорда Эджвера, она уже была мертва. От этого мне немного легче. Значительно легче.

Глава 10

МЭРИ ДРАЙВЕР

Нашим следующим шагом было посещение врача, адрес которого дала нам горничная.

Он оказался суетливым пожилым человеком с осторожными манерами. О Пуаро он был наслышан и сказал, что счастлив видеть его во плоти.

– Чем могу быть вам полезен, мсье Пуаро? – спросил он после этой преамбулы.

– Господин доктор, сегодня утром вас вызывали в квартиру некой мисс Адамс...

– Ах, да, да. Бедная девушка! К тому же незаурядная актриса. Я дважды видел ее представления. Крайне печально, что все кончилось таким образом. Не понимаю пристрастия современной молодежи к наркотикам.

– Вы считаете, что она принимала наркотики?

– Категорически утверждать это я, как профессионал, не берусь. Во всяком случае, она не кололась. Следов иглы я не обнаружил. Следовательно, она их глотала. Горничная говорила мне, что она хорошо засыпала и без снотворного, но горничные часто ошибаются. Скорее всего она принимала веронал не каждый вечер, но в том, что она его принимала, можно не сомневаться.

– Почему вы так думаете?

– А вот, посмотрите... Одну минуту... куда я ее засунул? Он искал что-то в своем чемоданчике.

– Ага, вот она!

И он достал маленькую черную сафьяновую сумочку.

– Я забрал ее с собой, чтобы горничная не переложила в ней что-нибудь ненароком. Тут есть что предъявить на дознании.

Открыв сумочку, он извлек из нее крошечную золотую шкатулку, на которой рубинами были выложены инициалы К.А. Это была чрезвычайно дорогая безделушка. Врач открыл ее, и мы увидели, что она почти доверху наполнена белым порошком.

– Веронал, – коротко пояснил он. – Поглядите, что написано внутри.

Внутри, на крышке шкатулки, было выгравировано:

К.А от Д.,Париж, 10 ноября.

Приятных сновидений.

– Десятое ноября, – задумчиво сказал Пуаро.

– Совершенно верно. А сейчас июнь. Следовательно, мы можем предположить, что она принимала веронал по крайней мере полгода, но поскольку год не указан, то срок может быть гораздо больше.

– Д., Париж, – нахмурясь, произнес Пуаро.

– Вам это что-нибудь говорит? Кстати, я не спросил: какое вы имеете к этому делу отношение? Думаю, вами движет не праздное любопытство. Вы, вероятно, хотите знать, не самоубийство ли это? Здесь я вам помочь не сумею. Да и вряд ли кто-нибудь сумеет. Горничная утверждает, что вчера у нее было прекрасное настроение. Похоже, что это был несчастный случай, я, во всяком случае, склонен думать так. Веронал на каждого действует по-своему. Один может выпить его хоть пригоршню и останется жив, а другому достаточно щепотки, чтобы отойти в мир иной. Поэтому он так и опасен. Не сомневаюсь, что дознание придет к выводу «смерть в результате несчастного случая».

– Можно мне осмотреть сумочку мадмуазель Адамс?

– Разумеется, пожалуйста.

Пуаро выложил на стол ее содержимое. Тонкий носовой платок с инициалами К.М.А. в углу, пудреница, губная помада, фунтовая банкнота и немного серебра, пенсне.

К пенсне Пуаро отнесся с особым вниманием. Оно было простым, строгим, в золотой оправе.

– Любопытно, – заметил Пуаро. – Я не знал, что мисс Адамс носила очки. Может быть, они ей были нужны для чтения?

Врач взял пенсне в руки.

– Нет, – твердо сказал он, – эта вещь не для чтения, а для повседневного пользования, кстати, с очень сильными стеклами. Ее хозяин наверняка очень близорукий человек.

– А вы не знаете, мисс Адамс?..

– Я ее не лечил. До этого несчастья я был в ее квартире всего один раз – меня вызывали, когда у горничной нарывал палец. Мисс Адамс вышла тогда к нам на минуту, и очков на ней, ручаюсь, не было.

Пуаро поблагодарил врача, и мы откланялись.

С лица моего друга не сходило выражение недоумения.

– Возможно, я действительно ошибаюсь, – проговорил он.

– Вы имеете в виду переодевание?

– Нет-нет. То, что она переодевалась, у меня сомнений не вызывает. Я имею в виду ее смерть. Подумайте: веронал у нее был. Возможно, она так переутомилась прошлым вечером, что боялась не уснуть и прибегла к его помощи.

Тут он, к большому удивлению прохожих, остановился как вкопанный и энергично ударил себя кулаком одной рукой по ладони другой.

– Нет, нет, нет, нет! – закричал он. – Почему этот несчастный случай произошел в столь подходящий момент? Это не несчастный случай! И не самоубийство! Нет, она сыграла свою роль и этим подписала себе смертный приговор! Веронал мог быть выбран только потому, что убийце было известно о том, что она его время от времени употребляет. Но тогда убийца – кто-то, кто знал ее очень хорошо. Кто такой Д.? Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто он, Гастингс.

– Пуаро! – одернул его я, поскольку он всецело был занят своими рассуждениями. – Идемте! На нас оглядываются.

– Да? Пожалуй, вы правы. Хотя меня совершенно не волнует, смотрят на меня прохожие или нет. Это не мешает течению моей мысли.

– Они уже начинали смеяться, – пробормотал я.

– Это не имеет значения.

Я не мог с ним согласиться, потому что больше всего на свете боюсь обратить на себя внимание окружающих. Пуаро же боится только одного: как бы жара или влажность не повлияли на форму его знаменитых усов.

– Давайте возьмем такси, – предложил Пуаро и замахал тростью. Остановившемуся возле нас шоферу он дал адрес магазина «Женевьева» на Моффат-стрит.

«Женевьева» оказалась одним из тех заведений, где в витрине выставлена одна невыразительная шляпа и один поблекший шарф и где вам нужно подняться на второй этаж по отдающей затхлостью лестнице, чтобы наконец-то попасть в магазин.

Очутившись перед дверью с надписью «Женевьева. Входите смелее!», мы подчинились команде и вошли в маленькую комнату, полную шляп, где нас встретила крупная блондинка с недоверчивым взглядом.

– Мисс Драйвер? – спросил Пуаро.

– Не знаю, сможет ли она вас принять. А вы по какому делу?

– Пожалуйста, передайте мисс Драйвер, что ее хочет видеть друг мисс Адамс.

Но белокурой красавице не пришлось выполнять его поручения.

Черный бархатный занавес справа от нас разлетелся в обе стороны, и перед нами предстало маленькое энергичное существо с ярко-рыжими волосами.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы мисс Драйвер?

– Да. Что вы сейчас сказали о Карлотте?

– Вы уже знаете печальную новость?

– Какую печальную новость?

– Мисс Адамс умерла во сне ночью. Приняла слишком большую дозу веронала.

Девушка широко открыла глаза.

– Какой ужас! – воскликнула она. – Бедная Карлотта! Не могу поверить! Вчера еще она стояла передо мной живая и невредимая!

– Тем не менее это правда, мадемуазель, – сказал Пуаро. – И в связи с этим я хотел бы сказать вам вот что: сейчас около часа дня. Я и мой друг приглашаем вас пообедать вместе. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Девушка оглядела его с головы до ног. Она явно была не робкого десятка и чем-то напоминала мне фокстерьера.

– Кто вы? – требовательно спросила она.

– Меня зовут Эркюль Пуаро. Это мой друг, капитан Гастингс.

Я поклонился.

Она перевела глаза на меня.

– Я о вас слышала, – сухо сказала она. – Пойдемте. Дороти! – обратилась она к блондинке.

– Да, Мэри?

– Миссис Лестер придет на примерку той шляпы а-ля Роза Декрат, которую мы для нее делаем. Попробуйте другие перья. Пока, я скоро буду.

Она схватила маленькую черную шляпку, повесила ее на ухо, несколько раз стукнула себя пуховкой по носу и коротко бросила Пуаро:

– Пошли!

Через пять минут мы сидели в ресторанчике на Довер-стрит. Пуаро сделал заказ, и перед нами уже стояли коктейли.

– Итак, – сказала Мэри Драйвер. – Объясните: что все это значит? В какую историю она попала?

– Значит, она попала в историю, мадемуазель?

– Кто, собственно, задает вопросы, вы или я?

– Я полагал, что их буду задавать я, – улыбнулся Пуаро. – Насколько мне известно, вы с мисс Адамс были большими подругами.

– Верно.

– В таком случае прошу вас, мадемуазель, принять мои уверения в том, что все свои действия я предпринимаю в интересах вашей покойной подруги.

Последовала минутная пауза, во время которой Мэри Драйвер обдумывала сказанное Пуаро. В конце концов она утвердительно кивнула головой.

– Я вам верю. Продолжайте. Что вы хотите знать?

– Правда ли, мадемуазель, что вчера ваша подруга обедала с вами?

– Да.

– Она говорила вам, какие у нее планы на вечер?

– Конкретно о вечере она не говорила.

– Но что-то все же сказала?

– Да. Она говорила о чем-то, что, наверное, вас и интересует. Учтите, это был секрет.

– Разумеется.

– Так, дайте подумать. Наверное, лучше мне все рассказать своими словами.

– Прошу вас, мадемуазель.

– Карлотта была очень возбуждена. С ней это редко бывает. Она не из тех, кто волнуется. Ничего определенного она не говорила, потому что дала кому-то слово, но она явно что-то замышляла. Какой-то, я думаю, колоссальный розыгрыш.

– Розыгрыш?

– Это ее слово. Правда, она не сказала, когда, где и каким образом. Но... – Она нахмурилась. – Понимаете, она вовсе не любительница розыгрышей и прочих не слишком умных шуток. Она серьезная, тихая, трудолюбивая девушка. То есть мне кажется, что ее кто-то уговорил. И я думаю... учтите, она этого не сказала...

– Да-да, понимаю. Что вы подумали?

– Я подумала... да я просто уверена, что каким-то образом это связано с деньгами. У меня сложилось впечатление, что она заключила пари и была абсолютно уверена, что выиграет. В то же время это не совсем верно. Карлотта не заключает пари. Я, во всяком случае, такого не помню. Но, как бы то ни было, она рассчитывала получить деньги, это точно.

– Она говорила об этом?

– Не-е-ет. Просто сказала, что очень скоро сможет позволить себе все, что угодно. Говорила, что теперь ее сестра, которая живет в Америке, получит возможность навестить ее в Париже. Карлотта обожала свою младшую сестру. Она у нее слабовата здоровьем и любит музыку. Вот все, что я знаю. Вас это интересовало?

Пуаро кивнул.

– Да. Это подтверждает мою теорию. Но, правду сказать, я надеялся на большее. Я предполагал, что мисс Адамс дала слово молчать. Но я надеялся, что, как женщина, она сочла возможным поделиться секретом с лучшей подругой.

– Я пыталась разузнать у нее, в чем дело, – призналась мисс Драйвер, – но она только отшучивалась и пообещала рассказать все в другой раз.

Пуаро помолчал и затем спросил:

– Вам известно имя лорда Эджвера?

– Какого лорда Эджвера? Которого убили? Это о нем напечатано в сегодняшних газетах?

– Да. Как вы думаете, мисс Адамс была с ним знакома?

– Не думаю. Да нет, не была. Хотя погодите...

– Да, мадемуазель... – с готовностью подхватил Пуаро.

– Сейчас-сейчас... – Она нахмурилась и сдвинула брови, припоминая что-то. – Вспомнила! Она однажды говорила о нем. И со злостью!

– Со злостью?

– Да. Она сказала... как это... что нельзя позволять таким черствым и жестоким людям ломать чужие жизни. Она сказала... вы подумайте!.. что всем было бы только лучше, если бы он умер.

– Когда она это говорила, мадемуазель?

– Примерно месяц назад.

– Почему речь зашла о лорде Эджвере?

После бесплодных попыток что-нибудь вспомнить Мэри Драйвер покачала головой.

– Не знаю, – сказала она. – Она упомянула его имя, а вот почему... может быть, в газетах что-то было? Помню только, меня удивило, что Карлотта с такой ненавистью говорит о человеке, с которым даже незнакома.

– В самом деле, странно, – задумчиво протянул Пуаро. – Скажите, мисс Адамс принимала веронал?

– Первый раз слышу.

– Вы когда-нибудь видели у нее в сумочке маленькую золотую шкатулку с рубиновыми инициалами К.А.?

– Маленькую золотую шкатулку? Я уверена, что нет.

– Не знаете ли вы, где мисс Адамс была в ноябре прошлого года?

– Сейчас скажу. В конце ноября она ездила в Штаты, а перед этим была в Париже.

– Одна?

– Конечно, одна! Извините... может быть, вы не это имели в виду. Почему-то стоит упомянуть Париж, как всем сразу мерещится что-то гадкое. А на самом деле это такой красивый, чинный город! Карлотта была не из тех, с кем туда ездят на уик-энды.

– А теперь, мадемуазель, я собираюсь задать вам очень важный вопрос. Был ли в жизни мисс Адамс мужчина, к которому она относилась иначе, чем к другим?

– Нет, – твердо ответила Мэри. – Сколько я ее помню, она целиком была поглощена своей работой и заботами о младшей сестре. Чувство долга было у нее развито очень сильно, она ощущала себя главой семейства. Поэтому я и отвечаю на ваш вопрос «нет» – строго говоря, «нет».

– Вот как! А говоря не слишком строго?

– Я бы не удивилась, если бы узнала, что – недавно! – она обратила на кого-то особое внимание.

– О!

– Предупреждаю, это всего лишь догадки. Я сужу по ее поведению. Она изменилась, стала не то чтобы мечтательной, а какой-то задумчивой. И выглядела иначе. Ох, это невозможно объяснить, женщины это чувствуют. Хотя, конечно, я могла и ошибаться.

Пуаро кивнул.

– Благодарю вас, мадемуазель. И теперь последнее. У кого из друзей мисс Адамс имя начинается на Д.?

– Д., – задумчиво повторила Мэри. – Д.? Нет, не знаю.

Глава 11

ЭГОИСТКА

Не думаю, что Пуаро ожидал другого ответа на свой вопрос. Тем не менее он печально покачал головой и задумался. Мэри Драйвер положила локти на стол и подалась вперед.

– Мсье Пуаро, – сказала она, – а мне вы что-нибудь расскажете?

– Прежде всего позвольте поблагодарить вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, – за точные и исчерпывающие ответы на мои вопросы. Вы, определенно, очень умны. Да, я вам кое-что расскажу – но не слишком много. Я изложу вам некоторые факты.

Он помолчал немного и затем спокойно продолжил:

– Вчера вечером в своем доме, в библиотеке, был убит лорд Эджвер. Около десяти часов его посетила дама, которой, как я полагаю, была ваша подруга мисс Адамс, назвавшая себя дворецкому леди Эджвер. Для придания себе сходства с настоящей леди Эджвер, которой, как вы, вероятно, знаете, является актриса Сильвия Уилкинсон, она загримировалась и надела парик. Мисс Адамс (если это действительно была она) находилась в доме всего несколько минут и ушла в начале одиннадцатого, но домой возвратилась после полуночи. Перед тем как лечь спать, она выпила слишком большую дозу веронала. Теперь, мадмуазель, вам, наверное, ясно, что меня интересовало, когда я задавал вам вопросы.

Мэри глубоко вздохнула.

– Да, – сказала она, – теперь ясно. Я думаю, вы правы, мсье Пуаро. В том смысле, что это была Карлотта. Могу добавить, что вчера она купила у меня новую шляпу.

– В самом деле?

– Да. Она сказала, что ей нужна шляпа, которая закрывала бы левую половину лица.

Здесь я хотел бы сделать маленькое отступление, поскольку не знаю, когда эта история будет опубликована. Каких только шляп женщины не носили на моем веку! Я помню колпаки, которые так надежно прятали лица, что нечего было надеяться узнать своих приятельниц. Помню шляпки, надвигавшиеся на самые брови и, наоборот, лишь чудом державшиеся на затылке, береты и многое другое. В том июне, когда происходили описываемые события, шляпы напоминали перевернутые суповые тарелки, их полагалось вешать на одно ухо, оставляя противоположную половину лица и часть волос полностью открытыми для обозрения.

– Но ведь сейчас шляпы обычно носят, сдвинув вправо? – спросил Пуаро.

Маленькая модистка кивнула.

– Да, но мы продаем и такие, которые удобнее носить, сдвинув влево, – пояснила она, – потому что есть люди, которым кажется, что в профиль они лучше выглядят справа, или те, кто привык делать пробор слева.

– Скажите, а у Карлотты был повод закрывать именно эту часть лица?

Я вспомнил, что входная дверь дома у Риджентгейт открывалась влево, следовательно, дворецкий видел входящего с этой стороны. Я вспомнил также, что у Сильвии Уилкинсон возле левого глаза есть маленькая родинка.

Взволнованный, я сообщил об этом Пуаро, и он одобрительно кивнул.

– Да, да, да! Vous avez parfaitement raison[23], Гастингс. Поэтому она и купила шляпу.

– Мсье Пуаро! – Мэри неожиданно выпрямилась. – Я надеюсь, вы... вы не думаете, что... что это сделала Карлотта? Ну, убила его. Вы ведь так не думаете? Да, она говорила о нем со злостью, но...

– Нет, я этого не думаю. Однако любопытно, что она о нем так говорила. Интересно бы узнать почему. Что он сделал – что она знала о нем?

– Не могу вам сказать... Только она его не убивала. Она... она была слишком... благородной, чтобы так поступить.

– Вы очень точно выразились, мадемуазель. Вы учитываете психологию. Согласен с вами. Это было убийство не благородное, а медицински обоснованное.

– Медицински обоснованное?

– Убийца точно знал, куда нужно ударить, чтобы поразить жизненно важный центр у основания черепа.

– Уж не врач ли он? – задумчиво сказала Мэри.

– У мисс Адамс были знакомые врачи? Я имею в виду, был ли какой-нибудь врач, с которым она дружила?

Мэри покачала головой.

– Не знаю. Если и был, то не здесь.

– Другой вопрос. Мисс Адамс носила пенсне?

– Пенсне? Никогда!

Перед моим мысленным взором возник странный образ: пахнущий карболкой врач с близорукими глазами, в очках с сильными стеклами. Бред!

– Между прочим, мисс Адамс была знакома с киноактером Брайаном Мартином?

– Да, конечно! Она мне говорила, что знает его с детства. Но мне кажется, они виделись нечасто. Так, от случая к случаю. Она говорила, что он порядком зазнался.

Взглянув на часы, Мэри вскрикнула:

– Господи, мне надо бежать! Я вам чем-нибудь помогла, мсье Пуаро?

– Безусловно. Ваша помощь понадобится мне и в будущем.

– Всегда можете на нее рассчитывать. Мы должны узнать, кто придумал этот дьявольский план.

Она быстро пожала нам руки, сверкнула неожиданной улыбкой и исчезла с характерной для нее стремительностью.

– Интересная личность, – сказал Пуаро, расплачиваясь по счету.

– Мне она понравилась, – отозвался я.

– Приятно встретить сообразительную женщину.

– Хотя и не слишком чувствительную, – добавил я. – Смерть подруги отнюдь не вывела ее из равновесия.

– Да, она не из тех, кто льет слезы, – сухо заметил Пуаро.

– Вы узнали от нее то, что хотели?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Я надеялся – очень надеялся – получить ключ к разгадке, узнать, кто такой Д., подаривший ей шкатулку. Мне это не удалось. К сожалению, Карлотта Адамс была скрытной девушкой. Она не сплетничала о друзьях и держала в тайне свои любовные похождения, если таковые у нее были. С другой стороны, человек, толкнувший ее на розыгрыш, мог быть вовсе не другом, а всего лишь знакомым, который наверняка уверил ее, что действует из «спортивного интереса», и намекнул на деньги. Он мог видеть шкатулку, которую она носила с собой, и, воспользовавшись случаем, узнать, что в ней находится.

– Но каким образом он заставил ее выпить веронал? И когда?

– Некоторое время дверь в квартиру была незаперта – помните, когда служанка выходила на почту? Хотя такое объяснение меня не удовлетворяет. Слишком многое зависело бы тогда от случая. Однако пора за работу. У нас есть еще два ключа.

– Какие?

– Первый – это телефонный звонок по номеру «Виктория». Мне кажется вполне вероятным, что Карлотта Адамс, вернувшись домой, захотела сообщить о своем успехе. С другой стороны, непонятно, где она находилась между началом одиннадцатого и полуночью. Возможно, встречалась в это время с инициатором розыгрыша. В таком случае она могла звонить просто кому-нибудь из друзей.

– А второй ключ?

– О! На него я рассчитываю больше. Письмо, Гастингс! Письмо к сестре. Я надеюсь – всего лишь надеюсь, – что в нем она черным по белому описала все, как есть. Это не значит, что она нарушила обещание молчать, – ведь сестра прочтет письмо не раньше чем через неделю, да и в другой стране.

– Если бы вы оказались правы!

– Не будем обольщаться надеждами, Гастингс. У нас есть шанс – и только. Теперь нам надо всерьез взяться за другой конец.

– Что вы подразумеваете под другим концом?

– Проверку всех, кто хоть мало-мальски заинтересован в смерти лорда Эджвера.

Я пожал плечами.

– Кроме племянника и жены...

– И человека, за которого жена собралась замуж, – добавил Пуаро.

– Вы имеете в виду герцога? Он в Париже.

– Разумеется. Но вы не можете отрицать, что он – лицо заинтересованное. Кроме того, есть еще дворецкий, слуги... У них могли быть свои счеты с хозяином. И все же я считаю, что прежде всего нам нужно еще раз переговорить с мадемуазель Сильвией Уилкинсон. Она не так уж глупа, и у нее бывают интересные идеи.

Мы снова отправились в «Савой». Окруженная коробками, горами папиросной бумаги и роскошными черными одеяниями, свисавшими со спинок всех имевшихся в комнате стульев, Сильвия серьезно и отрешенно мерила перед зеркалом очередную черную шляпку.

– О, мсье Пуаро! Пожалуйста, садитесь. Если, конечно, найдете куда. Эллис, помоги!

– Мадам, вы прелестно выглядите.

Сильвия серьезно взглянула на него.

– Я не хотела бы казаться лицемеркой, мсье Пуаро, но все-таки следует соблюдать приличия, как вы думаете? То есть я хочу сказать, что осторожность не помешает. О, кстати! Я получила дивную телеграмму от герцога.

– Из Парижа?

– Да, из Парижа. Очень сдержанную, конечно, ничего, кроме соболезнований, но между строк многое угадывается.

– Желаю счастья, мадам.

– Мсье Пуаро! – Она сжала руки, и голос ее дрогнул. Мне показалось, что я вижу ангела, дарящего нас неземным откровением. – Я много думала. Это ведь самое настоящее чудо! Все мои беды кончились. Никакой волокиты с разводом! Никаких хлопот! Мой путь свободен! Мне просто молиться хочется.

Я боялся вздохнуть. Пуаро смотрел на нее, слегка наклонив к плечу голову. Она была абсолютно серьезна.

– Значит, вы это видите в таком свете, мадам?

– Все произошло, как я хотела, – продолжала Сильвия восторженным шепотом, – сколько раз я думала: вот бы Эджвер умер! И пожалуйста – он умер. Как будто на небе меня услышали!

Пуаро прокашлялся.

– Боюсь, я воспринимаю это иначе, мадам. Вашего мужа кто-то убил.

Она кивнула.

– Ну да, конечно.

– А вам не приходило в голову задуматься над тем, кто это сделал?

Она смотрела на Пуаро во все глаза.

– Разве это имеет значение? То есть... какое это ко мне имеет отношение? Мы с герцогом сможем пожениться не позже чем через полгода.

Пуаро сдержался, но с трудом.

– Да, мадам, разумеется. Но если оставить это в стороне, вам не приходило в голову спросить себя, кто убил вашего мужа?

– Нет. – Видно было, что она искренне удивлена.

– Вас это не интересует?

– Честно говоря, не очень, – призналась она. – Думаю, что полиция разберется. Она в таких делах знает толк.

– Говорят, что да. Я, кстати, тоже собираюсь в этом разобраться.

– Вы? Как забавно!

– Почему забавно?

– Ну, не знаю...

Она перевела взгляд на спинку стула позади Пуаро, протянула руку, набросила на себя атласный жакет и повернулась к зеркалу.

– Вы ничего не имеете против? – спросил Пуаро, и глаза его засветились.

– Я? Конечно, нет, мсье Пуаро. Вы такой умный. Я вам желаю удачи.

– Мадам, мне хотелось бы услышать не только ваши пожелания. Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

– Мнение? – рассеянно переспросила Сильвия, поворачиваясь к зеркалу в профиль. – О чем?

– Кто, по-вашему, убил лорда Эджвера?

Сильвия повела плечами и взяла со стула ручное зеркало.

– Понятия не имею!

– Мадам! – оглушительно рявкнул Пуаро. – Как вы думаете, кто убил вашего мужа?

На сей раз он добился своего. Сильвия озадаченно посмотрела на него и сказала:

– Адела, наверное.

– Кто такая Адела?

Но она уже отключилась.

– Эллис, присборь-ка вот тут, на правом плече. Что, мсье Пуаро? Адела – это его дочь. Нет, Эллис, на правом плече. Теперь лучше. О, мсье Пуаро, вам пора идти? Я вам ужасно за все благодарна. Я имею в виду развод, хотя он в конце концов оказался не нужен. Я всегда буду помнить – вы были просто великолепны!

Впоследствии я видел Сильвию Уилкинсон всего дважды. Один раз – на сцене, и один раз – напротив за обеденным столом. Но, вспоминая о ней, я всегда вижу ее перед зеркалом, полностью поглощенную шляпками и платьями, и слышу, как она рассеянно бросает слова, определившие все последующие действия Пуаро. Какое упоение собой, какое блаженное самолюбование!

– Epatant[24], – с уважением произнес Пуаро, когда мы вновь очутились на Стрэнд.

Глава 12

ДОЧЬ

Дома на столе нас ждало письмо, принесенное посыльным. Пуаро вскрыл конверт с присущей ему аккуратностью, прочел и рассмеялся.

– Как это говорят... «помяни черта»? Вот, взгляните, Гастингс.

И он протянул мне листок бумаги, в углу которого значился адрес Риджентгейт, 17.

Письмо было написано характерным, очень ровным почерком, разобрать который совсем не так просто, как может на первый взгляд показаться. Я прочел:

«Дорогой сэр! Насколько мне известно, вы утром были у нас в доме вместе с инспектором. Сожалею, что не смогла побеседовать с вами. Не уделите ли вы мне несколько минут в любое удобное для вас сегодня время? Искренне ваша, Адела Марш».

– Любопытно, – заметил я. – Почему она хочет вас видеть?

– Вас удивляет, что она хочет меня видеть? Вы не слишком вежливы, друг мой.

Пуаро любит пошутить некстати, что меня, честно говоря, раздражает.

– Мы поедем к ней сейчас же, – заключил он и, любовно смахнув со шляпы воображаемую соринку, водрузил ее на голову.

Мне идея Сильвии Уилкинсон о том, что лорда Эджвера убила его дочь, показалась абсурдной. Такое мог предположить лишь совершенно безмозглый человек. Я поделился своими мыслями с Пуаро.

– Безмозглый, безмозглый... Что за этим стоит? Развивая свою мысль, Гастингс, вы бы могли, наверное, добавить, что у Сильвии Уилкинсон куриные мозги, выразив таким образом свое мнение о ее умственных способностях. Но давайте тогда рассмотрим курицу. Она существует и размножается, не правда ли? А это признак высокой природной организации. Прелестная леди Эджвер не знает ни истории, ни географии, ни, скажем, классической литературы – sans doute[25]. Если при ней произнести имя Лао-цзы, она подумает, что речь идет о чьем-то пекинесе, и вполне возможно, что Мольер в ее воображении ассоциируется с maison de couture[26]. Но как только дело доходит до выбора туалетов или удачного замужества, или устройства собственной карьеры – ей нет равных! Я не стал бы спрашивать философа о том, кто убил лорда Эджвера, потому что с точки зрения философа убийство – это путь к достижению максимальной выгоды для максимального числа людей, а поскольку конкретно определить это трудно, философы редко становятся убийцами. Но мнение «безмозглой» леди Эджвер может быть весьма ценным, поскольку она стоит на земле обеими ногами и руководствуется знанием худших сторон человеческой натуры.

– Возможно, в этом что-то есть, – согласился я.

– Nous void[27], – сказал Пуаро. – Мне тоже любопытно знать, почему мисс Марш так срочно хочет меня видеть.

– Естественное желание! – не удержался я. – Вы же сами объяснили четверть часа назад. Естественное желание увидеть неповторимое и уникальное вблизи.

– А вдруг это вы произвели на нее неизгладимое впечатление, мой друг? – спросил Пуаро, дергая за ручку звонка.

Передо мной всплыло удивленное лицо девушки, стоящей на пороге своей комнаты. Я хорошо запомнил эти горящие темные глаза на бледном лице. Их взгляд невозможно было забыть.

Нас провели наверх, в гостиную, куда через несколько минут вошла и Адела Марш.

Внутренняя напряженность, которую я ощутил в ней раньше, теперь усилилась. Эта высокая, худая, бледная девушка с лицом, на котором глаза по-прежнему горели мрачным огнем, казалась существом необыкновенным.

Она была совершенно спокойна, что, учитывая ее юность, было просто удивительным.

– Я очень благодарна вам, мсье Пуаро, за то, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, – сказала она. – Сожалею, что мы не встретились утром.

– Вы спали?

– Да. Мисс Кэррол – секретарша моего отца – настояла на этом. Она очень добра ко мне.

В ее голосе прозвучало еле уловимое, удивившее меня недовольство.

– Чем я могу быть вам полезен, мадемуазель? – спросил Пуаро.

Она минуту помедлила и затем спросила:

– За день до того, как мой отец был убит, вы приходили к нему.

– Да, мадемуазель.

– Почему? Он... посылал за вами?

Пуаро не спешил с ответом. Казалось, он колеблется. Теперь я понимаю, что он делал это намеренно, и расчет его оказался верен. Он хотел заставить ее говорить, а она, как он догадался, была нетерпелива. Ей все нужно было скорей.

– Он чего-то боялся? Почему вы молчите? Вы должны мне сказать! Я должна знать! Кого он боялся? Что он вам сказал?

Я не зря подозревал, что ее спокойствие – деланое. Она начинала нервничать, и ее руки, лежащие на коленях, заметно дрожали.

– Разговор, происходивший между лордом Эджвером и мной, был конфиденциальным, – сказал наконец Пуаро.

Она не отрывала взгляда от его лица.

– Значит, вы говорили о... чем-то, связанном с нашей семьей? Ну зачем, зачем вы мучаете меня? Почему вы ничего не говорите? Мне нужно знать... понимаете, нужно!

Пуаро вновь отрицательно покачал головой, что, разумеется, усилило ее волнение.

– Мсье Пуаро! – Она выпрямилась. – Я его дочь. Я имею право знать, чего мой отец боялся за день до смерти. Несправедливо держать меня в неведении! К тому же это несправедливо и по отношению к нему.

– Вы так сильно любили своего отца, мадемуазель? – мягко спросил Пуаро.

Она отшатнулась, будто ее ударили.

– Любила его? – прошептала она. – Любила его? Я?.. я...

Тут ее покинули остатки самообладания, и она расхохоталась, неудержимо и громко, чуть не упав со стула.

Этот истерический смех не остался незамеченным. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мисс Кэррол.

– Адела, дорогая моя, это никуда не годится, – твердо сказала она. – Успокойтесь, прошу вас. Слышите? Сейчас же прекратите.

Ее строгость и настойчивость возымели эффект. Адела начала смеяться тише, затем смолкла, вытерла глаза и снова уселась прямо.

– Простите, – тихо сказала она, – со мной такое в первый раз.

Мисс Кэррол продолжала пристально смотреть на нее.

– Не беспокойтесь, мисс Кэррол, все в порядке. Фу, как глупо...

И она вдруг улыбнулась странной, горькой улыбкой, исказившей ее лицо.

– Он спросил меня, – сказала она громко, отчетливым голосом, глядя прямо перед собой, – сильно ли я любила своего отца.

Мисс Кэррол не то кашлянула, не то вздохнула, скрывая замешательство, а Адела продолжала, пронзительно и зло:

– Интересно, что мне сейчас лучше сказать, правду или ложь? Наверное, правду. Нет, я не любила своего отца. Я его ненавидела.

– Адела, дорогая...

– К чему притворяться? Вы не испытывали к нему ненависти, потому что он не смел вас тронуть! Вы из тех немногих, с кем он считался. Вы на него работали, а он платил вам жалование. Его странности и вспышки ярости вас не касались – вы их игнорировали. Я знаю, что вы скажете – мы все должны мириться с недостатками друг друга. Вы жизнерадостны и равнодушны. Вы очень сильная женщина. Может быть, вы даже не человек. Но вы в любой момент могли уйти отсюда навсегда. А я не могла. Я его дочь.

– Послушайте, Адела, не стоит так взвинчивать себя. Отцы и дочери часто не ладят между собой. Но чем меньше об этом говорить, тем лучше, поверьте мне.

Адела повернулась к ней спиной.

– Мсье Пуаро, – сказала она, обращаясь к моему другу, – я ненавидела своего отца. Я рада, что он умер. Это означает, что я свободна. Свободна и независима. Я не считаю, что нужно разыскивать убийцу. Я допускаю, что у него были достаточно веские основания, которые его оправдывают.

Пуаро внимательно слушал.

– Руководствоваться таким принципом опасно, мадемуазель.

– А что, если кого-нибудь повесят, мой отец воскреснет?

– Нет, – сухо ответил Пуаро, – но это может спасти жизни других невинных людей.

– Не понимаю.

– Тот, кто совершает убийство, мадумуазель, почти всегда убивает снова – иногда снова и снова.

– Я вам не верю. Нормальный человек на это не способен.

– Вы считаете, что на это способен только маньяк? Ошибаетесь! Первое убийство совершается, быть может, после тяжких сомнений. Затем возникает угроза разоблачения – и второе убийство дается уже легче. Третье происходит, если у убийцы возникает хотя бы малейшее подозрение. И постепенно в нем просыпается гордость художника – ведь это metier[28], убивать. Он едва ли не получает от этого удовольствие.

Девушка спрятала лицо в ладонях.

– Ужасно. Ужасно. Я вам не верю.

– А если я скажу вам, что это уже произошло? Что для того чтобы спасти себя, убийца уже совершил второе преступление?

– Что вы говорите, мсье Пуаро? – вскрикнула мисс Кэррол. – Другое убийство? Где? Кто?

Пуаро покачал головой.

– Это была всего лишь иллюстрация. Прошу прощения.

– Теперь я понимаю. Хотя в первое мгновение я действительно подумала... Вы сделали это, чтобы я перестала говорить чушь.

– Я вижу, вы на моей стороне, мадемуазель, – сказал Пуаро с легким поклоном.

– Я против смертной казни, – вмешалась мисс Кэррол, – но во всем остальном я тоже на вашей стороне. Общество необходимо защищать.

Адела встала и поправила растрепавшиеся волосы.

– Извините, – сказала она. – Я, кажется, вела себя очень глупо. Вы по-прежнему отказываетесь сказать мне, почему мой отец приглашал вас?

– Приглашал? – изумилась мисс Кэррол.

Тут Пуаро вынужден был раскрыть карты.

– Я всего лишь размышлял, насколько наша беседа может считаться конфиденциальной. Ваш отец не приглашал меня. Я хотел увидеться с ним по просьбе клиента. Этим клиентом была леди Эджвер.

– Ах вот что!

На лице у девушки появилось странное выражение. Сначала мне показалось, что это разочарование. Потом я понял, что это облегчение.

– Меня мучили глупые мысли, – медленно произнесла она. – Я думала, мой отец считал, будто ему угрожает какая-то опасность.

– Знаете, мсье Пуаро, – сказала мисс Кэррол, – я просто похолодела, когда вы сейчас предположили, что эта женщина совершила второе убийство.

Пуаро не ответил ей. Он обратился к девушке:

– Вы считаете, что его убила леди Эджвер, мадемуазель?

Она покачала головой.

– Нет. Не могу себе этого представить. Она слишком... слишком ненастоящая.

– А я не представляю, кто еще мог это сделать, – сказала мисс Кэррол. – У таких женщин нет никаких моральных устоев.

– Это совсем необязательно была она, – возразила Адела. – Она могла прийти, поговорить с ним и уйти, а настоящий убийца, какой-нибудь сумасшедший, пробрался в дом после.

– Все убийцы – психически неполноценные, я в этом уверена, – сказала мисс Кэррол. – У них неправильно функционируют железы внутренней секреции.

В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел мужчина, который в нерешительности остановился, увидав нас.

– Извините, – сказал он. – Я не знал, что здесь кто-то есть.

Адела механически произнесла:

– Знакомьтесь, мой кузен лорд Эджвер – мсье Эркюль Пуаро. Не беспокойся, Роджер, ты нам не мешаешь.

– Правда, Дела? Как поживаете, мсье Пуаро? Ваши маленькие серые клеточки заняты разгадкой нашей семейной трагедии?

Я попытался вспомнить, где мы виделись. Это круглое, симпатичное, пустое лицо, глаза, под которыми набрякли небольшие мешки, маленькие усы, похожие на остров в середине моря.

Ну конечно! Это был спутник Карлотты Адамс в тот вечер, когда мы ужинали у Сильвии Уилкинсон.

Капитан Рональд Марш. Нынешний лорд Эджвер.

Глава 13

ПЛЕМЯННИК

Новый лорд Эджвер оказался наблюдательным человеком. От него не укрылось, что я слегка вздрогнул.

– Вот вы и вспомнили! – добродушно сказал он. – Маленький интимный ужин у тети Сильвии. По-моему, я тогда слегка перебрал и тешил себя надеждой, что этого никто не заметил.

Пуаро распрощался с Аделой Марш и мисс Кэррол.

– Я провожу вас, – сказал Рональд так же добродушно.

И он первым стал спускаться по лестнице, не переставая говорить.

– Интересная штука жизнь. Вчера тебя вышибают из дома, а сегодня ты сам делаешься в нем хозяином. Ведь мой покойный, никем не оплакиваемый дядюшка вышиб меня отсюда три года назад. Хотя вы об этом, наверное, знаете, мсье Пуаро?

– Да, мне это известно, – сдержанно ответил Пуаро.

– Естественно. Такого рода события не проходят незамеченными. Настоящие сыщики всегда о них узнают.

Он ухмыльнулся и распахнул дверь в столовую.

– Давайте выпьем по одной.

Пуаро отказался. Я тоже. Рональд налил себе, продолжая говорить.

– За убийство! – бодро провозгласил он. – В течение одной короткой ночи я из безнадежного должника превратился в богатого покупателя. Вчера я был разорен, сегодня же на меня свалилось состояние. Да здравствует тетя Сильвия!

Он осушил свой стакан и обратился к Пуаро уже иным тоном:

– Но если говорить серьезно, мсье Пуаро, что вы здесь делаете? Четыре дня тому назад тетя Сильвия трагически вопрошала: «Кто избавит меня от подлого тирана?» – и – о небо! – она от него избавлена! Надеюсь, это не ваших рук дело? Бывший великий сыщик, а ныне идеальный преступник Эркюль Пуаро!

Пуаро улыбнулся.

– Я здесь потому, что меня просила прийти мисс Марш.

– Типичный уклончивый ответ. Нет, мсье Пуаро, чем вы здесь на самом деле занимаетесь? Насколько я понимаю, вас почему-то интересует смерть моего дяди.

– Меня всегда интересует убийство, лорд Эджвер.

– Но вы его не совершали. Похвальная осторожность. Вам следует поучить осторожности тетю Сильвию. Осторожности и элементарной маскировке. Не удивляйтесь, что я называю ее тетя Сильвия. По-моему, это остроумно. Помните, как она опешила, когда я ее так назвал в тот вечер? Бедняжка, она понятия не имела, кто я.

– En verite?[29]

– Ну да! Я был изгнан за три месяца до того, как она сюда въехала.

Его лицо слегка омрачилось, но он быстро взял себя в руки и продолжал:

– Красивая женщина. Но никакой утонченности! Действует, мягко выражаясь, прямолинейно.

Пуаро пожал плечами.

– Может быть.

Рональд взглянул на него с любопытством.

– Вы, кажется, не думаете, что это сделала она. Значит, она и вас окрутила?

– Я большой поклонник красоты, – ровным голосом ответил Пуаро. – И фактов.

Последнее слово он произнес без всякого нажима.

– Фактов? – резко переспросил его собеседник.

– Вы, вероятно, не знаете, лорд Эджвер, что прошлым вечером, в то время когда ее здесь якобы видели, леди Эджвер была в гостях в Чизвике.

Рональд выругался.

– Значит, она все-таки поехала! До чего же по-женски! В шесть часов она клянется, что ни в коем случае туда не поедет, а минут этак через десять – не больше, я полагаю, – передумывает! Вот и надейся на женские клятвы, когда планируешь убийство! Они погубили не один хитроумный бандитский план. Нет, мсье Пуаро, я не изобличаю себя. Вы думаете, я не понимаю, что у вас на уме? Кто Главный Подозреваемый? Естественно, всем известная Паршивая Овца – Плохой Племянник.

Он хихикнул.

– Поберегите свои серые клеточки, мсье Пуаро, не бегайте и не расспрашивайте, был ли я поблизости от тети Сильвии, когда она божилась, что никакие в мире силы не заставят ее выйти вечером из номера. Я вам сам скажу: был! Поэтому сразу задайте себе вопрос: уж не гадкий ли племянник побывал здесь вчера вечером в златокудром парике и парижской шляпке?

И он удовлетворенно оглядел нас обоих. Пуаро слушал его очень внимательно, склонив, по обыкновению, голову набок. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

– У меня был повод – спорить не стану. Более того, я собираюсь сделать вам подарок в виде сообщения громадной важности. Я приходил к дяде вчера утром. Зачем? Просить денег. Да, ешьте на здоровье, просить денег! И ушел ни с чем. А сегодня утром все газеты сообщили о смерти лорда Эджвера. Кстати, хорошее название для книги – Смерть лорда Эджвера.

Он выжидательно посмотрел на моего друга, но тот по-прежнему молчал.

– Ей-богу, мсье Пуаро, ваше внимание мне льстит. Капитан Гастингс сидит с таким видом, будто перед ним призрак. Расслабьтесь, мой дорогой. Сейчас я разряжу обстановку. Итак, на чем мы остановились? На Плохом Племяннике, который пытается очернить Тетю, Жену Дяди. Племянник, прославившийся в свое время исполнением женских ролей, достигает вершины сценического перевоплощения. Сообщив дворецкому нежным, девическим голоском, что он леди Эджвер, племянник мелкими шажками семенит в библиотеку. Все довольны, никаких подозрений «Сильвия», – восклицает любящий дядя. «Джордж», – пищу я, бросаюсь ему на шею и аккуратно протыкаю ее перочинным ножом. Остальные детали – чисто медицинского свойства, их можно опустить. Псевдодама удаляется домой и крепко засыпает после хлопотливого, полного трудов дня.

Он встал, смеясь налил себе еще виски с содовой и медленно вернулся на свое место.

– Убедительно, да? Но тут-то мы и подходим к сути. Какое разочарование! Как неприятно сознавать, что вам морочили голову! Потому что теперь, мсье Пуаро, пора поговорить об алиби.

И он осушил стакан.

– Я питаю слабость к алиби, – признался он. – Всякий раз, когда читаю детективный роман, я жду, когда герои начнут выкладывать свои алиби. У меня оно – лучше не бывает. Тройной еврейской пробы. Проще говоря, мистер, миссис и мисс Дортхаймер. Очень богаты и очень любят музыку. В Ковент-Гардене у них своя ложа. И в эту ложу они приглашают потенциальных женихов. Я, мсье Пуаро, – потенциальный жених, и не худший из тех, кто согласился бы их осчастливить. Нравится ли мне опера? Честно говоря, нет. Но мне очень нравится обед, которым кормят до театра на Гроувнер-сквер, и ужин, который следует после. Оба бывают превосходны. И пусть мне приходится танцевать с Рахилью Дортхаймер, пусть у меня потом два дня ноет рука! Так-то вот, мсье Пуаро. Когда дядюшка истекал кровью, я, сидя в ложе, нашептывал любезности в отягощенное бриллиантами ушко черноволосой Рахили, и ее длинный еврейский нос сентиментально вздрагивал. Благодаря чему я сейчас могу быть с вами совершенно откровенным.

Он откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, вам не было скучно. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

– Поверьте, лорд Эджвер, мне скучно не было, – ответил Пуаро. – И раз вы так добры, то ответьте, пожалуйста, на один маленький вопрос.

– С удовольствием.

– Давно ли вы знакомы с мисс Карлоттой Адамс?

Чего-чего, а этого молодой человек явно не ожидал. Выражение его лица резко изменилось.

– Зачем вам это нужно знать? Какое это имеет отношение к тому, о чем мы с вами говорили?

– Мне просто любопытно. Что касается остального, то вы так подробно обо всем рассказали, что у меня нет необходимости задавать вам вопросы.

Рональд пристально посмотрел на него, словно дружелюбие Пуаро было ему не по вкусу и он предпочел бы, чтоб тот был более подозрительным.

– С Карлоттой Адамс? Сейчас скажу. Около года. Или немного больше. Я познакомился с ней в прошлом году, когда она выступала здесь в первый раз.

– Вы хорошо ее знали?

– Неплохо. Карлотта не из тех, кого можно так уж хорошо знать. Она довольно скрытная.

– Но она вам нравилась?

Рональд недоуменно взглянул на него.

– Почему вас это интересует? Потому что вы нас тогда видели вместе? Да, она мне очень нравится. Она не злая, умеет внимательно слушать, когда говорит мужчина, так что он даже начинает чувствовать себя человеком!

Пуаро кивнул.

– Понимаю. Значит, вы будете огорчены.

– Огорчен? Чем?

– Известием о ее смерти.

– Что? – Рональд вскочил на ноги. – Карлотта умерла?

У него был совершенно ошеломленный вид.

– Вы шутите, мсье Пуаро. Когда мы в последний раз виделись, она была абсолютно здорова.

– Когда это было? – спросил Пуаро.

– Позавчера, кажется. Точно не помню.

– Tout de meme[30], она умерла.

– Наверное, это был несчастный случай? Какой? Автомобильная катастрофа?

Пуаро поглядел в потолок.

– Нет. Она выпила слишком большую дозу веронала.

– О-о! Понятно... Бедная... Какой кошмар.

– N'est-ce pas?[31]

– Ужасно жаль. И у нее так все хорошо складывалось! Она собиралась забрать к себе сестру из Америки. Черт! Не могу выразить, до чего мне ее жалко!

– Да, – сказал Пуаро. – Жаль умирать, когда ты молод, когда не хочешь умирать, когда перед тобой вся жизнь и у тебя есть все, ради чего стоит жить.

Рональд посмотрел на него с удивлением.

– Боюсь, что я вас не совсем понимаю, мсье Пуаро.

– Не понимаете?

Пуаро встал и протянул ему на прощание руку.

– Я всего лишь выразил свои мысли – возможно, чересчур эмоционально. Потому что мне тяжело видеть, как юность лишают права на жизнь. Я принимаю это близко к сердцу, лорд Эджвер. Всего хорошего.

– М-м... э-э... до свиданья, – озадаченно протянул Рональд.

Открывая дверь, я чуть не столкнулся с мисс Кэррол.

– Ах! Мсье Пуаро, мне сообщили, что вы еще не ушли. Я хотела бы сказать вам два слова. Может быть, пройдем ко мне в комнату? Я насчет Аделы, – продолжила она, когда мы очутились в ее святилище и она плотно затворила дверь.

– Да, мадемуазель?

– Она наговорила вам много чепухи. Да-да, не спорьте со мной, чепухи! Я это называю именно так, и я права. Она не в себе!

– Конечно, она перевозбуждена, – примирительно сказал Пуаро.

– Но... по правде говоря... у нее было не слишком счастливое детство. Об этом нужно сказать откровенно. Лорд Эджвер был... своеобразным человеком, мсье Пуаро. Таким людям нельзя доверять воспитание детей. Если называть вещи своими именами, то Адела его смертельно боялась.

Пуаро кивнул.

– Вы меня ничуть не удивили, мадемуазель.

– Он был своеобразным человеком. Он... как бы это поточнее выразиться... ему нравилось, когда его боялись. Он получал от этого какое-то мрачное удовольствие.

– Понимаю.

– Он был очень начитан и умен. Но что-то в нем было... на меня это не распространялось, но все равно... И то, что от него ушла жена – я имею в виду его вторую жену, – мне кажется вполне закономерным. При том, что она мне не нравится. Я об этой женщине очень низкого мнения. Кстати, выйдя за лорда Эджвера, она получила все, на что могла рассчитывать, и даже больше. Потом она от него ушла, и все это, как говорится, пережили. Но Адела не могла от него уйти! А он то забывал о ее существовании, то вдруг вспоминал, и тогда... Мне иногда казалось... не знаю, должна ли я это говорить...

– Должны, должны, мадемуазель...

– В общем, мне иногда казалось, что он мстил ей за мать – его первую жену. Насколько я знаю, она была тихой, слабой женщиной. Мне ее всегда было жаль. Я бы не стала ничего этого вам рассказывать, мсье Пуаро, если бы не выходка Аделы и ее слова о том, что она ненавидела отца, – согласитесь, это может показаться странным тому, кто не знает, как обстоит дело.

– Благодарю вас, мадемуазель. Мне думается, что такому мужчине, как лорд Эджвер, вообще не нужно было заводить семью.

– Конечно!

– А он не собирался жениться в третий раз?

– Как он мог? Его жена жива.

– Дав свободу ей, он становился свободным сам.

– По-моему, с него было достаточно первых двух жен, – сухо сказала мисс Кэррол.

– Значит, он никогда не думал о третьем браке? Вы уверены, что у него никого не было на примете, мадумуазель? Подумайте...

Мисс Кэррол вспыхнула.

– Не понимаю, почему вас так это интересует. Разумеется, у него никого не было!

Глава 14

ПЯТЬ ВОПРОСОВ

– Почему вы спрашивали мисс Кэррол, не собирался ли лорд Эджвер жениться в третий раз? – спросил я не без любопытства, когда мы ехали домой.

– В какой-то момент, мой друг, такое предположение показалось мне вполне вероятным.

– Почему?

– Я не знаю, чем объяснить volte-face[32] убеждений лорда Эджвера относительно развода. Что-то здесь нечисто, друг мой.

– Да, – сказал я, – вы наверняка правы.

– Смотрите, Гастингс. Лорд Эджвер подтвердил все, что сообщила нам его жена. Она действительно посылала к нему всевозможных адвокатов, но он был непоколебим. А потом вдруг согласился!

– Или говорит, что согласился, – напомнил ему я.

– Совершенно верно, Гастингс! Вы очень точно заметили. Или говорит, что согласился. У нас нет доказательств, что он написал то письмо. Допустим, мсье лжет. По неизвестной пока причине вводит нас в заблуждение. Но если представить, что он его написал, то тогда напрашивается вывод, что у него появилась причина это сделать. А каким здесь может быть простейший вывод? Конечно, тот, что он встретил женщину, на которой захотел жениться. Возможно, в этом кроется причина его неожиданного согласия. Так что мисс Кэррол я спрашивал неспроста.

– Мисс Кэррол отвергла эту идею категорически, – сказал я.

– Да. Мисс Кэррол... – задумчиво проговорил Пуаро.

– Что вы хотите сказать? – раздраженно спросил я.

Пуаро считает, что сомнение лучше и понятнее всего выражает новая интонация.

– Какая у нее могла быть причина лгать нам?

– Aucune, aucune[33]. Но, знаете, по-моему, ей нельзя особенно доверять.

– Вы думаете, она лжет? Но почему? Мне кажется, она человек прямой.

– В том-то и дело. Иногда трудно бывает отличить заведомую ложь от заведомой неточности.

– Что вы имеете в виду?

– Обмануть намеренно – это одно. Но быть настолько уверенной в правоте своих идей и фактов, что не замечать деталей, – это, мой друг, черта очень честных людей. Заметьте, что однажды она уже солгала нам, сказав, что видела лицо Сильвии Уилкинсон, хотя она никак не могла его видеть! А объясняется это просто. Она смотрит вниз и видит в холле Сильвию Уилкинсон. Ей и в голову не приходит, что она может обознаться. Она знает, что это Сильвия Уилкинсон. Она говорит, что отчетливо видела ее лицо, потому что уверена в своей правоте, а следовательно, детали значения не имеют. Мы указываем ей, что она не могла видеть лица пришедшей женщины. В самом деле? А какое имеет значение, видела она ее лицо или нет, – ведь это была Сильвия Уилкинсон! И так с любым другим вопросом. Она знает. И отвечает, исходя из своего знания, а не из логики действительных фактов. К уверенному свидетелю нужно всегда относиться с подозрением, друг мой. Гораздо лучше полагаться на свидетеля, который не помнит точно, не уверен, роется в памяти: ага! вот как это было...

– Пуаро! – взмолился я. – Вы опрокидываете все мои представления о свидетелях.

– Она высмеяла мою идею о том, что лорд Эджвер вновь собирался жениться, только потому, что ей это никогда не приходило в голову. Она даже не дала себе труда вспомнить, было ли хоть что-нибудь, что могло бы указать на такую возможность. К сожалению, от нее мы ничего нового не узнали.

– Она нимало не смутилась, когда вы сказали ей, что она не могла видеть лица Сильвии Уилкинсон, – вспомнил я.

– Вот именно! Поэтому я и решил, что она не лжет, а заблуждается искренне. Я пока не вижу повода для намеренной лжи... если только... да, это идея!

– Какая? – нетерпеливо спросил я.

Но Пуаро лишь покачал головой.

– Мне только сейчас пришло в голову... Но нет, это слишком неправдоподобно.

И он замолчал.

– По-моему, мисс Кэррол очень привязана к девушке.

– Да. Она очень решительно вмешалась в наш разговор. Кстати, Гастингс, как вам понравилась достопочтенная мисс Адела Марш?

– Мне жаль ее, по-настоящему жаль.

– У вас доброе сердце, Гастингс, оно всегда готово посочувствовать грустным красавицам.

– А какое у вас впечатление?

– Конечно, она несчастна, – согласился Пуаро.

– Надеюсь, вы понимаете, – взволнованно сказал я, – насколько бессмысленно предположение Сильвии Уилкинсон о том, что она... имеет отношение к убийству.

– Ее алиби наверняка безупречно. Хотя Джепп мне еще не сообщил, какое оно.

– Пуаро, неужели вы хотите сказать, что вам недостаточно было увидеть ее и поговорить с ней? Вам еще нужно алиби?

– Eh bien, мой друг, а что мы вынесли из встречи с ней? Мы предполагаем, что ей нелегко жилось, она призналась, что ненавидела отца и что радуется его смерти, ее чрезвычайно волнует тот факт, что мы виделись с ее отцом за день до смерти, – и после этого вы говорите, что она не нуждается в алиби?

– Да сама ее откровенность доказывает, что она невиновна! – стоял на своем я.

– Откровенность, видимо, характерная черта всей семьи, – усмехнулся Пуаро. – С какой помпой открыл нам свои карты новый лорд Эджвер!

– Да уж, – улыбнулся и я. – Он нашел оригинальный способ.

– Как это у вас говорится – на ходу подошвы рвет?

– Подметки, – исправил я. – У нас, наверное, был глупый вид.

– Вот еще! Вы, может быть, и выглядели глупо, но я нет. Напротив, друг мой, я полностью контролировал происходящее, и мне удалось застать его врасплох.

– Вы так думаете? – ехидно спросил я, поскольку считал, что ничего подобного не случилось.

– Уверен! Я слушаю, слушаю, а потом задаю вопрос о совершенно постороннем предмете – и куда девается апломб храброго мсье? Вы не наблюдательны, Гастингс.

– Мне показалось, что известие о смерти Карлотты Адамс вызвало у него неподдельный ужас.

– Как знать... может быть, и неподдельный.

– Интересно, почему он рассказывал о событиях того вечера с таким цинизмом? Считал, что это остроумно?

– Возможно. У вас, англичан, вообще своеобразные представления о юморе. Но не исключено, что он делал это намеренно. Если факты скрывать, они вызовут удвоенное подозрение. Если о них громогласно сообщить, то им могут придать меньшее значение, чем они того заслуживают.

– Например, его ссора с дядей?

– Совершенно верно. Он знает, что о ней рано или поздно станет известно, и сам спешит оповестить нас о ней.

– Он не так глуп, как кажется.

– Он совсем неглуп! И когда дает себе труд раскинуть мозгами, они у него отлично работают. Он понимает, в каком очутился положении, и, как я уже сказал, спешит выложить свои карты. Вы играете в бридж, Гастингс. Скажите, в каком случае так поступают?

– Вы сами играете в бридж, – усмехнулся я, – и знаете, что игрок поступает так, когда все взятки его и он хочет сэкономить время и скорей перейти к следующей раздаче.

– Совершенно верно, друг мой. Но есть и другой случай, я несколько раз сталкивался с ним, особенно когда играл с дамами. Представьте себе, что дама открывает карты, говорит «все остальные мои», собирает карты и начинает снова сдавать. Возможно даже, что остальные игроки не увидят в этом никакого подвоха, особенно если они не слишком опытны. Чтобы разобраться, в чем подвох, нужно подумать, и не исключено, что посреди следующей раздачи кто-то из игроков сообразит: «Да, но ей обязательно пришлось бы убить четвертую бубну своего партнера, а значит, зайти с маленькой трефы. И в таком случае взятку сыграла бы моя девятка!»

– Значит, вы думаете...

– Я думаю, Гастингс, что чрезмерная бравада подозрительна. И еще я думаю, что нам пора ужинать. Une petite omelette, n'estce pas?[34] А потом, часов в девять, мы нанесем еще один визит.

– Куда?

– Сначала – ужин, Гастингс. И пока нам не подадут кофе, мы даже думать не будем об этом деле. Когда человек ест, мозг должен служить желудку.

И Пуаро сдержал свое слово. Мы отправились в маленький ресторанчик в Сохо, где его хорошо знали, и превосходно отужинали омлетом, камбалой, цыпленком и ромовой бабой, к которой Пуаро питал особую слабость.

Когда мы приступили к кофе, Пуаро дружески улыбнулся мне.

– Дорогой Гастингс, – сказал он. – Я завишу от вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Признаюсь, его неожиданные слова смутили и обрадовали меня. Он никогда не говорил мне ничего подобного прежде. Иногда, в глубине души, я чувствовал себя уязвленным, потому что он делал все, чтобы поставить под сомнение мои умственные способности.

И хотя я был далек от мысли, что его собственные способности начали потихоньку угасать, мне вдруг пришло в голову, что моя помощь действительно нужна ему больше, чем ему казалось раньше.

– Да, – мечтательно продолжал он, – вы сами не сознаете, как это получается, но вы все чаще и чаще подсказываете мне правильный путь.

Я боялся верить своим ушам.

– Ну что вы, Пуаро, – пробормотал я. – Мне очень лестно... Вероятно, я так или иначе научился чему-то от вас...

Он отрицательно покачал головой.

– Mais non, се n'est pas ca[35]. Вы ничему не научились.

– Как? – изумленно спросил я.

– Не удивляйтесь. Все правильно. Никто ни у кого не должен учиться. Каждый человек должен развивать до предела свои возможности, а не копировать кого-то другого. Я не хочу, чтобы вы стали ухудшенным Пуаро. Я хочу, чтобы вы были непревзойденным Гастингсом! Впрочем, вы и есть непревзойденный Гастингс. Вы классически, совершенно нормальны.

– Нормален? Надеюсь, что да, – сказал я.

– Нет-нет, я о другом. Вы изумительно уравновешенны. Вы – само здравомыслие. Понимаете, что это для меня значит? Когда преступник замышляет преступление, он непременно хочет обмануть. Кого же? Некоего нормального человека, образ которого имеется у него в голове. Возможно, такого существа вовсе нет в природе, и это математическая абстракция. Но вы приближаетесь к ней настолько близко, насколько это возможно. Бывают моменты, когда на вас нисходит вдохновение, когда вы поднимаетесь выше нормального уровня, моменты – надеюсь, вы поймете меня правильно, – когда вы спускаетесь в самые таинственные глубины глупости, но в целом вы поразительно нормальны. В чем здесь моя выгода? Да в том, что в ваших мыслях я, как в зеркале, вижу то, во что преступник хочет заставить меня поверить. Это невероятно помогает мне и дает интереснейшие идеи.

Не могу сказать, чтобы я хорошо его понял. Мне показалось, что в его словах было мало лестного. Но, как бы то ни было, он поспешил рассеять мои сомнения.

– Я неудачно выразился, – быстро добавил он. – Вы обладаете способностью понимать ход мысли преступника, чего мне не дано. Вы показываете мне, какой реакции ждет от меня преступник. Такая проницательность – редкий дар.

– Проницательность... – задумался я, – да, пожалуй, проницательность мне свойственна.

Я взглянул на него через стол. Он курил одну из своих тонких сигарет и смотрел на меня чуть ли не с обожанием.

– Милый Гастингс, – улыбнулся он. – Я вами восхищаюсь.

Я был польщен, но сконфужен и решил поскорее перевести разговор на другую тему.

– Итак, – деловито сказал я, – вернемся к нашему делу.

– Согласен. – Пуаро откинул назад голову и, прищурив глаза, выпустил сигаретный дым.

– Je me pose des questions[36], – сказал он.

– Да? – с готовностью подхватил я.

– Вы, без сомнения, тоже?

– Конечно, – ответил я и, так же как и он, прищурившись и откинув голову, спросил: – Кто убил лорда Эджвера?

Пуаро немедленно открыл глаза, выпрямился и энергично затряс головой.

– Нет-нет. Ничего подобного. Разве это вопрос? Вы же не читатель детективного романа, который подозревает по очереди всех героев, без разбора. Правда, однажды я и сам вынужден был так поступить.

Но это был особый случай. Я вам о нем как-нибудь расскажу, потому что горжусь им. На чем мы остановились?

– На вопросах, которые вы себе задаете, – сухо отозвался я.

Меня так и подмывало сказать, что я необходим Пуаро исключительно как слушатель, перед которым он может хвастать, но я сдержался. Если ему захотелось порассуждать, пусть.

– Очевидно, пришла пора их выслушать, – сказал я.

Этой фразы было достаточно для его тщеславия. Он вновь откинулся на спинку кресла и с удовольствием начал:

– Первый вопрос мы уже обсуждали. Почему лорд Эджвер изменил свои взгляды на развод? По этому поводу у меня возникло несколько идей. Одну из них вы знаете.

Второй вопрос, который я себе задаю – Что случилось с тем письмом? Кто был заинтересован в том, чтобы лорд Эджвер и его жена оставались формально связанными друг с другом?

Третий – Что означало выражение его лица, которое вы заметили, обернувшись вчера утром при выходе из библиотеки? У вас есть на это ответ, Гастингс?

Я покачал головой.

– Нет, я в полном недоумении.

– Вы уверены, что вам не померещилось? Иногда, Гастингс, ваше воображение бывает un peu vif[37].

– Нет-нет, – энергично возразил я. – Я уверен, что не ошибся.

– Bien[38]. В таком случае этот факт требует объяснения. А четвертый мой вопрос касается пенсне. Ни Сильвия Уилкинсон, ни Карлотта Адамс не носили очки. Что тогда эти очки делали в сумочке мисс Адамс?

И, наконец, пятый вопрос. Кому и зачем понадобилось звонить в Чизвик Сильвии Уилкинсон?

Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre[39] успокоилось бы.

– Есть еще и другие вопросы, – сказал я.

– Какие именно?

– Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой Д., подаривший ей шкатулку?

– Это слишком очевидные вопросы, – заявил Пуаро. – Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, Гастингс, – психологического порядка. Маленькие серые клеточки...

– Пуаро, – в отчаянии прервал его я, – вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?

Пуаро взглянул на часы.

– Вы правы, – сказал он. – Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.

Он вышел и через несколько минут вернулся.

– Пойдемте, – сказал он. – Все в порядке.

– Куда мы направляемся? – спросил я.

– В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.

Глава 15

СЭР МОНТЕГЮ КОРНЕР

Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.

– Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.

– Мсье Эркюль Пуаро, – объявил дворецкий.

Эта была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.

– Счастлив познакомиться с вами, мсье Пуаро.

Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста – около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.

– Позвольте представить вам мистера и миссис Уилдберн.

– Мы уже знакомы, – сказала миссис Уилдберн, одарив нас улыбкой.

– И мистера Росса.

Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух с симпатичным лицом и светлыми волосами.

– Я помешал вашей игре. Миллион извинений, – сказал Пуаро.

– Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мсье Пуаро?

Пуаро отказался от кофе, но, когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.

Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.

Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах, о современной музыке и о теории Эйнштейна.

Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.

– Прошу прощения, сэр Монтегю, – начал Пуаро, – но я не смею больше злоупотреблять вашей добротой. Мне пора объяснить, почему я решился вас потревожить.

Сэр Монтегю помахал рукой, напоминавшей птичью лапку.

– Не стоит торопиться. Время бесконечно.

– Я всегда думаю об этом, бывая в вашем доме, – вздохнула миссис Уилдберн. – Здесь так прекрасно!

– Я бы за миллион фунтов не согласился жить в Лондоне, – сказал сэр Монтегю. – Тут нас окружает почти забытая атмосфера старины и покоя, которой всем так не хватает сегодня.

Мне вдруг пришло в голову, что, если кто-нибудь действительно предложит сэру Монтегю миллион фунтов, атмосфера старины и покоя может потерять для него свою привлекательность, но дальше свою еретическую мысль я развить не посмел.

– В конце концов, что такое деньги? – с тихим презрением спросила миссис Уилдберн.

– Да... – сказал мистер Уилдберн и, опустив руку в карман брюк, рассеянно забренчал монетами.

– Арчи! – с упреком сказала миссис Уилдберн.

– Пардон, – сказал мистер Уилдберн, и бренчание прекратилось.

– Боюсь, что в такой атмосфере непростительно говорить о преступлении, – извиняющимся голосом сказал Пуаро.

– Отчего же, – милостиво помахал ему сэр Монтегю, – преступление может быть художественно безупречным. Сыщик может быть художником. Я, разумеется, не имею в виду полицию. Сегодня ко мне приходил полицейский инспектор. Странный человек. Например, он никогда прежде не слыхал о Бенвенуто Челлини.

– Он, наверное, приходил из-за Сильвии Уилкинсон? – с нескрываемым любопытством спросила миссис Уилдберн.

– Мисс Уилкинсон очень повезло, что она находилась в вашем доме прошлым вечером, – заметил Пуаро.

– Кажется, да, – отозвался сэр Монтегю. – Я пригласил ее, поскольку знал, что она хороша собой и талантлива, и в надежде, что смогу помочь ей советом. Она собирается возглавить собственное дело. Но, похоже, я помог ей в чем-то совершенно ином.

– Сильвия всегда была удачливой, – сказала миссис Уилдберн. – Она так хотела отделаться от Эджвера, и пожалуйста, нашелся кто-то, избавивший ее от хлопот. Теперь она выйдет за молодого герцога Мертонского. Все только об этом и говорят. Его мать в ужасе.

– На меня мисс Уилкинсон произвела благоприятное впечатление, – сказал сэр Монтегю, – она сделала несколько чрезвычайно тонких замечаний о греческом искусстве.

Подавив улыбку, я представил себе, как Сильвия говорит «да», «нет» и «удивительно» хрипловатым, чарующим голосом. Сэр Монтегю принадлежал к мужчинам, полагающим, что женщина умна, если она внимательно слушает их замечания.

– Эджвер был, мягко выражаясь, оригиналом, – сказал мистер Уилдберн. – У него наверняка были враги.

– Мсье Пуаро, – вмешалась миссис Уилдберн, – правда, что его ударили перочинным ножом прямо в основание мозга?

– Совершеннейшая правда, мадам. Убийца был аккуратен и точен, я бы сказал, научно точен.

– В вашем голосе слышится удовлетворение художника, – заметил сэр Монтегю.

– А теперь, – сказал Пуаро, – позвольте мне перейти к сути моего визита. Когда леди Эджвер сидела за обеденным столом, ее позвали к телефону. Меня очень интересует все связанное с этим телефонным звонком. Вы позволите мне задать несколько вопросов вашим слугам?

– Разумеется! Пожалуйста, Росс, нажмите вон ту кнопку.

Через несколько минут в комнату вошел пожилой высокий, похожий на священника дворецкий. Сэр Монтегю ввел его в курс дела, и дворецкий с выражением почтительного внимания повернулся к Пуаро.

– Кто снял трубку, когда раздался звонок? – начал Пуаро.

– Я, сэр. Телефон стоит в коридоре, ведущем в холл.

– Звонивший попросил позвать леди Эджвер или мисс Сильвию Уилкинсон?

– Леди Эджвер, сэр.

– Что было дословно сказано?

Дворецкий на секунду задумался.

– Насколько я помню, сэр, я сказал «алло», и голос спросил меня: «Это «Чизвик» 43434?» Я ответил: «Да». Тогда меня попросили не класть трубку, и уже другой голос спросил: «Это «Чизвик» 43434?» Когда я ответил утвердительно, голос спросил: «Леди Эджвер сейчас здесь?» Я ответил: «Да, здесь». Тогда голос произнес: «Мне хотелось бы поговорить с ней, если возможно». Я вернулся в столовую и передал эту просьбу леди Эджвер. Леди Эджвер встала, и я провел ее к телефону.

– А потом?

– Леди Эджвер взяла трубку и сказала: «Алло, кто говорит?» Затем она сказала: «Да, это я, леди Эджвер». Я повернулся, чтобы уйти, но тут леди Эджвер окликнула меня и сказала, что на другом конце повесили трубку. Она услышала смех и короткие гудки. Леди Эджвер спросила, известно ли мне, кто звонил. Я ответил, что нет. Это все, сэр.

Пуаро нахмурился.

– Вы на самом деле полагаете, мсье Пуаро, что этот звонок как-то связан с убийством? – спросила миссис Уилдберн.

– Затрудняюсь ответить, мадам. Но это странное происшествие.

– Некоторые люди развлекаются такими звонками, я сама была их жертвой.

– C'est toujours possible, Madame[40].

Он снова обратился к дворецкому:

– Кто звонил – мужчина или женщина?

– По-моему, дама, сэр.

– Какой у нее был голос – высокий или низкий?

– Низкий, сэр. И отчетливый. – Он помедлил. – Возможно, я ошибаюсь, сэр, но мне показалось, что это была иностранка. Очень уж она напирала на «р».

– Но в таком случае это мог быть и шотландский акцент, Дональд, – с улыбкой сказала Россу миссис Уилдберн.

Росс засмеялся.

– Невиновен! – заявил он. – Я сидел за столом.

Пуаро в последний раз попытал счастья с дворецким:

– Вы могли бы узнать этот голос, если бы услышали его снова?

Дворецкий задумался.

– Не знаю, сэр. Может быть, да. Думаю, что да.

– Благодарю вас, друг мой.

– Благодарю вас, сэр.

Он поклонился и вышел из комнаты. Архиепископ, а не дворецкий, восхищенно подумал я.

Сэр Монтегю, вжившийся в роль старомодно учтивого хозяина, принялся уговаривать нас остаться и сыграть в бридж. Я почтительно отказался – ставки были для меня слишком высоки. Молодой Росс тоже вздохнул с облегчением, когда его место за столом занял Пуаро. Мы с Россом ограничились наблюдением за игрой остальных. Партия завершилась крупными выигрышами Пуаро и сэра Монтегю.

После этого мы поблагодарили хозяина и откланялись. Росс вышел вместе с нами.

– Странный старичок, – сказал Пуаро, когда мы шли по парку.

Ночь была теплой, поэтому мы решили идти пешком, пока не поймаем такси, и не стали вызывать его по телефону.

– Да, странный старичок, – повторил Пуаро.

– Очень богатый старичок, – с чувством сказал Росс.

– Судя по всему, да.

– Я ему почему-то нравлюсь, – заметил Росс. – Надеюсь, он не скоро во мне разочаруется. Сами понимаете, что значит поддержка такого человека.

– Вы актер, мистер Росс?

Росс погрустнел от нашей неосведомленности и ответил утвердительно, прибавив невзначай, что получил недавно прекрасные отзывы на игру в какой-то мрачной русской пьесе.

Когда Пуаро и я, как могли, успокоили его, Пуаро спросил невинным голосом:

– Вы, кажется, были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет. Я прочел о ее смерти в сегодняшней газете. Перебрала наркотиков, или что-то вроде того... Никогда не понимал этого пристрастия!

– Да, печальная история. А ведь она была очень умна!

– Наверное.

Как истинный актер, он интересовался только собой и своей карьерой.

– Вы бывали на ее представлениях? – спросил я.

– Нет. Такого рода вещи не в моем вкусе. Сегодня все от них без ума, но я уверен, что это ненадолго.

– А вот и такси! – воскликнул Пуаро и махнул тростью.

– Я, пожалуй, дойду до метро, – сказал Росс. – От Хаммерсмит до моего дома прямая линия.

И он вдруг нервно засмеялся.

– Интересный вчера получился ужин!

– Да?

– Нас, оказывается, было тринадцать человек. Кто-то в последнюю минуту не смог прийти. Это обнаружилось, только когда мы уходили.

– А кто встал из-за стола первым? – спросил я.

Он снова издал нервный смешок.

– Я.

Глава 16

ОБМЕН МНЕНИЯМИ

Вернувшись домой, мы обнаружили там Джеппа.

– Решил напоследок заглянуть к вам, мсье Пуаро, – жизнерадостно сказал он.

– Отличная идея, мой добрый друг, как дела?

– По чести говоря, плоховато, – сразу сник Джепп. – Может, вы мне поможете?

– У меня есть одна-две идеи, которыми я готов с вами поделиться.

– Вы и ваши идеи, Пуаро! Чудной вы все-таки человек. Не подумайте только, что я не хочу их выслушать. У вас под куполом кое-что есть!

На этот, с позволения сказать, комплимент Пуаро реагировал довольно сухо.

– Меня прежде всего интересуют идеи насчет раздвоения ее светлости, если они у вас есть. Что скажете, мсье Пуаро? Кто двойник?

– Именно об этом я и хочу с вами поговорить.

И Пуаро спросил Джеппа, слыхал ли он о Карлотте Адамс.

– Что-то слышал, но точно не помню.

Пуаро объяснил.

– Ах эта! Актриса! Но почему вы взялись за нее?

Пуаро рассказал о шагах, предпринятых нами, и о заключении, к которому мы пришли.

– Чтоб мне провалиться! Похоже, вы правы. Платье, шляпа, перчатки и светлый парик... Да, так оно и было. Ну, Пуаро, вы даете! Чистая работа! Хотя я не вижу доказательств, что ее убрали. По-моему, тут вы перебарщиваете. Тут я с вами не согласен. Это уже из области фантастики. У меня опыта больше, чем у вас, и я не верю, что всем этим из-за кулис управляет какой-то злодей. К его светлости приходила Карлотта Адамс – я согласен, но насчет ее смерти у меня две своих идеи. Она к нему приходила сама по себе – скорее всего шантажировать, ведь она намекала, что вот-вот разживется деньгами. Они поискрили в контактах. Он уперся, она уперлась, и она его прикончила, а когда вернулась домой, то тут до нее дошло, что случилось. Она не собиралась его убивать. И я считаю, что она выпила веронал осознанно, для нее это был самый легкий выход.

– Вы считаете, что этим можно объяснить все случившееся?

– Ну, конечно, много фактов мы еще не знаем, но это неплохая рабочая гипотеза. А вторая идея – это то, что розыгрыш и убийство между собой не связаны. Произошло хотя и удивительное, но совпадение.

Я знал, что Пуаро с ним не согласен, но он только сказал уклончиво:

– Mais oui, c'est possible[41].

– Или вот еще что: розыгрыш планировался безобидный, но кто-то узнал о нем и решил приспособить к своим планам. Тоже неплохая идея.

Он помолчал и добавил:

– Но мне лично больше нравится идея номер один. А что связывало его светлость с этой актрисой, мы разберемся.

Пуаро рассказал ему о письме, которое горничная отослала в Америку, и Джепп согласился, что из него много можно будет узнать.

– Я сейчас же этим займусь, – пообещал он, сделав запись в блокноте. – Я так держусь за идею, что убила она, потому что не могу больше никого найти, – объяснил он, кладя блокнот в карман. – Вот капитан Марш, теперешняя его светлость. У него повод – лучше не надо! К тому же плохая репутация. Еле-еле сводит концы с концами, а по натуре транжир. Но самое главное, вчера утром он поругался с дядей, о чем, кстати, сам мне и рассказал, даже обидно. Он вполне подошел бы. Но у него на вчерашний вечер алиби. Ходил в Оперу с Дортхаймерами. Богатые евреи. Гроувнер-сквер. Я проверял. Он у них обедал, потом они поехали в театр, потом ужинали в ресторане.

– А мадемуазель?

– Вы имеете в виду дочь? Ее тоже не было дома. Она обедала с людьми по фамилии Картью-Вест. Они возили ее в Оперу, а после проводили домой. Вернулась без четверти двенадцать. Так что она тоже отпадает. Есть еще дворецкий. Чем-то он мне не нравится. Уж больно смазлив. Что-то в нем есть подозрительное. И к лорду Эджверу на службу попал непонятно как. Я его сейчас проверяю. Но повода для убийства не вижу.

– Никаких новых фактов?

– Есть несколько. Трудно сказать, важные они или нет. Например, пропал ключ лорда Эджвера.

– Ключ от входной двери?

– Да.

– Это действительно интересно.

– Как я уже сказал, это может значить очень много, а может не значить ничего. Но еще интереснее, по-моему, то, что лорд Эджвер получил вчера по чеку деньги – небольшую сумму, кстати, около ста фунтов. Деньги были во французских банкнотах, потому что сегодня он должен был ехать в Париж. Так вот, эти деньги тоже пропали.

– Кто вам об этом сообщил?

– Мисс Кэррол. В банк ходила она. Она сказала мне об этом, и я обнаружил, что денег нет.

– Где они были вчера вечером?

– Мисс Кэррол не знает. Она принесла их ему в половине четвертого. Они лежали в банковском конверте. Он в это время сидел в библиотеке. Взял конверт и положил рядом с собой на стол.

– Это в самом деле наводит на размышления. Дело осложняется.

– Или упрощается. Кстати, рана...

– Да?

– Врач говорит, что это необычный перочинный нож. Похоже, но лезвие другой формы. И страшно острое.

– Но это не бритва?

– Нет.

Пуаро задумался.

– Новый лорд Эджвер большой шутник, – продолжал Джепп. – Он считает, что быть под подозрением очень смешно. Не успокоился, пока не услыхал, что мы его и вправду подозревали. Тоже интересно, кстати.

– Может, это говорит о его уме?

– Или о нечистой совести. Смерть дяди была пределом его мечтаний. Он переехал в дом лорда Эджвера, между прочим.

– А где он жил прежде?

– Мартин-стрит, Сент-Джордж-роуд. Паршивое место.

– Запишите, пожалуйста, Гастингс.

Я удивился, но записал. Мне было непонятно, зачем нужен старый адрес, если Рональд уже переехал на Риджентгейт.

– Думаю, это дело рук Карлотты Адамс, – сказал Джепп, поднявшись. – Здорово вы насчет нее сообразили, мсье Пуаро! Но, конечно, вы ведь ходите по театрам, развлекаетесь. Поэтому и идеи у нас разные. Жаль, что нет явного повода, но мы немного покопаем и что-нибудь найдем, я уверен.

– Есть еще один человек, у которого мог быть повод и которого вы не учитываете, – заметил Пуаро.

– Кто он такой, сэр?

– Джентльмен, который, как говорят, хочет жениться на супруге лорда Эджвера. Я имею в виду герцога Мертонского.

– Да, у него, я думаю, был повод, – со смехом ответил Джепп. – Но герцоги обычно не убивают. И он в Париже.

– Значит, вы не рассматриваете его всерьез как подозреваемого?

– А вы, мсье Пуаро?

И, продолжая смеяться над абсурдностью этой идеи, Джепп вышел из комнаты.

Глава 17

ДВОРЕЦКИЙ

Следующий день мы провели в бездействии, но Джепп действовал вовсю. К нам он пришел уже около пяти, красный от злости.

– Меня надули!

– Это невозможно, друг мой, – ласково возразил Пуаро.

– Нет, правда! Этому (тут он употребил непечатное выражение) дворецкому удалось от меня улизнуть.

– Он исчез?

– Да. Смылся. А я-то, кретин, даже не особенно его подозревал!

– Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

– Вам хорошо говорить. А что бы вы запели, если бы начальство вам устроило разнос? Да, он проворный малый. И не в первый раз так смывается. Стреляный воробей.

Джепп вытер лоб и обессиленно замолк. Пуаро издавал какие-то утешительные звуки, похожие на квохтание курицы, снесшей яйцо. Я, лучше знающий английский национальный характер, твердой рукой налил в стакан виски с содовой и поставил его перед сникшим инспектором. При виде стакана Джепп слегка приободрился.

– Что ж, – сказал он, – это, пожалуй, не повредит.

Еще через несколько минут действительность перестала казаться ему слишком мрачной.

– Знаете, я и сейчас не уверен, что он убийца. Подозрительно, конечно, что он удрал, но у него на то могли быть и другие причины. Я вам говорил, что занялся им вплотную. Он, похоже, был завсегдатаем двух-трех ночных клубов, в которые порядочные люди не ходят. И здесь все не так просто. Нам еще придется как следует поработать. Очень темная личность.

– Tout de meme[42], это еще не значит, что он убийца.

– Вот именно! За ним, может, и много грехов, но совсем не обязательно убийство. Нет, это, конечно, была Адамс. Хотя у меня до сих пор нет доказательств. Сегодня мои люди прочесали ее квартиру, но ничего не нашли. Она была осмотрительной. Почти никаких писем – только те, в которых говорится о делах. Аккуратно сложены, пронумерованы. Два письма от сестры из Вашингтона. Ничего подозрительного. Кое-что из драгоценностей – солидная, старая работа, ничего современного или чересчур дорогого. Дневника она не вела. Банковская и чековая книжки тоже ни о чем не говорят. Можно подумать, что у нее вообще не было личной жизни!

– Замкнутый характер, – в задумчивости произнес Пуаро. – Нам это, конечно, осложняет дело.

– Я разговаривал с ее горничной. Сведений – ноль. Разговаривал с барышней, у которой шляпный магазин, – они вроде бы дружили.

– О! И какое у вас мнение о мисс Драйвер?

– Смышленая мисс. Но помощи и от нее никакой. Должен вам сказать, что меня это не удивляет. Сколько пропавших барышень я разыскивал на своем веку, и их родственники и друзья всегда говорят одно и то же: «Милая, добрая, с мужчинами не общалась». И всегда ошибаются. Это же неестественно! Девушки должны общаться с мужчинами. Если, конечно, с ними все в порядке. Никто не запутывает полицию так, как преданные друзья и родственники.

Он перевел дыхание, а я подлил ему еще.

– Спасибо, капитан Гастингс. Пожалуй, это не повредит. И вот так всегда. Крутишься, как заведенный. Она обедала и ужинала по крайней мере с десятком молодых людей, но откуда мне знать, к кому из них она была неравнодушна? Ее видели с теперешним лордом Эджвером, с актером Брайаном Мартином, с другими – но что толку? Ваша идея, что за ней кто-то стоит, мсье Пуаро, по-моему, не годится. Она наверняка действовала сама по себе, вот увидите. Я сейчас выясняю, что ее связывало с лордом Эджвером. Надо будет съездить в Париж. На шкатулке написано Париж, и лорд Эджвер туда ездил несколько раз прошлой осенью на аукционы – так говорит мисс Кэррол. На завтра назначено дознание. Но его, конечно, отсрочат, и я еще наверняка успею на дневной пароход.

– Дорогой Джепп, меня восхищает ваша энергия!

– А вы все ленитесь. Сидите себе и думаете! Пользуетесь услугами... как это... маленьких серых клеточек. Нет, мсье Пуаро, надо шевелиться! Под лежачий камень вода не течет.

В комнату вошла наша горничная.

– Мистер Брайан Мартин, сэр. Вы его примете?

– Мне пора, мсье Пуаро, – поднялся Джепп. – Я вижу, у вас от театральных знаменитостей отбоя нет.

Пуаро скромно пожал плечами, и Джепп захихикал.

– Вы, наверное, миллионер, мсье Пуаро? Что вы делаете с деньгами?

– Коплю. И раз уже мы заговорили о деньгах – как лорд Эджвер распорядился своими?

– Все досталось его дочери. Мисс Кэррол – пятьсот фунтов. Других распоряжений нет. Очень простое завещание.

– Когда он его написал?

– После того, как от него ушла жена, – примерно два года назад. Он позаботился о том, чтобы она не получила ничего, как видите.

– Мстительный человек, – пробормотал Пуаро про себя.

– Пока! – бодро сказал Джепп и отбыл.

Вместо него в комнату вошел Брайан Мартин. Он был безукоризненно одет и выглядел совершенно неотразимым. В то же время мне показалось, что он осунулся и погрустнел.

– Боюсь, что заставил себя ждать, мсье Пуаро, – виновато произнес он. – Тем более что я вообще зря вас побеспокоил.

– En verite?[43]

– Да. Я говорил с той девушкой – спорил, просил, уговаривал. Все напрасно! Она категорически запретила мне обращаться к вам за помощью. Так что, боюсь, ничего у нас не получится. Ради бога, простите, что напрасно отнимал у вас время...

– Du tout – du tout[44], – добродушно ответил Пуаро. – Я этого ожидал.

– Как? – удивленно спросил Брайан. – Вы этого ожидали?

– Mais oui[45]. Когда вы сказали, что должны сначала заручиться согласием вашей знакомой, я сразу подумал, что все кончится именно этим.

– Значит, у вас есть на этот счет теория?

– У сыщика, мсье Мартин, всегда есть теория. Это входит в его профессию. Сам я не назвал бы ее теорией. Я бы сказал, что у меня есть некая идея. Это первая стадия.

– А вторая стадия?

– Если моя идея оказывается верной – тогда я знаю! Как видите, все очень просто.

– А вы не могли бы поделиться вашей теорией – или идеей – со мной?

– Нет. Скажу только, что она возникла у меня, как только вы упомянули о золотом зубе.

Брайан ошеломленно смотрел на него.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Намекните хотя бы!

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

– Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

– Да, но сначала... ваш гонорар... позвольте мне...

Пуаро нетерпеливо помахал рукой.

– Pas un sou![46] Я ничего для вас не сделал.

– Но я отнял у вас время...

– Когда дело меня интересует, я денег не беру, а ваше дело кажется мне чрезвычайно интересным.

– Рад слышать, – кисло улыбнулся актер. Вид у него был самый несчастный.

– Ну-ну, – примирительно сказал Пуаро. – Не будем больше об этом.

– По-моему, я столкнулся на лестнице с полицейским из Скотленд-Ярда?

– Да. Это был инспектор Джепп.

– Было довольно темно, и я не сразу сообразил. Между прочим, он приходил ко мне и расспрашивал о бедной Карлотте Адамс.

– Вы ее хорошо знали – мисс Адамс?

– Не очень. Хотя мы познакомились еще в Америке, когда были детьми. Здесь я с ней тоже несколько раз виделся, но нельзя сказать, чтобы мы дружили. Мне ее искренне жаль.

– Она вам нравилась?

– Да. С ней было удивительно легко разговаривать.

– Она умела откликаться на чужие беды – мне тоже так показалось.

– Полиция, по-моему, считает, что это было самоубийство? Я инспектору ничем помочь не сумел. Карлотта всегда была очень скрытной.

– Не думаю, что это было самоубийство.

– Да, скорее несчастный случай.

Мы помолчали. Затем Пуаро с улыбкой произнес:

– Дело об убийстве лорда Эджвера становится все более интригующим, не правда ли?

– Совершенно необъяснимая история! Вы знаете... у вас есть идея, кто это сделал? Раз это точно была не Сильвия?

– Полиция всерьез подозревает одного человека.

– В самом деле? Кого?

– Сбежал дворецкий. Вы понимаете, что его исчезновение – это почти признание.

– Дворецкий? Вы меня удивляете!

– Очень красивый мужчина. Il vous ressemble un peu[47].

И Пуаро поклонился, давая понять, что это комплимент.

Ну конечно! Теперь я понял, почему лицо дворецкого показалось мне знакомым, когда я его впервые увидел.

– Вы мне льстите, – засмеялся Брайан Мартин.

– Ничего подобного! Разве все девушки – служанки, машинистки, девицы из хороших семей, продавщицы – не без ума от мсье Брайана Мартина? Хоть одна из них может устоять против него?

– Может, и не одна, – ответил Мартин вставая. – Что ж, спасибо, мсье Пуаро. Еще раз простите, что потревожил вас.

Он пожал нам обоим руки, и я вдруг заметил, что он как будто постарел и еще больше осунулся.

Снедаемый любопытством, я едва дождался, пока за ним закрылась дверь, и нетерпеливо обратился к Пуаро:

– Вы действительно предполагали, что он откажется от вашей помощи в расследовании тех странных вещей, которые случились с ним в Америке?

– Конечно. Вы не ослышались, Гастингс.

– Но следовательно... следовательно, вы знаете, кто та девушка, которую он пытался уговорить? – сделал я логический вывод.

Он улыбнулся.

– У меня есть идея, мой друг. Как уже сказано, она возникла при упоминании о золотом зубе, и если я прав, то тогда я знаю, кто эта девушка, знаю, почему она не разрешила мистеру Мартину обратиться ко мне за помощью, и вообще знаю, в чем все дело, – как могли бы знать и вы, если бы только воспользовались мозгом, который вам дал Всевышний, хотя иногда у меня, признаюсь, возникает страшная мысль, что Он вас по недосмотру обошел.

Глава 18

СОПЕРНИК

Я не вижу смысла подробно описывать оба дознания: по поводу смерти лорда Эджвера и Карлотты Адамс. По делу Карлотты Адамс был вынесен вердикт «смерть в результате несчастного случая», а другое дознание было отсрочено, когда были представлены медицинское заключение и результаты опознания. Анализ содержимого желудка показал, что смерть лорда Эджвера наступила не меньше чем через час после обеда, скорее всего в течение следующего часа, то есть между десятью и одиннадцатью.

Тот факт, что Карлотта Адамс изображала Сильвию Уилкинсон, огласке предан не был. Газеты сообщили приметы находящегося в бегах дворецкого, и общественное мнение склонялось к тому, что это и есть убийца. Его свидетельство о посещении лорда Эджвера Сильвией Уилкинсон представлялось всем злонамеренной ложью. Аналогичные показания секретарши тоже не были оглашены. Об убийстве лорда Эджвера писали все газеты, но информация была крайне скудна.

Тем временем Джепп трудился не покладая рук. Мне было немного обидно, что Пуаро занял такую пассивную позицию. Меня – уже не впервые – стало мучить подозрение, что он сдает, и доводы, которые он приводил в свою защиту, не казались мне убедительными.

– В моем возрасте не пристало суетиться, – говорил он.

– Но дорогой мой Пуаро, вы не должны думать о себе, как о старике, – возражал я.

Я чувствовал, что ему необходима поддержка, и решил прибегнуть к методу внушения, который так моден сегодня.

– Вы по-прежнему полны сил, – серьезно продолжал я. – Вы в расцвете сил, Пуаро! Стоит вам только выйти из дому, как в этом деле не останется ни одной загадки.

Пуаро ответил, что он предпочитает разгадывать загадки, сидя дома.

– Но это невозможно, Пуаро!

– Вернее, возможно только на определенной стадии.

– Поймите, мы ничего не делаем! Все делает Джепп!

– Меня это совершенно устраивает!

– А меня нет! Я хочу, чтобы все делали вы.

– Я так и поступаю.

– Что же вы делаете?

– Жду.

– Чего?

– Pour que mon chien de chasse me rapporte le giblier[48], – ответил Пуаро, и глаза его весело блеснули.

– То есть, вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что, когда держишь собаку, нет смысла лаять самому. Джепп принесет мне результат той «физической энергии», которой вы так восхищаетесь. В его распоряжении – множество средств, которыми я не располагаю. Вне всякого сомнения, он скоро добудет интересные сведения.

И Джепп на самом деле настойчиво и методично шел к цели. В Париже он ничего не добился, но еще через два дня появился у нас довольный собой.

– Мы продвигаемся вперед, – сообщил он, – медленно, но верно.

– Поздравляю вас, друг мой. Что произошло?

– Я узнал, что некая дама, блондинка, сдала в девять часов вечера – того самого вечера – портфель в камеру хранения Юстона. Мы предъявили служащему портфель мисс Адамс, и он тут же узнал его – портфель американский и потому отличается от наших.

– Ага! Юстон! Ближайший к Риджентгейт вокзал. Стало быть, она поехала туда, загримировалась в туалете и затем сдала портфель в камеру хранения. Когда его забрали?

– Служащий говорит, что в половине одиннадцатого. Та же дама.

Пуаро кивнул.

– Но это еще не все. У меня есть основания считать, что в одиннадцать часов Карлотта Адамс была в «Лайонз Корнер-хаус» на Стрэнд.

– Ah, e'est tres bien, ca![49] Как вам удалось это узнать?

– Можно сказать, случайно. В одной газете было упомянуто о маленькой золотой шкатулке с рубиновыми инициалами. Молодой журналист написал статью об актрисах, которые увлекаются наркотиками. Для чувствительных читательниц. Роковая шкатулка с ядом, юное существо, перед которым были открыты все дороги. И размышления о том, где она могла провести свой последний вечер, что чувствовала и прочее.

Статью прочла официантка из «Корнер-хаус» и вспомнила, что женщина, которую она обслуживала в тот вечер, держала в руках как раз такую шкатулку. Официантка запомнила инициалы К.А. Ну, конечно, она пришла в большое волнение и стала советоваться со всеми друзьями, сообщить ли в газету, – а вдруг ей что-нибудь заплатят?

Об этом довольно быстро узнал молодой журналист, и в сегоднешнем «Столичном сплетнике» будет душераздирающее продолжение. Последние часы жизни талантливой актрисы. Несостоявшаяся встреча с мужчиной. И солидный довесок об официантке, которая сердцем почувствовала, что с ее сестрой и подругой творится неладное. В общем, вы представляете, мсье Пуаро.

– А почему это так быстро достигло ваших ушей?

– Мы всегда были в хороших отношениях со «Сплетником». А вчера тот же шустрый молодой журналист беседовал со мной совсем по другому поводу и, между прочим, рассказал об официантке. Я сразу же помчался в «Корнер-хаус»...

Да, вот как надо работать. Мне стало жаль Пуаро. Джепп узнавал все из первых рук, упуская, возможно, ценнейшие детали, а Пуаро довольствовался новостями не первой свежести.

– Я говорил с официанткой. По-моему, все ясно. Она не узнала Карлотту Адамс на фотографии, но сразу заявила, что лица той женщины толком не разглядела. Та, по ее словам, была молодая, с темными волосами, стройная, очень хорошо одетая. На голове одна из этих современных шляп. Отчего бы женщинам не смотреть на лица попристальней, а на шляпы порассеянней?

– Лицо мисс Адамс было непросто запомнить, – сказал Пуаро. – Оно так легко менялось!

– Вам виднее. Я в это не вдавался. Официантка говорит, что платье на той женщине было черное. В «Корнер-хаус» она пришла с портфелем. На это официантка обратила особое внимание, ее удивило, что такая хорошо одетая женщина пришла с портфелем. Она заказала яичницу и кофе, но на самом деле просто тянула время, ждала кого-то – так показалось официантке. Она все время поглядывала на часы. Потом официантка принесла ей счет – и вот тут увидела шкатулку. Женщина достала ее из сумочки и поставила на стол. Она открывала и закрывала ее и при этом как-то мечтательно улыбалась. Официантка запомнила шкатулку очень хорошо, потому что вещица была очень красивая. Заплатив по счету, мисс Адамс еще немного посидела, потом взглянула на часы в последний раз, вздохнула, встала и ушла.

Пуаро нахмурился.

– Это было свидание, – пробормотал он. – Свидание с кем-то, кто не пришел. Увиделась ли Карлотта Адамс с этим человеком после? Или, не встретившись с ним, она отправилась домой и попыталась дозвониться ему? Но как мне узнать?..

– Это ваша теория, мсье Пуаро. Таинственный Злодей-Невидимка. Этот Злодей-Невидимка – миф. Я не говорю, что она там никого не ждала. Может, и ждала. Она могла заранее назначить там кому-то свидание, уверенная, что встреча с его сиятельством пройдет так, как она хочет. Мы знаем, что вместо этого произошло. Она потеряла голову и убила его. Но она не из тех, кто теряет голову надолго. Она переодевается на вокзале, забирает портфель и отправляется на свидание. Но тут у нее начинается, как говорят врачи, «реакция». До нее доходит весь ужас свершившегося. А когда и друг ее не приходит, это ее добивает. Ведь это мог быть кто-то, знавший, куда она отправляется! Она чувствует, что пропала. И вынимает шкатулку со снотворным. Выпить чуть больше, чем обычно, – и все кончено. Во всяком случае, ее не повесят. Я все это вижу так ясно, как ваш нос, мсье Пуаро.

Рука Пуаро нерешительно тронула нос, затем спустилась к усам и нежно их погладила.

– Какие у вас есть доказательства, что Злодей-Невидимка существует? Никаких! – Джепп упрямо гнул свою линию. – Я еще не выяснил, какая связь между его сиятельством и Адамс, но это вопрос времени. Да, Париж меня разочаровал, но в последний раз он был там девять месяцев назад, а это большой срок. Я там оставил человека, ему есть над чем потрудиться. Глядишь, и найдет что-нибудь, хотя вы так не считаете.

И поднявшись, Джепп спросил:

– Не угодно ли чего приказать?

Пуаро улыбнулся ему.

– Приказать? Нет. Посоветовать могу.

– Что именно? Говорите прямо.

– Советую вам опросить водителей такси и узнать, кто из них возил пассажира – а скорей всего двух – от Ковент-Гардена до Риджентгейт в вечер убийства. Приблизительно без двадцати одиннадцать.

Джепп хищно прищурился, сразу сделавшись похожим на умного терьера.

– Так вот куда вы клоните, – сказал он. – Что ж, поищем таксиста, не повредит. Вы иногда дело говорите.

Как только за ним закрылась дверь, Пуаро встал и с величайшей энергией принялся чистить свою шляпу.

– Не тратьте времени на вопросы, друг мой, – произнес он, – а принесите-ка мне лучше бензина. У меня на жилете пятно.

Я выполнил его просьбу.

– В кои-то веки мне не нужно задавать вопросов, – сказал я. – Все и так понятно. Но вы уверены, что?..

– Друг мой, в данный момент я занят исключительно туалетом. Позвольте заметить, кстати, что мне не слишком нравится ваш галстук.

– Отличный галстук! – возразил я.

– Был когда-то. На нем – как и на мне, что явствует из ваших намеков, – сказывается возраст. Умоляю вас, наденьте другой и вычистите правый рукав.

– Мы собираемся нанести визит королю Георгу? – саркастически поинтересовался я.

– Нет. Но сегодня утром я прочел в газете, что герцог Мертонский возвратился в Мертон-хаус. Насколько мне известно, он – из первых английских аристократов. Я собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

Кем-кем, а социалистом Пуаро назвать невозможно.

– Но в самом деле, почему мы должны ехать к герцогу Мертонскому?

– Я хочу его видеть.

Больше я от него ничего не добился. Когда наконец мой внешний вид пришел в соответствие со вкусами Пуаро, мы вышли из дома.

Лакей, встретивший нас в Мертон-хаус, спросил, ожидает ли нас герцог. Пуаро ответил отрицательно. Лакей взял у него визитную карточку и после недолгого отсутствия вернулся с сообщением, что его светлость, к сожалению, слишком занят в настоящее время. Пуаро немедленно уселся на стул.

– Tres bien[50], – сказал он. – Я подожду. Если понадобится, я подожду несколько часов.

К счастью, эта жертва не потребовалась. Чтобы поскорее избавиться от назойливого посетителя (как я полагаю), Пуаро был допущен в общество джентльмена, которого так хотел видеть.

Герцогу было двадцать семь лет. Худой и узкогрудый, он не производил внушительного впечатления. У него были неопределенного цвета волосы, заметно редевшие на висках, маленький, желчный рот и рассеянный, скучающий взгляд. По стенам комнаты, в которую нас провели, висели распятия и картины религиозного содержания. На широкой книжной полке сплошь книги по теологии. Он гораздо больше походил на болезненного молодого продавца из галантерейного магазина, чем на герцога. Насколько я помнил, образование он получил дома, ибо в детстве часто болел. И это был человек, влюбившийся в Сильвию Уилкинсон с первого взгляда! Невероятно! Нас он встретил сухо, чтобы не сказать – враждебно.

– Возможно, вам знакомо мое имя, – скромно спросил Пуаро.

– Никогда его не слышал.

– Я изучаю психологию преступлений.

Герцог молчал. Перед ним на столе лежало незаконченное письмо, и он нетерпеливо постукивал по нему ручкой.

– С какой целью вы хотели меня видеть? – холодно осведомился он.

Пуаро сидел напротив него, спиной к окну. Герцог сидел лицом к свету.

– В настоящее время я занят расследованием обстоятельств, связанных со смертью лорда Эджвера.

Ни один мускул не дрогнул на бледном, бесстрастном лице.

– В самом деле? Я не был с ним знаком.

– Но вы, по-моему, знаете его жену, мисс Сильвию Уилкинсон.

– Да.

– Вам известно, конечно, что у нее, как подозревают, была причина желать смерти своего мужа.

– Ни о чем подобном я не слыхал.

– В таком случае я спрошу вас прямо, ваша светлость. Правда ли, что вы в ближайшем будущем намерены жениться на мисс Сильвии Уилкинсон?

– Когда я соберусь на ком-нибудь жениться, об этом будет объявлено в газетах. Я считаю ваш вопрос дерзостью. – Он встал. – Всего доброго.

Пуаро тоже поднялся. Вид у него был жалкий. Понурив голову, он проговорил, заикаясь:

– Я не хотел... я... Je vous demande pardon...[51]

– Всего доброго, – повторил герцог несколько громче.

На сей раз Пуаро сдался. Он безнадежно махнул рукой, и мы вышли. Это был позорный уход.

Мне было искренне жаль Пуаро. Куда девалась его обычная напыщенность! Герцог Мертонский низвел великого сыщика до уровня жалкой мошки.

– Неудачный визит, – сочувственно сказал я. – Какой высокомерный тип этот герцог! А для чего вы на самом деле хотели его видеть?

– Я хотел выяснить, действительно ли они с Сильвией Уилкинсон собираются пожениться.

– Но ведь она говорила!..

– О! Она говорила. Но, как вы понимаете, она скажет все, что угодно, лишь бы добиться своей цели. А вдруг она решила выйти за него замуж, а он, бедняга, об этом и не подозревал?

– Что ж, вы получили от него весьма резкий ответ.

– Я получил ответ, который он дал бы репортеру. Да. – Пуаро хмыкнул. – Но теперь я знаю! Я знаю, как обстоит дело.

– Откуда вы знаете? Вы поняли это из разговора с ним?

– Вовсе нет. Вы видели, что перед ним лежало письмо?

– Да.

– Знаете, когда я был молод и служил в бельгийской полиции, то пришел к выводу, что нужно не только разбирать любой почерк, но и уметь читать написанное вверх ногами. Хотите знать, что было в его письме? «Моя дорогая, как ужасно, что нам придется ждать столько долгих месяцев! Сильвия, мой прекрасный, обожаемый ангел, я не могу выразить, что ты для меня значишь! Ты, так много страдавшая! Твоя нежная душа...»

– Пуаро! – прервал его я, возмущенный до крайности.

– Тут он как раз остановился. «Твоя нежная душа – только мне она понятна».

Я был в ужасе, а он, как ребенок, гордился удавшейся проделкой.

– Пуаро! – воскликнул я. – Читать чужое письмо! Личное! Вы не можете этого делать!

– Чепуха, Гастингс. Как это я «не могу делать» то, что сделал пять минут назад?

– Вы... вы играете не по правилам.

– Я просто не играю. Вы это знаете. Убийство – не игра. Это серьезно. И вообще, Гастингс, не употребляйте этого выражения – играть не по правилам. Оно устарело. Да-да! Молодежь смеется, когда слышит его. Прелестные девушки засмеют вас, если вы скажете «играть не по правилам». Нужно говорить: «Это неспортивно!»

Я молчал, подавленный тем, что Пуаро отнесся к моим упрекам столь легкомысленно.

– Зачем вам это было нужно? – спросил я. – Стоило вам только сказать, что вы были у лорда Эджвера по поручению Сильвии Уилкинсон, как он сразу же изменил бы к вам отношение.

– Но я не мог этого сделать! Сильвия Уилкинсон моя клиентка, а я не имею права обсуждать дела клиента с третьим лицом. Говорить о них было бы неэтично.

– Неэтично?

– Разумеется.

– Но она собирается выйти за него замуж!

– Это не означает, что у нее нет от него секретов. Ваши представления о браке, Гастингс, тоже устарели. Нет, я не мог сделать того, что вы предлагаете. Я должен помнить о своей профессиональной этике. Этика – великая вещь.

– Рад, что вы так считаете.

Глава 19

СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Посещение, которого мы удостоились на следующее утро, было, как мне кажется, одним из самых удивительных событий расследуемого дела.

Я находился в своей комнате, когда передо мной с сияющими глазами возник Пуаро.

– Друг мой, к нам пришли.

– Кто же?

– Вдовствующая герцогиня Мертонская.

– Какая неожиданность. А что ей нужно?

– Если вы спуститесь со мной вниз, друг мой, то сами узнаете.

Я не заставил себя упрашивать. В гостиную мы вошли вместе.

Герцогиня была маленькой женщиной с орлиным носом и властным взглядом. Несмотря на рост, никто не решился бы назвать ее коренастой. Одета она была в старомодное черное платье, и это лишь усиливало впечатление, что перед нами гранд-дама. Чувствовалось, что она человек решительный, почти жестокий. То, чего не хватало ее сыну, в ней было предостаточно. Силой воли она обладала невероятной, я почти физически ощущал излучаемую ею энергию. Ничего удивительного, что эта женщина подавляла всех, с кем общалась.

Достав лорнет, она рассмотрела сначала меня, затем моего спутника и обратилась к нему:

– Вы мсье Эркюль Пуаро?

Голос ее звучал внятно и повелительно. Ему нельзя было не повиноваться.

– К вашим услугам, герцогиня.

Она посмотрела на меня.

– Это капитан Гастингс, мой друг и неизменный помощник.

В ее глазах мелькнуло было сомнение, но затем она кивнула в знак согласия и уселась на стул, предложенный ей Пуаро.

– Я пришла посоветоваться с вами по поводу очень деликатного дела и прошу все, что вы узнаете, держать в тайне.

– Разумеется, мадам.

– Я слышала о вас от леди Ярдли. Из того, с какой благодарностью она о вас говорила, я заключила, что вы – единственный человек, который может мне помочь.

– Будьте покойны, мадам, я сделаю все, что в моих силах.

Она еще помедлила, но потом, окончательно решившись, перешла к делу с такой ошеломляющей простотой, которая, как ни странно, напомнила мне Сильвию Уилкинсон в тот памятный вечер в «Савое».

– Мсье Пуаро, нужно предотвратить женитьбу моего сына на актрисе Сильвии Уилкинсон.

Если Пуаро и удивился, то не подал вида. Он внимательно смотрел на герцогиню и молчал.

– Не могли бы вы пояснить, мадам, чего именно вы ждете от меня? – спросил он наконец.

– Это не так просто. Я считаю, что этот брак будет ужасной ошибкой. Он погубит моего сына.

– Вы так полагаете, мадам?

– Я в этом уверена. Мой сын – идеалист. Он почти ничего не знает о жизни. Ему никогда не нравились девушки нашего круга. Он считает, что они глупы и легкомысленны. Но когда он познакомился с этой женщиной... Конечно, она очень хороша собой, не спорю, и умеет вскружить мужчине голову. Моего сына она просто околдовала. Я надеялась, что рано или поздно эта страсть пройдет, она, по счастью, была замужем. Но теперь, когда она свободна...

У нее перехватило дыхание.

– Они собираются пожениться через несколько месяцев. На карту поставлено счастье моего сына. Это нужно предотвратить, мсье Пуаро, – решительно заключила она.

Пуаро пожал плечами.

– Скорее всего вы правы, мадам. Трудно поверить, что ваш сын и Сильвия Уилкинсон созданы друг для друга. Но что тут можно поделать?

– Вот вы и сделайте что-нибудь.

Пуаро медленно покачал головой.

– Нет-нет, вы должны мне помочь!

– Боюсь, это невозможно, мадам. Ваш сын наверняка не желает слушать ничего, что направлено против этой женщины. К тому же я почти уверен, что и сказать было бы нечего. Вряд ли в ее прошлом удастся найти что-либо компрометирующее. Она была... осторожна, скажем так.

– Я знаю, – устало произнесла герцогиня.

– О! Значит, вы уже провели небольшое расследование?

Она слегка покраснела под его пристальным взглядом.

– Я пойду на все, чтобы помешать этому браку, – с вызовом ответила она, – на все!

Помолчав, она добавила:

– Деньги для меня значения не имеют. Назначьте себе гонорар сами. Но этот брак нужно расстроить. И сделать это должны вы.

Пуаро вновь покачал головой.

– Дело не в деньгах. Я не могу согласиться на ваше предложение по причине, которую сейчас объясню. Но кроме того, я считаю, что сделать здесь ничего невозможно. Я вынужден отказать вам в своей помощи, мадам, но не будете ли вы так снисходительны, чтобы выслушать мой совет?

– Какой совет?

– Не противоречьте своему сыну! В его возрасте решения принимаются самостоятельно. Его выбор не совпадает с вашим, но это не значит, что вы правы. Если это обернется для него несчастьем – будьте готовы к несчастью. Помогите ему, когда он будет нуждаться в вашей помощи. Но не настраивайте его против себя!

– Вы ничего не поняли.

Она встала. Губы ее дрожали.

– Напротив, мадам, я отлично понял. Я, Эркюль Пуаро, способен понять материнское сердце, как никто другой. И я еще раз говорю вам: будьте терпеливы. Будьте терпеливы, спокойны, скройте свои чувства. Кто знает, может быть, эта женитьба расстроится сама по себе. Сопротивление только ожесточит вашего сына!

– Прощайте, мсье Пуаро, – холодно сказала она. – Вы меня разочаровали.

– Очень сожалею, мадам, но я не могу помочь вам. Вы поставили меня в трудное положение. Видите ли, я уже имею честь помогать леди Эджвер.

– О, все ясно. – Ее голос был как лезвие ножа. – Вы из лагеря противника. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что леди Эджвер до сих пор не арестована за убийство мужа.

– Что, мадам?

– Мне кажется, вы слышали, что я сказала. Почему ее не арестовали? Ее там видели в тот вечер. Она пришла к нему в кабинет. Кроме нее, к нему никто не входил, а наутро его нашли мертвым. Но ее все же не арестовывают. Наша полиция насквозь продажна.

Трясущимися руками она повязала на шею шарф и, едва заметно кивнув, вышла из комнаты.

– Ух! – воскликнул я. – Вот ведьма! Но я от нее в восторге, а вы?

– Вы в восторге от того, что она хочет переделать Вселенную по своему разумению?

– По-моему, она всего лишь заботится о сыне.

Пуаро кивнул.

– Вы правы, Гастингс, но подумайте, неужели герцогу так уж противопоказано жениться на Сильвии Уилкинсон?

– Не думаете же вы, что она его любит!

– Нет. По всей видимости, нет. Но она влюблена в его общественное положение. Она будет играть свою роль с охотой. Это вовсе не катастрофа. С таким же успехом герцог мог жениться на девушке своего круга, которая вышла бы за него из тех же соображений, и никто не поднимал бы вокруг этого шума.

– Да, но...

– А представьте, что он женился бы на девушке, которая его страстно любит. Что в этом хорошего? Сколько вокруг мужей, чьи любящие жены превращают их жизнь в ад? Они устраивают компрометирующие их сцены ревности, претендуют на все их время и внимание. Нет, такие жены вовсе не подарок.

– Пуаро, – сказал я. – Вы неисправимый старый циник.

– Ничего подобного, я всего лишь размышляю. Если хотите знать, я целиком на стороне доброй мамочки.

Я не мог удержаться от смеха, услышав, как он характеризует заносчивую герцогиню.

– Почему вы смеетесь? Я серьезно. Здесь есть над чем поразмыслить.

– Не вижу, какой могла бы быть ваша роль, – сказал я.

Пуаро пропустил мое замечание мимо ушей.

– Вы заметили, Гастингс, как хорошо осведомлена герцогиня? И как мстительно настроена? Она все знает о Сильвии Уилкинсон.

– Да уж, она гораздо больше прокурор, чем адвокат, – сказал я, улыбаясь.

– Откуда ей это известно?

– Сильвия рассказала герцогу, герцог – ей, – предположил я.

– Может быть, однако...

Раздался телефонный звонок, и я снял трубку. Затем я несколько раз и с разными промежутками времени сказал «да». Положив наконец трубку, я возбужденно повернулся к Пуаро.

– Звонил Джепп. Во-первых, вы, как всегда, «молодчага». Во-вторых, он получил телеграмму из Америки. В-третьих, он нашел таксиста. В-четвертых, он спрашивает, не хотите ли вы заехать к нему и послушать его беседу с таксистом. В-пятых, вы снова «молодчага», и он, оказывается, был убежден, что разгадка близка, с того самого момента, когда вы предположили, что всем этим руководит кто-то неизвестный. Я не стал говорить ему, что у нас только что была посетительница, которая считает, что полиция продажна.

– Значит, Джепп склоняется к теории Злодея-Невидимки? – пробормотал Пуаро. – Забавно, что это произошло в то время, когда у меня возникла другая теория.

– Какая?

– Теория, по которой причина убийства не имеет отношения к самому лорду Эджверу. Представьте себе кого-то, кто ненавидит Сильвию Уилкинсон, причем так сильно, что готов послать ее на казнь за «убийство» мужа. C'est une idee, ca![52]

Он со вздохом поднялся.

– Пойдемте, Гастингс, послушаем, что скажет Джепп.

Глава 20

ТАКСИСТ

Джепп допрашивал пожилого человека с клочковатыми усами, в очках, с хриплым и одновременно жалобным голосом.

– А, вот и вы, – сказал Джепп. – По-моему, все окончательно прояснилось. Этот человек – его фамилия Джобсон – 29 июня посадил на Лонг Акр в свою машину двух пассажиров.

– Верно, – отозвался Джобсон. – Хороший был вечер, лунный. Джентльмен и барышня остановили меня у станции метро.

– Они были в вечерних туалетах?

– Да. Он в белом жилете, она в белом платье с вышитыми птичками. Наверное, ходили в Оперу.

– Который был час?

– Начало двенадцатого.

– Что случилось дальше?

– Дальше они велели мне ехать на Риджентгейт к дому, который укажут. И сказали, чтобы я поторапливался. Все пассажиры это говорят. Как будто мне выгодно тянуть время! Чем скорее отвезешь одних и посадишь других, тем лучше. Но они почему-то об этом не думают. А если, не дай бог, произойдет несчастный случай, я же буду и виноват.

– Погодите, – нетерпеливо прервал его Джепп. – При чем здесь несчастный случай? Его ведь не было?

– Н-не было, – неохотно подтвердил таксист, которого Джепп лишал возможности излить душу. – Чего не было, того не было. Я доехал до Риджентгейт минут за семь, не больше, и тут джентльмен постучал в стекло и велел остановиться. Примерно у дома № 8. Потом они с барышней вышли, барышня перешла улицу и пошла назад по противоположной стороне, а он остался стоять рядом с машиной и сказал мне, что надо подождать. Минут пять он стоял спиной ко мне, руки в карманах, и смотрел в ту сторону, куда она ушла, а потом буркнул что-то – я не разобрал – и пошел туда же. Я не спускал с него глаз, потому что не хотел, чтобы меня надули. Бывало такое. Он поднялся на крыльцо одного из домов на противоположной стороне и вошел туда.

– Просто толкнул дверь и вошел?

– Нет, у него был ключ.

– Какой был номер дома?

– То ли 17, то ли 19. Я решил подождать еще, хотя это уже выглядело подозрительно. Минут через пять они вышли оба, вернулись в машину и сказали, чтобы я ехал назад к Ковент-Гарден. Вышли они немного раньше, расплатились – честно скажу – щедро, и я подумал, что все в порядке. Хотя теперь вижу, что нет.

– Вам ничего не грозит, – успокоил его Джепп. – Взгляните-ка на эти фотографии и подумайте, нет ли среди них той самой барышни.

Перед таксистом разложили фотографии похожих между собой девушек. Я с интересом заглянул через его плечо.

– Вот она, – сказал Джобсон, без колебаний указывая на снимок Аделы Марш в вечернем платье.

– Вы уверены?

– Да. Бледная, темные волосы.

– Теперь мужчина.

Перед ним разложили другой набор фотографий. Он долго и внимательно разглядывал их, затем покачал головой.

– Не знаю. Точно сказать не могу. Может, этот, а может, и этот.

И таксист указал на два снимка молодых людей того же типа, что и Рональд Марш, оставив без внимания его самого.

Когда Джобсон вышел, Джепп бросил фотографии на стол.

– Неплохо. Жаль, конечно, что он не совсем четко распознал его светлость. Фотография старая, семилетней давности, но другой я достать не смог. Да, лучше бы он был поточнее. Впрочем, и так все ясно. Два алиби – одним ударом. Это вы хорошо сообразили, месье Пуаро.

Пуаро потупился.

– Когда я узнал, что мисс Марш и ее двоюродный брат одновременно были в Опере, мне подумалось, что они могли провести вместе один из антрактов. Их спутники, разумеется, считали, что они не покидали театра, но получасовой антракт позволяет съездить на Риджентгейт и вернуться. Как только новый лорд Эджвер пустился в подробности своего алиби, я решил, что он это делает неспроста.

– Подозрительный стреляный воробей, вот вы кто, – сказал Джепп с нежностью. – Правильно, так и надо, иначе в этой жизни пропадешь. Его светлость – тот, кто нам нужен. Глядите сюда.

И он протянул нам лист бумаги.

– Телеграмма из Америки. Они связались с мисс Люси Адамс. Письмо пришло сегодня утром. Оригинал она отдавать не хотела, да в этом и нет необходимости, но она охотно разрешила снять с него копию. Вот, читайте, о большем и мечтать нельзя.

Пуаро впился глазами в телеграмму. Я тоже заглянул ему через плечо:

Передаем текст письма, полученного Люси Адамс, от 29 июня, обратный адрес: Лондон, Роуздью-мэншнз, 8. Начало: Милая сестренка, прости, что так сумбурно написала на прошлой неделе, но я совсем замоталась. Все замечательно! Рецензии прекрасные, сборы полные, и все очень ко мне добры. У меня появились здесь друзья, и думаю, что в будущем году приеду в Лондон месяца на два. Русская балерина зрителям нравится, и американка в Берлине тоже, но наибольший успех по-прежнему имеют сцены «В заграничной гостинице». Я так волнуюсь, что сама не понимаю, что пишу. Сейчас я объясню тебе почему, но сначала докончу о том, как меня принимают. Мистер Хергшаймер страшно мил и даже собирается свести меня с сэром Монтегю Корнером, который может все. На днях я познакомилась с Сильвией Уилкинсон, и она сказала, что в восторге от того, как я ее изображаю, – и это уже прямо связано с тем, что я собираюсь тебе рассказать. Она мне не слишком нравится, потому что один человек рассказывал мне недавно, как она с ним некрасиво обошлась, но об этом в другой раз. Ты, наверное, знаешь, что она замужем за лордом Эджвером? О нем я тоже наслышана, и поверь мне, он очень неприятный человек. Своего племянника Рональда Марша – помнишь, я тебе о нем писал, – он буквально выгнал из дома и перестал выплачивать ему содержание. Он сам рассказал об этом, и мне его было ужасно жаль. Ему понравилось мое представление, и он говорит: «Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил. Беретесь выиграть для меня пари?» Я рассмеялась и говорю: «За сколько?» Люси, дорогая, ответ меня просто потряс: «За десять тысяч долларов». Подумай, десять тысяч долларов, только чтобы помочь кому-то выиграть глупое пари! «За такие деньги, – сказала я, – можно разыграть хоть самого короля в Букингемском дворце, и пусть меня привлекут к суду за оскорбление Его Величества». После чего мы все обсудили в деталях.

Через неделю напишу подробно, и ты узнаешь, удался мне этот номер или нет. Но в любом случае, дорогая Люси, я получу десять тысяч долларов! Люси, сестренка моя драгоценная, представляешь, что это для нас значит?! Все, мне пора «на розыгрыш». Целую тебя много-много раз, милая сестренка. Твоя Карлотта».

Пуаро положил письмо на стол. Я видел, что оно его глубоко тронуло. Реакция Джеппа была совершенно иной.

– Он у нас в руках, – возбужденно сказал Джепп.

– Да, – отозвался Пуаро тусклым голосом.

Джепп посмотрел на него с недоумением.

– Вы недовольны, мсье Пуаро?

– Отчего же... Просто я себе это иначе представлял.

И он обвел нас тоскливым взглядом.

– Но скорее всего так оно и было, – проговорил он как бы про себя, – да, скорее всего так.

– Именно так! Вы с самого начала так считали!

– Нет-нет, вы меня не поняли.

– Разве вы не говорили, что за всем этим кроется некто, а девушка ничего не подозревала?

– Да-да.

– Чего же вы еще хотите?

Пуаро вздохнул и не ответил.

– Странный вы человек, мсье Пуаро. Ничто вас не радует. А ведь какая удача, что мисс Адамс написала это письмо!

Пуаро оживился.

– Да, этого убийца предусмотреть не мог. Когда мисс Адамс согласилась взять десять тысяч долларов, она подписала себе смертный приговор: убийца полагал, что принял все меры предосторожности, но она, в своей невинности, его перехитрила. Мертвые говорят. Да, порой и мертвые говорят.

– Я никогда не думал, что она действовала в одиночку, – заявил Джепп и даже не покраснел.

– Да-да, – рассеянно отозвался Пуаро.

– Что ж, пора за дело!

– Вы собираетесь арестовать капитана Марша – то есть лорда Эджвера?

– Конечно! Он изобличен.

– Вы правы.

– Почему вас это так угнетает, мсье Пуаро? Потому что вы любите только трудности? Перед вами доказательства вашей собственной правоты, но вы все равно недовольны. Или они вам кажутся сомнительными?

Пуаро покачал головой.

– Интересно, была ли мисс Марш его сообщницей? – продолжал Джепп. – Похоже, что да, раз она ездила с ним домой из театра. А если нет, почему он взял ее с собой? Но скоро мы от них самих это услышим.

– Мне можно присутствовать? – робко спросил Пуаро.

– Разумеется! Я ваш должник.

И он поднес к глазам телеграмму. Я отозвал Пуаро в сторону.

– В чем дело, друг мой?

– Не знаю, Гастингс, но мне ужасно не по себе. Все складывается как нельзя лучше, и в то же время что-то здесь не то! Я не знаю чего-то важного! Звенья выстроились в цепочку, мои догадки подтвердились, но говорю вам – что-то здесь не то.

И он удрученно замолчал. Я не знал, чем его утешить.

Глава 21

РАССКАЗЫВАЕТ РОНАЛЬД

Мне тоже трудно было понять Пуаро. Ведь он сам все предсказал!

Всю дорогу до Риджентгейт он сидел хмурый, уставившись в одну точку и не обращая внимания на похвалы, которыми щедро осыпал себя Джепп. Наконец Пуаро вздохнул и очнулся от своего забытья.

– По крайней мере, – задумчиво произнес он, – послушаем, что он нам скажет.

– Чем меньше он будет говорить, тем лучше для него, – сказал Джепп. – Знаете, сколько людей попало на виселицу только потому, что им хотелось сделать заявление? И ведь нельзя сказать, что мы их не предупреждаем. Полиция всегда ведет честную игру. Но чем больше они виноваты, тем больше и охотнее лгут. Они не знают, что вранье всегда нужно согласовывать с адвокатом.

И Джепп вздохнул.

– Адвокаты и коронеры – злейшие враги полиции. Сколько раз коронеры путали мне самые ясные дела – не сосчитать, сколько виновных упущено по их милости! Адвокаты – те все-таки получше. Им хоть платят за то, чтобы они болтали языком и все выворачивали наизнанку.

Прибыв на Риджентгейт, мы осведомились, в клетке ли птичка. Услыхав, что лорд Эджвер «завтракает с семьей», Джепп спросил, можем ли мы побеседовать с ним одни. Нас проводили в библиотеку.

Через несколько минут в комнату вошел Рональд. Игравшая на его лице улыбка застыла, когда он увидел нас.

– Здравствуйте, инспектор, – сказал он с деланой непринужденностью, – что случилось?

Джепп сказал то, что ему предписано говорить в подобных обстоятельствах.

– Та-а-ак, – протянул Рональд.

Он придвинул к себе стул, сел и достал из кармана портсигар.

– Инспектор, я хочу сделать заявление.

– Как сочтете нужным, милорд.

– Значит, вы считаете, что это будет с моей стороны глупостью... И все-таки я ее совершу. «У меня нет причин бояться правды», как говорят герои романов.

Джепп молчал с непроницаемым видом.

– Видите вон тот симпатичный столик и кресло у стены? – продолжал молодой человек. – Вашему помощнику удобно будет там стенографировать.

Не думаю, чтобы Джепп часто сталкивался с подобной заботливостью. Предложение лорда Эджвера было принято.

– Итак, начнем, – сказал Рональд. – Обладая зачатками ума, я подозреваю, что мое роскошное алиби рухнуло. И над его обломками вьется дымок. Да простят меня простодушные Дортхаймеры. Скорее всего вы нашли таксиста. Угадал?

– Нам известно все, что вы делали в тот вечер, – сказал Джепп бесстрастным голосом.

– Преклоняюсь перед Скотленд-Ярдом, но должен заметить, что если бы я замыслил что-нибудь противоправное, то не поехал бы прямо к нужному дому на такси и не заставил бы шофера ждать. Вам это не приходило в голову? Ага! Я вижу, что это приходило в голову мсье Пуаро.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– Преступник ведет себя не так, – продолжал Рональд. – Он приклеивает рыжие усы, надевает очки в роговой оправе и отпускает таксиста на соседней улице. Хорошо также пересесть на метро... ну и так далее, не буду углубляться. Мой защитник за несколько тысяч гиней сделает это значительно лучше. И придет к выводу, что это было неумышленное преступление. Я сидел в такси, и вдруг меня охватило непреодолимое желание... в общем, вы представляете.

Так вот, я собираюсь сказать вам правду. Мне позарез были нужны деньги. Не думаю, что вас удивило это признание. Я должен был достать их в течение дня во что бы то ни стало, иначе мне грозили слишком крупные неприятности. Пришлось идти к дяде. Он не испытывал ко мне нежных чувств, но я надеялся, что честь семьи для него не пустой звук. У людей в возрасте бывает такая слабость. На мою беду дядя, в лучших традициях современности, оказался циником.

Мне оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре и попытаться занять у Дортхаймера, хотя я понимал, что это бесполезно. А жениться на его дочери я не мог. К тому же она слишком разумная девушка, чтобы за меня выйти. И тут я совершенно случайно встречаю в театре свою двоюродную сестру. Мы с ней редко виделись, но она всегда бывала ко мне добра, когда мы жили в одном доме. Я ей все рассказал – она и так слышала уже кое-что от отца. Знаете, что она мне предложила? Взять ее жемчуг, который достался ей от матери.

Он замолчал, и мне показалось, что он на самом деле борется с волнением. Или слишком хорошо притворяется.

– Короче говоря, я согласился, да благословит ее бог. Я решил заложить этот жемчуг и поклялся, что выкуплю его, даже если для этого мне придется работать. Но жемчуг был дома, на Риджентгейт, и мы подумали, что лучше всего будет немедленно за ним съездить. Такси подвернулось буквально через секунду.

Мы остановились на противоположном конце Риджентгейт, чтобы в доме никто не услышал шума мотора, и Адела оставшееся расстояние прошла пешком. У нее был ключ, и она собиралась тихонько войти, взять жемчуг и вернуться с ним ко мне. Вряд ли кто-нибудь мог ее увидеть – разве что горничная. Мисс Кэррол, дядина секретарша, ложится спать в половине десятого, а сам он наверняка находился в библиотеке.

Дела ушла. Я стоял на тротуаре, курил и время от времени поглядывал, не идет ли она обратно. Теперь я подхожу к тому, чему вы можете не поверить, но это уж как хотите. Мимо меня прошел какой-то человек. Я посмотрел ему вслед и, к своему удивлению, заметил, что он входит в дом № 17. По крайней мере, мне почудилось, что в дом № 17, но я стоял довольно далеко. Меня это удивило по двум причинам. Во-первых, он открыл дверь своим ключом, а во-вторых, мне показалось, что это был один известный актер.

Я так удивился, что решил выяснить, в чем дело. Так получилось, что у меня тоже был свой ключ. Я потерял его три года назад или думал, что потерял, а недавно снова на него наткнулся и, когда в то утро шел к дяде, собирался ключ вернуть. Но в пылу спора позабыл. А когда вечером переодевался, чтобы идти в театр, машинально переложил ключ из одного кармана в другой вместе с остальными мелочами.

Сказав водителю, чтобы ждал, я почти бегом устремился к дому № 17, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Холл был пуст. Ничто не указывало на то, что в нем за секунду до меня кто-то находился. Я подождал немного и направился к библиотеке. Если бы вошедший был там, с дядей, я услышал бы их голоса, но за дверью было тихо.

И вдруг до меня дошло, как глупо я себя веду. Тот человек наверняка вошел в соседний дом. Риджентгейт по вечерам освещена тускло, и я обознался. Я чувствовал себя полным идиотом. Я сам себе не мог вразумительно объяснить, почему я побежал за этим прохожим. А теперь я стоял у дяди в доме, перед дверью в библиотеку, из которой он каждую минуту мог выйти – как бы я ему объяснил тогда свое появление? В хорошенькую историю я бы впутал Аделу, да и без того крику бы хватило – а все потому, что мне этот человек показался подозрительным, что-то в его повадке было вороватое... По счастью, меня никто не видел, и нужно было, пока не поздно, убираться подобру-поздорову чем скорее, тем лучше.

Я на цыпочках подошел к входной двери, и в то же время по лестнице, держа в руках футляр с жемчугом, спустилась Адела.

Она, конечно, удивилась, увидав меня в холле, но я все ей объяснил, когда мы вышли из дому.

Потом мы поехали в театр и даже успели к началу следующего акта. Никто не заподозрил, что мы уезжали. Вечер был жаркий, и во время антракта многие выходили на улицу подышать.

Рональд замолчал.

– Я знаю, что вы сейчас спросите, – продолжил он через несколько мгновений. – Почему я вам сразу всего не рассказал? На это я вам скажу: а вы бы на моем месте, имея весьма солидный повод для убийства, стали бы распространяться о том, что были на месте преступления чуть ли не в самый его момент?

Я, попросту говоря, струсил. Даже если бы нам поверили, мы оба, и я и Адела, завязли бы в этом деле. А мы не имели к нему ни малейшего отношения – мы никого не видели и ничего не слышали. К чему впутывать нас, если его наверняка убила тетя Сильвия? Я рассказал вам о моих денежных затруднениях и о ссоре с дядей, потому что вы бы обязательно об этом разнюхали, а если бы я это от вас скрыл, вы отнеслись бы ко мне с большим подозрением и, возможно, более тщательно проверили бы мое алиби. А так я рассудил, что своей откровенностью притуплю вашу бдительность. Я знал, что Дортхаймеры искренне считали, будто я все время был в Ковент-Гардене. То, что я один антракт провел со своей двоюродной сестрой, не вызвало у них подозрений.

Адела тоже готова была подтвердить, что была со мной и что мы никуда не уезжали.

– Мисс Марш согласилась... помочь вам?

– Да. Как только я узнал, что произошло, я бросился к ней. Я умолял ее молчать о нашей поездке на Риджентгейт. Она была со мной, а я был с ней во время последнего антракта в Ковент-Гардене, и мы немного прошлись, вот и все. Она меня правильно поняла и согласилась.

Рональд снова помолчал.

– Понимаю, какое впечатление на вас производит то, что я все скрыл тогда. Но теперь я сказал правду. Хотите, назову вам фамилию человека, который ссудил мне деньги под залог жемчуга, и дам его адрес? А если вы спросите Аделу, она подтвердит каждое мое слово.

Он взглянул на Джеппа, но тот по-прежнему сидел с непроницаемым видом.

– Значит, вы считаете, что вашего дядю убила Сильвия Уилкинсон, лорд Эджвер? – спросил он.

– Что же в этом удивительного? После того, как ее опознал дворецкий.

– А как насчет вашего пари с мисс Адамс?

– Пари с мисс Адамс? С Карлоттой Адамс? Какое она имеет к этому отношение?

– Вы отрицаете, что предлагали ей десять тысяч долларов за то, чтобы она явилась в дом к вашему дяде под видом Сильвии Уилкинсон?

Рональд вздрогнул.

– Предлагал ей десять тысяч долларов? Чушь! Над вами кто-то подшутил. Откуда мне было взять десять тысяч? Боюсь, что вы слышали звон... Что, она сама это утверждает? Ах черт... забыл. Она ведь умерла.

– Да, – тихо сказал Пуаро, – она умерла.

Рональд смотрел то на него, то на Джеппа. От его спокойствия не осталось и следа. Он побледнел, в глазах у него заметался испуг.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Но я сказал вам сущую правду. Конечно, вы мне не верите, никто из вас...

И тут, к моему изумлению, Пуаро сделал шаг вперед.

– Ошибаетесь, – произнес он. – Я вам верю.

Глава 22

СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Мы вернулись домой.

– Но почему... – начал я.

Обе руки Пуаро, бешено вращаясь, взлетели в воздух. Своей эксцентричностью этот жест превзошел все, которые я наблюдал прежде.

– Умоляю вас, Гастингс, не сейчас, не сейчас!

И, схватив шляпу, он нахлобучил ее себе на голову так, будто никогда не слыхал о методе и порядке, и вылетел на улицу. Через час, когда пришел Джепп, его все еще не было.

– Малыш гуляет? – поинтересовался Джепп.

Я кивнул.

Джепп уселся в кресло и вытер платком лоб. День был жаркий.

– Скажите, капитан, какая муха его укусила? – спросил он.

Я чуть со стула не упал, когда ваш дружок промаршировал к нему и сказал: «Я вам верю». Как в мелодраме! Хоть убейте, не пойму! Я признался, что понимаю не больше, чем он.

– А потом повернулся и вышел, – не мог успокоиться Джепп. – Вам-то он что сказал?

– Ничего, – ответил я.

– Совсем ничего?

– Абсолютно ничего. Когда я хотел его спросить, он только помотал головой, и я решил, что лучше подождать до дома. Но когда мы вернулись сюда, он мне двух слов сказать не дал. Замахал руками, схватил шляпу и был таков.

Мы взглянули друг на друга, и Джепп многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

– Тронулся... – шепнул он.

В кои-то веки я готов был с ним согласиться. Джепп и раньше частенько поговаривал, что Пуаро, как он выражался, «того», правда, в тех случаях, когда просто не понимал, к чему тот клонит в своих рассуждениях. Но теперь и я вынужден был признать, что не понимаю Пуаро. «Того» он или не «того», но он сделался подозрительно непоследовательным. Не успела его же собственная теория с блеском подтвердиться, как он от нее отказался.

Это могло обескуражить даже самого горячего его поклонника. Я удрученно покачал головой.

– Он всегда был со странностями, – продолжал Джепп. – Все видел по-своему. Он гений, не спорю, но недаром говорят, что все гении ненормальные и в любую минуту могут совсем рехнуться. Ему хочется, чтобы все было трудно. Простой случай ему не годится, он хочет мучиться. Он слишком далек от реальности и все время играет сам с собой в какую-то игру. Как старушка, которая раскладывает пасьянс. Если он не сходится, она начинает передергивать. А с ним наоборот. Он передергивает, если пасьянс слишком быстро сходится. Чтобы было потруднее! И докажите мне, что я не прав.

Я не нашелся что ему возразить. Я был слишком взволнован и расстроен, чтобы спокойно рассуждать, тем более что и мне самому поведение Пуаро казалось странным. А поскольку я был очень привязан к моему эксцентричному другу, я волновался гораздо больше, чем могло показаться со стороны.

Мрачное молчание было прервано появлением Пуаро. Я с радостью отметил, что теперь он был совершенно спокоен. Аккуратно сняв шляпу, он положил ее вместе с тростью на стол и уселся на свое обычное место.

– Вы здесь, дорогой Джепп. Какая удача! Я как раз думал о том, что должен как можно скорее повидаться с вами.

Джепп молча смотрел на него, так как понимал, что это всего лишь вступление, и ждал продолжения. Оно не заставило себя ждать.

– Ecoutez[53], Джепп, – спокойно произнес Пуаро. – Мы не правы. Мы все не правы. И как это ни тяжко, нужно признать, что мы совершили ошибку.

– Не волнуйтесь, Пуаро, – примирительно сказал Джепп.

– При чем здесь волнение? Я глубоко удручен.

– Чем? Тем, что этот молодой человек понесет заслуженное наказание?

– Нет. Тем, что я внушил вам эту идею. Да-да, я, Эркюль Пуаро! Я привлек ваше внимание к Карлотте Адамс, я посоветовал выяснить, о чем она писала сестре. Я направлял каждый ваш шаг!

– Эти шаги я предпринял бы и сам, – брюзгливо отозвался Джепп. – Вы всего лишь немного меня опередили.

– Cela ce peut[54]. Но меня это не утешает. Если мои идеи нанесут вам – вашей репутации – вред, я себе этого никогда не прощу!

Джепп слушал его с веселым изумлением, и мне показалось, что он углядел в высказываниях Пуаро не слишком благородные мотивы. Он подозревал, что Пуаро завидует ему, столь удачно разрешившему сложную задачу!

– Не волнуйтесь, – повторил он. – Я не стану скрывать, что кое-чем обязан вам в этом деле.

И он подмигнул мне.

– Оставьте! Я за похвалами не гонюсь! – Пуаро даже языком прищелкнул от нетерпения. – Более того, хвалить здесь некого и не за что. У вас под ногами пропасть, и виноват в этом я, Эркюль Пуаро!

Он замолк с выражением глубокого горя на лице. Джепп не выдержал и расхохотался во все горло. Пуаро надулся.

– Простите, мсье Пуаро – Джепп вытер глаза. – Но у вас такой вид, будто наступил конец света. Давайте не углубляться. Я все беру на себя. Процесс будет шумным, тут вы правы. Но будьте уверены, я сделаю все, чтобы этого молодчика признали виновным. Не исключено, конечно, что умный адвокат спасет его светлость от виселицы, – присяжные у нас сердобольные. Но и в этом случае мне хуже не станет. Всем будет ясно, что мы поймали убийцу, а повесят его или нет – это уж другое дело. А если вдруг в суд явится младшая помощница горничной, зарыдает и скажет, что убила она, – что ж, я выпью таблетку и не буду жаловаться на вас. Вот так.

Пуаро смотрел на него с тихой грустью.

– Как вы уверены! Как вы всегда уверены! Вы никогда не сомневаетесь, никогда не спрашиваете себя: а прав ли я? Никогда не размышляете, не говорите себе: это слишком просто!

– И прекрасно себя чувствую! А вот вы, простите за резкость, каждый раз слетаете на этих вопросах с катушек. Почему дело не может быть простым? Что в этом плохого?

Пуаро вздохнул и безнадежно покачал головой.

– C'est fini![55] Я больше ничего не скажу.

– Вот и хорошо! – с облегчением произнес Джепп. – Вернемся к нашим баранам. Хотите, расскажу, чем я занимался?

– Разумеется!

– Я нанес визит достопочтенной Аделе, и она слово в слово повторила рассказ его светлости. Может быть, они работают в паре, но сомневаюсь. Скорее всего он ее обманул. К тому же она в него явно влюблена. Вся затряслась, когда узнала, что он арестован.

– Правда? А секретарша – мисс Кэррол?

– Вроде бы не особенно удивилась. Хотя кто ее знает...

– А жемчуг? – спросил я. – Выдумка это или правда?

– Чистая правда. Он отнес его в заклад на следующее утро. Но сути это не меняет. Я думаю, что он решился на убийство в театре. Он был в отчаянии, не знал, как поступить, и в тот момент, когда он увидел свою двоюродную сестру, у него в голове возник план. В принципе он был к нему готов – вот почему у него оказался ключ. Я не верю, что он его «вдруг» нашел и «машинально» положил в карман. Так вот, он говорит с кузиной и понимает, что ее тоже можно использовать, чтобы подтвердить потом свою невиновность. Он строит ей глазки, намекает на жемчуг, она ловится на эту удочку, и они уезжают из театра. Как только она заходит в дом, он следует за ней и прямиком направляется в библиотеку. Возможно, лорд Эджвер задремал в кресле. Как бы то ни было, он расправляется с ним в течение нескольких секунд и выходит в холл. Наверное, он хотел опередить свою кузину и выйти из дома раньше ее, чтобы она застала его на улице, у такси. Таксист тоже мог не заметить, что он заходит в дом, они ведь подъехали с противоположной стороны, и таксист сидел спиной к дому. Для него наш герой делал вид, что прогуливается туда-сюда в ожидании дамы.

На следующий день Марш, разумеется, закладывает жемчуг. Пусть думают, что он без гроша! Затем, когда о преступлении становится известно, он запугивает девушку, и они решают сообщить, что провели антракт вместе, в театре.

– Тогда почему они этого не сделали? – спросил Пуаро, глядя на него в упор.

Джепп пожал плечами.

– Он передумал. Или решил, что ей такое не под силу. Она ведь нервная.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро, – нервная. А не кажется вам, – добавил он после недолгого раздумья, – что капитану Маршу значительно проще было бы съездить на Риджентгейт одному? Тихонько открыть дверь своим ключом, убить дядю и вернуться в театр. Зачем ему понадобился таксист под окном и нервная девушка, которая в любую минуту может спуститься по лестнице, а потом и выдать его?

Джепп ухмыльнулся.

– Это мы с вами так поступили бы. Но и вы и я немного поумнее, чем капитан Рональд Марш.

– Вы уверены? А мне показалось, что он умен.

– Но уж никак не умнее Эркюля Пуаро! Я, например, в этом уверен.

И Джепп рассмеялся, хотя Пуаро смотрел на него с неприязнью.

– Если он невиновен, то зачем он подбил Карлотту Адамс на этот фокус? – продолжал Джепп. – Этот фокус нужен был только для одного – чтобы защитить настоящего убийцу.

– Тут я с вами совершенно согласен.

– Ну, наконец-то.

– Может быть, он действительно говорил с ней, – задумчиво произнес Пуаро, – в то время как на самом деле... Нет, это глупо. Кстати, как вы объясняете ее смерть?

Джепп прокашлялся.

– Несчастный случай. Я все-таки считаю, что несчастный случай, хотя и очень уж своевременный. Доказательств, что Марш имеет к этому отношение, у меня нет. После театра алиби у него бесспорное. Он был с Дортхаймерами в ресторане до начала второго, а она легла спать значительно раньше. Нет, я думаю, что ему невероятно повезло, как это иногда случается с преступниками. Если бы она осталась жива, он придумал бы, что с ней делать. Прежде всего он бы ее запугал. Наверняка внушил бы, что ее арестуют за соучастие в убийстве, если она расскажет правду. А потом запросто заткнул бы ей рот новой кругленькой суммой.

– И вы считаете... – Пуаро, не мигая, смотрел перед собой, – и вы считаете, что мисс Адамс послала бы на смерть другую женщину, в то время как сама располагала бы доказательствами ее невиновности?

– Сильвию Уилкинсон не повесили бы. Все гости сэра Монтегю Корнера располагали теми же доказательствами.

– Но убийца этого не знал! Он рассчитывал, что Сильвию Уилкинсон повесят, а Карлотта Адамс будет молчать.

– До чего же вы любите поговорить, мсье Пуаро! Вы прямо-таки убеждены, что капитан Марш – невинный барашек. Неужели вы поверили в его историю о человеке, который проскочил в дом вслед за Аделой?

Пуаро пожал плечами.

– А вы знаете, кто, по его словам, это был?

– Наверное, я мог бы догадаться.

– Он говорит, что это был актер Брайан Мартин. Как вам это нравится? Человек, который даже не был знаком с лордом Эджвером!

– Тем более капитан Марш должен был удивиться, увидев его входящим в дом лорда Эджвера, да еще со своим ключом.

– Ха! – презрительно выдохнул Джепп. – К вашему сведению, Брайана Мартина не было в тот вечер в Лондоне. Он ужинал с одной юной дамой в Моулси. В Лондон они вернулись после полуночи.

– Меня это не удивляет, – спокойно отозвался Пуаро. – А юная дама тоже актриса?

– Нет. Она хозяйка шляпного магазина. И не кто иная, как подружка мисс Адамс – мисс Драйвер. Надеюсь, вы согласитесь, что ее показания не вызывают подозрений.

– Соглашусь.

– То-то же. И хватит сопротивляться, – снова засмеялся Джепп. – Насмех придуманная история – вот что это такое. Никто не входил в дом № 17 и в соседний дом тоже. А из этого следует, что его светлость лжет.

Пуаро грустно покачал головой.

Джепп, дружески улыбаясь, поднялся со своего стула.

– Ну хватит, хватит, мсье Пуаро, все ясно.

– Что такое «Д., Париж, ноябрь»?

Джепп пожал плечами.

– Какая-нибудь старая история. Неужели девушка не могла получить полгода назад подарок, который не связан с преступлением? Будьте благоразумны.

– Полгода назад, – пробормотал Пуаро, и неожиданно глаза его засверкали. – Dieu, que je suis bete![56]

– Что он говорит? – спросил у меня Джепп.

– Слушайте! – Пуаро тоже встал со своего места и даже легонько ткнул пальцем Джеппа в грудь. – Почему горничная мисс Адамс не узнала шкатулку? Почему ее не узнала мисс Драйвер?

– Что вы имеете в виду?

– Потому что шкатулка появилась у мисс Адамс совсем недавно! Возможно, кто-то хочет, чтобы мы считали, будто она получила ее в ноябре. Но она получила ее недавно, а не тогда! Ее купили только что! Джепп, друг мой, умоляю вас, проверьте это! Перед нами новая версия! Ее купили не здесь, а за границей. Может, в Париже. Если бы ее купили здесь, кто-то из ювелиров сообщил бы нам. Ее фотографии и описание помещались в газетах. Да-да, Париж. Скорее всего Париж. Умоляю вас, выясните это. Мне очень, очень нужно знать, кто такой Д.

– Ладно, – добродушно ответил Джепп. – Хотя меня эта идея, честно говоря, не слишком вдохновляет. Но я постараюсь выяснить. Дополнительная информация не помешает.

И он вышел от нас в отличном расположении духа.

Глава 23

ПИСЬМО

– А теперь пойдемте обедать, – сказал Пуаро и, улыбаясь, взял меня под руку. – У меня появилась надежда, – пояснил он.

Я был рад, что он снова стал похож на себя, хотя и был по-прежнему убежден в виновности Рональда Марша. Мне подумалось, что в глубине души Пуаро согласен со мной и Джеппом, а просьба найти покупателя шкатулки – всего лишь последняя попытка достойно выйти из затруднительной ситуации.

За ресторанный столик мы уселись в самом благодушном настроении.

Увидев, что в противоположном конце зала обедают Брайан Мартин и Мэри Драйвер, я не слишком удивился. Из того, что рассказал Джепп, вполне следовало, что у них может быть роман.

Они нас тоже заметили, и Мэри помахала рукой.

Когда мы приступили к кофе, Мэри, оставив своего спутника, подошла к нам. Она, как всегда, была полна бодрости и выглядела очень эффектно.

– Можно мне присесть и поговорить с вами минутку, мсье Пуаро?

– Разумеется, мадемуазель. Счастлив видеть вас. Отчего бы и мистеру Мартину к нам не присоединиться?

– Я велела ему оставаться на месте. Видите ли, я хочу поговорить с вами о Карлотте.

– Да, мадемуазель?

– Вы спрашивали, не было ли у нее особых отношений с кем-нибудь из мужчин?

– Да-да.

– Я все это время думала. Понимаете, иногда трудно вспомнить сразу какие-то слова и обмолвки, на которые в свое время не обращаешь особого внимания. Так вот, я все думала, вспоминала и пришла к выводу.

– Да, мадемуазель?

– Я думаю, что ей нравился – или начинал нравиться – Рональд Марш. Тот самый, который унаследовал титул.

– Почему вы так считаете, мадемуазель?

– Во-первых, однажды Карлотта в самых общих чертах заговорила со мной о том, что, если человеку все время не везет, он меняется в худшую сторону. Что даже порядочный человек начинает поступать некрасиво. В общем, «виноват не он, виноваты обстоятельства» – первое, чем дурачит себя женщина, когда влюбляется в мужчину. Столько раз я слышала эту песню! И при всем своем уме Карлотта не нашла ничего лучшего, как повторить ее, будто только что родилась. «Ага, тут дело нечисто», – подумала я. Имени она не называла – разговор шел «абстрактный», но почти сразу же она упомянула о Рональде Марше и о том, как к нему несправедливы родственники. Поскольку она сказала это как-то вскользь, между прочим, я не связала ее слова с тем, что она только что говорила, но теперь я... не знаю. Мне кажется, она с самого начала имела в виду Рональда. Как вы думаете, мсье Пуаро?

И она серьезно посмотрела на моего друга.

– Я думаю, мадемуазель, что вы, вероятно, снабдили меня весьма ценными сведениями.

– Замечательно! – И Мэри захлопала в ладоши.

Пуаро благосклонно смотрел на нее.

– Вы, по всей видимости, не слыхали еще, что джентльмен, о котором вы говорите, Рональд Марш – лорд Эджвер, – только что арестован.

– О! – изумилась она. – Значит я со своими догадками немного опоздала.

– Нет, мадемуазель, я узнал о них своевременно. Благодарю вас.

– Ну как, Пуаро? – сказал я, когда Мэри вернулась за столик к Брайану Мартину. – Еще одно подтверждение, что вы ошибаетесь?

– Напротив, Гастингс. Подтверждение того, что я прав.

Несмотря на этот геройский ответ, я подумал, что его наверняка точит сомнение.

В последующие дни он ни разу не упомянул о деле Эджвера. Если я заговаривал о нем, Пуаро отвечал односложно, не выказывая никакого интереса. Другими словами, он умыл руки, поскольку вынужден был признать, что правильной была его первая версия, а не та, которая зародилась в его эксцентричной голове позднее, и что Рональд Марш виновен в смерти дяди. Но, будучи Пуаро, он не мог открыто этого заявить и предпочитал делать вид, что ему все равно.

Именно так я воспринимал тогда происходящее и, казалось, был прав. Он совершенно не интересовался тем, как продвигается дело в суде, хотя и узнавать было особенно нечего. Он занимался другими делами и, повторяю, проявлял полнейшее равнодушие к делу Эджвера.

Прошло целых две недели со времени событий, описанных мной в предыдущей главе, прежде чем я понял, что оценивал поведение своего друга совершенно неправильно.

Мы завтракали, и у тарелки Пуаро, как обычно, лежала стопка писем. Когда он стал перебирать их своими ловкими пальцами, я вдруг услышал радостное восклицание. В руках у него был конверт с американской маркой.

Он открыл его специальным маленьким ножичком, и я внимательно следил за ним, поскольку мне хотелось узнать, что его так взволновало. Внутри было письмо с довольно увесистым приложением.

Прочитав письмо дважды, Пуаро взглянул на меня.

– Хотите посмотреть, Гастингс?

И он протянул его мне. Вот что писала Люси Адамс:

«Дорогой мсье Пуаро! Ваше доброе, полное сострадания письмо чрезвычайно тронуло меня. Я не нахожу себе места! Мало того, что случилось такое ужасное горе, – я все время слышу какие-то оскорбительные намеки, касающиеся Карлотты, самой доброй и нежной сестры, какую только можно себе представить. Нет, мсье Пуаро, она не принимала наркотики, в этом я уверена. Она их ужасно боялась и много раз говорила мне об этом. Если она и сыграла какую-то роль в смерти того несчастного человека, то совершенно невинную, и ее письмо ко мне – тому доказательство. Я посылаю его вам, поскольку вы об этом просите. Мне очень тяжело расставаться с последним письмом, которое она мне написала, но я знаю, что вы сохраните его и впоследствии отдадите мне обратно, а если оно поможет, как вы пишете, решить загадку ее смерти – тем более оно должно быть у вас.

Вы спрашиваете, кого из друзей она упоминала в своих письмах особенно часто. Она писала о многих, но никого не выделяла особо. Мне кажется, чаще всего она виделась с Брайаном Мартином, которого мы знали много лет, с Мэри Драйвер и с капитаном Рональдом Маршем.

Я очень хотела бы вам помочь. Вы так добры. По-моему, вы понимаете, что мы с Карлоттой значили друг для друга. Искренне ваша, Люси Адамс.

P.S. Только что приходил человек из полиции. Он хотел забрать письмо, но я сказала, что уже отослала его вам. Это, конечно, неправда, но мне почему-то хочется, чтобы вы прочли его первым. Кажется, оно нужно Скотленд-Ярду как доказательство виновности убийцы. Отдайте его им, но умоляю – сделайте так, чтобы они вернули мне его когда-нибудь. Понимаете, это ведь последние слова Карлотты, обращенные ко мне».

– Значит, вы написали ей, – сказал я, откладывая письмо. – Зачем вам это понадобилось, Пуаро? И почему вы попросили ее прислать оригинал письма Карлотты Адамс?

Он оторвался от приложенных к письму Люси Адамс страничек.

– Честно говоря, не знаю, Гастингс. Но у меня была странная надежда, что оригинал поможет объяснить необъяснимое.

– Но текст остается текстом! Карлотта Адамс отдала письмо горничной, горничная опустила его в почтовый ящик. Все просто. И текст читается совершенно естественно.

Пуаро вздохнул.

– Знаю-знаю. В этом и состоит трудность. Потому что письмо, каким мы его прочитали, Гастингс, неправдоподобно!

– Чушь!

– Да-да, уверяю вас! Ведь ясно же, что некоторые вещи должны происходить – они вытекают одна из другой, подчиняясь логике событий. А это письмо... оно не согласуется с тем, что происходило. Здесь какая-то неувязка. Но кто в ней виновен: письмо или Эркюль Пуаро? Вот в чем вопрос.

– Неужели вы допускаете возможность, что виноват Эркюль Пуаро? – спросил я, стараясь не выходить за рамки приличий.

Пуаро бросил на меня взгляд, исполненный укоризны.

– Да, порой я ошибаюсь – но не теперь! А следовательно, если письмо кажется неправдоподобным, оно неправдоподобно. Оно содержит в себе некий факт, ускользнувший от нашего внимания. И я намерен выяснить, какой именно.

После чего он, вооружившись лупой, вернулся к оригиналу, передавая прочитанные листки мне. Я ничего примечательного в них не находил. Они были исписаны твердым, разборчивым почерком и слово в слово соответствовали тому, что мы читали в телеграфном сообщении.

Пуаро глубоко вздохнул.

– Все подлинно... и написано одной рукой, никаких подчисток. И тем не менее, как я уже сказал, оно неправдоподобно...

Он замолчал и протянул руку за листками. Я отдал их ему, и он снова занялся их изучением.

И вдруг я услышал крик.

К тому времени я уже встал из-за стола и, подойдя к окну, разглядывал серое, предвещавшее дождь небо, но его крик заставил меня обернуться.

Пуаро буквально дрожал от возбуждения. Его глаза светились зеленым кошачьим блеском, палец, которым он указывал мне на что-то, трясся.

– Видите, Гастингс? Скорее... посмотрите сюда!

Я подбежал к нему. На столе были разложены листки письма, но я по-прежнему не увидел в них ничего необычного.

– Смотрите же! Все листки имеют ровные края – они одинарные. Но у этого один край немного поврежден – он был оторван. Понимаете, что я имею в виду? Это был двойной лист, а значит, одна страница письма отсутствует.

Вид у меня был, я полагаю, преглупый.

– Но как это может быть? Письмо в таком случае должно было потерять смысл.

– Нет-нет! Оно приобрело новый смысл, вот в чем была идея. Прочтите и вы поймете.

Я склонился к письму.

– Видите? – говорил Пуаро. – Листок кончается на том месте, где она говорит о капитане Марше. Она жалеет его, и дальше: «Ему понравилось мое представление, и он...» – тут листок кончается, и на следующем мы читаем: «говорит: «Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил...» Но между ними был еще один лист! И «он» следующей страницы – не обязательно «он» предыдущей. В действительности – это совсем другой человек. Он-то и предложил ей пари. Заметьте, имени здесь нет. Ах, с'est epatant![57] Каким-то образом убийца завладевает письмом и видит, что оно с головой его выдает. Первая мысль – избавиться от письма, но затем он читает его вновь и видит, что оно может сослужить ему хорошую службу. Он вырывает одну страницу, и письмо превращается в обвинение против другого человека – человека, который был заинтересован в смерти лорда Эджвера. Это был просто подарок, бесценный сюрприз!

Признаюсь, я смотрел на Пуаро с восхищением, хотя нельзя сказать, что он убедил меня в своей правоте. Разве не могла Карлотта писать на листке, половина которого была оторвана раньше? Но Пуаро был так счастлив, что у меня не хватило духа подсказать ему столь прозаическое объяснение. И, в конце концов, он мог быть прав.

Тем не менее я не мог не обратить его внимания на вопрос, который естественно возникал из этой теории.

– Но каким образом этот человек, кто бы он ни был, завладел письмом? Мисс Адамс сама вынула его из сумочки и отдала горничной. Так, по крайней мере, утверждает горничная.

– Значит, мы должны предположить две возможности. Либо горничная лжет, либо в течение вечера Карлотта Адамс виделась с убийцей.

Я согласно кивнул.

– Мне кажется, что вероятнее второе. Нам до сих пор неизвестно, где находилась Карлотта Адамс после того, как она ушла из дома, и перед тем, как сдала портфель на Юстонском вокзале. Я думаю, что в это время она встретилась с убийцей в заранее условленном месте – возможно, они вместе поужинали. Он дал ей последние наставления. Может быть, она несла письмо в руке, собираясь опустить его. Может быть, она положила его возле своей тарелки в ресторане. Он видит адрес и настораживается. Затем незаметно кладет письмо в карман, находит повод выйти из зала, открывает его, читает, отрывает страницу и либо вновь потихоньку кладет его на стол, либо отдает ей со словами, что она обронила его. Как это произошло, не так важно, но два вывода для меня очевидны. Карлотта Адамс виделась с убийцей до или после убийства (у нее было время и после «Корнер-хаус»), а кроме того, я полагаю – возможно, ошибочно, – что тогда же убийца подарил ей золотую шкатулку. Если я прав, то убийца – Д.

– Не понимаю, при чем здесь золотая шкатулка.

– Послушайте, Гастингс. Карлотта Адамс не принимала веронал. Так утверждает Люси Адамс, да и я полагаю, что это правда. Она была спокойной, здоровой девушкой, не расположенной к подобного рода пристрастиям. Ни друзья, ни горничная не видели у нее прежде этой шкатулки. Почему же тогда она оказалась у нее в сумочке? Потому что кто-то хотел создать видимость, что она принимала веронал, причем достаточно долго, по крайней мере полгода. Представим себе, что она встретилась с убийцей после убийства. Он наливает ей вина, предлагает отпраздновать выигрыш пари, и она не знает, что в ее вине столько веронала, что она уже никогда не проснется.

– Ужасно, – сказал я, вздрогнув.

– Да уж чего хорошего, – сухо отозвался Пуаро.

– Вы собираетесь рассказать об этом Джеппу? – спросил я через минуту-другую.

– Не сейчас. Что я ему скажу? И что мне ответит наш милый Джепп? «Очередной миф! Она просто взяла лист, половина которого уже была оторвана». C'est tout[58].

Я виновато опустил глаза.

– Мне нечего будет возразить ему, потому что это действительно могло быть так. Но я знаю, что это не так, потому что не должно быть так.

Он замолчал и мечтательно улыбнулся.

– Подумайте, Гастингс, если бы это был аккуратный человек, человек порядка и метода, он бы отрезал страницу, а не оторвал ее. И мы ничего бы не заметили. Ничего!

– Значит, мы можем предположить, что он – человек безалаберный, – сказал я, улыбаясь.

– Нет-нет. Он скорее всего спешил. Видите, как неаккуратно оторвано? Да, у него наверняка было мало времени.

И, помолчав, Пуаро добавил:

– Я думаю, вам ясно, что у этого Д. – прекрасное алиби.

– Не понимаю, какое у него вообще может быть алиби, если сначала он убивал лорда Эджвера на Риджентгейт, а потом встречался с Карлоттой Адамс?

– В том-то все и дело, – ответил Пуаро. – Ему нужно неопровержимое алиби, и он, без сомнения, о нем позаботился. И еще одно: действительно ли его имя начинается с «Д», или это первая буква прозвища, которое было ей известно?

И добавил после паузы:

– Человек, имя или прозвище которого начинается с «Д». Мы должны найти его, Гастингс, мы должны найти его.

Глава 24

НОВОСТИ ИЗ ПАРИЖА

Следующий день начался с неожиданного посещения.

Мне стало жаль Аделу Марш, как только я ее увидел. Ее большие темные глаза казались еще темнее и больше, чем прежде. Под ними залегли черные круги, как будто она провела бессонную ночь. Тяжело было видеть столь измученное, несчастное лицо у совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Пуаро усадил ее в кресло.

– Я пришла к вам, мсье Пуаро, потому что не знаю, как быть дальше. Если бы вы знали, как мне тяжело!

– Да, мадемуазель, – серьезно, с сочувствием произнес Пуаро.

– Я знаю, что вы сказали Рональду в тот день. Я имею в виду, когда его арестовали. – Она поежилась. – Он говорил, что вы вдруг подошли к нему, как раз когда он сказал, что ему наверняка никто не верит, и сказали: «Я вам верю». Это правда, мсье Пуаро?

– Правда, мадемуазель, именно так я и поступил.

– Понимаю, но я хотела спросить, правда ли, что вы действительно так думаете? То есть вы верите ему?

От волнения она вся подалась вперед, крепко сжав руки.

– Да, мадемуазель, – спокойно ответил Пуаро. – Я верю, что ваш кузен не убивал лорда Эджвера.

– О! – Ее щеки порозовели, а глаза раскрылись еще шире. – Значит... значит, вы считаете, что это сделал кто-то другой?

– Естественно, у меня есть кое-какие идеи... или, лучше сказать, соображения.

– А вы не скажете мне? Ну пожалуйста, пожалуйста!

Пуаро покачал головой.

– Боюсь, что это было бы... нечестно.

– Значит, вы подозреваете кого-то определенного?

Но Пуаро снова всего лишь покачал головой.

– Если бы я только знала немного больше! – умоляла девушка. – Мне сразу стало бы легче. И, возможно, я смогла бы вам помочь. Да, я в самом деле могла бы вам помочь.

Против ее молящих глаз трудно было устоять, но Пуаро продолжал качать головой.

– Герцогиня Мертонская по-прежнему убеждена, что это была моя мачеха, – задумчиво произнесла Адела и исподтишка посмотрела на Пуаро.

Он невозмутимо молчал.

– Но я не могу этого себе представить.

– Какого вы о ней мнения? О вашей мачехе?

– Я ее почти не знаю. Когда отец женился на ней, я училась в школе, в Париже. Когда я вернулась домой, она отнеслась ко мне, можно сказать, хорошо – то есть она почти не замечала меня. Мне она показалась очень глупой и... корыстной.

Пуаро кивнул.

– Вы упомянули о герцогине Мертонской. Вы часто видитесь с ней?

– Да. Она очень добра ко мне. Последние две недели я много бывала у нее. Все это так ужасно – сплетни, репортеры, Рональд в тюрьме. – Она вздрогнула. – Мне казалось, что у меня нет друзей. Но герцогиня отнеслась ко мне как к родной, и он тоже славный – я имею в виду ее сына.

– Он вам нравится?

– По-моему, он застенчив, суховат, с ним трудно найти общий язык. Но его мать так много рассказывает о нем, что мне кажется, будто я его хорошо знаю.

– Понятно. Скажите, мадемуазель, вы очень привязаны к своему кузену?

– К Рональду? Конечно! Он... мы мало виделись последние два года, но раньше он жил с нами, и я... я его просто обожала. Он все время шутил, дурачился. Он был единственной отдушиной в нашем мрачном доме.

Пуаро сочувственно кивал, и тем сильнее шокировал меня его следующий вопрос:

– Вы не хотите, чтобы его повесили?

– Нет, нет! – Девушка буквально задрожала. – Ни в коем случае! О! Если бы это только была... моя мачеха! Это наверняка она. Так говорит герцогиня.

– Ах! Если бы только капитан Марш остался в такси!.. Так?

– Да. То есть... что вы хотите сказать? – Она нахмурилась. – Я не понимаю.

– Если бы он не пошел за тем человеком... Кстати, вы слышали, как кто-то входил в дом?

– Нет.

– Что вы сделали, когда оказались в доме?

– Я побежала наверх – за жемчугом.

– Ну да. И вам понадобилось некоторое время, чтобы взять и принести его.

– Да. Я не сразу нашла ключ от шкатулки с драгоценностями.

– Разумеется. Чем сильнее спешишь, тем медленнее все делаешь. Итак, прошло некоторое время, прежде чем вы спустились вниз и увидели в холле своего кузена?

– Да. Он шел от библиотеки. – Она с усилием глотнула.

– Понимаю. Вы удивились, – сочувственно сказал Пуаро.

– Да. – Она с благодарностью посмотрела на него. – Он меня испугал. Я вдруг услыхала за спиной его голос: «Спасибо, Дела», – и чуть не упала.

– Да, – мягко произнес Пуаро. – Как я уже заметил, жаль, что он не остался на улице. Тогда таксист мог бы подтвердить, что он не входил в дом.

Она кивнула, и из глаз ее прямо на подол платья брызнули слезы. Она встала, и Пуаро взял ее за руку.

– Вы хотите, чтобы я спас его, так?

– Да, да! Ну пожалуйста! Вы не представляете...

Она стояла перед ним, стараясь сдержать слезы, сцепив пальцы рук.

– Вам нелегко жилось, мадемуазель, – мягко произнес Пуаро. – Я понимаю. Очень нелегко. Гастингс, вы не посадите мадемуазель в такси?

Я вышел с Аделой на улицу и поймал ей такси. К тому времени она взяла себя в руки и премило поблагодарила меня.

Когда я вернулся назад, Пуаро ходил взад и вперед по комнате, мрачно сдвинув брови.

Я был рад, когда зазвонивший телефон отвлек его от размышлений.

– Кто говорит? Джепп? Bonjour, mon ami.[59]

– У него есть новости? – спросил я, подходя ближе к телефону.

После нескольких восклицаний Пуаро сказал:

– Да, а кто за ней приходил? Они знают?

Полученный ответ явно обескуражил моего друга. Его лицо смешно вытянулось.

– Вы уверены?

...

– Нет, это всего лишь неожиданно.

...

– Да, мне необходимо вновь все обдумать.

...

– Comment?[60] Что?

...

– И тем не менее я оказался прав. Да, деталь, как вы выразились.

...

– Нет, я по-прежнему так считаю. И прошу вас справиться еще в ресторанах неподалеку от Риджентгейт, Юстона, Тоттенхем Корт-роуд и, наверное, Оксфорд-стрит.

...

– Да, мужчина и женщина. И еще в районе Стрэнд, около полуночи. Comment? Что?

...

– Конечно я знаю, что капитан Марш был с Дортхаймерами. Но на свете, кроме капитана Марша, есть и другие люди.

...

– Говорить, что я упрям как баран... неприлично. Tout de meme[61], помогите мне в этом, прошу вас.

Он положил трубку.

– Ну что? – нетерпеливо спросил я.

– Золотая шкатулка действительно была куплена в Париже, Гастингс, в известном магазине, который специализируется на такого рода вещах. Магазин получил письменный заказ от некой леди Акерли – письмо было подписано «Констанс Акерли». Естественно, такой дамы не существует в природе. Письмо было получено магазином за два дня до убийства. «Леди Акерли» просила выложить из рубинов ее инициалы и сделать надпись. Заказ надлежало выполнить срочно, за ним должны были заехать на следующий день. То есть накануне убийства.

– И его забрали?

– Да, и заплатили наличными.

– Кто приезжал за ним? – возбужденно спросил я, чувствуя, что мы близки к разгадке.

– Женщина, Гастингс.

– Женщина? – удивленно переспросил я.

– Да! Женщина – маленького роста, пожилая и в пенсне. Мы посмотрели друг на друга в полном недоумении.

Глава 25

ОБЕД

Насколько я помню, мы обедали с Уилдбернами в отеле «Кларидж» на следующий день.

И Пуаро, и я отправились туда без всякой охоты. Это было уже шестое приглашение, которые мы получили от миссис Уилдберн, настойчивой и любящей знаменитостей дамы. Невозмутимо снося отказы, она в конце концов предложила нам на выбор такое количество дней и часов, что мы вынуждены были капитулировать и решили, что чем скорее мы пройдем через это испытание, тем лучше.

После получения вестей из Парижа Пуаро сделался очень замкнутым и на все мои вопросы отвечал одно и то же:

– Здесь есть что-то, чего я не понимаю.

И несколько раз я слышал, как он тихонько бормотал:

– Пенсне. Пенсне в Париже. Пенсне в сумочке Карлотты Адамс. В каком-то смысле я даже был рад, что мы приняли приглашение миссис Уилдберн. Я надеялся, что Пуаро немного развлечется.

Среди приглашенных был Дональд Росс, радостно нас приветствовавший. Мы оказались с ним рядом за столом, поскольку дам оказалось меньше, чем мужчин.

Напротив нас сидела Сильвия Уилкинсон, а слева от нее – и справа от миссис Уилдберн – молодой герцог Мертонский.

Мне почудилось (возможно, я ошибался), что ему было немного не по себе. Вряд ли ему, с его консервативными, я бы даже сказал – реакционными взглядами, пришлась по вкусу компания, в которой он оказался. По прихоти судьбы ему довелось жить в наши дни, а не в Средние века, и его страсть к суперсовременной Сильвии Уилкинсон казалась одной из тех анахроничных шуток, которые природа любит играть с людьми.

Глядя на прелестную Сильвию и слушая ее изумительный, хрипловатый голос, придававший очарование самым банальным высказываниям, я этому не удивлялся. Но со временем можно привыкнуть и к изумительной красоте, и к чарующему голосу! У меня мелькнула мысль, что, возможно, уже сейчас луч здравого смысла пробивается через пелену его всепоглощающей любви. Это пришло мне в голову после маленького инцидента, если не сказать – унизительного gaffe[62], допущенного Сильвией.

Кто-то (не помню кто), рассказывая о вышедшей недавно в Париже книге модной поэтессы, заметил, что «от нее веет ароматом Сафо», и это привлекло внимание Сильвии. «Что там в Париже? – тут же переспросила она. – «Сафо»? Не понимаю, почему все сходят с ума от этих духов? Мне кажется, что у них слишком резкий запах».

Как это иногда бывает во время общего разговора, именно в эту минуту все смолкли, и слова Сильвии прозвучали в полной тишине. Дональд Росс поперхнулся. Миссис Уилдберн громко заговорила о русской опере, и сидевшие рядом поспешно подхватили эту тему. Одна только Сильвия безмятежно поглядывала вокруг, совершенно не подозревая, что сказала глупость.

Тогда-то я и обратил внимание на герцога. Он стиснул зубы, покраснел и даже как будто немного отодвинулся от Сильвии. Не исключено, что в этот момент он впервые понял, что жениться на Сильвии Уилкинсон значит быть готовым к неприятным сюрпризам.

Я тоже обратился к своей соседке слева и задал первый пришедший мне в голову вопрос: «Кто эта забавная женщина в красном на противоположном конце стола?» На что моя соседка ответила, что это ее сестра. Пробормотав извинения, я повернулся к Россу и заговорил с ним, но он отвечал в основном междометиями.

Отвергнутый с обеих сторон, я в отчаянии обвел стол глазами и вдруг заметил Брайана Мартина. Он, наверное, пришел позже других, поскольку, когда мы садились обедать, его не было. Теперь он оживленно беседовал с какой-то хорошенькой блондинкой.

Я давно не видел его вблизи и был поражен происшедшей с ним переменой к лучшему. Его лицо разгладилось, он помолодел на несколько лет и выглядел спокойным и отдохнувшим. У него, казалось, было отличное настроение, он весело смеялся, рассказывая что-то своей визави.

Однако наблюдать за ним долго я не смог, поскольку моя грузная соседка меня простила и благосклонно позволила мне выслушать длинный монолог о том, какой прелестный благотворительный концерт она организовала для «бедных деток».

Пуаро ушел раньше других, так как у него была назначена встреча. Он расследовал загадочное исчезновение ботинок бельгийского посла и должен был прибыть в посольство в половине третьего. Прощаться с миссис Уилдберн он предоставил мне, и я долго ждал своей очереди, поскольку все устремилось к ней одновременно с возгласом «Дорогая!», и в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

Это был Дональд Росс.

– Разве мсье Пуаро уже ушел? А я-то хотел с ним поговорить.

Я объяснил ему, почему Пуаро пришлось уехать раньше.

Дональд растерянно молчал. Взглянув на него внимательнее, я заметил, что он расстроен. Он был бледен, и в глазах у него появилось странное, неуверенное выражение.

– Вы хотели поговорить с ним о чем-то конкретном? – спросил я.

– Не знаю, – медленно ответил он.

Я не мог скрыть своего удивления. Он покраснел.

– Понимаю, что это звучит глупо. Но дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что-то, чего я не понимаю. Я... мне хотелось бы услышать мнение мсье Пуаро по этому поводу. Потому что я не знаю, как быть... Я не стал бы его беспокоить, но...

У Росса был такой жалкий вид, что я поспешил успокоить его:

– Пуаро непременно нужно было уехать, но я знаю, что он вернется домой не позже пяти. Почему бы вам не позвонить или не зайти в это время?

– Спасибо. Знаете, я, пожалуй, так и поступлю. В пять часов?

– На всякий случай позвоните сначала, – сказал я.

– Хорошо. Я позвоню. Спасибо, Гастингс. Возможно... возможно, это очень важно.

Я кивнул и повернулся к миссис Уилдберн, которая продолжала одаривать гостей ласковыми словами и вялыми рукопожатиями.

Исполнив свой долг, я вышел из зала и почувствовал, как кто-то берет меня под руку.

– Не бегите так! – произнес веселый голос.

Это была Мэри Драйвер – хорошенькая и прекрасно одетая.

– Добрый день! – сказал я. – Где вы прятались?

– В том же зале, что и вы, за соседним столом.

– Я не заметил. Как дела в магазине?

– Отлично, благодарю вас.

– Суповые тарелки пользуются успехом?

– Суповые тарелки, как вы нетактично выразились, пользуются успехом. Когда они всем порядком надоедят, придется придумать что-нибудь другое. Например, пузырь, который будет крепиться ко лбу с помощью пера.

– Какой ужас! – сказал я.

– Вовсе нет. Мы должны помочь страусам. Они уже давно живут на пособие по безработице.

И она засмеялась.

– До свидания. Я решила немного отдохнуть от магазина и сейчас поеду за город.

– Правильно сделаете, – одобрил ее я. – В городе сегодня ужасно душно.

Я тоже прогулялся по парку и вернулся домой около четырех. Пуаро еще не было. Он появился без двадцати пять с сияющими глазами и довольной улыбкой.

– Судя по всему, Холмс, – сказал я, – вы нашли посольские ботинки.

– Они должны были сыграть не последнюю роль в контрабанде кокаина. Очень остроумная затея. Последний час я провел в дамской парикмахерской. Там была одна шатенка, которая наверняка покорила бы ваше сердце.

Пуаро почему-то уверен, что я неравнодушен к шатенкам, а я считаю ниже своего достоинства спорить.

Раздался телефонный звонок.

– Наверное, это Дональд Росс, – сказал я, подходя к телефону.

– Дональд Росс?

– Да, молодой человек, с которым мы познакомились в Чизвике. Вы ему зачем-то нужны.

Я снял трубку.

– Алло, говорит капитан Гастингс.

– О, это вы? – раздался голос Росса. – Мсье Пуаро уже пришел?

– Да, только что. Хотите поговорить с ним или приедете?

– У меня всего несколько слов. Наверное, я могу сказать их и по телефону.

Когда трубку взял Пуаро, я стоял так близко, что слышал приглушенный голос Росса.

– Мсье Пуаро? – Голос звучал взволнованно и нетерпеливо.

– Да.

– Простите, что беспокою вас, но мне кажется очень странной одна вещь. Она связана со смертью лорда Эджвера.

Рука Пуаро, сжимавшая трубку, напряглась.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Вам это может показаться полнейшим вздором...

– Нет-нет, говорите.

– Мне это пришло в голову, когда сегодня за обедом речь зашла о Париже...

Я услышал очень слабый звонок.

– Одну секунду, – сказал Росс и, видимо, положил трубку рядом с аппаратом.

Мы молча ждали – Пуаро с трубкой в руке, я – стоя рядом с ним.

Прошло две минуты... три... четыре... пять.

Пуаро беспокойно пошевелился и взглянул на часы. Затем он опустил трубку на рычаг, снова поднял ее и вызвал телефонную станцию. Через несколько минут он повернулся ко мне.

– Трубка у Росса по-прежнему снята, но он не отвечает. Быстрее, Гастингс, найдите в телефонной книге его адрес. Мы немедленно едем к нему!

Глава 26

ПАРИЖ?

Через несколько минут мы уже сидели в такси. Пуаро был мрачен.

– Я боюсь, Гастингс, – признался он, – я боюсь.

– Но не считаете же вы... – Я остановился.

– Мы имеем дело с человеком, который уже дважды нанес смертельный удар. Он, не колеблясь, решится на третий. Он вертится, как крыса, спасая свою жизнь. Росс опасен, следовательно, от Росса нужно избавиться.

– Неужели то, что он собирается сказать, было так важно? – недоуменно спросил я. – По-моему, он так не считал.

– Значит, он ошибался. То, что он собирался сказать, было, я думаю, крайне важно.

– Но как и кому об этом могло стать известно?

– Вы сами сказали, что он говорил с вами там, в «Кларидже», в присутствии множества людей. Какое безумие! Почему, ну почему вы не привели его с собой? Надо было защитить его, проследить, чтобы никто не приближался к нему прежде, чем я его выслушаю!

– Но мне и в голову не пришло... откуда я знал... – заикаясь, произнес я.

– Простите, Гастингс. Вам не в чем себя винить. Я – даже я – не мог бы этого предвидеть. Убийца хитер, как тигр, и так же жесток. Ах! Мне кажется, мы никогда не приедем.

Но мы наконец приехали. Росс жил в Кенсингтоне, на втором этаже большого дома. Дверь в вестибюль была отворена, широкая лестница вела наверх.

– Как легко войти сюда незамеченным! – воскликнул Пуаро, поднимаясь в квартиру Росса.

На площадке второго этажа мы увидели узкую дверь, запиравшуюся автоматически. К ней кнопкой была приколота визитная карточка Росса.

Мы прислушались. Было совершенно тихо.

Я толкнул дверь, и, к моему удивлению, она открылась.

Мы вошли внутрь и оказались в узком холле. Прямо перед нами была гостиная, дверь в которую была отворена, слева еще одна комната.

Сначала мы направились в гостиную, представлявшую собой часть некогда большого зала. Она была неброско, но уютно обставлена. На маленьком столике в углу стоял телефон, рядом с ним лежала снятая трубка. В комнате никого не было.

Пуаро быстро, но внимательно осмотрелся и покачал головой.

– Это не здесь. Пойдемте, Гастингс.

Мы вернулись в холл и прошли в соседнюю комнату. Это была крохотная столовая. Спиной к двери сидел, вернее, лежал, уронив голову на стол, Росс.

Пуаро склонился над ним.

– Мертв. Заколот ударом в голову,– побледнев, как полотно, прошептал он.

* * *

События этого дня очень долго преследовали меня потом, как ночной кошмар. Я никак не мог избавиться от тяжелейшего чувства вины.

Когда вечером мы остались с Пуаро одни и я начал поносить себя за легкомыслие и беспечность, Пуаро остановил меня:

– Нет, друг мой, нет, не вините себя. Какие у вас могли возникнуть подозрения? Вы так доверчивы!

– А у вас они возникли бы?

– Я – другое дело. Я всю жизнь имею дело с убийцами и знаю, что каждый раз желание убить становится сильнее и сильнее, пока наконец самый тривиальный повод...

Он подавленно замолчал.

После того как мы обнаружили труп Росса, Пуаро совершенно ушел в себя. Со странным равнодушием наблюдал он за действиями вызванной нами полиции, за допросом жильцов дома. В глазах его стоял немой вопрос. Вот и сейчас, когда он заговорил, в глазах его появилось то же вопросительное выражение.

– У нас нет времени посыпать голову пеплом, Гастингс, – тихо сказал он, – нет времени размышлять, что произошло бы, если... Бедному Дональду Россу было что нам рассказать, а насколько это было серьезно, мы можем судить по тому, что его убили. Поскольку нам уже никогда не удастся его выслушать, то остается одно – догадаться. Мы должны догадаться, что его так удивило, и у нас есть ключ.

– Париж? – спросил я.

– Да, Париж.

Он встал и принялся ходить по комнате.

– Париж фигурировал в этом деле много раз, но, к сожалению, в обстоятельствах, друг с другом не связанных. «Париж» написано на золотой шкатулке. Париж, ноябрь прошлого года. Тогда там находилась Карлотта Адамс. Возможно, Росс тоже? Может быть, она была там с кем-то, кого Росс знал? Кого он видел с мисс Адамс и при каких обстоятельствах?

– Теперь мы никогда не узнаем, – сказал я.

– Ошибаетесь, узнаем! Должны узнать! Возможности человеческого мозга поистине безграничны, Гастингс! Что еще нам известно о Париже в связи с этим делом? Пожилая, маленького роста женщина в пенсне забрала шкатулку из магазина. Знал ли ее Росс? Герцог Мертонский находился в Париже в день убийства. Париж, Париж, Париж. Лорд Эджвер собирался в Париж – вот еще одна линия! Что, если его убили, потому что кто-то не хотел, чтобы он туда ехал?

Он сел и сосредоточенно нахмурился, весь во власти своих размышлений.

– Что же произошло за обедом? – пробормотал он. – Вероятнее всего, случайно услышанное им слово или фраза навела его на мысль о том, что он обладает какими-то важными сведениями, которым он до этого не придавал значения. Кто-нибудь упоминал в разговоре Францию, Париж? Я имею в виду – из сидевших рядом с вами, Гастингс?

– Упоминал, в связи с вышедшей там книгой. И я рассказал о gaffe Сильвии Уилкинсон.

– Возможно, в этом и кроется разгадка, – задумчиво произнес Пуаро. – Слово «Париж» в сочетании с чем-то еще. Но с чем? Куда он в это время смотрел? И о чем говорил?

– О шотландских предрассудках.

– А на кого смотрел?

– Точно сказать не могу, но, по-моему, на тот конец стола, где сидела миссис Уилдберн.

– Кто сидел рядом с ней?

– Герцог Мертонский, потом Сильвия Уилкинсон и какой-то мужчина, которого я не знаю.

– Герцог. Возможно, он смотрел на герцога, когда прозвучало слово «Париж». Герцог в день убийства находился в Париже... а вдруг нет? Вдруг Росс вспомнил что-то свидетельствовавшее, что Мертона не было в Париже?

– Пуаро!

– Да, конечно, вы – и не только вы – сочтете такое предположение абсурдным. Скажите, у герцога был повод для убийства? Был, и еще какой! Почему же абсурдно предполагать, что он его совершил? Потому что он богат, занимает высокое положение в обществе, надменен? Его алиби ни у кого сомнения не вызывает, хотя, живя в большом отеле, алиби легко можно фальсифицировать. Чтобы съездить в Лондон и вернуться, нужно не так много времени. Скажите, Гастингс, Росс как-нибудь прореагировал на упоминание о Париже?

– Да, я теперь припоминаю, что он как будто поперхнулся.

– А как он говорил потом с вами? Растерянно? Смущенно?

– Да, именно так.

– Precisement[63]. Ему в голову приходит идея. Нелепая! Абсурдная! И тем не менее он не торопится высказать ее вслух. Сначала он хочет переговорить со мной. Но увы, к тому времени, когда он это решает, меня уже нет.

– Если бы только он сказал мне что-нибудь еще! – простонал я.

– Да, если бы... Кто был рядом в это время?

– Да в общем, все. Все прощались с миссис Уилдберн. Я не заметил, чтобы к нам кто-то прислушивался.

Пуаро вновь поднялся.

– А если я ошибался? – пробормотал он, снова принимаясь мерить шагами комнату. – С самого начала ошибался?

Я сочувственно наблюдал за ним, хотя понятия не имел, о чем он думает. «Улитка, а не человек», – говорил о нем Джепп и был совершенно прав. Я знал только, что сейчас он находится в противоречии с самим собой.

– По крайней мере, к этому убийству Рональд Марш отношения не имеет, – заметил я.

– Очко в его пользу, – рассеянно отозвался мой друг, – но сейчас меня занимает не он.

И Пуаро опять сел.

– Нет, я не мог во всем ошибаться. Помните, Гастингс, как однажды я задал себе пять вопросов?

– Помню, но смутно.

– Вот эти вопросы: Почему лорд Эджвер согласился на развод? Что произошло с письмом, которое, по его словам, он написал своей жене и которое она, по ее словам, не получила? Чем объяснить выражение ярости на его лице, которое вы заметили, выходя от него? Почему в сумочке Карлотты Адамс лежало пенсне? Почему кто-то позвонил леди Эджвер в Чизвик и повесил трубку?

– Да, теперь я вспомнил, – сказал я.

– Гастингс, все это время я руководствовался некой идеей. Идеей того, кто за всем этим стоял. Злодей-невидимка. На три вопроса я ответы нашел, и они согласуются с моей идеей. Но два вопроса до сих пор остаются без ответа. А это означает, что либо я ошибался и это не может быть тот человек, либо ответы на эти два вопроса слишком очевидны. Как вы полагаете, Гастингс? В чем здесь дело?

Поднявшись, он подошел к своему письменному столу, отпер его и вынул письмо, которое Люси Адамс прислала ему из Америки. Джепп согласился оставить его у Пуаро еще на несколько дней. Разложив листки перед собой, Пуаро в несчетный раз принялся их изучать.

Время шло. Я зевнул и взялся за книгу. Хотя Пуаро уже доказал, что «он» – совсем не обязательно Рональд Марш, кто такой «он» – понять из письма все равно было невозможно.

Я переворачивал страницу за страницей.

Возможно, я задремал...

И услышал, как Пуаро вскрикнул. Сон сразу улетучился.

Пуаро смотрел на меня с непередаваемым выражением, его глаза светились зеленым блеском.

– Гастингс, Гастингс!

– Что случилось?

– Помните, я говорил, что, если бы убийца был человеком аккуратным, человеком порядка и метода, он бы отрезал, а не оторвал страницу?

– Да.

– Я ошибался. Он человек порядка и метода. Страницу нужно было оторвать, а не отрезать! Посмотрите сами!

Я посмотрел.

– Ну, как, вам понятно?

Я покачал головой.

– Вы хотите сказать, что он спешил?

– Спешил он или нет, значения не имеет. Неужели вы не понимаете, друг мой? Страницу нужно было оторвать...

Я снова покачал головой.

– Я был слеп и глуп, – прошептал Пуаро. – Но теперь... теперь... я знаю, что делать!

Глава 27

КОЕ-ЧТО О ПЕНСНЕ

Он вскочил на ноги.

Я тоже вскочил, ничего не понимая, но готовый помочь.

– Поехали! Сейчас только девять часов. Не слишком позднее время для визита.

Мы чуть ли не бегом спустились вниз по лестнице.

– Куда мы едем?

– На Риджентгейт.

Я решил, что правильнее всего будет молчать. Расспрашивать Пуаро в такие минуты бесполезно. Он находился в состоянии сильнейшего возбуждения. Пока мы ехали в такси, его пальцы выбивали на коленях дробь. Куда девалась его обычная невозмутимость!

Я вновь обдумал про себя каждое слово из письма Карлотты Адамс. К тому времени я уже знал его наизусть. Что имел в виду Пуаро, говоря про оторванную страницу? Я не понимал! Почему страницу нужно было оторвать? В чем тут был смысл?

Дверь нам открыл новый дворецкий. Пуаро сказал ему, что хочет видеть мисс Кэррол, и, пока дворецкий вел нас наверх, я в двадцатый раз подумал: куда мог деваться «греческий бог»? Он как сквозь землю провалился. Неожиданно по спине у меня прошел холодок. Что, если его тоже нет в живых?..

Вид мисс Кэррол, собранной, энергичной и, уж конечно, здравомыслящей, отвлек меня от этих фантастических размышлений. Она явно не ожидала нашего визита и посмотрела на моего друга с большим удивлением.

– Рад видеть вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, склоняясь над ее рукой. – Я боялся, что вас здесь больше нет.

– Адела упросила меня остаться, – ответила мисс Кэррол. – И согласитесь, в такое время бедной девочке действительно необходима поддержка. Как минимум ей нужен буфер. А я, смею вас уверить, могу быть отличным буфером, мсье Пуаро.

У ее рта резко проступили складки, и я подумал, что с репортерами и прочей любопытствующей публикой она наверняка не церемонится.

– Мадемуазель, я всегда восхищался вашей энергией и силой воли. Мне кажется, мадемуазель Марш этих качеств недостает...

– Она мечтательница, – сказала мисс Кэррол. – Совершенно непрактична и всегда была такой. К счастью, ей не приходится зарабатывать себе на жизнь.

– Вы правы.

– Я полагаю, однако, что вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить о практичности или непрактичности. Чем могу быть вам полезна, мсье Пуаро?

Вряд ли Пуаро понравился столь резкий переход к делу. Он предпочел бы приступить к нему исподволь, незаметно. Но с мисс Кэррол это было невозможно. Она строго смотрела на него через стекла пенсне.

– Мне необходимы точные сведения по некоторым вопросам, и я уверен, что могу полностью положиться на вашу память.

– Я была бы некудышним секретарем, если бы вы не могли этого сделать, – холодно ответила мисс Кэррол.

– Ездил ли лорд Эджвер в ноябре прошлого года в Париж?

– Да, ездил.

– Не можете ли вы сказать точно, когда?

– Мне нужно посмотреть.

Она выдвинула ящик стола, достала небольшую тетрадь и, перелистав ее, ответила:

– Лорд Эджвер уехал в Париж третьего ноября и вернулся седьмого. Кроме того, он уезжал туда двадцатого ноября. Вернулся четвертого декабря. Что-нибудь еще?

– Да. С какой целью он туда ездил?

– В первый раз – чтобы взглянуть на статуэтки, которые должны были через некоторое время продавать на аукционе. Во второй раз у него, насколько мне известно, никакой определенной цели не было.

– Мисс Марш ездила вместе с ним?

– Мисс Марш никогда и никуда не ездила вместе с ним, мсье Пуаро. Лорду Эджверу это просто не приходило в голову. В ноябре прошлого года она еще находилась в монастыре, в Париже, но я не думаю, чтобы он ее навестил – во всяком случае, я бы очень удивилась, если бы он это сделал.

– А сами вы никогда не сопровождали его?

– Нет.

Она с подозрением взглянула на него и спросила:

– Почему вы задаете мне эти вопросы, мсье Пуаро? Что вам нужно знать?

Вместо ответа Пуаро миролюбиво произнес:

– Мне кажется, мисс Марш очень расположена к своему кузену.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к вам, мсье Пуаро.

– Она недавно приходила ко мне. Вам известно об этом?

– Нет, – с удивлением отозвалась мисс Кэррол. – Что ей было нужно?

– Она говорила мне о том, что очень расположена к своему кузену, хотя и не такими именно словами.

– В таком случае почему вы спрашиваете меня?

– Потому что я хотел бы знать ваше мнение.

На сей раз мисс Кэррол не стала уклоняться от ответа.

– По моему мнению, она даже чересчур к нему расположена.

– Вам не нравится нынешний лорд Эджвер?

– Я этого не говорила. Мы с ним разные люди, вот и все. Он легкомысленный человек. У него есть обаяние, не спорю. Он может вскружить девушке голову. Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы ей нравился человек посерьезнее.

– Например, герцог Мертонский.

– Я не знакома с герцогом. Но он, безусловно, относится к обязанностям, которые налагает на него положение в обществе, весьма серьезно. Впрочем, он неравнодушен к этой женщине... несравненной мисс Уилкинсон.

– Его мать...

– О, я тоже думаю, что его мать предпочла бы, чтобы он женился на Аделе. Но что могут матери? Сыновья никогда не хотят жениться на девушках, которые нравятся их матерям.

– Как вы думаете, кузен мисс Марш испытывает к ней какие-нибудь чувства?

– Какое это имеет значение теперь, когда он арестован?

– Значит, вы полагаете, что его признают виновным?

– Нет. Я считаю, что это сделал не он.

– И тем не менее его могут признать виновным? Мисс Кэррол не ответила.

Пуаро встал.

– Не смею вас больше задерживать... Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет, но я видела ее на сцене. Очень интересно.

– Да... – Пуаро задумался. – Но нам пора. Куда я положил свои перчатки?

Перчатки оказались на столе мисс Кэррол, и, протянув руку, чтобы взять их, Пуаро рукавом задел пенсне мисс Кэррол, которое упало на пол. Пуаро поднял его и, рассыпавшись в извинениях, вернул мисс Кэррол.

– Простите, что напрасно побеспокоил вас, – еще раз повторил он, прощаясь, – но у меня была надежда, что разгадка связана с пребыванием лорда Эджвера в Париже. Вот почему я расспрашивал вас о Париже. Слабая надежда, конечно, но мадемуазель Марш была так убеждена, что ее кузен непричастен к убийству!.. Всего доброго, мадемуазель.

Мы уже были в дверях, когда позади раздался голос мисс Кэррол:

– Мсье Пуаро, это не мое пенсне! Я ничего не вижу!

– Что? – Пуаро с изумлением посмотрел на нее и вдруг, стукнув себя по лбу, произнес: – Какой же я олух! Когда я нагнулся, чтобы поднять ваше пенсне, мое собственное пенсне выпало у меня из кармана, и, наверное, я перепутал его с вашим. Они так похожи!

Пуаро и мисс Кэррол обменялись пенсне, и мы окончательно откланялись.

– Пуаро, – сказал я, когда мы очутились на улице. – Вы не носите пенсне.

Он с восторгом посмотрел на меня.

– Великолепно! Какая сообразительность!

– Это было пенсне из сумочки Карлотты Адамс?

– Совершенно верно.

– Почему вы решили, что оно может принадлежать мисс Кэррол?

Пуаро пожал плечами:

– Она единственная из всех, кто связан с этим делом, носит пенсне.

– И все-таки это не ее пенсне, – задумчиво сказал я.

– Так она утверждает.

– До чего же вы подозрительны!

– Вовсе нет. Возможно, она сказала правду. Думаю, что она сказала правду. Иначе она вряд ли бы заметила, что я подменил пенсне. Они действительно очень похожи.

Мы неторопливо шли вдоль улицы. Я предложил взять такси, но Пуаро покачал головой.

– Мне нужно подумать, друг мой, а ходьба меня успокаивает. Я не возражал. Вечер был душным, и я не спешил домой.

– Ваши расспросы о Париже были всего лишь отвлекающим маневром? – с любопытством спросил я.

– Не совсем.

– Но мы по-прежнему ничего не знаем о Д., – задумчиво продолжал я. – Как странно, что ни у кого из связанных с этим делом людей ни имя, ни фамилия не начинается с Д... кроме... как странно!.. Кроме Дональда Росса. А он мертв.

– Да, – грустно сказал Пуаро. – Он мертв.

Я вспомнил, как совсем недавно мы шли вместе с ним к метро, вспомнил еще кое-что и едва не споткнулся.

– Господи боже мой, Пуаро! – воскликнул я. – Вы понимаете?

– Что, друг мой?

– То, о чем говорил тогда Росс? Их было тринадцать. И первым из-за стола поднялся он.

Пуаро не ответил, и мне стало не по себе, как бывает всякий раз, когда сбываются дурные приметы.

– Удивительно, – тихо произнес я. – Согласитесь, что это удивительно.

– М-м?

– Я сказал, что это удивительно – насчет Росса и тринадцати человек за столом. Пуаро, о чем вы думаете?

К моему глубокому удивлению и, должен признаться, неудовольствию, Пуаро вдруг охватил приступ хохота. На глазах у него выступили слезы, и он буквально согнулся пополам, не в силах совладать с этим пароксизмом веселья.

– Что это вас так насмешило? – неприязненно спросил я.

– Ох-ох-ох, – стонал Пуаро. – Ничего. Я всего лишь вспомнил загадку, которую на днях услышал. Ответьте, Гастингс, кто это: две ноги, перья и лает, как собака?

– Курица, кто же еще, – вяло отозвался я. – Эту загадку я слышал еще от своей няни.

– Вы слишком хорошо информированы, Гастингс. Вам следовало сказать: «Не знаю». А я бы сказал: «Курица», – а вы бы сказали: «Но курица не лает, как собака», – а я бы сказал: «Я это специально вставил, чтобы труднее было догадаться». Что, если у инициала Д. – такое же объяснение?

– Чепуха!

– Для большинства людей да, но кое для кого... Ах, если бы мне было у кого спросить...

Мы шли мимо большого кинотеатра, из которого как раз в это время выходили после очередного сеанса люди, оживленно обсуждавшие свои дела, своих знакомых противоположного пола, свою работу и лишь изредка – только что увиденный фильм.

Переходя Юстон-роуд, мы услышали разговор какой-то пары.

– Прелесть, что за фильм, – вздохнула девушка. – А Брайан Мартин как хорош! Я ни одной его картины не пропускаю. Помнишь, как он проскакал по самому краю обрыва?

Ее спутник был настроен скептически.

– Сюжет глупый. Если бы у них хватило ума сразу расспросить Эллис – а сообразить было совсем нетрудно...

Дальнейшее я не расслышал. Дойдя до тротуара, я обернулся и увидел, что Пуаро стоит посреди дороги и на него с противоположных сторон едут два автобуса. Я инстинктивно закрыл глаза руками. Раздался леденящий душу визг тормозов, затем громыхнула сочная шоферская речь. Пуаро, сохраняя достоинство, ступил на тротуар. У него был вид лунатика.

– Вы сошли с ума? – спросил его я.

– Нет, друг мой. Просто... просто я понял. Там, в тот самый момент.

– Который мог бы стать последним в вашей жизни, – заметил я.

– Это не важно. Ах, друг мой, я был глух, слеп, глуп! Теперь я вижу ответы на все свои вопросы, да-да, на все пять. Все понятно. И так просто, по-детски просто!

Глава 28

ПУАРО ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ

Прогулка получилась необычной.

Весь оставшийся путь до дома Пуаро провел в глубокой задумчивости, тихо восклицая что-то время от времени. Я расслышал только, как однажды он сказал «свечи», а в другой раз «douzaine»[64]. Если бы я был сообразительнее, то, наверное, уже тогда мог бы догадаться, что к чему. Но, к сожалению, этого не произошло.

Как только мы вошли в дом, он бросился к телефону и позвонил в «Савой».

– Зря стараетесь, – сказал я, усмехаясь.

Пуаро, как я не раз говорил ему, никогда не знает, что происходит вокруг.

– Она занята в новой пьесе, – продолжал я, – и сейчас наверняка в театре. Еще только половина одиннадцатого.

Но Пуаро не слушал меня. Он предпочел говорить со служащим гостиницы, который явно сообщил ему то же самое, что и я.

– Вот как? В таком случае я хотел бы переговорить с горничной леди Эджвер.

Через несколько минут их соединили.

– Это горничная леди Эджвер? Говорит Пуаро. Мсье Эркюль Пуаро. Вы помните меня?

.........

– Прекрасно. Случилось нечто очень важное. Не могли бы вы сейчас ко мне приехать?

.........

– Да, очень важное. Пожалуйста, запишите адрес.

Он повторил адрес дважды и повесил трубку.

– О чем это вы говорили? – спросил я с любопытством. – У вас действительно есть какие-то новые сведения?

– Нет, Гастингс, новые сведения я получу от нее.

– О ком?

– О некой персоне.

– Вы хотите сказать, о Сильвии Уилкинсон?

– Нет, что касается ее, то о ней у меня сведений достаточно. Можно сказать, я знаю о ней все.

– О ком же тогда?

Но Пуаро только одарил меня одной из своих нестерпимо снисходительных улыбок и принялся лихорадочно приводить в порядок комнату.

Горничная приехала через десять минут. Невысокого роста, одетая в черное, она нервничала, не зная, как себя вести.

Пуаро устремился ей навстречу.

– О, вы пришли! Вы очень, очень добры. Пожалуйста, присядьте, мадемуазель... Эллис, если я не ошибаюсь?

– Да, сэр, Эллис.

Она уселась на стул, который придвинул ей Пуаро, и, сложив на коленях руки, взглянула на нас. Ее маленькое, бескровное личико было спокойно, тонкие губы упрямо сжаты.

– Для начала скажите, пожалуйста, мисс Эллис, как давно вы служите у леди Эджвер?

– Три года, сэр.

– Я так и предполагал. Ее дела известны вам хорошо.

Эллис не ответила, выражая всем своим видом неодобрение.

– Я хотел сказать, что вы наверняка знаете, кто ее враги.

Эллис сжала губы еще плотнее.

– Женщины всегда стараются ее чем-нибудь уколоть, сэр. Они чуть ли не все ее ненавидят. Зависть, сэр.

– Значит, женщины ее не любят?

– Нет, сэр. Она слишком красивая. И всегда добивается своего. А в театре все друг другу завидуют.

– Но что касается мужчин?..

По ее лицу скользнула кислая улыбка.

– Ими она вертит, как хочет, сэр, и с этим ничего не поделаешь.

– Согласен, – тоже улыбнулся Пуаро. – Но и с ними у нее, по всей видимости, возникают иногда...

Он не договорил и уже другим тоном задал новый вопрос:

– Вы знаете киноактера Брайана Мартина?

– О да, сэр!

– Хорошо?

– Даже очень хорошо, сэр.

– Наверное, я не ошибусь, если скажу, что чуть меньше года назад мистер Брайан Мартин был сильно влюблен в вашу хозяйку.

– По уши, сэр. И уж если вы меня спрашиваете, то я считаю, что он и сейчас в нее влюблен.

– Он надеялся тогда, что она выйдет за него замуж?

– Да, сэр.

– А как она к этому относилась?

– Она думала об этом, сэр. Я считаю, если бы его светлость согласился на развод, она бы за него тогда вышла.

– А потом, я полагаю, на сцене появился герцог Мертонский?

– Да, сэр. Он путешествовал по Штатам. Это была любовь с первого взгляда.

– И надежды Брайана Мартина лопнули, как мыльный пузырь?

Эллис кивнула.

– Мистер Мартин, конечно, зарабатывает очень прилично, – пояснила она, – но герцог, в придачу к деньгам, еще и родом из самой высшей знати. А для ее светлости это очень важно. Если она выйдет за герцога, то будет здесь одной из первых дам.

В голосе Эллис было столько спесивой гордости, что я даже развеселился.

– Стало быть, мистера Мартина она... как это говорится... отшила. И как он это перенес? Плохо?

– Ужасно, сэр.

– Ага!

– Один раз даже грозил ей пистолетом. А какие устраивал сцены! Прямо вспомнить страшно. И пить начал. Я думала, он с ума сойдет.

– Но потом ему стало легче.

– Похоже, что да, сэр. Но он все равно часто приходил. И взгляд у него сделался такой... тяжелый. Я предупреждала ее светлость, но она только смеялась. Уж очень ей лестно чувствовать свою силу, сэр.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Пуаро.

– Правда, в последнее время мы его реже стали видеть. Я думаю, это добрый знак. Хорошо бы он совсем успокоился!

– Да уж, – отозвался Пуаро, и что-то в его тоне насторожило горничную.

– Но ведь ей ничего не угрожает, сэр? – встревоженно спросила она.

– Боюсь, что ей угрожает серьезная опасность, – сурово ответил Пуаро, – но она ее сама накликала.

Его рука, которой он постукивал по каменной полке, задела вдруг вазу с цветами, та опрокинулась, и вода из нее залила лицо и волосы Эллис. Пуаро редко бывает неуклюжим, и я подумал, что он, должно быть, очень взволнован. Пуаро был безутешен. Не переставая извиняться, он побежал за полотенцем и осторожно помог горничной вытереться. Затем в руках его мелькнула банкнота, и он, нежно поддерживая горничную за локоть, проводил ее до порога. На прощание он еще раз поблагодарил ее за то, что она согласилась приехать.

– Но сейчас еще не так уж поздно, – сказал он, взглянув на часы. – Вы вернетесь в гостиницу раньше, чем леди Эджвер.

– О, это не имеет значения, сэр. Во-первых, она поехала ужинать после спектакля, а во-вторых, она не требует, чтобы я обязательно ее дожидалась. Когда ей это нужно, она меня предупреждает.

Я предполагал, что на этом наше общение с горничной закончится, но Пуаро неожиданно произнес:

– Простите меня, мадемуазель, но, по-моему, вы хромаете.

– Признаться, у меня побаливают ноги, сэр.

– Мозоли? – понимающе шепнул Пуаро.

Выяснилось, что он прав, и горничная получила много полезных советов от товарища по несчастью.

Наконец она ушла.

– Ну что, Пуаро, что? – спросил я, сгорая от любопытства.

– На сегодняшний вечер – все, мой друг. Завтра утром мы позвоним Джеппу и попросим его зайти. Мы также позвоним мистеру Брайану Мартину. Я думаю, ему есть что нам рассказать. Кроме того, я ему должен и хотел бы завтра расплатиться.

– Вот как?

Я искоса взглянул на него и увидел, что на его лице играет странная улыбка.

– Кого-кого, – воскликнул я, – а Брайана Мартина в убийстве лорда Эджвера заподозрить невозможно! Особенно после того, что мы сейчас узнали. Не мог же он быть влюблен в Сильвию до такой степени! Убить мужа, чтобы она могла выйти замуж за другого, – согласитесь, на это не способен ни один мужчина!

– Какое глубокое и точное суждение!

– Оставьте ваш сарказм, – сказал я с некоторым раздражением, – и покажите лучше, что это вы все время вертите в руках?

– Пенсне дражайшей Эллис, – ответил Пуаро и жестом фокусника поднес его к моим глазам. – Она его оставила у нас.

– Ничего подобного! Когда она уходила, пенсне было у нее на носу. Пуаро нежно улыбнулся.

– Вы заблуждаетесь, Гастингс. На носу у нее действительно было пенсне, но это пенсне мы не так давно обнаружили в сумочке Карлотты Адамс.

У меня перехватило дыхание.

Глава 29

ПУАРО РАССКАЗЫВАЕТ

Звонить на следующее утро Джеппу было поручено мне. Голос у него был, прямо скажем, безрадостный.

– Это вы, капитан Гастингс? Ну, что он там еще затеял?

Я передал ему приглашение Пуаро.

– Зайти к вам в одиннадцать? А почему бы и нет? Может, он скажет что-нибудь интересное об убийстве Росса? Честно говоря, я бы от какой-нибудь идейки не отказался. Загадочная история! Ни одной ниточки, ни одного ключа!

– Мне кажется, ему есть чем поделиться, – ответил я. – Уж очень у него довольный вид.

– Чего нельзя сказать обо мне. Ладно, капитан Гастингс, я буду.

Следующий мой звонок был Брайану Мартину. Ему я, следуя инструкции Пуаро, сказал, что Пуаро удалось узнать нечто, наверняка представляющее интерес для мистера Мартина. Когда он спросил меня, что именно, я ответил, что не знаю, поскольку Пуаро ничего мне не рассказывал.

– Хорошо, – отозвался Брайан после долгой паузы. – Я приеду.

И повесил трубку.

Затем Пуаро, к моему удивлению, позвонил Мэри Драйвер и тоже попросил ее приехать. Он был сосредоточен, почти суров, и я воздержался от вопросов.

Первым приехал Брайан Мартин. Он прекрасно выглядел, но, как мне показалось, был несколько скован. Мэри Драйвер появилась почти тотчас же. Она удивилась, увидав его, но и он явно не ожидал встретить ее у нас.

Пуаро предложил им сесть и взглянул на часы.

– Инспектор Джепп сейчас приедет, – сказал он.

– Инспектор Джепп? – резко переспросил Брайан.

– Да, я пригласил и его – неофициально, как друга.

– Понятно.

Брайан погрузился в молчание. Мэри бросила на него быстрый взгляд и отвернулась. Она тоже думала о чем-то своем.

Через минуту в комнату вошел Джепп. Он, по моему мнению, также не ожидал встречи с нашими гостями, но вида не подал и приветствовал Пуаро со своей обычной шутливостью.

– Ну, мсье Пуаро, что все это значит? У вас возникла очередная гениальная идея?

– Ничего гениального, – ласково улыбнулся ему Пуаро. – Я всего-навсего хочу поделиться с вами одной историей – такой простой, что мне стыдно, как это я ее проглядел. Если позволите, я расскажу все по порядку, с самого начала.

Джепп вздохнул и посмотрел на часы.

– Если это займет не больше часа, – сказал он.

– Успокойтесь, друг мой, это займет гораздо меньше времени, – ответил Пуаро. – Насколько я понимаю, вам хотелось бы знать, кто убил лорда Эджвера, кто убил Карлотту Адамс и кто убил Дональда Росса, не так ли?

– Последнее мне действительно хотелось бы знать, – уклончиво ответил Джепп.

– Выслушайте меня, и вы узнаете все. Я буду скромен. («Как бы не так!» – невольно подумал я.) Я не стану ничего скрывать и откровенно, шаг за шагом, расскажу вам, как меня одурачили, как я послушно позволил себя одурачить, как беседа с моим другом Гастингсом и случайное замечание абсолютно незнакомого человека указали мне правильный путь.

Он сделал паузу, прокашлялся и приступил к тому, что я называю «чтением лекции».

– Начну с ужина в «Савое». Леди Эджвер сказала, что хочет переговорить со мной конфиденциально. Ей необходимо было избавиться от мужа. В конце нашей беседы она – на мой взгляд, весьма осторожно – заявила, что, если будет надо, она сама поедет к лорду Эджверу на такси и убьет его. Это услыхал Брайан Мартин, который вошел тогда в номер леди Эджвер.

Он повернулся к актеру.

– Что скажете? Так это было или нет?

– Это слышали все, – ответил Брайан Мартин. – Уилдберны, Марш, Карлотта – все.

– Согласен, совершенно с вами согласен. Но должен заметить, что у меня не было возможности забыть сказанное леди Эджвер. На следующее утро мистер Брайан Мартин специально приезжал сюда, чтобы напомнить мне об этом.

– Ничего подобного! – вскричал Брайан Мартин. – Я приезжал...

Пуаро жестом остановил его.

– Вы приезжали якобы затем, чтобы рассказать мне небылицу, насквозь лживую историю о том, что за вами якобы следят. Ею даже ребенка невозможно провести! Откуда вы ее выкопали? Из какого-нибудь старого фильма? Девушка, согласием которой вы должны заручиться, человек, которого вы узнали по золотому зубу... Боже правый! Друг мой, кто из молодых людей вставляет себе сейчас золотые зубы, тем более в Америке? Золотые зубы безнадежно устарели! Да и вообще вся история была нелепой! Но, только прикрывшись ею, вы осмелились заговорить о том, ради чего приехали. Вы стали настраивать меня против леди Эджвер, иначе говоря, готовить почву к тому моменту, когда она убьет своего мужа.

– Не понимаю, о чем вы, – прошептал смертельно бледный Брайан.

– Вы ни на минуту не допускаете, что лорд Эджвер согласится на развод, и полагаете, что я поеду к нему на следующий день. Но вам неизвестно, что планы лорда Эджвера изменились. Я еду к нему в то же утро, и он соглашается на развод. У леди Эджвер нет больше повода убивать своего мужа! Более того, он сообщает мне, что известил о своем согласии леди Эджвер письменно. Леди Эджвер тем не менее утверждает, что этого письма она не получала. Следовательно, она лжет, либо ее муж лжет, либо... кто-то перехватил письмо. Кто?

И тогда я задаю себе вопрос: почему мистер Мартин утруждает себя приездом ко мне и распространением небылиц? Что им движет? У меня возникает предположение, мсье, что совсем недавно вы были безумно влюблены в леди Эджвер. Лорд Эджвер говорил, что его жена собиралась выйти замуж за актера. Что ж, так оно, наверное, и было, но затем она передумала. К тому времени, когда приходит письмо лорда Эджвера с согласием на развод, она уже собирается выйти за другого – не за вас! Так что у вас была веская причина, чтобы перехватить это письмо.

– Я никогда...

– Вы получите возможность сказать все, что хотите. А пока не перебивайте меня, пожалуйста.

Итак, как чувствовали себя вы – избалованный идол, ни у кого не встречавший отказа? Думаю, что вас охватила бессильная ярость, стремление причинить леди Эджвер непоправимое зло. И если бы ее обвинили в убийстве – возможно, даже повесили, – вы могли бы считать, что добились своего.

– Боже милостивый! – воскликнул Джепп.

Пуаро повернулся к нему.

– Да-да, у меня возникла именно эта идея. И не случайно. Карлотта Адамс чаще всего виделась с двумя мужчинами: капитаном Маршем и Брайаном Мартином. Из этого вполне можно было сделать вывод, что на розыгрыш ее толкнул Брайан Мартин, богатый человек, для которого десять тысяч долларов не слишком крупная сумма. Мне с самого начала представлялось маловероятным, чтобы мисс Адамс поверила, будто Рональд Марш заплатит ей десять тысяч. Она была в курсе его финансовых затруднений. Брайан Мартин, безусловно, был более подходящей кандидатурой.

– Но я не... послушайте, я никогда... – прохрипел актер.

– Когда пришла телеграмма из Вашингтона с текстом письма мисс Адамс к сестре – о 1а-1а! – я был очень разочарован. Получалось, что я ошибся в своих рассуждениях. Но позднее я сделал открытие. Получив само письмо, я выяснил, что в нем отсутствует одна страница. Значит, «он» совсем необязательно был капитаном Маршем!

К тому же у меня было еще одно доказательство. Арестованный капитан Марш упрямо твердил, что видел, как Брайан Мартин входил в дом лорда Эджвера. Но ему, человеку, обвиненному в убийстве, никто не верил. Кроме того, у мистера Мартина было алиби. Естественно! Этого следовало ожидать! Если убийство совершил мистер Мартин, хорошее алиби было ему крайне необходимо! Это алиби подтвердил только один человек – мисс Мэри Драйвер.

– Что вы хотите сказать? – вмешалась мисс Драйвер.

– Ничего, мадемуазель, – улыбаясь, ответил Пуаро, – кроме того, что в тот же день я встретил вас в ресторане, где вы обедали с мистером Мартином, и вы не поленились подойти ко мне и постараться убедить меня в том, что вашей подруге нравился Рональд Марш, а вовсе не Брайан Мартин, в чем я был убежден.

– Ничего подобного! – заявил актер.

– Вы могли не догадываться об этом, мсье, – спокойно возразил ему Пуаро, – но я думаю, что прав я. Именно этим, как ничем другим, объясняется ее неприязнь к леди Эджвер. Она невзлюбила ее из-за вас! Вы ведь рассказывали ей, как с вами обошлась леди Эджвер?

– М-м... да... я... должен был рассказать кому-то, а она мне...

– Сочувствовала. Да, она сочувствовала другим, я это тоже заметил. Итак, что же происходит дальше? Арестовывают Рональда Марша, и у вас гора падает с плеч. Вам не о чем больше беспокоиться. Хотя ваш план и не удался из-за того, что леди Эджвер в последнюю минуту все же поехала на ужин к сэру Монтегю Корнеру, козлом отпущения оказались не вы. Но затем, во время обеда, вы слышите, как Дональд Росс, этот симпатичный, но, в сущности, глуповатый юноша, говорит Гастингсу нечто доказывающее, что вы все-таки в опасности.

– Нет, нет, нет, – простонал актер. По его лицу градом катился пот. Он смотрел на Пуаро с ужасом. – Честное слово, я ничего не слышал, я ни в чем не замешан...

И тут мы все испытали потрясение.

– Да, это так, – спокойно согласился Пуаро. – Теперь, я надеюсь, вы достаточно наказаны за то, что посмели дурачить меня – Эркюля Пуаро!

Мы дружно охнули, а Пуаро безмятежно продолжал:

– Видите, я показываю вам все свои ошибки. Гастингс знает, что я задавал себе пять вопросов и на три из них легко нашел ответы. Кто перехватил письмо? Наверняка Брайан Мартин. Другой вопрос – что заставило лорда Эджвера радикально изменить свои взгляды и согласиться на развод? Я полагал, что либо он снова хотел жениться, либо стал жертвой шантажа. У лорда Эджвера были своеобразные вкусы. Возможно, кто-то докопался до каких-нибудь фактов его биографии, которые если и не позволили бы его жене требовать развода по английским законам, грозили бы ему скандалом. Думаю, этим и воспользовалась леди Эджвер. Лорд Эджвер предпочел избежать скандала и уступить. Но он не считал нужным скрывать свою ярость, когда думал, что его никто не видит, – этим и объясняется выражение его лица, которое случайно подметил Гастингс. Это же объясняет и ту поспешность, с которой он сказал «во всяком случае, не из-за того, что было в ее письме», хотя я не успел еще и предположить, что дело как раз в нем.

Оставались два вопроса. Первый: почему в сумочке мисс Адамс оказалось не принадлежавшее ей пенсне? И второй: почему кто-то звонил леди Эджвер в дом сэра Монтегю? Брайана Мартина я с этими вопросами соединить никак не мог и вынужден был прийти к выводу, что либо я заблуждаюсь относительно мистера Мартина, либо задаю не те вопросы. В отчаянии я еще раз очень внимательно перечитал письмо мисс Адамс и кое-что нашел. Да, я нашел кое-что новое!

Смотрите, вот это письмо. Видите, как оторвана страница? Неровно, как это часто бывает. Представьте теперь, что в последнем слове была еще одна буква, «а»...

Понимаете? Да-да, вы правы. Карлотта Адамс написала не «он», а «она». Розыгрыш придумала женщина!

Я составил список всех женщин, которые имели какое-либо отношение к этому делу. Помимо Сильвии Уилкинсон, их оказалось четверо: Адела Марш, мисс Кэррол, мисс Драйвер и герцогиня Мертонская.

Из этих четверых меня больше всего интересовала мисс Кэррол. Она носит пенсне, она находилась в ту ночь в доме лорда Эджвера, и она дала неточные показания, стремясь очернить леди Эджвер. Кроме того, она чрезвычайно энергична, собранна и способна на решительный поступок. Повод был мне неясен, но в конце концов, она работала у лорда Эджвера не один год, и у нее мог быть повод, о котором нам ничего не известно.

Я также не мог исключить из этого списка и мисс Аделу Марш. Она сама призналась мне, что ненавидела отца. Она нервная, импульсивная девушка. Что, если в тот вечер она, очутившись в доме, заколола отца, а затем хладнокровно отправилась в свою комнату за жемчугом? Представляете, в какой она пришла ужас, когда обнаружила в холле горячо любимого кузена, который последовал за ней, вместо того чтобы оставаться на улице?

Этим легко объяснить ее волнение в последующие дни, но его так же легко объяснить ее невиновностью и страхом, что убийство все-таки совершил ее кузен. Кроме того, я обратил внимание на одну мелочь. Как вы помните, на золотой шкатулке, найденной у мисс Адамс, стоял инициал Д., а я слышал, как кузен мисс Марш называл ее «Дела». В ноябре прошлого года она еще жила в Париже и могла встретиться там с Карлоттой Адамс.

Вы можете сказать, что нелепо было включать в этот список герцогиню Мертонскую. Но когда она приходила ко мне, я понял, что имею дело с человеком фанатического склада. Для нее вся жизнь сосредоточилась в сыне, и она вполне могла возненавидеть женщину, которая вознамерилась «погубить» его, до такой степени, чтобы организовать против нее заговор.

Теперь мисс Мэри Драйвер...

Он замолчал и посмотрел на Мэри. Она не отвела взгляда.

– Что у вас против меня? – спросила она.

– Ничего, мадемуазель, кроме того, что вы – друг Брайана Мартина и что ваша фамилия начинается с Д.

– Маловато.

– Но это не все. Вы обладаете умом и силой воли, которых хватило бы на то, чтобы совершить преступление. Остальные слабее вас.

Мэри закурила сигарету.

– Продолжайте! – весело сказала она.

– Действительно ли у Брайана Мартина было алиби или нет – вот что меня занимало. Если да, кто тогда вошел в дом, как утверждает Рональд Марш? И тут я вспомнил, что дворецкий лорда Эджвера очень похож на мистера Мартина. Его-то и видел капитан Марш. Я подумал, что, возможно, дело обстояло так: дворецкий обнаруживает, что его хозяин убит. На столе у него он находит конверт с французскими банкнотами на сумму, соответствующую ста фунтам. Он забирает деньги, выскальзывает из дома, оставляет их на хранение какому-нибудь дружку и возвращается назад, открыв дверь ключом лорда Эджвера. На следующий день труп обнаруживает служанка. Дворецкий считает, что ему ничто не грозит, поскольку убежден, что хозяина убила леди Эджвер, а деньги его дружок наверняка поменял на фунты еще до того, как их пропажа была обнаружена. Однако, когда выясняется, что у леди Эджвер алиби, и Скотленд-Ярд начинает интересоваться его биографией, он предпочитает исчезнуть.

Джепп одобрительно кивнул.

– Но что касается пенсне, ясности у меня по-прежнему не было. Если его владелицей была мисс Кэррол, то тогда все сходилось. Она могла перехватить письмо, а обсуждая детали розыгрыша с Карлоттой Адамс или встретившись с ней в вечер убийства, могла случайно или в волнении обронить пенсне, а та могла его подобрать.

Но пенсне, как я выяснил, не принадлежало мисс Кэррол. Мы с Гастингсом возвращались домой, я был расстроен неудачей и пытался привести в порядок свои мысли. И вот тогда случилось чудо.

Сначала Гастингс стал вспоминать происшедшее в определенной последовательности. Он обратил мое внимание на то, что Дональд Росс, один из тринадцати ужинавших у сэра Монтегю гостей, встал из-за стола первым. Я был слишком занят своими размышлениями и не обратил на слова Гастингса особого внимания, хотя и отметил механически, что, строго говоря, первой из-за стола поднялась леди Эджвер, которую позвали к телефону. Росс же встал первым из-за стола, когда окончился ужин. Подумав о леди Эджвер, я вспомнил детскую загадку, которая, как мне казалось, понравилась бы леди Эджвер – это был ее уровень. В шутку я загадал ее Гастингсу, но ему, как королеве Виктории, было не смешно. Потом я стал думать, кто бы мог рассказать мне об отношениях Брайана Мартина и Сильвии Уилкинсон. От нее я бы, разумеется, ничего не узнал. И тут, когда мы переходили дорогу, оказавшийся рядом прохожий сказал простую фразу.

Он сказал своей спутнице, что кто-то там должен был «сразу же расспросить Эллис». И мне все стало ясно.

Он оглядел нас.

– Да-да, пенсне, телефонный звонок, низенькая дама, забравшая шкатулку из парижского магазина. Ну конечно же, Эллис, горничная мисс Уилкинсон. Я быстро сложил в уме все остальное: свечи – тусклое освещение – миссис Ван Дузен – и я понял!

Глава 30

КАК ЭТО БЫЛО

Пуаро снова оглядел нас.

– Итак, друзья, – тихо сказал он, – позвольте мне рассказать вам, что же на самом деле произошло в ту ночь.

Карлотта Адамс уходит из дома в семь часов. Она садится в такси и едет в «Пиккадилли Палас».

– Что? – вырвалось у меня.

– В «Пиккадилли Палас». Несколькими часами раньше она, назвавшись миссис Ван Дузен, сняла там номер. На ней очки с толстыми стеклами, которые, как мы все знаем, сильно меняют внешность. Как я сказал, она снимает номер и говорит, что едет вечерним поездом к пароходу в Ливерпуль и что багаж ее уже ушел. В восемь тридцать в гостиницу прибывает леди Эджвер. Ее проводят в номер «миссис Ван Дузен», где они меняются платьями, и Карлотта Адамс – а не леди Эджвер! – в светлом парике, платье из белой тафты и горностаевой накидке отбывает в Чизвик. Да-да, это возможно! Я был в доме сэра Монтегю вечером. Обеденный стол освещается только свечами, лампы притушены, Сильвию Уилкинсон никто близко не знает. Все видят золотые кудри, слышат знаменитый голос... О, это было совсем нетрудно! А если бы затея не удалась и кто-нибудь заметил бы «подмену» – что ж, это леди Эджвер тоже предусмотрела. Надев темный парик, пенсне и платье Карлотты, она берет портфель, платит по счету, садится в такси и едет на Юстонский вокзал. В туалете она снимает парик и сдает портфель в камеру хранения. Прежде чем отправиться на Риджентгейт, она звонит в Чизвик и просит позвать к телефону леди Эджвер. Так они договорились с Карлоттой. Если все в порядке и «подмену» не обнаружили, Карлотта должна просто сказать: «Да, это леди Эджвер». Стоит ли говорить, что мисс Адамс ни о чем не подозревала. Слова эти для Сильвии Уилкинсон означали, что ее путь свободен. Услыхав их, она едет на Риджентгейт. Там она сообщает дворецкому свое имя, проходит в библиотеку и совершает первое убийство. Разумеется, ей неизвестно, что с лестничной площадки ее видит мисс Кэррол. Она полагает, что единственным обвинением против нее станут показания дворецкого (который, как вы помните, никогда не видел ее, и к тому же на ней шляпа, закрывающая часть лица), а они будут опровергнуты показаниями двенадцати известных, имеющих вес в обществе людей.

Выйдя из дома, она возвращается на Юстонский вокзал, забирает портфель и снова превращается в шатенку. Теперь ей нужно скоротать время до возвращения Карлотты Адамс из Чизвика. Они договорились встретиться в определенное время. Леди Эджвер отправляется в «Корнер-хаус», сидит там, поглядывая на часы, поскольку время тянется медленно, и готовится ко второму убийству. Она кладет в сумочку Карлотты, которую та тоже отдала ей, золотую шкатулку, изготовленную в Париже. Возможно, она находит письмо Карлотты к сестре именно тогда. Возможно, это произошло раньше. Как бы то ни было, она видит на конверте адрес, и у нее возникают подозрения. Она вскрывает конверт и убеждается, что ее подозрения оправданны.

Возможно, первое ее побуждение – уничтожить письмо. Но почти сразу же она понимает, что может распорядиться им значительно лучше. Если оторвать у письма одну страницу, то оно читается как обвинение против Рональда Марша, человека, у которого был веский повод желать смерти лорда Эджвера. Даже если бы у Рональда было неоспоримое алиби, письмо все равно оставалось бы обвинением против мужчины – для этого нужно было оторвать всего одну букву в слове «она». Она так и поступает, затем кладет письмо обратно в конверт и прячет его в сумочку.

Наконец ей пора уходить, и она направляется к «Савою». Как только она видит, что к гостинице подъезжает ее машина, в которой сидит Карлотта Адамс, она ускоряет шаг, входит в вестибюль одновременно с Карлоттой и поднимается по лестнице наверх. Она скромно одета, и ее вряд ли кто замечает.

Наверху она проходит в свой номер, куда только что вошла и Карлотта. Горничная спит у себя. Они снова меняются платьями, и тут, наверное, леди Эджвер предлагает Карлотте Адамс бокал вина – чтобы отметить удавшуюся шутку. В бокале – веронал. Она поздравляет свою жертву и обещает прислать ей чек завтра утром. Карлотта Адамс отправляется домой. Ей очень хочется спать. Она пытается позвонить кому-то – возможно, мистеру Мартину или капитану Маршу, поскольку у них обоих номера телефонов «Виктория», но не в состоянии этого сделать. Она слишком устала. Веронал делает свое дело. Она ложится спать – чтобы никогда не проснуться. Второе преступление тоже совершается, как задумано.

Теперь что касается третьего преступления. Миссис Уилдберн дает обед. Сэр Монтегю Корнер упоминает о разговоре, который у него был с леди Эджвер в тот вечер, когда произошло убийство. Казалось бы, ничего особенного. Но Немезида уже занесла карающий меч над головой леди Эджвер. Говоря о вышедшей в Париже книге, кто-то упоминает Сафо, а для нее «Сафо» – всего лишь название модных духов, о чем она и оповещает присутствующих.

Но напротив нее сидит молодой человек, бывший на ужине в Чизвике и слышавший, как «леди Эджвер» беседовала с сэром Монтегю о греческой литературе. Карлотта Адамс была образованной, начитанной девушкой. Молодой человек в недоумении смотрит на леди Эджвер и вдруг понимает, что перед ним – другая женщина. Он потрясен. Он не знает, что и думать. Ему необходимо посоветоваться. Он вспоминает обо мне и обращается к Гастингсу.

Их разговор слышит леди Эджвер. Она достаточно умна и сообразительна, чтобы понять, что она каким-то образом выдала себя. Зная, что раньше пяти я домой не вернусь, она без двадцати пять приезжает к Россу. Он очень удивлен, но не испуган. Молодой, полный сил мужчина не боится женщины. Он проводит ее в столовую. Она сплетает какую-нибудь историю. Возможно, падает на колени или бросается ему на шею. А затем наносит удар – быстро и точно, как прежде. Наверное, он даже не успел вскрикнуть. И тоже умолк навеки.

Мы потрясенно молчали. Наконец Джепп хрипло спросил:

– Так значит... их всех убила она?

Пуаро кивнул.

– Но почему, если он был согласен на развод?!

– Да потому, что герцог Мертонский – один из столпов английского католицизма. Он ни за что на свете не женился бы на женщине, муж которой жив. Он тоже человек фанатического склада. Она могла бы выйти за него, только если бы осталась вдовой. Я не сомневаюсь, что она, так или иначе, пыталась повлиять на него в отношении развода, но у нее ничего не вышло.

– Зачем же тогда она послала к лорду Эджверу вас?

– Ah, parbleu![65] – Голос Пуаро задрожал от ярости, и даже его безупречный английский претерпел изменения. – Так меня задурачить! Сделать меня свидетелем, что у нее не было повода для убийства! Да, у нее хватило наглости превратить меня, Эркюля Пуаро, в свое послушновое оружие! Увы, ей это удалось. О, этот странный ум, детский и изощренный одновременно! Она хорошая актриса. Она превосходно сыграла удивление, когда я сообщил ей, что ее муж писал, что согласен на развод. Было ли ей хоть немного жаль кого-нибудь из своих жертв? Могу поклясться, что нет!

– Я говорил вам, какая она! – закричал Брайан Мартин. – Я предупреждал вас! Я знал, что она задумала его убить, я это чувствовал! И я боялся, что ей это сойдет с рук. Она умная! Она хитрая, умная дура! Да, я хотел, чтобы ее поймали! Я хотел, чтобы ее повесили!

Его лицо побагровело, дыхание осеклось.

– Ну-ну-ну, – сказала, взяв его за руку, Мэри Драйвер. У нее был голос няни, успокаивающей ребенка.

– А как насчет шкатулки с инициалом Д. и прочим? – спросил Джепп.

– Она заказала ее письмом и послала за ней в Париж свою горничную Эллис. Разумеется, Эллис всего лишь забрала шкатулку и расплатилась. Что внутри, она не знала. Кроме того, леди Эджвер позаимствовала у Эллис ее пенсне, которое помогло ей изменить внешность. Она случайно оставила его в сумочке Карлотты Адамс – это была ее единственная ошибка.

И все это я понял, когда переходил дорогу. Конечно, я остановился! Водитель автобуса был крайне невежлив, ну да бог с ним. Эллис! Пенсне Эллис! Эллис, забирающая шкатулку из магазина! Эллис, а следовательно, Сильвия Уилкинсон. Возможно, она позаимствовала у Эллис не только пенсне, но и еще кое-что...

– Что именно?

– Педикюрный ножичек для срезания мозолей...

Я поежился.

Новую томительную паузу прервал Джепп.

– Мсье Пуаро, это правда?– спросил он с надеждой в голосе.

– Правда.

Затем голос подал Брайан Мартин, и в этих словах, по моему мнению, отразился он весь.

– Послушайте, – брюзгливо произнес он, – но при чем здесь я? Меня-то вы зачем сюда вызвали? Чтобы испугать до смерти?

– Чтобы наказать вас за дерзость, мсье, – холодно ответил Пуаро. – Как вы посмели затевать глупые игры с Эркюлем Пуаро?!

И тут раздался смех. Мэри Драйвер хохотала от души.

– Так тебе и надо, Брайан! – сказала она, отсмеявшись, и повернулась к моему другу. – Не могу выразить, до чего я рада, что это не Ронни Марш! Он мне всегда нравился. И я счастлива – да, счастлива, что вы нашли человека, который ответит за смерть Карлотты! Что же касается Брайана, то... видите ли, мсье Пуаро, я собираюсь за него замуж. И если он надеется, что сможет жениться и разводиться каждые два-три года, как это принято в Голливуде, то совершает самую большую ошибку в своей жизни. Он женится на мне раз и навсегда.

Пуаро взглянул на ее решительно вскинутый подбородок, на пламенеющие волосы и вздохнул.

– Не удивлюсь, если все будет так, как вы сказали, мадемуазель. Я уже говорил, вы способны на многое. Даже на то, чтобы приручить кинозвезду.

Глава 31

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Через день или два после описываемых событий мне пришлось срочно выехать в Аргентину, поэтому о суде над Сильвией Уилкинсон и о вынесенном ей смертном приговоре я узнал из газет. К моему удивлению, она вовсе не пыталась защищаться и сникла, как только ей предъявили обвинение, основанное на выводах Пуаро. Пока она могла гордиться своей хитростью и играть избранную роль, она не теряла хладнокровия, но когда ее разоблачили, она испугалась как ребенок, и тут уже было не до игры. На первом же допросе она призналась во всем.

Как я уже говорил, в последний раз я видел ее на обеде у миссис Уилдберн. Но когда я вспоминаю о ней, то всегда вижу, как она примеряет траур перед зеркалом в «Савое» с серьезным, отрешенным лицом. Я уверен, что в тот момент она не играла, а вела себя абсолютно естественно. Ее план удался, и ей больше не о чем было беспокоиться. Кроме того, я уверен, что ни одну из трех своих жертв ей не было жаль.

В заключение привожу здесь документ, который она распорядилась передать Пуаро после ее смерти. Он как нельзя лучше характеризует эту очаровательную, но совершенно бессовестную женщину.

«Дорогой мсье Пуаро! Я долго думала и решила написать вам, потому что знаю, что вы иногда пишете рассказы о делах, которые расследуете. Наверное, у вас никогда не было документа, написанного героем вашего рассказа. К тому же я хочу, чтобы как можно больше людей знало, как я это сделала. Я до сих пор считаю, что придумала все очень хорошо. Если бы не вы, все получилось бы, как я хотела. Я, конечно, сердита на вас, но вы ведь тоже старались, как и я, так что тут ничего не поделаешь. Надеюсь, что вы покажете это письмо всем-всем! Обещаете? Я хочу, чтобы меня помнили. Если говорить откровенно, без притворства, то таких, как я, больше нет. Тут все так считают.

Все началось в Америке, когда я познакомилась с Мертоном. Я сразу поняла, что он женится на мне, только если я буду вдовой. К сожалению, у него какое-то допотопное отношение к разводу. Я пыталась его переубедить, но у меня это не получилось, к тому же я боялась особенно на него давить, он ведь со странностями.

Скоро мне стало ясно, что моему мужу надо умереть, но я не знала, как это устроить. В Штатах с этим намного легче, но он-то жил здесь! Чего я только не придумывала, но все было не то! И как раз тогда я пошла смотреть выступление Карлотты Адамс. У меня сразу возникла эта идея. С ее помощью я могла получить алиби! В тот же вечер я познакомилась и с вами и подумала, что было бы очень здорово послать вас к Эджверу насчет развода. Я нарочно говорила, что убью его, потому что давно заметила: когда человек говорит правду, но уж как-нибудь очень по-глупому, никто ему не верит. Я это часто проделывала, когда подписывала контракты. Да и вообще казаться глупее, чем ты есть на самом деле, довольно выгодно. Когда мы встретились с Карлоттой Адамс во второй раз, я предложила ей разыграть моих друзей, и она сразу согласилась. Я сказала, что, если она пойдет вместо меня в гости и никто ничего не заметит, я заплачу ей десять тысяч долларов. Она была в восторге и даже подкинула мне несколько идей – например, что нам лучше поменяться платьями. Но мы не могли сделать это у меня в номере из-за Эллис, а у нее дома – из-за ее горничной. Она, конечно, не понимала почему, а объяснить я ей не могла, поэтому просто сказала «нет». Наверное, она считала, что это глупо с моей стороны, но согласилась, и мы договорились снять номер в «Пиккадилли Палас». Я взяла у Эллис ее пенсне.

Конечно, я очень быстро поняла, что от нее тоже нужно будет избавиться. С одной стороны, мне было ее жаль, но с другой стороны, эти ее «имитации» были слишком дерзкими. Если бы «моя» мне не была нужна, я была бы ею очень недовольна. Веронал у меня был, потому что я его иногда принимала, так что с этим проблем не возникло. К тому же мне в голову пришла очень интересная мысль. Я решила, что будет лучше, если все будут думать, что она пила веронал все время. Здорово, правда? На следующий день я обедала в «Ритце» и на их бумаге написала письмо в парижский магазин, где мне делали как-то золотую шкатулку, и заказала такую же с инициалами Карлотты Адамс и надписью. Я подумала, что если поставить какой-нибудь инициал и написать, например, «Париж, ноябрь», то это всех еще больше запутает. Эллис съездила в Париж и забрала шкатулку. Зачем мне эта вещица, она, конечно, не знала.

В тот вечер все шло так, как я задумала. Еще раньше, когда Эллис была в Париже, я взяла из ее педикюрного набора маленький ножичек. Она ничего не заметила, потому что после я положила его назад. Один доктор из Сан-Франциско показал мне в свое время, куда его надо воткнуть. Он говорил о спинномозговых и мозговых пункциях и сказал, что нужно быть очень осторожным, потому что иначе можно попасть в продолговатый мозг, где сосредоточены важные нервные центры, а это вызовет мгновенную смерть. Я заставила его несколько раз показать мне это место – так, на всякий случай, вдруг когда-нибудь пригодится. Ему я сказала, что мне это нужно для съемок.

Со стороны Карлотты Адамс было очень непорядочно писать о нашем уговоре сестре. Она обещала, что никому не расскажет.

Но зато как гениально я сообразила оторвать страницу, да еще с «а» в придачу! Честно говоря, этим я горжусь больше, чем всем остальным. Все всегда считали меня глупой, но такое может придумать только очень умный человек, правда ведь?

Я все продумала правильно, и, когда пришел тот человек из Скотленд-Ярда, я повела себя ровно так, как планировала, и осталась собой довольна. Я даже была готова к тому, что он меня арестует, но не боялась; я же знала, что мне ничто не угрожает, все гости сэра Монтегю подтвердили бы, что я была с ними. А узнать, что вместо меня там была Карлотта, не мог никто. Так я считала.

После этого мне стало так хорошо, так легко! Удача была на моей стороне, и я чувствовала, что все кончится замечательно. Старая герцогиня по-прежнему не желала меня видеть, но Мертон был ужасно мил. Он собирался жениться на мне, как только пройдут несколько месяцев траура, и ни о чем не догадывался.

Не знаю, была ли я еще когда-нибудь так счастлива, как в те дни. А уж когда арестовали племянника Эджвера, я и вовсе успокоилась и очень гордилась тем, что вырвала ту страницу из письма Карлотты Адамс.

С Дональдом Россом мне просто не повезло. Я и теперь не совсем понимаю, что его так взволновало. Пусть «Сафо» не только духи, но и какая-то женщина (что за имя, кстати!) – ну так что из этого?

Вы, наверное, сами знаете, что, когда удача от вас отворачивается, бороться с этим бесполезно. Хотя с Дональдом Россом все тоже прошло гладко. А ведь я должна была торопиться, и у меня было не так уж много времени все как следует обдумать. Я даже не успела сделать себе алиби!

Эллис, конечно, рассказала мне, что вы посылали за ней, но я решила, что она была вам нужна из-за Брайана Мартина. Откуда мне было знать, что у вас на уме? Вы не спрашивали ее ни о Париже, ни о шкатулке. Наверное, вы понимали, что, если она повторит это мне, я догадаюсь, к чему вы клоните. А так меня просто застали врасплох. Я не могла в это поверить! Не представляю, как вам удалось все узнать.

Но я чувствовала, что все пропало. Когда удача отворачивается от тебя, тут уж ничего не поделаешь. Мне ведь просто не повезло, правда? Неужели вам совсем меня не жалко? Я всего лишь хотела быть счастливой. И потом, если бы не я, вы не имели бы к этому делу никакого отношения. Откуда мне было знать, что вы такой умный? Вы совсем не кажетесь умным.

Вы удивитесь, но моя красота совершенно не пострадала. Несмотря на этот ужасный суд и все мерзости, которые тот человек, который сидел напротив, говорил про меня.

Я побледнела и похудела, но мне это идет. Тут все говорят, что я очень храбрая. Сейчас, по-моему, перестали вешать на площади? Жаль.

Я уверена, что таких убийц, как я, еще никогда не было.

Наверное, мне пора с вами попрощаться. Это очень странно. Мне кажется, я чего-то не понимаю. Завтра ко мне придет священник.

Простившая вас (потому что я должна прощать своих врагов, правда?)

Сильвия Уилкинсон.

* * *

Как вы думаете, мою статую выставят в Музее мадам Тюссо?

Алан Александр Милн

Загадка Рэд Хауза

ГЛАВА 1

МИССИС СТИВЕНС ИСПУГАНА

Сонливо-жаркие часы послеполуденного отдыха в Рэд Хаузе. С цветочных клумб доносится ленивое жужжание пчел, на верхушках вязов нежно воркуют голуби. Откуда-то издалека едва слышен стрекот газонокосилки — самый убаюкивающий из всех сельских звуков: так приятно отдыхать, когда кто-то работает.

В этот час даже те, в чьи обязанности входят заботы об отдыхе других, могут позволить себе расслабиться. В комнате экономки хорошенькая горничная Одри Стивенс уже не в первый раз примеряла свою лучшую шляпку, между делом болтая со своей тетушкой — поварихой и экономкой холостяцкого дома мистера Марка Эблета.

— Это для Джо? — спросила миссис Стивенс, глазами указывая на шляпку.

Одри кивнула. Она вытащила изо рта булавку, разыскала на шляпке предназначенное для нее место и сказала:

— Он любит розовые тона.

— Не могу сказать, чтобы я сама их не любила, — заметила тетушка. — Джо Тернер не исключение.

— Этот цвет не для всех, — сказала Одри, держа шляпку на вытянутых руках и рассматривая ее со стороны. — Правда, стильно?

— Да, тебе это пойдет в самый раз, да и мне бы пошло, когда я была твоих лет. Сейчас-то уже немного не по возрасту, хотя одеваюсь я, кажется, не хуже других. Но я не из тех, кто невесть что на себя напяливает. Если мне пятьдесят пять, говорю я, пусть будет пятьдесят пять.

— А разве не пятьдесят восемь, тетенька?

— Ну, это я для примера сказала, — ответила миссис Стивенс с большим достоинством.

Одри продела нитку в иголку, вытянула вперед руку, придирчиво осмотрела свои ногти и только после этого начала шить.

— Странно все это с братом мистера Марка. Представь, пятнадцать лет не видеться с собственным братом! — Она застенчиво захихикала и продолжила, — интересно, вот если бы мы с Джо не виделись пятнадцать лет.

— Я уже сказала сегодня утром, — заметила тетя, — я в этом доме пять лет, и ни разу не слышала ни про какого брата. Могу это подтвердить на исповеди и хоть на Библии поклясться: пока я здесь, никакого брата не было.

— Я чуть не умерла от удивления, когда он заговорил о нем сегодня за завтраком. Я, конечно, не слышала, о чем шла речь сначала, но все говорили только о брате, когда я вошла, — с чем бишь я вошла? — с горячим молоком или с тостами? — в общем, все они говорили, а мистер Марк повернулся ко мне и сказал — знаешь, как он всегда делает: «Стивенс, — сказал он, — сегодня ко мне в гости приезжает брат. Я его жду часам к трем». Так и сказал. «Да, сэр», — сказала я совершенно спокойно, хотя я в жизни не была так удивлена. Ведь я-то знаю, что нет у него никакого брата. Ах да, совсем забыла: «Мой брат из Австралии», — вот как он сказал. Из Австралии.

— Что ж, может он когда и был в Австралии, — начала миссис Стивенс тоном прокурора. — Чего не знаю, того не знаю. Но одно я знаю точно: здесь его никогда не было. По крайней мере, пока я здесь, то есть последние пять лет.

— Но тетенька, его здесь не было все пятнадцать лет. Я слышала, как мистер Марк говорил мистеру Кейли: «Пятнадцать лет», — говорил он. Мистер Кейли сам спрашивал его, когда, мол, ваш брат последний раз был в Англии. Мистер Кейли об этом брате знает, я сама слышала, как он мистеру Беверли об этом говорил, а вот когда этот брат в Англии был, этого мистер Кейли не знает, понимаешь? Потому мистера Марка и спросил.

— Про пятнадцать лет ничего не скажу, Одри. Я говорю только о том, за что сама могу поручиться. На Троицу будет пять лет, как я здесь. Поклясться могу, что ноги его не было в этом доме за пять лет с Троицына дня. А если он и жил в Австралии, как ты говоришь, то, значит на то свои причины.

— Какие причины? — весело спросила Одри.

— Неважно, какие. Раз уж я тебе вместо матери, царство ей небесное, то и говорю: коли джентльмен уезжает в Австралию, значит, на то есть свои причины. И коли он живет там пятнадцать лет, как говорит мистер Марк, а за пять-то лет я сама ручаюсь, значит, на это тоже есть свои причины. Хорошо воспитанная девушка не должна спрашивать, какие.

— Неприятности, наверное, — беззаботно заметила Одри. — Хозяева говорили за завтраком, что этот брат, мол, ужасный тип. Долги. Хорошо, что Джо не такой. У него пятнадцать фунтов в банке, что у почты. Я тебе говорила?

Но в этот день им не пришлось больше говорить о Джо Тернере. Звонок колокольчика поднял Одри на ноги. Вернее, уже не Одри, а горничную по фамилии Стивенс. Она торопливо надела перед зеркалом чепец.

— С парадного звонят, — установила она. — Значит, он. «Проводи его в мой кабинет», — так мистер Марк распорядился. Я думаю, он не хочет, чтобы другие леди и джентльмены его увидели. Но они сейчас все в гольф играют. Интересно, он у нас останется? Может, он привез из Австралии кучу золота. Вообще-то, я слышала, в Австралии есть золото. Так что, может, кто и добывает его там, но мы с Джо…

— Поскорее, Одри.

— Иду, дорогая.

Каждого, кто под августовским солнцем подходил по дорожке к входу, распахнутая дверь Рэд Хауза приглашала в гостеприимный холл, от одного вида которого гостя сразу обдавало приятной прохладой. Просторный холл был перекрыт низкими дубовыми балками, стены покрашены кремовой краской, на окнах с ромбовидными переплетами висели голубые шторы. По обе стороны шли двери в жилые комнаты, а прямо на вас, если вы вошли через парадный вход, весело смотрели окна, выходившие в небольшой ухоженный сад с ровной зеленью газонов. Когда окна были распахнуты, по холлу гулял легкий сквознячок. Направо от входной двери взбегала лестница с удобными низкими ступенями, она поворачивала налево и приводила вас на галерею, по которой, снова пройдя над холлом, вы попадали прямо, в вашу спальню. В вашу, если вы собирались остаться ночевать. Намерения же мистера Роберта Эблета на сей счет были пока неизвестны.

Выйдя в холл, Одри слегка вздрогнула, заметив мистера Кейли, который тихонько примостился в кресле возле окна и читал, хотя, собственно, почему бы ему там не сидеть: сегодня в холле намного прохладнее, чем на площадке для игры в гольф. Но в этот час дом казался совершенно покинутым, будто все гости ушли в парк или — что было бы самым разумным — спали наверху в своих комнатах. Мистер Кейли, кузен хозяина, был здесь сейчас как-то неуместен; Одри слегка вскрикнула от удивления и, покраснев, сказала:

— О, прошу прощения, сэр, я вас не заметила.

Мистер Кейли оторвал глаза от книги и улыбнулся. Несмотря на довольно некрасивое лицо, у него была приятная улыбка. «Какой все- таки джентльмен мистер Кейли, — подумала девушка про себя, проходя мимо. — Как бы хозяин без него обходился? Если, например, этого самого брата придется выдворять обратно в Австралию, то уж, несомненно, мистер Кейли этим займется».

«А вот, значит, и мистер Роберт», — сказала себе Одри, увидев гостя.

Позднее она говорила тетушке, что она где угодно сразу бы его признала за брата мистера Марка, но впрочем, нечто подобное она могла сказать и после любого иного происшествия. На самом же деле она была поражена. Щеголеватый низенький Марк с аккуратной остроконечной бородкой и заботливо завитыми усиками, беспокойными глазками, вечно перескакивающими с одного из его собеседников на другого, независимо от их числа, только затем, чтобы не пропустить ни одной из вызванных его словами улыбок и выбрать удобный момент для следующей реплики — нет, у него не может быть решительно ничего общего с этим грубоватым, неряшливо одетым колонистом, что сейчас угрюмо на нее уставился.

— Я хочу видеть мистера Марка Эблета, — прохрипел он. Это прозвучало почти как угроза.

Одри, однако, быстро взяла себя в руки и приветливо улыбнулась гостю. У нее для каждого находилась улыбка.

— Да, сэр. Он вас ожидает, проходите, пожалуйста.

— Черт возьми, да так вы, что ли, знаете, кто я такой?

— Мистер Роберт Эблет?

— Точно. Так он меня ждет, что ли? И будет рад меня видеть, да?

— Проходите, пожалуйста, — повторила Одри уже более строгим голосом.

Она подвела его ко второй двери направо и распахнула ее.

— Мистер Роберт Эб… — начала она и осеклась.

Комната была пуста. Она повернулась к гостю, стоящему за ее спиной.

— Если вы подождете, сэр, я пойду поищу хозяина. Я знаю, он где-то здесь, ведь он меня предупреждал, что вы сегодня днем приезжаете.

— О! — гость оглядывал комнату. — Как же это у вас называется, а?

— Кабинет, сэр.

— Кабинет?

— Комната, где хозяин работает, сэр.

— Работает? Что-то новенькое. Вот уж не думал, что он хоть минуту в своей жизни проработал.

— Где он пишет, сэр, — с достоинством пояснила Одри. То обстоятельство, что мистер Марк «писал», хотя никто и не знал, что именно, рассматривалось в комнате экономки как предмет особой гордости.

— Для гостиной я, видимо, не слишком хорошо одет, да?

— Я пойду доложу хозяину, что вы приехали, сэр, — заторопилась Одри.

Она закрыла дверь и оставила гостя одного.

Ну, что ж! Будет что порассказать тетушке! И она тут же стала перебирать в уме все, что он ей сказал и что она ему ответила. «Как только я его увидела, я сразу решила…» Да нет, она просто чуть не умерла от удивления. Впрочем, опасность умереть от удивления подстерегала Одри на каждом шагу.

Но сейчас надо было прежде всего разыскать хозяина. Одри прошла через холл, заглянула в библиотеку, в нерешительности вышла оттуда и остановилась перед мистером Кейли.

— Извините, сэр, — сказала она тихим, полным глубокой почтительности голосом, — вы не знаете, случайно, где хозяин? Мистер Роберт приехал.

— Что? — переспросил Кейли, отрываясь от книги. — Кто приехал?

Одри повторила все сначала.

— Не знаю. А разве он не в кабинете? После ленча он ушел в Замок, с тех пор я, кажется, его не видел.

— Спасибо, сэр. Я сбегаю в Замок.

Кейли вновь погрузился в книгу.

Замком назывался летний кирпичный домик, который стоял в саду, ярдах в трехстах позади дома. Здесь Марк любил поразмышлять, прежде, чем «засесть» у себя в «кабинете» и доверить бумаге итоги своих размышлений. Впрочем, мысли эти не представляли собой особой ценности; более того, они гораздо чаще обнародовались за обеденным столом, чем попадали на бумагу, и гораздо чаще попадали на бумагу, чем в печать. Но это не мешало хозяину Рэд Хауза чувствовать себя слегка уязвленным, если кому-то из гостей приходило в голову относиться к Замку так, будто это обыкновенная беседка, где можно пофлиртовать или запросто выкурить сигарету. Однажды два гостя были замечены в Замке за метанием стрелок. Марк лишь намекнул им, — даже это было ему не свойственно, — что они могли бы найти для подобных забав и более подходящее место, но с тех пор нарушители ни разу не были удостоены приглашения в Рэд Хауз.

Одри не спеша подошла к Замку, заглянула внутрь и так же неторопливо пошла обратно. Пустые хлопоты. Наверное, хозяин наверху, в своей спальне. «Не слишком хорошо одет для гостиной»! Ну а тебе, тетушка, хотелось бы пригласить в свою гостиную этого типа с красным носовым платком, повязанным на шее, в огромных пыльных сапожищах и — ой, что это? Не иначе, кому-то из слуг велено подстрелить кролика? Тетушка любит хорошего кролика с луковым соусом. Как все- таки жарко; сейчас она бы не отказалась от чашки чая. Одно хорошо: на ночь мистер Роберт не останется, он приехал без вещей. Правда, мистер Марк может дать ему свои вещи, одежды у него на шестерых хватит. Она бы его где угодно признала за брата мистера Марка.

Одри вернулась в дом. Когда она проходила мимо комнаты экономки по пути в холл, дверь внезапно приоткрылась и оттуда выглянуло испуганное лицо.

— Привет, Од, — сказала Элси. — Это Одри, — пояснила она, повернувшись в комнату.

— Иди сюда, Одри, — позвала миссис Стивенс.

— Что такое? — спросила Одри, заглядывая внутрь.

— Ну, дорогая, ты меня и напугала. Где ты была?

— В Замке.

— Ты слышала?

— Что слышала?

— Шум, пальбу, это ужас какой-то!

— А-а, — с облегчением сказала Одри. — Кто-то из слуг кроликов стрелял. Я так себе и сказала, когда услышала: «Тетенька любит хорошего кролика», — сказала я, и я не удивлюсь, если…

— Кроликов! — пренебрежительным тоном воскликнула тетя. — Стреляли-то в доме, душенька.

— Вот именно, — подтвердила Элси. Элси — это была одна из горничных. — Я так и сказала миссис Стивенс — правда, миссис Стивенс? — я так и сказала: «Это было в доме».

Одри посмотрела на свою тетю, потом на Элси.

— Вы думаете, у него с собой револьвер? — спросила она шепотом.

— У кого? — возбужденно спросила Элси.

— У этого брата. Из Австралии. Я так себе и сказала, как только его увидела: «Ну и тип!». Да, так и сказала. Прежде, чем он рот раскрыл, этот грубиян. — Она повернулась к тете. — Ну, я тебе скажу!

— Помнишь, Одри, я всегда говорила: с теми, кто приехал из Австралии, надо держать ухо востро. — Отдуваясь, миссис Стивенс откинулась на спинку стула. — Я из этой комнаты ни за какие деньги не выйду.

— Ну, миссис Стивенс, — возразила Элси, которой очень хотелось раздобыть где-нибудь пять шиллингов на новые туфли. — Про себя я бы так не сказала, но…

— Что это? — вскрикнула миссис Стивенс.

Все испуганно прислушались, и обе девушки невольно прижались ближе к тетиному стулу.

В глубине дома кто-то ломился в дверь, стучал, колотил ногами.

— Ой, послушайте!

Одри и Элси испуганно переглянулись.

Они услышали мужской голос, громкий и злой.

— Открой дверь! — кричал голос. — Открой! Я кому говорю!

— Не открывай! — в панике закричала миссис Стивенс, будто это в ее дверь ломились. — Одри! Элси! Не пускайте его!

— Черт возьми! Да откроешь ты! — снова завопил голос.

— Нас тут всех перережут в собственных постелях, — задрожала миссис Стивенс. Девушки в страхе еще крепче прижались друг к другу, а пожилая дама обхватила их обеими руками.

ГЛАВА 2

МИСТЕР ГИЛИНГЕМ СХОДИТ НА НЕЗНАКОМОЙ СТАНЦИИ

Можно спорить о том, был ли Марк Эблет занудой, но никто не мог бы пожаловаться, что тот к нему приставал с рассказами о своей жизни. Тем не менее, истории ходили. Ведь всегда находится кто-нибудь, кто знает. Было достаточно хорошо известно — и слух этот был подтвержден самим Марком — что его отец был когда-то сельским священником. Говорили, что еще мальчиком Марк был замечен какой-то богатой старой девой, жившей по соседству, которая взяла его под свое покровительство и оплачивала его образование в школе и в университете. Примерно в то время, когда Марк кончал Кембридж, умер его отец, оставив после себя долги — как предостережение семье, и репутацию автора самых коротких проповедей — в назидание своему преемнику. Но ни предостережение, ни назидание никому не пригодились. На деньги своей покровительницы Марк поехал в Лондон, где (по всеобщему мнению) свел знакомство с ростовщиками. Предполагалось (его патронессой и многими другими, кто интересовался этим вопросом), что он «писал», но что именно он писал, кроме писем с просьбой об отсрочке платежей, выяснить так и не удалось. По крайней мере известно, что он достаточно регулярно посещал театры и мюзик-холлы — несомненно, с целью написать несколько серьезных статей в «Спектейтор» об упадке английской сцены.

К счастью для Марка, на третий год его пребывания в Лондоне благодетельница умерла, завещав ему все свое состояние. С этого момента жизнь его теряет ореол легенды и приобретает характер вполне исторический. Он уладил отношения с заимодавцами, оставил увлечения молодости и даже сам стал покровительствовать. Он покровительствовал Искусству. И не только ростовщики поняли, что Марк Эблет не нуждается больше в деньгах; редакторы теперь получали от него бесплатно статьи и завтраки; издатели время от времени заключали с ним договоры на издание очередного томика, причем он брал на себя все расходы и от гонораров отказывался; многообещающие молодые поэты и художники обедали с ним; а однажды он даже вывез на гастроли некую театральную труппу, с одинаковой увлеченностью исполняя в этом путешествии одновременно две роли — хозяина труппы и первого любовника.

Он не был снобом в полном смысле этого слова. В просторечии снобом принято называть человека, «который обожает лорда»; более точное определение — человек, который придает слишком большое значение предметам, того не заслуживающим. Марк не был лишен тщеславия, но он с большей охотой общался с театральным администратором, чем с графом; он скорее подружился бы с Данте — если допустить, что такое возможно, — чем с герцогом. Можете считать его снобом, но не худшим из снобов; прихлебателем, но на поприще Искусств, а не светской жизни; честолюбцем, но обитающем вблизи Парнаса.

Сфера его покровительства не ограничивалась Искусствами, она распространялась также и на Мэтью Кэйли, его кузена, тринадцатилетнего подростка, жившего в столь же стесненных обстоятельствах, как некогда и сам Марк. И, Марк послал кузена Кейли в школу, а потом в Кембридж. Первоначально его мотивы были вполне бескорыстны: желание возместить учтенный где-то на небесах долг щедрости. Но, вероятно, по мере того, как мальчик подрастал, Марк, строя планы его будущего, все больше и больше учитывал собственные интересы; ведь блестяще образованный двадцатитрехлетний Мэтью Кейли представлял собой весьма выгодную собственность для человека в его, Марка, положении, то есть, для человека, чья суетная жизнь почти не оставляла времени для улаживания собственных дел.

И Кейли, достигнув двадцати трех лет, стал вести дела своего старшего кузена. К тому времени Марк уже успел приобрести Рэд Хауз с прилегающим к нему значительным участком земли. Кейли стал вести хозяйство. Обязанности его были многообразны. Он не был в полной мере ни секретарем, ни управляющим имением, ни поверенным в делах и ни тем более компаньоном; он совмещал все эти функции. Марк полностью положился на него и стал называть его «Кей», справедливо полагая, что «Мэтью» в данных обстоятельствах не совсем уместно. Главное достоинство Кея заключалось, по мнению Марка, в том, что тот от него зависел, но вдобавок он был еще рослым, крепким парнем, отлично сбитым, с тяжелой нижней челюстью, и никогда не досаждал пустыми разговорами, — словом, просто находка для человека, который любит вести беседу самостоятельно.

Сейчас Кейли было уже двадцать восемь, но на вид ему можно было дать и все сорок — то есть столько же, сколько и его патрону. В Рэд Хаузе все время были гости, и Марк предпочитал приглашать тех — считайте это либо добротой, либо тщеславием, — кто не мог уплатить ему ответный долг гостеприимства. Давайте посмотрим на всех гостей, когда они спускаются к завтраку, о котором мы уже знаем со слов горничной Стивенс.

Первым появился майор Рамбольд, высокий, солидный джентльмен с серыми волосами и седыми усами, одетый в норфолькскую куртку и серые фланелевые брюки. Жил он на пенсию за выслугу лет и пописывал в газеты заметки по естественной истории. Он внимательно оглядел блюда на раздаточном столике, выбрал себе салат, за который и принялся. Он как раз переходил к колбасе, когда появился следующий гость. Это был Билл Беверли, жизнерадостный молодой человек в белых фланелевых брюках и спортивной куртке.

— Доброе утро, майор, — сказал он, входя, — как ваша подагра?

— У меня не подагра, — ответил майор угрюмо.

— Ну, а что там у вас?

Майор в ответ что-то буркнул.

— Я, видите ли, стараюсь быть вежливым за завтраком, — объяснил Билл, щедро накладывая себе овсянки. — Сейчас все такие невоспитанные. Вот и я спросил. Можете не отвечать, если это секрет. Хотите кофе? — добавил он, наливая себе чашку.

— Благодарю вас. Я никогда не пью, пока не кончу есть.

— Вы совершенно правы, майор; все зависит от привычки, — Билл уселся за стол. — Что ж, сегодня прекрасная погода для игры. Судя по всему, будет ужасная жара, но это как раз нам с Бетти на руку. На пятой лужайке начнет болеть ваша старая рана, та самая, которую вы получили в сорок третьем в пограничном сражении; на восьмой полетит печень, подточенная многолетним пристрастием к острым блюдам, на двенадцатой…

— Заткнись, осел.

— Да нет, я только предупреждаю. Э-э, доброе утро, мисс Норрис. Я как раз рассказываю майору, что должно с ним и с вами случиться сегодня днем. Вам помочь, или сами выберете себе завтрак?

— Не затрудняйтесь, — сказала мисс Норрис. — Я сама. Доброе утро, майор. — Она обворожительно улыбнулась.

Майор кивнул.

— Доброе утро. Будет жара.

— Я как раз говорил, — начал Билл, — что тут-то… Привет, Бетти. Доброе утро, Кейли.

Бетти Кэлледайн и Кейли вошли одновременно. Бетти было восемнадцать и она была дочерью миссис Джон Кэлледайн, вдовы художника, которая при Марке исполняла роль хозяйки. Рут Норрис серьезно относилась к своей профессии актрисы, а по выходным серьезно относилась к игре в гольф. В обоих занятиях она достаточно преуспела.

— Кстати, машину подадут в десять тридцать, — сообщил Кейли, отрываясь от писем. — Ленч будет здесь, а потом вас отвезут обратно. Пойдет?

— Не понимаю, почему бы нам не сыграть два раунда, — с надеждой произнес Билл.

— Что-то жарковато сегодня, — заметил майор. — Лучше вернуться к чаю.

Вошел Марк. Обычно он приходил последним. Сейчас он приветствовал гостей и сел пить чай с тостами. За завтраком он ел мало. Пока он просматривал письма, остальные весело болтали.

— Черт побери! — внезапно воскликнул Марк.

Все невольно обернулись.

— Прошу прощения, мисс Норрис; извините, Бетти.

Мисс Норрис вежливо улыбнулась.

— Смотри-ка, Кей, — он нахмурился, недовольно и вместе с тем удивленно. Взял одно из писем и помахал им в воздухе. — Как ты думаешь, от кого?

Кейли на другом конце стола пожал плечами. Откуда ему знать?

— От Роберта.

— От Роберта? — Кейли было трудно удивить. — Ну и что?

— Хорошо тебе говорить «что», — раздраженно сказал Марк. — Он сегодня днем приезжает.

— Мне казалось, он где-то в Австралии.

— Конечно. И мне так казалось. — Марк обратился к Рамбольду, сидящему напротив. — У вас есть братья, майор?

— Нет.

— Советую и не заводить.

— Маловероятно, что такая возможность представится, — заметил майор.

Билл рассмеялся. Мисс Норрис вежливо спросила:

— Но ведь и у вас нет братьев, мистер Эблет?

— Есть один, — мрачно ответил Марк. — Если вы вовремя вернетесь, вы его еще застанете. Может, он даже попросит у вас пять фунтов взаймы. Не давайте.

Присутствующие почувствовали себя несколько неловко.

— У меня есть брат, — сказал Билл, желая спасти положение, — но я всегда у него сам занимаю.

— Как Роберт, — изрек Марк.

— Когда он в последний раз был в Англии? — поинтересовался Кейли.

— Лет пятнадцать назад, по-моему. Ты еще был мальчишкой.

— Да, помню, я его как-то видел тогда, но не знаю, приезжал ли он еще с тех пор.

— Нет, сколько мне известно. — Марк, судя по всему, был не на шутку огорчен. Он вновь пробежал письмо глазами.

— Что до меня, — сообщил Билл, — то я считаю, родственников вообще иметь ни к чему.

— Ну как же, — едва ли не запальчиво возразила Бетти, — ведь так интересно иметь семейные тайны.

Марк хмуро на нее посмотрел.

— Если, по-вашему, это интересно, могу вам его подарить. Судя по тем нескольким письмам, что я от него получил, он с тех пор вряд ли изменился. Правда, Кейли?

Кейли хмыкнул:

— Я знаю только, что о нем не принято было спрашивать.

Это можно было понять и как намек не в меру любопытным гостям, и как предостережение Марку не слишком болтать при посторонних, — тем не менее реплика прозвучала совершенно невозмутимо. Во всяком случае, эта тема была оставлена, и все стали говорить о предстоящей игре. Миссис Кэлледайн поехала вместе с игроками, так как хотела навестить свою старую приятельницу, жившую неподалеку от поля для гольфа, а Марк с Кейли оставались дома — заниматься делами. Сегодняшние «дела», очевидно, подразумевали прием блудного брата. Но игра от этого, разумеется, пострадать не должна.

В то самое время, когда майор целился по шестнадцатой лунке, а Марк с кузеном готовились к приему гостя, некий джентльмен приятной наружности по имени Энтони Гилингем сошел с поезда на станции Вудхэм и спросил, как пройти к деревне. Узнав дорогу, он оставил, свой багаж у станционного смотрителя и налегке отправился в путь. Этот молодой человек — важнейшее действующее лицо нашего повествования, и нам следует познакомиться с ним поближе, прежде чем мы отправим его в дорогу. Давайте же под каким-нибудь предлогом остановим его на этом холме и как следует разглядим.

Первое, что нам удастся заметить, это то, что он с гораздо большим вниманием рассматривает нас, чем мы — его. На его приятном, чисто выбритом лице (столь тщательно бреются обычно морские офицеры) выделяются серые глаза, внимательнейшим образом изучающие вас в упор. Такого взгляда с непривычки можно испугаться, однако вскоре вы понимаете, что сознание в нем не участвует: взгляд обращен на вас как бы сам по себе, в то время как мысли витают где-то далеко. Так поступают многие, когда, например, разговаривают с одним человеком, а пытаются слушать другого, но глаза их обычно выдают. Глаза Энтони не выдавали его никогда.

Он многое успел повидать этими глазами на своем веку, хотя во флоте и не служил. Когда в возрасте двадцати одного года он вступил в права наследования капиталом своей покойной матери (400 фунтов годовых), старик Гилингем оторвал взор от «Вестника животновода» и поинтересовался, чем теперь сын думает заняться.

— Мир посмотреть.

— Что ж, черкни мне пару строк из Америки, или где ты там будешь.

— Хорошо, — сказал Энтони.

Старик Гилингем вернулся к своей газете. Энтони был его младшим сыном и, в целом, интересовал отца гораздо меньше, чем потомство других семей, например, Чемпиона Биркета. Так ведь то Чемпион Биркет — лучший из когда-либо выращенных им херефордских быков!

Энтони, однако, не намеревался сильно удаляться от Лондона. В его представлении «посмотреть мир» означало не посетить разные страны, а смотреть на людей, причем смотреть с самых разных точек зрения. В Лондоне же, как известно, самых разных людей сколько угодно, если вы, конечно, знаете, как с ними обходиться. Итак, Энтони решил наблюдать их с разных сторон: с точки зрения слуги, газетного репортера, официанта, продавца в магазине. Имея за душой 400 фунтов годовых и чувствуя себя вполне независимым, он жил припеваючи. Никогда не оставался подолгу на одном месте, а уходя, всегда сообщал своему хозяину все, что он о нем думает (как понимаете, это несколько противоречит общепринятым нормам взаимоотношений между хозяином и слугой). Новое место он находил с легкостью. Вместо рекомендаций он предлагал такие условия: за первый месяц он жалование не берет, зато если его работа хозяина устраивает, то за второй месяц ему платят двойное жалование. Не было случая, чтобы Энтони не получил двойного жалования.

Сейчас ему было тридцать. В Вудхэм он приехал просто так, отдохнуть на выходной; ему приглянулась эта станция. Билет позволял ему ехать дальше, но иногда он любил эксперименты. Вудхэм ему понравился, чемодан у него с собой и деньги в кармане. Почему бы не сойти?

Хозяйка в «Георге» была чрезвычайно рада его поселить, пообещав, что днем ее муж обязательно съездит на станцию за багажом.

— Думаю, от ленча вы не откажетесь, сэр?

— Пожалуй, но только особенно не утруждайтесь. Чего-нибудь холодного не найдется?

— Немного говядины, сэр? — спросила хозяйка таким тоном, будто в ее распоряжении была сотня разнообразных сортов мяса и она предлагала гостю самый лучший.

— Великолепно. И кружку пива.

Пока гость управлялся с ленчем, вошел хозяин спросить насчет багажа. Энтони заказал еще кружку нива, и они разговорились.

— А приятно, должно быть, иметь загородную гостиницу, — заметил Энтони, как бы размышляя, не пора ли ему освоить еще одну профессию.

— Насчет приятности не скажу, сэр. Но мы на это живем и еще немного остается.

— Надо бы вам немного отдохнуть, — рассудил Энтони, задумчиво глядя на собеседника.

— Чудные вещи вы говорите, — улыбнулся хозяин. — Вот и вчера один джентльмен из Рэд Хауза то же самое предлагал. Сменить меня и все такое. — Он расхохотался.

— Из Рэд Хауза? Это не в Стэнтоне случайно?

— Точно, сэр, в Стэнтоне — это следующая станция после Вудхэма. А Рэд Хауз в миле отсюда, принадлежит мистеру Эблету.

Энтони достал из кармана письмо. На нем стоял обратный адрес: «Рэд Хауз, Стэнтон» — и подпись отправителя: Билл.

— Старина Билл, — промычал Энтони себе под нос. — Значит, в гору пошел.

Энтони повстречал Билла Беверли два года назад в табачной лавке. Гилингем стоял по одну сторону прилавка, мистер Беверли — по другую. Что-то в Билле импонировало Энтони, возможно, его молодость и непосредственность; и когда он принял заказ на сигареты и получил адрес, по которому их следует доставить, он припомнил, что когда-то встречался с тетушкой Беверли на какой-то вилле. Потом они случайно встретились в ресторане. Оба были в вечерних костюмах, но с салфеткой обращались по-разному, причем Энтони выказал куда более точное знание манер. Но Билл все равно ему нравился. Вот почему во время своих очередных вакаций, — то есть когда он был без работы, — Энтони попросил общего знакомого представить его Биллу. Сперва Билл несколько оторопел, когда Энтони напомнил ему, при каких обстоятельствах они встречались прежде, но замешательство его вскоре прошло, и они с Энтони подружились. Однако в письмах Билл неизменно обращался к Энтони со словами: «Мой многоуважаемый безумец».

После ленча Энтони решил прогуляться в сторону Рэд Хауза — навестить приятеля. Осмотрев предназначавшуюся ему комнату, которая хоть и мало напоминала «благоухающие лавандой покои загородной гостиницы» со страниц романов, но все же выглядела достаточно чисто и уютно, он отправился на прогулку.

Когда по широкой аллее он подходил к краснокирпичному фасаду старого дома, с цветочных клумб неслось ленивое жужжание пчел, на верхушках вязов нежно ворковали голуби, а откуда-то издали слышался стрекот газонокосилки — самый убаюкивающий из всех сельских звуков…

Войдя в холл, Энтони обнаружил там человека, который ломился в запертую дверь и кричал:

— Открой сейчас же! Открой, я тебе говорю!

— Добрый день, — изумленно поздоровался Энтони.

ГЛАВА 3

ДВОЕ МУЖЧИН И МЕРТВОЕ ТЕЛО

— Не могу ли я быть вам полезен? — вежливо поинтересовался Энтони.

— Что-то случилось, — сказал Кейли. Дышал он тяжело. — Я услышал выстрел — или что-то похожее на выстрел. Сам я в библиотеке был. И вдруг — как бабахнет — не знаю, что это было. А дверь заперта. — Он снова ухватился за ручку и начал ее трясти. — Открой, — закричал он, — слушай, Марк, что случилось? Открой дверь!

— Он, наверное, специально ее запер, — заметил Энтони. — Зачем же ему открывать по вашей просьбе?

Кейли посмотрел на него в замешательстве. Но потом он опять повернулся к двери.

— Надо взламывать, — решил он, наваливаясь на дверь плечом. — Помогите мне.

— А разве окна нет?

Кейли тупо на него уставился.

— Причем тут окно?

— Но ведь намного проще влезть в окно, — подсказал Энтони с улыбкой.

Он выглядел очень спокойно и невозмутимо, этот гость, стоявший в центре холла, опершись на свою трость и думая, очевидно, о том, что вряд ли стоит так суетиться из-за какой-то ерунды. Но, в конце концов, он-то не слышал выстрела.

— Окно! Ну, конечно! Какой же я идиот!

Прошмыгнув мимо Энтони, Кейли пулей вылетел на улицу; Энтони бросился за ним. Они пробежали по дорожке вдоль фасада, свернули на тропинку налево, затем еще раз налево уже по траве, Кейли — впереди, Энтони — за ним по пятам. Наконец Кейли внезапно остановился.

— Это здесь, — сказал он.

Перед ними были окна нужной им комнаты — французские окна, что выходят на лужайку за домом. Но окна были закрыты. Энтони все-таки сделалось немного не по себе, когда он, следуя примеру Кейли, приник к стеклу. Поначалу он не слишком-то верил в этот загадочный выстрел. Там, в холле, перед запертой дверью все это представлялось абсурдной мелодрамой. Однако если выстрел все же был, то почему бы не случиться еще двум — по беспечным ротозеям, которые прижались сейчас носами к стеклу и, как говорится, сами напрашиваются?

— Боже мой, вы видите? — дрожащим голосом спросил Кейли. — Вон там, на полу.

Тут и Энтони заметил. В дальнем конце комнаты, уткнувшись лицом в пол, лежал человек. Человек? Или уже труп?

— Кто это? — спросил Энтони.

— Понятия не имею, — прошептал Кейли.

— Что ж, надо войти и посмотреть. — Энтони деловито осмотрел окно. — Думаю, если навалиться посерединке, оно откроется. Стекло, правда, может вылететь.

Ни слова не говоря, Кейли надавил на окно всем телом, — створки подались, и вскоре оба они проникли в комнату. Кейли подбежал к лежащему человеку и в нерешительности опустился, рядом с ним на колени. Какое-то мгновение он, по-видимому, колебался, затем сделал над собой усилие и приподнял его.

— Слава Богу! — пробормотал он, опуская тело.

— Кто это? Марк?

— Роберт Эблет.

— А! — сказал Энтони. — А я думал, его звали Марк, — пробормотал он скорее про себя.

— Марк Эблет — хозяин дома, а Роберт его брат. — Кейли пожал плечами и добавил: — Я боялся, что это Марк.

— А Марк тоже был в комнате?

— Да, — рассеянно протянул Кейли. Но вдруг осознал, что отвечает на вопросы совершенно незнакомого человека. — А кто вы собственно такой?

Но Энтони подошел к запертой двери и повернул ручку.

— Думаю, ключ он сунул в карман, — решил он и снова вернулся к телу.

— Кто?

Энтони пожал плечами.

— Тот, кто это сделал, — ответил он, кивнув в сторону распростертого на полу человека. — Он мертв?

— Помогите мне, — вместо ответа попросил Кейли.

Стараясь не смотреть на убитого, они перевернули его на спину. Пуля прострелила голову Роберта Эблета точно между глаз. Зрелище было не из приятных, и помимо ужаса Энтони почувствовал вдруг жалость к убитому, а, кроме того, и угрызения совести — слишком уж беззаботно он поначалу ко всему отнесся. Но ведь мы привыкли думать, что подобных вещей в жизни не бывает — разве только иногда, да и то с кем-то посторонним. Трудно осознать ужас несчастья, если оно случилось рядом с тобой.

— Вы близко его знали? — тихо спросил Энтони. Но хотел спросить другое: «Вы его любили?»

— Почти не знал. Марк — мой двоюродный брат. То есть, я хотел сказать, что из двух братьев я лучше знал Марка.

— Ваш двоюродный брат?

— Да, — Он помешкал и спросил: — Он мертв? По-моему, мертв. Вы, случайно, не знаете, что в таких случаях делают? Наверное, надо сходить за водой.

Напротив запертой двери была еще одна, которая вела, как впоследствии установил Энтони, в небольшую прихожую, куда выходили двери еще двух комнат. Кейли вышел в коридорчик и открыл дверь, что справа. Дверь кабинета оставалась открытой. Стоя на коленях подле тела, Энтони проводил Кейли взглядом, а когда тот скрылся из вида, по инерции все еще смотрел в прихожую, но взгляд его вряд ли что-нибудь замечал; он все еще думал о Кейли и искренне ему сочувствовал.

— Водой, конечно, мертвецу не поможешь, — подумал он, — но когда помочь все равно нечем, лучше уж что-то делать, чем совсем ничего.

Кейли вернулся в комнату. В одной руке он держал губку, в другой — носовой платок. Он взглянул на Энтони. Энтони кивнул. Тогда Кейли что-то буркнул, опустился на колени, обтер влажной губкой лицо мертвеца и прикрыл его носовым платком. Энтони с облегчением вздохнул.

Оба они поднялись с колен и посмотрели друг на друга.

— Если я могу быть вам чем-нибудь полезен, — сказал Энтони, — можете на меня рассчитывать.

— Благодарю вас, вы очень любезны. Дел будет много — полиция, врачи — не знаю, что еще понадобится. Но мне не хотелось бы злоупотреблять вашей добротой. Вы и так очень помогли.

— Вообще-то я пришел навестить Беверли. Он мой старинный приятель.

— Он сейчас в гольф играет. Но должен вот-вот вернуться. — И затем, будто до него только сейчас это дошло: — Да они все вот-вот вернутся.

— Я останусь, если смогу вам чем-нибудь помочь.

— Будьте так любезны. Понимаете, здесь женщины. Их это все, конечно, напугает. Если бы вы… — он замялся и робко улыбнулся. На лице у такого крупного и привыкшего во всем полагаться на себя человека робкая улыбка выглядела почти трогательно. — Моральная поддержка, понимаете. Это было бы очень кстати.

— Конечно, — Энтони улыбнулся ему в ответ и решительно добавил: — Ну, что ж, для начала я бы посоветовал позвонить в полицию.

— В полицию? Д-да, — Кейли с сомнением посмотрел на Энтони, — я думаю…

Но Энтони решил говорить откровенно.

— Понимаете, мистер…

— Кейли. Я двоюродный брат Марка Эблета. Я здесь живу.

— А меня зовут Гилингем. Извините, мне следовало раньше представиться. Так вот, мистер Кейли, будем говорить прямо. Здесь убили человека — и кто-то его убил.

— Он мог и сам застрелиться, — вяло предположил Кейли.

— Мог, но не сделал этого. А если и сделал, то в присутствии еще кого-то, кто был в это время с ним в комнате, и этого кого-то сейчас нет. Кроме того, этот кто-то унес револьвер. Полагаю, полиция этим заинтересуется, верно?

Кейли промолчал, глядя себе под ноги.

— Да, я понимаю, о чем вы думаете. Мне вас искренне жаль, но не надо ребячиться. Если ваш кузен Марк Эблет был в комнате с этим, — он указал на тело, — с этим человеком, тогда…

— А кто сказал, что он там был? — вскинулся Кейли.

— Да вы и сказали.

— Я был в библиотеке. Марк сюда вошел — но он мог и выйти — не знаю. Мог и еще кто-то войти…

— Да, да, — с готовностью согласился Энтони. — Вы лучше знаете своего кузена. Допустим, он не имеет с этим ничего общего. Но ведь кто-то был в комнате, когда там человека убили, — и полиция должна об этом знать. Не думаете же вы… — Он не договорил, и, глянув на телефон, предложил: — Ну, хотите, я сам вызову полицию.

Кейли пожал плечами и пошел к телефону.

— Простите, а нельзя мне… э — э… тут немного осмотреться? — Энтони кивнул на открытую дверь.

— Да, да, конечно. — Кейли сел и придвинул к себе телефон. — Поймите меня, мистер Гилингем. Ведь я так давно знаю Марка. Но, конечно, вы правы, просто я сейчас как-то «тупо соображаю. — Он снял трубку.

Предположим, мы решили познакомиться с „кабинетом“ Марка Эблета, и с этой целью входим в него прямо из холла, в ту самую дверь, которая сейчас заперта, — будем считать, что для нашего удобства ее каким-то таинственным образом открыли. Стоя на пороге, мы увидим, что комната вытянута этаким пеналом, слева направо, вернее, просто направо, ибо до левой стенки мы спокойно можем дотронуться рукой. Прямо на нас (ширина комнаты метров пять) смотрит еще одна дверь, та самая, через которую выходил и возвращался Кейли несколько минут назад. Справа, метрах в десяти, торцевая стена с французскими окнами. Пройдя из одной двери в другую, мы окажемся в прихожей, куда выходят двери еще двух комнат. Комната справа, в которую и заходил Кейли, значительно меньше кабинета; это небольшая комнатка квадратной формы, которая, по всей вероятности, когда-то служила спальней. Кровати в ней сейчас нет, но в углу сохранился умывальник с кранами, горячей и холодной воды, кроме того, тут стоят стулья, два шкафа и комод. Единственное окно выходит на ту же сторону, что и окна кабинета, но вид из этого окна сильно ограничен выступом стены справа, — это как раз внешняя стена кабинета, выдавшаяся в сад метров на пять.

Комната напротив спальни — ванная. Таким образом, эти три комнаты представляли собой как бы небольшую квартиру, которую при прежнем владельце мог занимать какой-нибудь инвалид, неспособный подниматься по лестнице, но при Марке эти комнаты, кроме кабинета, уже не использовались по назначению, по крайней мере, он никогда здесь не ночевал.

Заглянув в ванную, Энтони направился в спальню, куда заходил Кейли. Окно было распахнуто, он взглянул на ухоженный газон, на мирный уголок простиравшегося перед ним парка, и ему стало искренне жаль хозяина дома, который, судя по всему, влип в неприятную историю.

„Кейли его подозревает, — сказал себе Энтони. — Это очевидно. Именно поэтому он так долго стучал в дверь. И зачем, спрашивается, ломиться в закрытую дверь, когда куда проще открыть окно? Конечно, мог и растеряться, но скорее… да, скорее всего, он хотел дать своему кузену возможность скрыться. То же самое и с полицией, и с… — и со всем прочим. И зачем надо было бежать вокруг дома, когда наверняка можно было пройти через холл. Ведь должен же быть оттуда выход в сад? Надо пойти посмотреть“.

Сам Энтони, надо заметить, был не из тех, кто теряется при любой неожиданности.

Сейчас он оглянулся — дверь в прихожую была совсем рядом — и сквозь дверной проем заметил Кейли. Тут-то, глядя на него, Энтони и задумался над одним вопросом. Вопрос был весьма любопытный. Его заинтересовало, почему дверь открыта.

Нет, заинтересовало его не то обстоятельство, что дверь открыта это как раз можно было легко объяснить. Но почему он ожидал увидеть ее закрытой? Он не помнил, чтобы он ее закрывал, и тем не менее удивился, когда увидел, что дверь открыта и заметил в дверном проеме Кейли, который направляется к нему. Подсознательно Энтони почувствовал, что тут что-то не так. Но что?

Впрочем, сейчас не время думать над этим вопросом; когда-нибудь ответ отыщется сам. У Энтони была чрезвычайно цепкая память. Все, что ему доводилось увидеть или услышать, запечатлевалось в его сознании с четкостью фотоснимка, причем совершенно автоматически, и этой зафиксированной информацией он мог воспользоваться в любой момент, когда она ему понадобится.

Кейли подошел, встал рядом у окна.

— Я позвонил, — сказал он. — Они высылают инспектора или кого-то там еще из Мидлстона, а также местную полицию и доктора из Стэнтона. — Он пожал плечами. — Ну и история.

— А далеко отсюда Мидлстон? — Как раз до Мидлстона Энтони купил сегодня утром билет — всего шесть часов тому назад. Теперь это совпадение показалось совершенно нелепым.

— Двадцать миль. Гости скоро вернутся.

— Беверли и все остальные?

— Ну да. Думаю, все сразу захотят уехать.

— Это будет как нельзя более кстати.

— Пожалуй. — Кейли немного помолчал, а потом спросил: — А вы где-то поблизости остановились?

— В „Георге“, в Вудхэме.

— Если вы приехали один, я мог бы предложить вам перебраться сюда. Понимаете, — смущенно пояснил он, — вы все равно здесь понадобитесь, ведь будет следствие и все такое. Так что, если вы не откажетесь, от имени моего двоюродного брата в его… то есть, я думаю, если бы он… ну, если он действительно…

Энтони поспешил прервать его благодарным изъявлением согласия.

— Вот и хорошо, — обрадовался Кейли. — Может, и Беверли останется, раз он ваш приятель. Он парень хороший.

Из всего, что Кейли сказал, а, может, и не договорил, Энтони понял одно: именно Марк был последним, кто видел в живых своего брата. Однако из этого еще вовсе не следовало, что именно Марк — убийца. Выстрел — это почти всегда неожиданность; а от неожиданности можно и растеряться, и убежать в панике, решив, что твоим словам все равно никто не поверит. Тем не менее, когда кто-то убегает, нельзя не задаться вопросом, каким именно путем он убежал.

— Я думаю, вот этим, — пробормотал Энтони, выглядывая из окна.

— Вы о чем? — плохо понимая, спросил Кейли.

— Да я об убийце, — сказал Энтони, все еще улыбаясь своей догадке. — Или, скажем, о человеке, который запер дверь после того, как Роберт Эблет был убит…

— Сомневаюсь.

— А как ему еще убежать? Из окон кабинета он не мог выскочить, ведь они по-прежнему заперты изнутри.

— Но почему именно отсюда?

— Мне это тоже сначала было непонятно, но смотрите, — и Энтони указал на выступ стены, — это же идеальное укрытие, здесь вас никто не видит, а до кустов рукой подать. Если же вы выбираетесь из окон кабинета, вы у всех на виду. А тут, — он указал рукой направо, — вас заслоняет вся западная, вернее, северо-западная, часть дома, вместе с кухней — видите? Ну конечно! Он прекрасно знал дом, кто бы он там ни был, и он совершенно правильно решил вылезти из этого окна. А потом — в кусты, и был таков.

Кейли посмотрел на него задумчиво.

— Сдается мне, мистер Гилингем, вы что-то уж слишком хорошо знаете дом — для первого-то раза.

Энтони рассмеялся.

— А, я, знаете, вообще умею примечать. Я от роду такой. Но, скажите, я ведь прав, предполагая, что он вылез отсюда?

— Боюсь, что да. — Кейли оглянулся, — Может, хотите там посмотреть? — Он кивнул головой на кустарник.

— Думаю, предоставим это лучше полиции, — мягко сказал Энтони. — И вообще, торопиться нам некуда.

Кейли перевел дух, будто с волнением дожидался другого ответа, а теперь испытал облегчение.

— Благодарю вас, мистер Гилингем.

ГЛАВА 4

БРАТ ИЗ АВСТРАЛИИ

Гостям Рэд Хауза разрешалось делать все, что им заблагорассудится, но в пределах разумного — пределы разумного неизменно устанавливал Марк. Но когда гости (не без помощи Марка) наконец определяли свои намерения, им надлежало строго придерживаться намеченного плана. Вот почему миссис Кэлледайн, которая знала за хозяином эту маленькую слабость, решительно воспротивилась предложению Билла сыграть еще один раунд и вернуться домой после пяти. Все остальные его поддержали, и только миссис Кэлледайн, не говоря прямо, что мистеру Эблету это не понравится, настаивала на том, что раз уж договорились вернуться к четырем, то надо к четырем и вернуться.

— Я, честно говоря, не уверен, что Марк будет так уж рад нас видеть, — осторожно возразил майор. Он неудачно сыграл утром и теперь надеялся отыграться. — Приедет этот брат, и Марку будет только досадно, если мы все сейчас заявимся!

— Ну, конечно, майор, — поддержал его Билл. — А вы, мисс Норрис, вы ведь тоже не против сыграть еще?

Мисс Норрис с сомнением посмотрела на хозяйку.

— Разумеется, — теперь Билл обращался к миссис Кэлледайн, — если вы хотите вернуться, мы не смеем вас задерживать. Тем более, что сами вы не играете и вам, конечно, скучно.

— Еще полраунда, мэм, — попросила Бетти.

— А может, поедете без нас, скажете, что мы еще сыграем один раунд, а потом машина вернется за нами? — нашел выход Билл.

— К тому же сегодня намного прохладнее, чем я ожидал, — вставил майор.

Миссис Кэлледайн сдалась. Действительно, на площадке было не так жарко, и, конечно же, Марк будет только рад, если они сегодня не будут маячить перед глазами. Она согласилась еще на полраунда, игра в итоге окончилась с равным для всех счетом, и все остались довольны и возвратились в Рэд Хауз в прекрасном расположении духа.

— Смотри-ка, — изумился Билл, когда вся компания на машине подъезжала к дому, — уж не старик ли это Тони?

Перед домом, поджидая их, стоял Энтони. Билл радостно махнул ему рукой, и тот помахал в ответ. Когда машина подъехала, Билл, сидевший рядом с шофером, выпрыгнул чуть ли не на ходу и кинулся бурно приветствовать своего приятеля.

— Привет, безумец, надеюсь, ты погостишь? — И, радуясь удачно придуманной шутке, добавил: — Только не говори, что ты тот самый брат из Австралии, о котором нам Марк сегодня рассказывал, хотя от тебя всего можно ожидать, — Он по-мальчишески рассмеялся.

— Здравствуй, Билл, — тихо сказал Энтони. — Ты не представишь меня? Боюсь, у меня неприятные новости.

Билл, слегка осаженный тоном друга, представил Энтони окружающим. А тот, обращаясь к майору и миссис Кэлледайн, которые были к нему ближе других, негромко сказал:

— Боюсь, мое сообщение вас огорчит. Роберт Эблет, брат мистера Марка Эблета, убит. — Здесь в доме, — добавил он, ткнув большим пальцем себя за плечо.

— Черт побери! — вырвалось у майора.

— Вы хотите сказать, что он застрелился? — спросила миссис Кэлледайн. — Только что?

— Часа два тому назад. Я оказался здесь случайно. — Энтони покосившись на Билла, объяснил: — Я шел навестить тебя, Билл, и пришел сразу после… после того, как это случилось. Мы с мистером Кейли обнаружили труп. Мистер Кейли очень занят — в доме полиция, врачи и так далее — и просил меня все вам объяснить. Он полагает, что вы, наверное, предпочтете как можно скорее уехать домой, учитывая такой трагический оборот. — Энтони улыбнулся, как бы извиняясь, и продолжил: — Вероятно, я не слишком деликатно передал его просьбу, он имел в виду, конечно, что вы сами вольны решать, как поступить, и сами распорядитесь, к какому поезду вам подать машину. Сколько мне известно, есть удобный вечерний поезд. Если вы захотите уехать сегодня.

Билл смотрел на Энтони, раскрыв рот. В его словарном запасе не было иных слов, кроме тех, что уже произнес майор, дабы выразить свои эмоции. Бетти, заслоняя мисс Норрис, высунулась из машины и голосом, полным ужаса, спросила:

"Кто убит?"

А мисс Норрис, невольно уже принявшая вид сугубо трагический, как на сцене, когда гонец приносит весть о гибели одного из действующих лиц, на минуту выпала из роли и деловито стала объяснять. Лишь миссис Кэлледайн вполне владела собой.

— Я понимаю, мы здесь, конечно, будем только помехой, — изрекла она, — но не можем же мы просто так уехать, когда в доме произошло несчастье. Я должна повидаться с Марком, тогда мы и решим, что делать. Пусть он знает, как глубоко мы ему сочувствуем. Возможно, мы… — она не знала, как продолжить.

— Мы с майором можем чем-нибудь помочь, — сказал Билл. — Ведь вы это имели в виду, миссис Кэлледайн?

— Но где же Марк? — вдруг спросил майор, не спуская глаз с Энтони.

Энтони выдержал его взгляд и — ничего не ответил.

— Я думаю, — тихо предложил майор, наклонившись к миссис Кэлледайн, — будет лучше, если вы увезете Бетти в Лондон сегодня же вечером.

— Хорошо, — согласилась она, — А вы, Рут, поедете с нами?

— Мы с вами там обязательно увидимся, — мягким голосом добавил Билл. Он еще не понимал толком, что происходит, но поскольку намеревался пробыть в Рэд Хаузе еще неделю, в Лондоне ему делать было решительно нечего. С другой стороны, все вроде бы собрались ехать в Лондон, так что теперь он был в недоумении и ждал, когда наш Тони отведет его в сторонку и все объяснит.

— Кейли хотел, чтобы ты остался, Билл. А вы, майор Рамбольд, вы ведь все равно собирались завтра уезжать? Не так ли?

— Да, я, пожалуй, поеду с миссис Кэлледайн.

— Еще раз хочу вам сказать, Кэйли просил, чтобы вы не стеснялись сами давать необходимые распоряжения насчет машины, телефонных звонков или телеграмм, и вообще насчет всего, что понадобится. — Он снова улыбнулся и добавил: — Прошу простить, что беру на себя слишком большие полномочия, но так уж вышло, мне приходится действовать от имени мистера Кейли. — С этими словами он поклонился и ушел в дом.

— Что ж, — драматическим тоном изрекла мисс Норрис.

В то время, как Энтони входил в дом, инспектор из Мидлстона вместе с Кейли направился в библиотеку. Кейли задержал его и кивнул Энтони.

— Одну минутку, инспектор. Это мистер Гилингем. Ему имеет смысл к нам присоединиться, — Затем он представил Энтони инспектора: — Инспектор Берч.

Берч внимательно посмотрел сперва на одного, потом на другого.

— Мы с мистером Гилингемом вместе обнаружили труп, — объяснил Кейли.

— А! Тогда проходите, и давайте вместе попробуем разобраться в обстоятельствах. Я хотел бы понять, что к чему, мистер Гилингем.

— Мы все бы этого хотели.

— Да ну! — он с интересом посмотрел на Энтони. И вы уже что-нибудь надумали?

— Кое-что.

— Что же?

— Ну, например, что инспектор Берч собирается задавать мне вопросы, — с улыбкой ответил Энтони.

Инспектор искренне рассмеялся.

— Что ж, постараюсь вас пощадить. Проходите.

Они прошли в библиотеку. Инспектор устроился за письменным столом, Кейли сел рядом на стул, Энтони удобно расположился в кресле и с интересом ждал расспросов.

— Начнем с покойного, — сказал инспектор. — Вы говорите, его звали Роберт Эблет? — он вытащил блокнот.

— Да. Брат Марка Эблета, который живет в этом доме.

— Так, — инспектор принялся затачивать карандаш. — Он здесь гостил?

— Нет, что вы!

Энтони внимательно слушал, как Кейли излагает все, что ему известно о Роберте. Таким образом и он входил в курс дела.

— Так-так. Выслан из страны за предосудительное поведение. Что же он натворил?

— Я сам толком не знаю. Мне тогда было двенадцать. В этом возрасте не принято задавать вопросов.

— Нескромных вопросов?

— Вот именно.

— Так что вы не можете точно сказать, был он просто необуздан или же… или же порочен?

— Не могу. Старик Эблет был священником, — добавил Кейли, — а что кажется пороком священнику, в глазах мирянина может быть просто невоздержанностью.

— Итак, осмелюсь заключить, мистер Кейли, — улыбнулся инспектор, — что гораздо удобнее было выслать его в Австралию.

— Да.

— Марк Эблет никогда о нем не говорил?

— Почти никогда. Он стыдился своего брата и, пожалуй, был рад, что тот в Австралии.

— Писал ли он Марку?

— Время от времени. За последние пять лет раза три или четыре.

— Просил денег?

— Что-то в этом роде. Не думаю, чтобы Марк на эти письма отвечал. Сколько мне известно, денег он не посылал никогда.

— А теперь меня интересует ваше личное мнение, мистер Кейли. Считаете ли вы, что Марк был к своему брату несправедлив? Незаслуженно жесток с ним?

— В детстве они никогда не любили друг друга. Между ними не было душевной близости. Не знаю, чья тут вина, если это вообще вина.

— И все же Марк мог протянуть брату руку помощи?

— Сколько я понимаю, — ответил Кейли, — Роберт всю жизнь только и делал, что выпрашивал у всех помощи.

Инспектор понимающе кивнул.

— Я знаю этот тип людей. А теперь давайте перейдем к событиям сегодняшнего утра. Письмо, которое получил Марк, — вы своими глазами его видели?

— Да, но не сразу. Марк мне позже его показал.

— На конверте был адрес?

— Не знаю. Я видел только довольно грязный листок бумаги.

— Где письмо сейчас?

— Не знаю. Наверное, в кармане у Марка.

— Так, — инспектор потеребил бородку. — Что ж, к этому мы еще вернемся. Вы не помните, что там было написано?

— Насколько я припоминаю, примерно следующее: "Марк, любящий брат приезжает завтра из Австралии тебя навестить. Предупреждаю тебя об этом, чтобы ты успел скрыть свое удивление, но, надеюсь, не радость. Жди около трех часов пополудни".

— Так, инспектор аккуратно что-то записал в блокнот. — А вы не обратили внимания на штемпель?

— Лондонский.

— И как к этому отнесся Марк?

— С раздражением, неприязнью… — Кейли замялся.

— Может, с опаской?

— Да нет, опаской я бы это не назвал. Скорее, это было раздражение, ожидание неприятного разговора, но никакой реальной опасности для себя он не ждал.

— Вы хотите сказать, что он не боялся нападения, шантажа или чего-нибудь в этом роде?

— Судя по всему, нет.

— Хорошо… Так вы говорите, брат приехал около трех часов?

— Да, примерно.

— Кто был в это время в доме?

— Мы с Марком и кто-то из прислуги. Не знаю точно, кто.

Но вы, конечно, допросите их лично, в этом я не сомневаюсь.

— С вашего разрешения? А гости?

— Они уехали играть в гольф, — объяснил Кейли. — Да, кстати, — вспомнил он, — может вы хотите с ними познакомиться? Конечно, вряд ли им это сейчас будет особенно приятно, к тому же я полагаю… — он повернулся к Энтони. — Я полагаю, они хотят сегодня вечером уехать домой. Надеюсь, вы не будете возражать?

— С вашего разрешения я запишу их имена и адреса на тот случай, если они мне понадобятся.

— Конечно. Один из них останется, вы сможете с ним потом побеседовать; они все только что вернулись с гольфа.

— Прекрасно, мистер Кейли. Итак, вернемся к нашему разговору. Три часа. Где вы были, когда приехал Роберт?

Кейли рассказал, как он сидел в холле, как Одри спросила у него, где Марк, и как он послал ее в Замок.

— Она ушла, а я продолжал читать. Потом услышал шаги, поднял голову и увидел, что это Марк, он спускался по лестнице. Он вошел в кабинет, а я продолжал читать. Затем я на минуту зашел в библиотеку посмотреть еще одну книгу, и пока я ее искал, раздался выстрел. Или какой-то громкий звук, как хлопок, я не был уверен, что это именно выстрел. Я прислушался. Потом тихонько подошел к двери и выглянул. Ничего особенного не заметил и снова вернулся в библиотеку, но, подумав, решил все же пройти в кабинет и удостовериться, что там все в порядке. Повернул ручку двери и обнаружил, что дверь заперта. Тут я перепугался и стал колотить в дверь и кричать, — впрочем, тут как раз и появился мистер Гилингем. — Затем последовал рассказ о том, как они нашли труп.

Инспектор смотрел на Кейли с улыбкой.

— Ну, хорошо. Нам придется потом уточнить некоторые подробности еще раз, мистер Кейли. А теперь поговорим о мистере Марке. Вы думали, что он в Замке. Мог ли он войти в дом и пройти в свою комнату так, чтобы вы его не заметили?

— Есть черный ход. Обычно, правда, он им не пользовался. Но и я не все время сидел в холле. Он спокойно мог войти в дом и пройти к себе наверх незамеченным.

— Так что вы не удивились, увидев, как он спускается по лестнице?

— Ничуть.

— Он ничего вам не сказал?

— Спросил: "Роберт здесь?" — или что-то в этом роде. Я думай, он услышал звонок или голоса в холле.

— Куда выходит окно его спальни? Мог ли он видеть, как Роберт подходит к дому?

— Да, мог.

— Ну, а дальше?

— Я ему ответил: "Да", и он как-то передернул плечами и сказал: "Не уходи далеко, мы можешь мне понадобиться" — и вошел в кабинет.

— Как вы думаете, что он имел в виду?

— Ну, он вообще часто со мной советуется, понимаете? Я для него вроде неофициального поверенного в делах.

— Так что это была скорее деловая встреча, а не родственная?

— Да, во всяком случае, он так считал; в этом я уверен.

— Хорошо. Как скоро после этого вы услышали выстрел?

— Очень скоро. Может быть, минуты через две.

Инспектор кончил писать и задумчиво посмотрел на Кейли. Неожиданно он спросил:

— А как вы сами объясняете смерть Роберта?

Кейли пожал плечами.

— Я думаю, вы увидели здесь больше, чем я, — ответил он. — Такова ваша работа. Я могу судить только, как непрофессионал… и как друг Марка.

— Ну, и?..

— Я бы сказал, Роберт пришел с недобрыми намерениями и принес с собой револьвер. Очевидно, он сразу стал Марку угрожать, тот попытался отобрать оружие, быть может, произошла небольшая драка, и револьвер выстрелил. Обнаружив, что стоит с револьвером в руках, а на полу лежит мертвый брат, Марк вполне мог потерять голову. И стал думать лишь об одном — как ему скрыться. Машинально запер дверь, а потом, когда услышал, что я стучу, выпрыгнул в окно.

— Н-да. Звучит вполне разумно. А что вы скажете, мистер Гилингем?

— Я вряд ли назвал бы "разумным", когда человек теряет голову, — сказал Энтони, поднимаясь с кресла и подходя к ним.

— Ну, вы же понимаете, что я имел в виду. Эта версия многое объясняет.

— Да, конечно. Найти любое другое объяснение будет гораздо сложнее.

— А у вас есть другое объяснение?

— У меня — нет.

— Не хотите ли вы в чем-нибудь поправить мистера Кейли? Может, он упустил из виду что-то, что вы, когда оказались тут, успели заметить?

— Нет, благодарю. Он все очень точно описал.

— Так. Ну а теперь расскажите немного о себе. Насколько я мог понять, вы не живете в этом доме?

Энтони рассказал, как он попал в Рэд Хауз.

— Понятно. Вы слышали выстрел?

Энтони склонил голову набок, будто прислушиваясь.

— Да. Когда подходил к дому. Тогда я не придал этому звуку никакого значения, но сейчас припоминаю.

— Где вы в этот момент находились?

— Шел по аллее. Я как раз увидел дом.

— После выстрела никто не выходил из дома через парадный вход?

Энтони закрыл глаза и задумался.

— Никто, — произнес он наконец. — Нет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — сказал Энтони, будто удивленный тем, что кто-то мог заподозрить его в ошибке.

— Благодарю вас. На тот случай, если вы мне понадобитесь — вы остановились в "Георге"?

— Мистер Гилингем погостит здесь, пока не кончится расследование, — объяснил Кейли.

— Прекрасно. Ну, а теперь мне бы хотелось побеседовать с прислугой.

ГЛАВА 5

МИСТЕР ГИЛИНГЕМ ВЫБИРАЕТ СЕБЕ НОВУЮ ПРОФЕССИЮ

Кейли потянулся к звонку, а Энтони поднялся и направился к двери.

— Полагаю, инспектор, я вам пока что не понадоблюсь? — спросил он.

— Да, благодарю вас, мистер Гилингем. Но вы, конечно будете поблизости?

— Безусловно.

Инспектор замялся:

— Мне кажется, мистер Кейли, будет лучше, если я буду разговаривать со слугами без вас. Знаете, как они: чем больше народу, тем больше волнуются. Так что с глазу на глаз мне будет с ними проще.

— Вы совершенно правы. Я и сам хотел просить вас меня отпустить. Все-таки мне нужно заняться гостями. Хотя мистер Гилингем весьма любезно… — он улыбнулся Энтони, ждавшему у двери, и оставил фразу без продолжения.

— Кстати, хорошо, что вы мне напомнили, — оживился инспектор. — Вы, кажется, говорили, что кто-то из гостей — не мистер ли Беверли? — друг мистера Гилингема? Он остается?

— Да, вы хотите с ним поговорить?

— Попозже, если можно.

— Я ему скажу. Если я вам понадоблюсь, я буду наверху, у себя в комнате. Моя рабочая комната на втором этаже — любой из прислуги вам ее покажет. А вот и Стивенс; инспектор Берч хочет задать вам несколько вопросов.

— Да, сэр, — голосом свидетельницы на суде, хорошо сдерживая волнение, сказала Одри.

К этому времени новости уже успели достичь комнаты экономки, и Одри немало пришлось потрудиться, рассказывая всем и каждому, что именно сказал гость и что она ему на это ответила. Не все детали удалось пока прояснить, но уже точно было установлено, что брат мистера Марка застрелился, успев сперва похитить мистера Марка, и что Одри, как только открыла дверь, сразу поняла, каков этот тип. И сразу сказала об этом миссис Стивенс. А миссис Стивенс — "Ты же помнишь, Одри?" — всегда говорила, что люди не уезжают в Австралию без достаточно веских на то оснований Элси соглашалась с ними обеими, но и сама могла кое-что добавить. Дело в том, что она собственными ушами слышала, как мистер Марк в своем кабинете угрожал брату.

— Ты имеешь в виду мистера Роберта, — поправила ее вторая горничная. Во время происшествия она спала у себя в комнате, но выстрел слышала. Выстрел ее и разбудил — будто что-то взорвалось.

— Нет, это был голос мистера Марка, — настаивала на своем Элси.

— Просящий пощады, — робко подсказала застывшая в дверях молоденькая кухарка и тут же пожалела, что выдала свое присутствие, ибо немедленно была изгнана обратно на кухню. Но не могла же она смолчать, если из любимых своих романов совершенно точно знала, что и как обычно происходит в таких случаях.

— Я еще проучу эту девчонку, — пробурчала миссис Стивенс. — Так что же, Элси?

— Он сказал, я это собственными ушами слышала: "Теперь мой черед", — и торжественно так сказал.

— Ну, я тебе скажу, и чудачка же ты, Элси. Какая же это, по-твоему, угроза?

Но сейчас, оказавшись перед инспектором Берчем, Одри припомнила эти слова Элси. Свои показания она отбарабанила с быстротой, свидетельствовавшей о том, что они повторены уже неоднократно, так что инспектор Берч имел возможность продемонстрировать на ней все свое недюжинное мастерство следователя. Велико было, конечно, искушение прервать горничную словами: "То, что вы ему сказали, не так уж важно", но инспектор устоял, отлично зная, что только таким путем удастся выведать, что все-таки тот ей сказал. В конце концов его вопросы и пристальный взгляд возымели на Одри свое действие, и она поняла, чего от нее хотят.

— Так, значит, насколько я понял, мистера Марка вы вообще не видели?

— Нет, сэр; наверно, он вошел раньше и уже успел подняться к себе в комнату. Или же вошел через парадный вход как раз тогда, когда я выходила через черный.

— Что ж. Это собственно и все, что мне хотелось выяснить, благодарю вас. Ну а что остальные слуги?

— Элси слышала, как хозяин и мистер Роберт разговаривают, — с готовностью начала Одри. — Он сказал — то есть, мистер Марк, я имею в виду…

— Ну, довольно. Пусть лучше Элси сама это расскажет. Кстати, кто такая Элси?

— Горничная. Прислать ее вам, сэр?

— Да, пожалуйста.

Получив указание явиться, Элси не очень огорчилась, ибо это спасало ее от объяснения с миссис Стивенс, которое она вовсе не желала довести до конца. В глазах миссис Стивенс убийство, совершенное сегодня днем в кабинете Марка, выглядело детской шалостью по сравнению с проступком несчастной Элси.

Бедняжка Элси слишком поздно сообразила, что лучше бы ей промолчать о том, что она сегодня случайно оказалась в холле. Но она никогда не умела искусно врать, а миссис Стивенс была настоящим следователем. Элси же прекрасно знала, что совершенно незачем было ей в этот час спускаться вниз, и нисколько не оправдывало ее то странное обстоятельство, что спускалась она из комнаты мисс Норрис, думать не думая, что ее кто-нибудь заметит, поскольку в холле, дескать, никого не было; да и что ей было делать в комнате мисс Норрис в такой час? Ах, она просто возвратила журнал? Неужели мисс Норрис дала ей его почитать? Ну, не то чтобы прямо дала. Ах, Элси, Элси! — и это в таком порядочном доме! Тщетно было пытаться объяснить, что на обложке журнала анонсировался рассказ элсиного любимого автора и что на картинке был изображен падающий с утеса злодей. "Вот и тебя непременно постигнет та же участь, моя дорогая, если будешь так себя вести", — строго выговаривала ей миссис Стивенс.

Но, слава богу, инспектору Берчу до всего этого не было никакого дела. Его лишь интересовало, была ли она в холле и слышала ли голоса из кабинета.

— И остановились послушать?

— Конечно нет, — с достоинством ответила Элси, обиженная, что никто ее не понимает. — Я просто проходила через холл, точно так, как мог бы пройти любой другой, вовсе не думая, что они там секретничают, и не собираясь ничего слушать, хотя теперь-то, наверное, всем лучше было, если бы я подслушала. — Она тихонько шмыгнула носом.

— Так, так, продолжайте, — подбадривающе сказал инспектор. — Я вовсе не предполагал ничего такого…

— Здесь все меня в чем-то подозревают, — всхлипывая, сказала Элси, — и этот бедняга лежит здесь убитый, а если бы это меня убили, им всем стало бы стыдно, что они со мной так разговаривали.

— Ну, глупости. Наоборот, мы все гордимся вами. Не удивлюсь, если ваши показания будут иметь решающее значение. Итак, что же вы услышали? Постарайтесь поточнее припомнить.

— Что-то насчет какого-то прохода, — сказала Элси.

— Но кто это сказал?

— Мистер Роберт.

— А откуда вы знаете, что это был мистер Роберт? Вы разве раньше; слышали его голос?

— Не берусь утверждать, что я знакома с мистером Робертом, но раз это был не мистер Марк, и не мистер Кейли, и никто другой из мужчин нашего дома, и раз мисс Стивенс пять минут тому назад проводила мистера Роберта в кабинет…

— Вы совершенно правы, — поспешил заверить инспектор, — конечно, это был мистер Роберт. Итак, речь шла о проходе или пароходе?

— Да, но это как-то было связано с работой.

— Хм. Может быть, он сказал, что отработал свой проезд на корабле?

— Точно, сэр, — подхватила Элси, — вроде, он так примерно и сказал.

— Ну, и…?

— И тогда мистер Марк громко и торжествующе сказал: "Теперь мой черед. Вот увидишь".

— Торжествующе?

— Ну, да, будто он хотел сказать, что наступил его час.

— И это все, что вам удалось услышать?

— Все, сэр, но ведь я не стояла и не подслушивала, а просто проходила мимо через холл, как я это часто делаю.

— Так. Хорошо, Элси, это все действительно очень важно. Благодарю вас.

Элси улыбнулась и победной поступью направилась на кухню. Теперь ей даже миссис Стивенс была не страшна.

А тем временем Энтони занялся самостоятельным расследованием преступления. Он никак не мог уяснить себе одно обстоятельство. Пройдя через холл к парадному входу, он остановился у открытой двери и сейчас задумчиво глядел на аллею. Они с Кейли выскочили из дома и побежали налево. Но ведь было бы куда разумнее бежать направо. Парадный вход не в самом центре здания, он смещен в сторону. То есть, они, без сомнения, выбрали самый длинный путь. Но, быть может, с правой стороны что-то мешает проходу, например, стена или забор? Он пошел направо, завернул за угол и вскоре увидел окна кабинета. Все очень просто и примерно в два раза короче, чем тот путь, которым они бежали. Он подошел поближе и сразу за окнами обнаружил дверь. Она легко открылась и вывела его в коридор, на другом конце которого оказалась еще одна дверь. Энтони открыл ее и очутился в холле.

"А вот и самый прямой путь, — хмыкнул он про себя. — Из холла в коридор, оттуда в черный ход, поверни налево — и ты у окна. Зачем вместо этого самым кружным путем обегать вокруг здания. Зачем? Чтобы дать Марку время скрыться? Но тогда зачем вообще бежать? И откуда мог Кейли знать, что именно Марк пытается скрыться? Если он догадывался — нет, не догадывался, а боялся — что один из них выстрелил в другого, то куда вероятней было предположить, что это Роберт убил Марка. Да он же сам признался, что именно так поначалу и подумал. Ведь первое, что он сказал, когда перевернул тело, было: "Слава Богу! Я боялся, что это Марк". Тогда зачем ему давать время Роберту скрыться? А если он хотел дать ему время скрыться, зачем вообще было бежать?"

Энтони снова вышел из дома через черный ход, прошел по газону и уселся на скамейку, в задумчивости глядя на окно кабинета.

— Итак, — сказал он, — попробуем еще раз разобраться, что там у Кейли на уме.

Значит, Роберта проводят в кабинет, Кейли в это время сидит в холле. Горничная идет искать Марка, Кейли продолжает читать. По лестнице спускается Марк и предупреждает Кейли, чтобы тот на всякий случай находился поблизости, а сам идет на встречу с братом. Чего же, спрашивается, Кейли дожидается? Он может не понадобиться вовсе; разумеется, совет его может пригодиться, если надо выплачивать за Роберта долги или доставать ему выездную визу в Австралию; возможно, может, конечно, пригодиться его физическая сила, дабы выставить злосчастного Роберта из дому. Что ж, некоторое время он ждет, потом идет в библиотеку. Почему бы и нет? Если он понадобится, его легко оттуда позвать. Тут он слышит выстрел. Это звук, который менее всего ожидаешь услышать в загородном доме; вполне естественно, он не сразу понимает, что к чему. Он прислушивается — но больше ничего не слышит. А если это был вовсе и не выстрел. Через минуту-другую он снова подходит к дверям библиотеки. Но теперь его уже беспокоит полная тишина. Да был ли выстрел? Может, послышалось? И все же — для полного спокойствия — лучше под каким-нибудь предлогом зайти в кабинет. Он подходит к двери — дверь заперта!

Что он испытывает в этот миг? Тревогу? Неуверенность? За дверью что-то происходит. Значит, как это ни дико, выстрел все-таки был! Он стучит в дверь, зовет Марка — никакого ответа. Страшно? — да! Но за кого он боится? Очевидно, за Марка. Роберт ему никто; Марк — близкий друг. Утром он видел письмо Роберта — письмо, написанное человеком, который шутить не любит. Роберт — неотесанный мужлан; Марк — хорошо воспитанный джентльмен. Если произошла ссора, то конечно же Роберт застрелил Марка. Он снова стучит в дверь.

Вполне естественно, что Энтони, который случайно вмешался в ход событий, поведение Кейли могло показаться странным, но ведь Кейли и вправду мог растеряться. На его месте любой растерялся бы. Но вот Энтони предлагает влезть в кабинет через окно, Кейли соглашается, ибо это очевидный выход из положения. И бежит к окну — самым длинным путем.

Зачем? Чтобы дать преступнику выиграть время? Видимо, да, если он считает преступником Марка. Но ведь он Роберта считает убийцей. По крайней мере, так следует из его рассказа, если он не темнит: Ведь говорит же он, когда видит труп: "Я боялся, что это Марк", — и произносит это в тот момент, когда выясняет, что убит Роберт. Так что тянуть время вроде бы незачем. Наоборот, он должен стремиться как можно скорее попасть в комнату и задержать преступника — Роберта. И все же он выбирает самый длинный путь. Зачем? И если уж выбрал самый длинный путь — зачем тогда бежать?

"Вот в чем вопрос, — подытожил Энтони, набивая трубку, — и черт меня побери, если я знаю ответ. Пожалуй, поведение Кейли еще как-то можно объяснить, если он просто струсил. Он не очень спешил подставлять себя под револьвер Роберта и в то же время хотел показать мне, что очень старается. Объяснение приемлемое, но только в том случае, если он действительно трус. Так ли это? По крайней мере, он был достаточно смел, чтобы прижать свою физиономию к стеклу. Нет, тут надо искать какое-то другое объяснение".

Он сидел с нераскуренной трубкой в руке и думал. Где-то в подсознании было еще несколько вопросов, требующих разъяснения. Но пока что ему не до них. Сами вспомнятся, когда придет время.

Неожиданно он рассмеялся и раскурил трубку.

"Я собирался сменить профессию, — подумал он, — и вот, кажется, нашел, что искал. Энтони Гилингем, новый частный детектив собственной персоной. Что ж, приступим, — и сегодня же".

Что-что, а ум Энтони как нельзя более подходил для новой профессии: он работал быстро и четко. И этот ум подсказывал ему, что в данный момент он единственный человек в доме, которому ничто не мешало докопаться до правды. Инспектор приехал на место преступления и обнаружил, что один человек убит, а другой исчез. Что ж, это вполне вероятно, тут и спорить нечего: один человек убивает другого, а потом исчезает. Но еще более вероятно, а, пожалуй, просто безусловно, другое: инспектор считает это объяснение единственно возможным и вследствие этого не может относиться без предубеждения ко всякой иной версии. Что же до остальных — Кейли, гостей, прислуги — то они тоже рассуждают предвзято: все они на стороне Марка (впрочем, не исключено, — тут Энтони еще не мог решить наверняка, — что — и против него), на стороне Марка либо каждый за себя; насколько Энтони мог судить по тому, что услышал сегодня за день, у них у всех уже заранее сложилось представление о Роберте. Следовательно, никто из них не способен оценить события беспристрастно.

А Энтони способен. Он ничего не знает о Марке. Он сперва увидел труп, и уже потом ему объяснили, кто убит. Он узнал о том, что произошла трагедия, а уж потом выяснил, что кто-то исчез. И эти первые впечатления, которые чрезвычайно важны, у него связаны непосредственно только с самим фактом преступления; они основаны только на его непосредственном восприятии, не окрашены ни его эмоциями, ни впечатлениями других людей. Словом, он в гораздо более выгодном положении, чем инспектор, и ему легче установить правду.

Возможно, думая так, Энтони несколько недооценивал инспектора Берча. Конечно, инспектор готов поверить, что Марк застрелил своего брата. Роберта провели в кабинет (свидетель Одри); Марк вошел к Роберту (свидетель Кейли); Марк и Роберт выясняли отношения (свидетель Элси); затем в комнату вошли и обнаружили там труп Роберта (свидетели Кейли и Гилингем). И Марк исчез. Решение, таким образом, очевидно: Марк убил брата — случайно, как считал Кейли, или преднамеренно, как можно предположить, основываясь на показаниях Элси. И нет вроде бы причин искать более сложное решение, если напрашивается простое и в нем нет видимых противоречий. Но в то же время Берч предпочел бы более сложное решение, ибо тогда дело получит широкую огласку. "Сенсационный" арест кого-нибудь из домочадцев доставит ему куда больше удовольствия, чем унылый розыск Марка Эблета. Конечно, Марка надо найти независимо от того, виновен он или нет. Но ведь есть и другие возможности.

Энтони, видимо, небезынтересно было бы узнать, что как раз в то время, когда он мысленно обосновывал свое превосходство над предубежденным инспектором, инспектор позволил себе с интересом поразмышлять о роли мистера Гилингема в этой загадочной истории. Простое ли совпадение заставило мистера Гилингема объявиться в доме именно в такую минуту? А странные ответы мистера Беверли по поводу своего друга? Помощник продавца в табачной лавке, официант! Странный человек этот мистер Гилингем. Надо бы держать с ним ухо востро.

ГЛАВА 6

СНАРУЖИ ИЛИ ВНУТРИ?

Гости попрощались с Кейли каждый соответственно своим привычкам и своему нраву. Майор — без затей, грубовато: "Если понадоблюсь — дайте знать. Что смогу, сделаю. До свидания". Бетти — с робкой застенчивостью, все, что она не решилась высказать словами, читалось в трогательном, теплом взгляде ее больших глаз; миссис Кэлледайн, уверяя, что просто не находит слов, нашла их тем не менее достаточно много; а мисс Норрис умудрилась вместить столько чувств в один единственный жест, что неизменная реплика Кейли "я вам очень благодарен" могла быть в данном случае воспринята и как оценка ее артистического искусства.

Билл проводил их до машины, попрощался с каждым (не преминув с особым чувством пожать руку Бетти) и отправился в парк, где сидел на скамеечке Энтони.

— Да, странная история, — сказал Билл, присаживаясь.

— Очень странная, Уильям.

— Так ты что же, пришел сюда в самый разгар событий?

— Вот именно.

— Тогда ты-то мне и нужен. Все кругом шушукаются, секретничают, а инспектор, стоит мне заговорить с ним об убийстве или, словом, не знаю, как это назвать, тут же переводит разговор на другую тему, начинает расспрашивать, где, да как я с тобой познакомился и засыпает меня кучей нудных вопросов. Расскажи толком, что же все- таки произошло?

Энтони добросовестно и подробно пересказал приятелю все, что уже поведал инспектору, Билл время от времени перебивал его возгласами "Черт возьми!" и присвистывал.

— Ну, скажу я тебе, хорошенькое дельце! А причем здесь я, собственно?

— Что ты имеешь в виду?

— Как что? Всех отослали, кроме меня, и этот инспектор расспрашивает меня так, будто я единственный должен что-то знать? С какой стати?

Энтони улыбнулся.

— Не беспокойся, ничего страшного. Просто Берч хотел поговорить с кем-нибудь из гостей, чтобы выяснить, чем вы весь день занимались. А Кейли по доброте душевной решил развлечь меня твоим обществом; он знает, что мы с тобой знакомы. И… впрочем, вот и все.

— Так ты остаешься здесь? — обрадовался Билл. — Старик, это же замечательно!

— И даже способно примирить тебя с отъездом… некоей прекрасной дамы?

Билл покраснел.

— Ладно тебе, — буркнул он, — так или иначе я увижусь с ней через неделю.

— Поздравляю. Она мне понравилась. И это серое платье… Очень милая…

— Идиот, это же ее мать.

— О, прошу прощения. Как бы там ни было, Билл, здесь ты мне нужен больше, чем ей в Лондоне. Так что придется тебе несколько дней потерпеть мое общество.

— Ты это серьезно? — польщенно спросил Билл. Втайне он давно восхищался Энтони и гордился тем, что у него такой друг.

— Вполне. Понимаешь, здесь сейчас начнется самое интересное.

— Допросы, следствие и тому подобное?

— А может, и еще кое-что. Э-э, а вот и Кейли.

Прямо по газону к ним шагал Кейли, рослый широкоплечий мужчина с крупным, гладко выбритым некрасивым лицом, которое, однако, никак нельзя было назвать простым.

— Бедняга Кейли, — посочувствовал Билл. — Как ты думаешь, надо выразить соболезнования и все такое? Как-то вроде некстати сейчас.

— По-моему, не стоит, — ответил Энтони.

Кейли подошел, кивнул и остановился.

— Садитесь, мы потеснимся, — предложил Билл, вставая.

— Спасибо, не беспокойтесь. Я просто хотел сказать, — обратился он к Энтони, — они там на кухне совсем голову потеряли, так что обед будет не раньше половины девятого. Одеваться, конечно, можете по собственному усмотрению. А что с вашим багажом?

— Я собирался вместе с Биллом прогуляться до гостиницы и его забрать.

— Можно послать за ним машину, как только она вернется со станции.

— Спасибо, но мне в любом случае надо сходить самому, чтобы упаковать вещи и расплатиться. Да и вечер сегодня хорош для прогулки. Ты ведь не возражаешь, Билл?

— С удовольствием с тобой пройдусь.

— Хорошо, тогда оставьте там упакованные вещи, я пришлю за ними машину.

— Благодарю вас.

Уладив таким образом деловую часть, Кейли тем не менее все еще мешкал, словно не зная, уйти ему или остаться. Было не вполне ясно, то ли он хочет обсудить сегодняшние происшествия, то ли, напротив, старается этой темы избежать. Чтобы прервать молчание, Энтони как бы между делом поинтересовался, уехал ли инспектор.

Кейли утвердительно кивнул. А потом неожиданно изрек:

— Он поехал за ордером на арест Марка.

Билл в ответ издал какой-то неопределенный звук, а Энтони, пожав плечами, сказал:

— Что ж, он обязан это сделать. Ведь это не предполагает — э-э… в общем, это еще ничего не значит. Ясное дело, они должны найти вашего кузена, независимо от того, виновен он или нет.

— А вы считаете, мистер Гилингем, что он виновен? — спросил Кейли, глядя Энтони прямо в глаза.

— Марк? Да ерунда! — запальчиво выкрикнул Билл.

— Видите, Кейли, на Билла можно положиться.

— Но вы то ни с кем из участников событий никак не связаны…

— Конечно. Именно поэтому я могу говорить об этом деле вполне откровенно.

Билл опустился на траву, а Кейли занял его место на скамейке; сел он как-то неловко, оперев локти на колени, а подбородок на руки, и упорно смотрел вниз.

— Мне бы хотелось, чтобы вы были предельно откровенны, — произнес он наконец. — Разумеется, я пристрастен во всем, что касается Марка. Поэтому мне и хочется знать, что думаете о моей версии вы — человек в данном случае совершенно беспристрастный.

— Вашей версии?

— Версии или, скажем, гипотезы, что Марк убил своего брата по чистой случайности — как я и сказал инспектору.

Билл с интересом посмотрел на них.

— Вы хотите сказать, что Роберт на него напал, — догадался он, — началась драка, пистолет выстрелил и тогда Марк, не зная, как быть, запер дверь? Я вас правильно понял?

— Совершенно верно.

— Что ж, по-моему, это похоже на правду, — он повернулся к Энтони. — Очень похоже. Всякий, кто знает Марка, сочтет эту гипотезу наиболее вероятной.

Энтони в задумчивости попыхивал трубкой.

— Мне тоже так кажется, — произнес он наконец. — Вот только одна вещь несколько меня смущает.

— Какая? — Билл и Кейли задали этот вопрос одновременно.

— Ключ.

— Ключ? — переспросил Билл.

Кейли поднял голову и глянул на Энтони:

— А что такое с ключом? — спросил он.

— Может, и ничего; просто я задумался. Предположим, Роберт убит именно так, как вы это описали, и, предположим, Марк растерялся и не придумал ничего умнее, как сбежать. В таком случае вполне вероятно, что он запер дверь, а ключ сунул в карман. Он мог сделать это не задумываясь, просто чтобы выиграть время.

— Да, именно это я и предположил.

— На мой взгляд, все это достаточно логично, — согласился Билл. — В таких случаях ведь действуешь, не раздумывая. А если уж ты решил бежать, это значительно облегчает дело.

— Все это так, но только в том случае, если ключ оставлен в двери. А если его там нет?

Предположение, высказанное Энтони таким тоном, будто это уже установленный факт, обескуражило собеседников. Оба они с удивлением смотрели на Энтони.

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, весь вопрос в том, где держать ключи. Вы поднимаетесь к себе в спальню и запираете за собой дверь, чтобы кто-нибудь ненароком не застал вас сидящим в одном носке и в подтяжках. Это только естественно. И если вы заметили, почти во всех домах в дверях спален ключ торчит изнутри, — просто чтобы можно было запереться. Зато на первом этаже мало кому придет в голову запираться изнутри. В этом практически нет необходимости. Билл, например, и не подумает запереться в столовой, чтобы побыть наедине с бутылкой хереса. С другой стороны, все женщины, особенно прислуга панически боятся грабителей. А поскольку грабитель обычно залезает в окно, они предпочитают ограничить поле его деятельности одной комнатой. Поэтому в нижних комнатах ключи, как правило, торчат в дверях снаружи, а перед сном двери запираются, — Он вытряхнул пепел из трубки и добавил: — По крайней мере, так всегда делала моя мать.

— Ты хочешь сказать, — до Билла только теперь дошло, — что когда Марк вошел в кабинет, ключ был снаружи?

— Да нет, пока что я просто размышляю над этим вопросом.

— А вы обратили внимание на другие комнаты: бильярдную, библиотеку, столовую? — спросил Кейли.

— Нет, мне это только здесь, на скамейке, пришло в голову. Но вы-то здесь живете, вы никогда не обращали на это внимания?

Склонив голову набок, Кейли задумался.

— Вы знаете, это смешно, но я не могу сказать. — Он обратился к Биллу: — А вы?

— Бог мой, конечно нет. Вот уж никогда ничего такого не замечал.

— Так я и думал, — рассмеялся Энтони. — Что ж, придем — посмотрим. Если другие ключи снаружи, тогда и этот, наверное, был снаружи, и в этом случае… — что ж, тогда дело становится занятным.

Кейли молчал. Билл пожевал травинку и потом спросил:

— А какая, собственно, разница?

— Тогда труднее объяснить, что там произошло на самом деле. Давайте рассмотрим гипотезу случайного выстрела. Если ключ снаружи, дверь уже машинально не запрешь. Чтобы достать ключ, надо открыть дверь, высунуть голову, а при этом ты рискуешь быть замеченным, ну, хотя бы собственным кузеном, которого ты сам же две минуты назад попросил остаться в холле. Станет ли человек, особенно если он перепуган до смерти и вовсе не хочет, чтобы его застали с трупом, действовать столь безрассудно.

— Ну уж меня-то он мог и не бояться, — возразил Кейли.

— Тогда почему он вас не позвал? Он ведь знал, что вы поблизости. Вы могли бы помочь ему советом, а он, ей-богу, в этом ох как нуждался. К тому же все наши предположения о бегстве Марка строятся на том, что он боялся и вас, и всех остальных, и что единственное, что ему пришло в голову — это скрыться из комнаты и не дать ни вам, ни прислуге туда войти. Если ключ был внутри, тогда вполне вероятно, что он запер дверь, если же ключ торчал снаружи, он скорее всего этого бы не сделал.

— Похоже, ты прав, — задумчиво произнес Билл. — Если только он с самого начала не взял ключ и не запер дверь заранее.

— Вот именно. Но тогда нам потребуется совершенно иная гипотеза.

— Ты хочешь сказать, что в этом случае он действовал преднамеренно?

— Скорее всего. Но тогда получается, что действовал он — глупее не придумаешь. Предположим на минуту, что по каким-то весьма серьезным причинам, нам они пока не известны, он решил избавиться от брата. Как в таких случаях человек поступает? Просто убить и Сбежать? Но ведь это все равно, что добровольно посадить себя в тюрьму, — разумный человек делать этого не станет. Нет, если вы действительно надумали убрать с дороги непрошенного братца, вы поведете себя гораздо предусмотрительнее. Сначала вы его по-родственному примете, дабы отвести все подозрения, а когда все-таки его прикончите, то постараетесь, чтобы это смахивало на несчастный случай, или на самоубийство, или на еще чьих-то рук дело. Правда ведь?

— То есть, все заранее подготовить, а потом замести следы?

— Именно это я и имею в виду. Если вы, конечно, убиваете преднамеренно, для чего предварительно запираете дверь.

Кейли молчал, по всей видимости обдумывая эту новую гипотезу. Наконец, все еще глядя в землю, он произнес:

— И все-таки я придерживаюсь своего мнения: это несчастный случай, Марк просто растерялся и убежал.

— А как же ключ? — спросил Билл.

— Мы же еще не установили, был ключ снаружи или нет. И я вовсе не согласен с мистером Гилингемом, на нижнем этаже ключи вовсе не обязательно торчат снаружи. Это где как; но, полагаю, у нас мы и все остальные ключи обнаружим внутри.

— Что ж, если они внутри, то ваша версия, очевидно, верна. Просто поскольку мне частенько приходилось видеть их снаружи, мне и пришла в голову эта идея — вот и все. Вы ведь просили меня быть откровенным и — что я и сделал. Но, вероятно, вы правы, думаю, мы все ключи обнаружим внутри.

— Даже если ключ был снаружи, — упрямо твердил. Кейли, — это все равно могло произойти случайно. Он мог взять ключ с собой, предвидя неприятный разговор и боясь, что кто-нибудь войдет.

— Но ведь он за минуту до этого попросил вас быть поблизости, зачем же ему запираться? И потом, если вы ожидаете неприятного разговора с буйным родственником, вряд ли стоит запираться с ним в одной комнате. Наоборот, наоборот, надо предусмотреть другую возможность: в случае чего распахнуть дверь и громко крикнуть "Вон отсюда!"

Кейли, сжав губы, упрямо молчал. Как бы извиняясь, Энтони улыбнулся и встал.

— Что ж, пошли, Билл, — сказал он, — нам пора, — Он протянул руку и помог приятелю подняться. Затем, обращаясь к Кейли, добавил: — Вы уж простите, что я позволил себе строить всякие догадки по столь прискорбному поводу. Конечно, у меня подход человека со стороны; я рассматривал все это как чисто теоретическую задачу, решение которой не затрагивает никого из моих друзей.

— Все так, мистер Гилингем, — сказал Кейли, тоже поднимаясь. — Это вы должны меня понять, и я уверен, что вы на это способны. Итак, вы сейчас в гостиницу за вещами?

— Да, — Энтони посмотрел на солнце, затем обвел глазами парк. — Позвольте, нам ведь в ту сторону? — Он указал на север. — Так мы скорее пройдем в деревню, или надо обязательно идти но дороге?

— Я знаю, как дойти, старина, — сказал Билл.

— Билл покажет вам дорогу. Парк почти примыкает к деревне.

А через полчаса я пришлю машину за багажом.

— Благодарю вас.

Кейли кивнул и направился к дому. Энтони взял Билла под руку, и они двинулись в сторону парка.

ГЛАВА 7

ПОРТРЕТ ДЖЕНТЛЬМЕНА

Некоторое время они шли молча, пока дом и прилегающий к нему сад не остались далеко позади. Перед ними по склонам холмов простирался старинный уютный парк, отгораживая их от остального мира. Плотная стена деревьев по левую руку отделяла парк от проезжей дороги.

— Ты здесь когда-нибудь бывал? — спросил вдруг Энтони.

— Еще бы. Десятки раз.

— Я имею в виду именно здесь, вот в этом месте, где мы сейчас стоим. Или ты целыми днями торчишь в доме и с утра до вечера играешь на бильярде?

— Не дай Бог!

— Ну, в теннис или еще во что-нибудь? Многие счастливцы, имеющие столь изумительные парки, никогда ими не пользуются, а бедняги-прохожие, что плетутся мимо по пыльным дорогам, завидуют владельцам и думают — как здорово, должно быть, прохлаждаться в такой роскоши. — Он указал рукой направо. — А там ты когда-нибудь был?

Билл сконфуженно рассмеялся.

— Не берусь утверждать. Здесь-то я часто бывал, потому что это самый короткий путь в деревню.

— Н-да… Ну ладно. Расскажи-ка мне немного о Марке.

— Что именно?

— Прежде всего, забудь, что ты его гость, что ты джентльмен и тому подобное. Выбрось из головы правила хорошего тона и расскажи мне, что ты думаешь о Марке, нравится, ли тебе бывать у него в гостях, сколько в вашей компании было мелких ссор за последнюю неделю, как ты ладишь с Кейли и прочую ерунду.

Билл смотрел на него с восторгом.

— Слушай, а ведь ты настоящий детектив?

— Что ж, я ведь давно хотел попробовать какую-нибудь новую профессию, — улыбнулся тот в ответ.

— Здорово! То есть, — тут же поправился он, — нехорошо, конечно, так говорить, когда в доме труп, а хозяин… — он запнулся в нерешительности и, немного помешкав, закончил: — Черт возьми, что за скверная история. Не приведи Господь!

— Ну? — спросил Энтони. — Давай дальше о Марке.

— Что я о нем думаю?

— Да.

Билл помолчал, видимо, размышляя, как бы ему половчее облечь в слова все то, что еще недостаточно определенно оформилось в его сознании. Что же он на самом деле думает о Марке? Видя его замешательство, Энтони сказал:

— Хочу тебя предупредить: что бы ты ни сказал, это не станет известно репортерам, так что можешь не взвешивать каждое слово. Говори все, что взбредет в — голову, и не думай о словах. Ну, хочешь, я тебе помогу? Что бы ты предпочел: провести выходные здесь или, к примеру, у Баррингтонов?

— Ну, знаешь, это зависит от многих вещей, прежде всего…

— Допустим, она будет и там, и там.

— Осел, — смутился Билл, ткнув Энтони локтем под ребро. — Трудно сказать, — продолжил он. — Конечно, здесь принимают очень хорошо.

— Очень?

— В общем, да. Затрудняюсь назвать чей-нибудь еще дом, где было бы так уютно. Комната — еда — напитки — сигары — весь распорядок. Ну, и вообще все. Здесь принимают очень хорошо.

— Очень?

— Да. — И Билл медленно повторил, будто эта фраза навела его на неожиданную мысль: — Здесь очень хорошо принимают. И это как раз в духе Марка. Это его отличительная черта. Это как бы его слабость — принимать гостей.

— И все организовывать?

— Да. Безусловно, это гостеприимный дом, и здесь всегда есть чем себя занять, тут тебе и все условия для игр, и для занятий спортом, и принимают, как я уже сказал, очень хорошо; но при всем при том, Тони, иногда возникает чувство — будто ты на параде, что ли. И все заранее расписано.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, Марк обожает все организовывать. Он все продумывает до мелочей, и само собой разумеется, гости должны следовать этим его замыслам. Приведу тебе пример: мы с Бетти — с мисс Кэлледайн — на днях решили перед чаем сыграть партию в теннис. Она великолепно играет, мне до нее далеко, со мной она скорее разминается, так, вполсилы, — уж больно я не собран. Так Марк увидел, что мы выходим с ракетками и спросил, куда это мы направляемся. Понимаешь, он решил устроить небольшой турнир после чая — придумал, кто кому какую фору дает, заранее приготовил почетные грамоты, раскрасив их красными и черными чернилами — все честь по чести, как видишь. К турниру, оказывается, еще с утра специально постригли и разметили площадку. Разумеется, мы с Бетти корт не испортили бы; и мы с удовольствием сыграли бы еще раз после чая, но все же… — Билл замолчал и пожал плечами.

— Ваше намерение было неуместно.

— Да. Это бы смазало эффект от турнира, испортило бы впечатление; по-моему, ему это было неприятно. И мы не пошли играть. — Он рассмеялся и добавил: — Получилось, что мы отказали себе в удовольствии ради того, чтобы остаться в Рэд Хаузе.

— Ты хочешь сказать, что в следующий раз вас бы не пригласили?

— Возможно. Не берусь утверждать, но на некоторое время мы бы точно получили отставку.

— Да неужели, Билл?

— Еще бы! Он знаешь, какой обидчивый. Эта мисс Норрис — ты ее видел? — с ней покончено. Могу поспорить с тобой на что угодно, ее сюда больше не пригласят.

— Почему?

Билл рассмеялся.

— Да тут все руку приложили — по крайней мере мы с Бетти точно. По преданию, в этом доме обитает привидение. Леди Анна Паттен. Слышал когда-нибудь про нее?

— Никогда.

— Как-то за обедом Марк про нее рассказывал. Понимаешь, ему очень понравилась идея, что в доме живет привидение, но при этом сам он в привидения не верит. По-моему, ему очень хотелось, чтобы все мы поверили в привидение, тем не менее его раздражает, что Бетти и миссис Кэлледайн в принципе в привидения верят. Чудной парень. Одним словом, мисс Норрис — она актриса, и неплохая актриса — оделась привидением и немного поваляла дурака. Так бедняга Марк перепугался до смерти. Только на минуту, но все же.

— А что остальные?

— Мы с Бетти знали; собственно говоря, я ее предупреждал — я имею в виду мисс Норрис — чтобы она не дурила. Я ведь знаю Марка. Миссис Кэлледайн при этом не было — Бетти устроила, чтобы она осталась дома. Что же касается майора, то не думаю, что его вообще что-нибудь способно испугать.

— Где же появилось привидение?

— Там внизу, на лужайке для игры в шары. Это его любимое место, понимаешь. А мы все там его поджидали. Ты видел эту лужайку?

— Нет.

— Я покажу тебе после обеда.

— Да, очень бы хотелось взглянуть… Марк сильно разозлился?

— Боже, еще как! Дулся целый день. Кстати, это на него похоже.

— Он рассердился на всех вас?

— Да, скорее обиделся.

— А сегодня утром?

— О, нет. Как ни в чем не бывало. Он отходчив. Как ребенок. Вот именно, Тони, во многих отношениях он похож на ребенка. Откровенно говоря, сегодня утром он был необыкновенно доволен собой. И вчера тоже.

— Вчера?

— Да. Мы все отметили, что никогда еще не видели его в таком прекрасном расположении духа.

— А какое у него обычно настроение?

— Если его не задевать, он вполне добродушен. Он по-детски эгоистичен — я тебе только что это описал — и полон чувства собственной значимости; по-своему это даже забавно и… — тут Билл неожиданно осекся. — Ну, знаешь, все-таки должен быть предел, когда говоришь о хозяине дома, в котором ты гостишь.

— Перестань думать о нем как о хозяине. Вспомни, что его подозревают в убийстве и уже выдали ордер на его арест.

— Брось, все это чушь!

— Билл, это факт.

— Понимаю, только не его это рук дело. Не может он никого убить. Может, я смешно скажу, но не тянет он на убийцу, понимаешь? У него есть свои недостатки, как и у каждого из нас, но это все мелочи.

— Убить человека можно и в приступе детской ярости.

Билл неопределенно хмыкнул: мол, вообще-то верно, но к Марку не относится.

— И все же, — сказал он, — не верю я в это! Не мог он этого сделать — преднамеренно уж точно не мог.

— Хорошо, пусть это несчастный случай, как утверждает Кейли; мог он растеряться и убежать?

Билл минуту поразмышлял.

— Знаешь, думаю, мог. Он чуть не удрал, когда привидение увидел. Но привидение — это совсем другое дело.

— Как знать. Тут ведь одно важно — сохраняет человек самообладание или теряет голову.

Просторная аллея кончилась, и они свернули на тропинку, что петляла между деревьями, обрамляющими парк. Идти здесь можно было только гуськом, поэтому Энтони пропустил Билла вперед, и пока они не вышли на широкий проселок, разговор оборвался. Дорога неспешно спускалась к деревне Вудхэм — нескольким домикам под красными крышами и серой церкви, что величественно возвышалась над купой зелени.

— Ну, а теперь, — сказал Энтони, когда они прибавили ходу, — давай про Кейли?

— Что ты имеешь в виду?

— Хочу понять, что он за человек. Марка я вижу отчетливо, благодаря тебе, Билл. Это тебе здорово удалось. Теперь нужен характер Кейли. Так сказать, Кейли изнутри.

Приятно польщенный, Билл рассмеялся и возразил, что он все же не модный писатель.

— А кроме того, — добавил он, — с Марком куда легче. Кейли же из тех молчунов, которые себе на уме. Марк — он весь как на ладони… А этот увалень с лошадиной челюстью — кто его знает.

— Некоторым женщинам такие увальни как раз нравятся.

— Верно. Между нами, я одну такую, по-моему, знаю. Довольно хорошенькая девушка из Джелландз, — он указал рукой налево, — там внизу.

— Что такое Джелландз?

— По-моему, раньше это была ферма, принадлежавшая какому-то типу по имени Джелланд, сейчас же просто дом на отшибе, владеет им вдова Норбери. Марк с Кейли частенько к ним захаживали. Мисс Норбери — девушка — несколько раз приходила к нам играть в теннис и, судя по всему, предпочитала Кейли всем остальным. Но у него, разумеется, мало времени на такого рода занятия.

— Какого рода занятия?

— Ну, гулять с девушками, беседовать с ними о театрах и прочей ерунде. Он всегда занят по горло.

— Марк сильно его загружает?

— Еще как. Марк места себе не находит, пока не придумает для Кейли очередное дело. Просто жить без этого не может. Но самое забавное: Кейли тоже жить не может без Марка.

— Он любит Марка?

— Пожалуй, можно сказать и так. Хотя и относится к нему немного снисходительно. Он-то, конечно, знает ему цену: знает его тщеславие, самовлюбленность, дилетантизм и так далее — но любит о нем заботиться. И умеет с ним управляться.

— Н-да… А в каких отношениях он с гостями — с тобой, с мисс Норрис и остальными?

— Вежлив и неизменно корректен. Держится на расстоянии.

Мы не часто его видели, разве что за едой. Мы приезжаем сюда развлекаться, а он… он — нет.

— А он видел привидение?

— Нет, я только слышал, как Марк его позвал, когда вернулся домой. Думаю, Кейли пытался его утихомирить, объяснял, что на девушек не стоит сердиться, что, мол, с них взять. А вот мы и пришли, теперь считай что дома.

Они вошли в гостиницу, и пока Билл любезничал с хозяйкой, Энтони поднялся к себе в комнату. Не так-то много вещей ему надо было укладывать. Он сунул в дорожную сумку свои щетки, осмотрелся, дабы удостовериться, что ничего больше не забыл, спустился вниз и рассчитался. Он решил оставить за собой комнату еще на несколько дней; отчасти чтобы не слишком огорчать хозяина и его жену, отчасти же, на тот случай, если дальнейшее проживание в Рэд Хаузе сочтет для себя неудобным. Ведь он серьезно относился к своей новой профессии; надо заметить, что он ко всякому новому своему занятию относился достаточно серьезно (что не мешало ему извлекать из нового дела максимум удовольствия); и он предвидел, что может наступить момент — например, после дознания — когда он сочтет невозможным оставаться в Рэд Хаузе в качестве гостя, друга Билла, пользоваться гостеприимством Марка и Кейли, — неважно, кто из них там подлинный хозяин, — и одновременно сохранять при этом беспристрастное отношение к сегодняшним событиям. День-два он поживет там по необходимости как свидетель, и пока он будет оставаться там в этом качестве, Кейли вряд ли станет возражать против его, быть может, иногда и назойливого присутствия; но если и после дознания для его глаз останется кое-какая работа, то он продолжит расследование либо в Рэд Хаузе с позволения хозяев, либо воспользуется гостеприимством другого лица, не имеющего никакого касательства к этому делу, например, хозяина "Георга".

В одном Энтони был уверен. Кейли знает больше, чем говорит. Точнее, он изо всех сил стремится показать, что знает меньше того, что ему известно на самом деле. И Энтони как раз один из тех, кому Кейли стремится это внушить; так что если он попытается самостоятельно разнюхать, что же все-таки Кейли знает на самом деле, то Кейли вряд ли это понравится. Так что после дознания Энтони, наверно, придется переселиться в гостиницу.

Так где же правда? Она вовсе не обязательно должна говорить против Кейли, хоть он что-то и скрывает. Единственная улика против него — это странная пробежка к окну самым длинным путем, которая, к тому же, никак не вяжется с его рассказом инспектору. Но все это не вяжется и с предположением, что он соучастник убийства и хотел (делая вид, что спешит) дать своему кузену скрыться. Вряд ли это предположение верно, но его, по крайней мере, можно принять за рабочую гипотезу. Версию же, которую Кейли изложил инспектору, принять никак нельзя.

Что ж, до дознания еще остается два-три дня, в течение которых Энтони сможет поразмышлять обо всем этом под крышей Рэд Хауза. Перед подъездом гостиницы их уже ждал автомобиль. Энтони с Биллом сели сзади, хозяин поставил сумку с вещами на переднее сиденье рядом с шофером, и машина тронулась.

ГЛАВА 8

"ПОСЛУШАЙТЕ, УОТСОН"

Окна спальни Энтони выходили в парк с тыльной стороны дома. Так что сейчас к обеду он переодевался при незадернутых шторах и время от времени поглядывал в окно; по мере того, как он перебирал в уме сегодняшние события, на лице его то играла улыбка, то проскальзывало недовольство. Он все еще сидел на кровати в рубашке и брюках, с отсутствующим видом проводя щеткой по густым черным волосам, когда из-за двери послышалось "Ты тут?", и в комнату вошел Билл.

— Послушай, старик, ты бы поторопился, а то я уже оголодал, сказал он.

Энтони отложил щетку и посмотрел на Билла как-то задумчиво.

— Где Марк? — спросил он.

— Марк? Ты имеешь в виду Кейли.

Энтони, рассмеявшись, поправился:

— Ну да, конечно Кейли. Он внизу? Я через минуту буду готов. — Он быстро завершил свой туалет.

— Кстати, — сообщил Билл, в свою очередь усаживаясь на кровать. — Твоя идея с ключами — сущий вздор.

— Это еще почему?

— Так я сейчас сходил посмотрел. Только ослы вроде нас с тобой могли это упустить. Ключ от библиотеки снаружи, а все остальные внутри.

— Я знаю.

— Ах, черт, значит, ты не забыл?

— Конечно, нет, — с подчеркнутой скромностью ответил Энтони.

— Ну, вот, а я-то надеялся, что ты забудешь. Но ведь это разбивает твою гипотезу в пух и прах, верно?

— Да не было у меня никакой гипотезы. Я лишь сказал: если остальные ключи снаружи, то и ключ от кабинета вряд ли был внутри, и тогда версия Кейли разлетается в пух и прах.

— Но на самом-то деле все не так, и теперь вообще ничего понять нельзя. Какие-то ключи внутри, какие-то — снаружи, вот и делай что хочешь. Даже не интересно. А когда мы в парке говорили, мне твоя идея страшно понравилась.

— Ничего, тут еще произойдет много интересного, — спокойно произнес Энтони, перекладывая свою трубку в карман пиджака. — Что ж, я готов. Пошли?

Кейли уже ждал их в холле. Он вежливо поинтересовался, удобно ли Энтони устроился, и они завели светскую беседу о домах вообще и о Рэд Хаузе, в частности.

— А вы оказались совершенно правы насчет ключей, — вставил

Билл, дождавшись паузы. Он был помоложе своих собеседников и не умел еще отвлекаться от темы, если та всерьез его занимала.

— Ключей? — рассеянно переспросил Кейли.

— Помните, мы еще спорили — внутри ключи или снаружи.

— А, ну конечно! — Кейли окинул взглядом двери, выходящие в холл, и дружелюбно улыбнулся Энтони. — Похоже, мы оба правы, мистер Гилингем, только это не сдвинуло нас с мертвой точки.

— Как знать, — Энтони пожал плечами. — Я просто задумался над этим обстоятельством. Мне казалось, на него стоит обратить внимание.

— Разумеется, но вам все равно не удалось бы меня убедить. Как не убеждают меня и показания Элси.

— Элси? — с живостью переспросил Билл. Энтони недоуменно на него глянул, он не знал, кто такая Элси.

— Одна из горничных, — пояснил Кейли. — Знаете, что она рассказала инспектору? Я, правда, говорил Берчу, что девицы из этой среды обожают фантазировать, но он ей верит.

— Так что же она показала? — спросил Билл.

Кейли пересказал им то, что якобы услышала утром Элси, когда проходила мимо кабинета.

— Вы же в это время были в библиотеке, — отметил Энтони, впрочем, скорее для себя. — Вполне могли и не заметить, как она проходила через холл.

— Я и не сомневаюсь, что она там была и слышала голоса. Может, даже именно эти слова. Но… — он запнулся и потом торопливо продолжил: — Но это недоразумение. Я уверен, что это недоразумение. Зачем толковать эти слова так, будто Марк убийца? — В эту секунду позвали обедать, и, уже направляясь в столовую, Кейли добавил: — Зачем так передергивать, даже если это почти правда?

— Вы совершенно правы, — согласился Энтони, и к величайшему разочарованию Билла разговор за едой шел только о книгах и о политике.

После обеда, как только подали сигары, Кейли попросил разрешения удалиться. Что ж, это вполне естественно, у него много забот. Он попросил Билла развлечь Энтони, но Билла можно было об этом и не просить. Он предложил обыграть Энтони на бильярде, сразиться с ним в пикет, показать ему сад при лунном свете и вообще предпринять все, что его, Энтони, душе угодно.

— Господи, какое счастье, что ты здесь, — сказал он вполне серьезно. — Одному мне бы тут не выдержать.

— Давай пройдемся, — предложил Энтони. — Вон какой теплый вечер. Посидим где-нибудь, желательно подальше от дома. Поболтаем немного.

— Согласен. Как насчет лужайки для игры в шары?

— Вот и прекрасно, ты ведь и так собирался мне ее показать, если не ошибаюсь? Там нас никто не услышит?

— Конечно. Лучше места не придумаешь. Сам увидишь.

Они вышли из дома и сразу повернули налево. Утром Энтони подходил к зданию с другой стороны. Аллея, по которой они шли сейчас, вела в другой конец парка, откуда начиналась дорога на Стэнтон, небольшой городок, милях в трех от поместья. Они миновали ворота и сторожку садовника — своеобразную границу той части поместья, что на языке аукционов именуется "декоративной", и вышли в парк.

— Ты уверен, что мы не прошли? — спросил Энтони.

Вдоль аллеи тянулись редкие посадки, ровная местность при свете луны хорошо просматривалась во все стороны, но было совершенно неясно, где среди этого редколесья можно играть в шары.

— Чудно, правда? — спросил Билл. — Странное место для игровой лужайки, но, по-моему, она всегда тут была.

— Да, но где же? Для гольфа здесь, правда, тесновато, — ах вот это где!

Они наконец пришли. Аллея сворачивала направо, они же вступили на узенькую тропинку, и вскоре им открылась лужайка. Ее окружала дренажная канава шириной метра в три и глубиной в человеческий рост, войти на лужайку можно было только через мостик, к которому и привела тропинка. Сразу за мостиком виднелась скамейка для зрителей.

— Укромное место, ничего не скажешь, — заметил Энтони. — А где держат шары?

— Да вон там, в беседке.

Пройдя по краю лужайки, они вскоре обнаружили низкий деревянный навес.

— М-да. Ну и беседка.

Билл рассмеялся.

— Тут обычно никто и не сидит. Но можно прятать вещи от дождя.

Энтони двинулся дальше, и они обошли всю лужайку.

— На всякий случай, вдруг кто-нибудь в канаве прячется, — объяснил он, усаживаясь на скамейку.

— Итак, — произнес Билл, — мы одни. Выкладывай.

Некоторое время Энтони задумчиво попыхивал трубкой. Наконец вынул ее изо рта и повернулся к приятелю.

— Согласен быть моим Уотсоном? — спросил он.

— Уотсоном?

— Ну да, тем самым, который при Шерлоке Холмсе. Помнишь: "Послушайте, Уотсон". Ты готов выслушивать объяснения самых очевидных вещей, задавать дурацкие вопросы, над которыми я буду потешаться, самостоятельно совершать потрясающие открытия, которые я успею совершить дня на три раньше тебя, и так далее. Это, конечно, игра, но нам она только поможет.

— Тони, дорогой! — с восторгом вскричал Билл, — и ты еще спрашиваешь? — Энтони молчал, а Билл, уже всецело захваченный затеей своего друга, с энтузиазмом продолжил: — Вот это пятнышко клубничного сока на вашей сорочке свидетельствует о том, что вы ели клубнику на десерт, — Холмс! Я в восхищении! — Гм-гм, вы же знаете мой метод Уотсон. — Где табак? — Табак спрятан в персидский шлепанец. — Значит, мне придется на неделю оставить свою практику? — Пожалуй, да, Уотсон.

Энтони, попыхивая трубкой, задумчиво улыбался. Выждав минуту-две, Билл потерял терпение и строгим голосом произнес:

— Итак, Холмс, я вынужден спросить, что вы там вычислили своим дедуктивным методом. И кого подозреваете?

Наконец Энтони заговорил:

— Помнишь ли ты, — начал он, — как Холмс, поддразнивая Уотсона, спросил у него, сколько ступенек ведет в его квартиру на Бейкер-стрит? Бедняга Уотсон тысячи раз по ним поднимался и спускался, но ни разу не додумался их сосчитать, а Холмс между делом как-то их подсчитал и точно знал, что семнадцать. И использовал это как наглядный пример собственной наблюдательности! Уотсон очередной раз сел в галошу, а Холмс предстал еще более неотразимым, чем прежде. Мне-то лично всегда казалось, что в данном случае Холмс выставил себя совершенным ослом, в отличие от Уотсона. Какой смысл держать в памяти этот абсолютно ненужный факт? Если тебе вдруг приспичило узнать число ступенек, которые ведут в твою квартиру, можно позвонить домохозяйке и спросить. Я тысячи раз спускался и поднимался по лестнице нашего клуба, но если ты меня спросишь, сколько в ней ступенек, я затрудняюсь ответить. А ты бы смог?

— Конечно, нет, — сказал Билл.

— Но если это действительно важно, — добавил вдруг Энтони изменившимся голосом, — я могу выяснить, даже не утруждая себя звонком швейцару.

Билл, несколько озадаченный таким странным оборотом разговора, все же счел своим долгом спросить:

— И сколько же их?

— Вот и умница! — одобрил его Энтони. — Сейчас выясним.

Он закрыл глаза.

— Я поднимаюсь по Сент-Джеймс-стрит, — сказал он почти нараспев. — Подхожу к клубу, иду под окнами курительной, окон там — одно, два, три, четыре. Вот и лестница. Начинаю подниматься. Раз — два три — четыре — пять — шесть, площадка; шесть семь — восемь — девять, опять площадка; девять десять — одиннадцать. Одиннадцать ступенек — и я у двери. Добрый день, Роджерс. Сегодня прекрасная погода, сэр. — Он открыл глаза и повернулся к Биллу. — Одиннадцать, — сказал он. — Пересчитай, когда будешь в клубе в следующий раз. Одиннадцать ступенек; теперь можем спокойно об этом забыть.

Билл смотрел на него как завороженный.

— Здорово! — воскликнул он. — А теперь объясни.

— Понимаешь, уже не знаю, свойство ли это моих глаз, особенность ли мозга, или еще что-то, но у меня удивительная способность неосознанно фиксировать в памяти малейшие детали. Есть такая игра: тебе в течение трех минут показывают поднос, на котором множество мелких предметов, а потом надо отвернуться и все их перечислить. Для нормального человека это адское напряжение, а мне почему-то всегда давалось без всякого труда. Глаза как бы сами все запоминали. — Я буду смотреть на поднос и одновременно болтать с тобой о гольфе, а предметы потом перечислю все до единого.

— Так ведь для детектива это потрясающая способность! Тебе давно следовало заняться этим делом.

— Во всяком случае, весьма полезная. И особенно ошеломляет в первый раз. Вот давай и попробуем ошеломить Кейли!

— Каким образом?

— Давай спросим у него… — Энтони на секунду умолк и состроил грозную гримасу, — давай спросим у него, куда он девал ключ от кабинета.

Билл смотрел на него, ничего не понимая.

— Ключ от кабинета? — спросил он растерянно. — Уж не хочешь ли ты сказать? Тони! Что ты имеешь в виду? Черт возьми! Ты хочешь сказать, что Кейли… Но как же Марк?

— Я не знаю, где Марк, и это еще одна вещь, которую мне очень хотелось бы выяснить, но я уверен, что ключа от кабинета у него нет. Потому что ключ у Кейли.

— Ты уверен?

— Совершенно.

Билл в замешательстве посмотрел на Энтони.

— Послушай, — сказал он почти умоляюще, — только не говори мне, что способен видеть содержимое чужих карманов и еще что-нибудь в том же духе.

Энтони рассмеялся и покачал головой.

— Тогда откуда же ты знаешь?

— Ты бесподобный Уотсон, Билл. Очень уж естественно у тебя это получается. Строго говоря, не следовало бы мне ничего объяснять до последней страницы, но мне это всегда казалось несправедливым. Так что сдаюсь. Конечно, я не уверен, что ключ до сих пор у Кейли, но что он у него был — это точно. Уверен: когда сегодня днем я с ним столкнулся, он только что запер дверь и сунул ключ в карман.

— Ты хочешь сказать, что ты это видел, а вспомнил сейчас, — восстановил в памяти, как ты только что объяснил.

— Нет, ключ я не видел. Но кое-что видел. Я видел ключ от бильярдной.

— Где?

— Он торчал в двери с наружной стороны.

— С наружной? Но ведь полчаса назад я был в бильярдной — ключ торчал изнутри.

— Вот именно.

— Значит, кто-то его вынул и вставил с другой стороны?

— Очевидно, Кейли.

— Но…

— Вспомним еще раз весь сегодняшний день. Не думаю, чтобы я специально обратил внимание на ключ от бильярдной, скорее всего это вышло само собой. Увидев, как Кейли колотит в дверь, я, наверно, подумал, что может подойти ключ от соседней двери. Да, видимо, так оно и было. А потом, уже сидя в парке, когда ты ко мне подошел, я перебирал в памяти все детали этой сцены и вдруг отчетливо увидел ключ от бильярдной, торчащий из двери, — снаружи, разумеется. И я сразу подумал — а как же ключ от кабинета? А потом, когда подошел Кейли, поделился с вами этой догадкой, и оба вы ею заинтересовались. Но Кейли заинтересовался немножко больше. Ты, правда, этого не заметил, но это факт.

— Надо же!

— Впрочем, это еще ничего не доказывает, и вся эта кутерьма с ключами тоже ничего не доказывает. Где бы ни были ключи от соседних дверей, Марк вполне мог иногда запирать свою комнату изнутри. Но я нарочно изобразил дело так, будто все это чрезвычайно важно, и что это, мол, меняет всю картину; внушив Кейли эту идею, я сказал, что мы с тобой на часок удаляемся, он же, оставшись в доме один, получил полную свободу действий. Как я и ожидал, он поддался искушению. Он переставил ключи и теперь с головой себя выдал.

— Но ведь ключ от библиотеки по-прежнему снаружи. Его-то он почему не переставил?

— Потому что он не так прост, как ты думаешь. Во-первых, в библиотеке уже побывал инспектор и мог ключ заприметить. А во-вторых, — Энтони замялся, — правда, пока это только мое предположение. Но я думаю, моя версия с ключами сильно его огорчила. Он вдруг понял, что что-то упустил, а времени обдумать все как следует уже не было. Но одно он решил твердо — схему с ключами, внутри или снаружи, надо поломать. И все вконец запутать. Так безопаснее.

— Понимаю, — медленно проговорил Билл.

Но думал он уже о другом. Он думал о Кейли. Обыкновенный человек, такой же, как и он сам. Время от времени они друг с другом даже перешучивались, но завзятым шутником Кейли, пожалуй, не назовешь. Билл угощал его сосисками, играл с ним в теннис, одалживался у него табаком, давал ему свою клюшку для гольфа… и вот Энтони уверяет, что Кейли — кто? Уж во всяком случае не простой человек. Человек со своей тайной. Быть может — убийца. Нет, убийца, конечно, вряд ли. Кейли на такое не способен. Да нет, это просто чушь. Ведь они вместе играли в теннис.

— Итак, Уотсон, — прервал молчание Энтони. — Пора и тебе что-нибудь сказать.

— Послушай, Тони, ты все это всерьез?

— Что это?

— Ну, насчет Кейли?

— Я сказал лишь то, что хотел сказать. Не больше и не меньше.

— В таком случае как тебя понимать?

— А так, что Роберт Эблет умер сегодня днем в кабинете и Кейли знает, при каких обстоятельствах он умер. Вот и все. Из этого еще вовсе не вытекает, что Кейли его убил.

— Вот именно, — Билл вздохнул с облегчением. — Думаю, он просто выгораживает Марка?

— Хотелось бы не думать, хотелось бы знать.

— Но разве это не самое простое объяснение?

— Конечно, особенно если ты друг Кейли и хочешь, чтобы с ним все было в порядке. Но я-то ему не друг.

— Хорошо, но все же это напрашивается, верно?

— Изложи мне свою версию, а я опровергну ее другой, еще более простой. Хочешь, попробуем? Только помни — сперва ключ торчал в двери с наружной стороны.

— Хорошо, согласен. Итак, Марк входит, видит брата, начинается ссора — а дальше все происходит так, как предполагает Кейли. Кейли слышит выстрел и, чтобы дать Марку время скрыться, запирает дверь, кладет ключ в карман и делает вид, будто это Марк запер дверь изнутри и в кабинет войти невозможно. Ну как?

— Безнадежно, Уотсон, безнадежно.

— Почему?

— Откуда Кейли знать, что это Марк убил Роберта, а не наоборот?

— Ах, черт! — огорчился Билл. — Ладно, — он подумал минуту. — Пусть. А если Кейли вошел в комнату и увидел Роберта на полу?

— Ну и?

— Ну и все.

— И что же он сказал Марку? "Чудесная погода, не правда ли? Не одолжишь ли ты мне свой носовой платок?" Или он все-таки спросил Марка: "Послушай, что случилось?"

— Да, думаю, он так спросил: "Что случилось?" — неохотно согласился Билл.

— И что же Марк ему ответил?

— Объяснил: была драка, револьвер случайно выстрелил.

— И Кейли его выгораживает — так, что ли? И толкает Марка на самый глупый поступок в данных обстоятельствах — сбежать и тем самым полностью признать свою вину!

— Да, пожалуй, не очень-то вяжется. — Билл снова задумался. — Ну, хорошо, — неохотно начал он, — допустим, Марк ему признался, что убил брата преднамеренно.

— Это уже лучше, Билл. Не держись за гипотезу о случайном выстреле. Итак, твоя новая версия такова: Марк признается Кейли, что убил Роберта преднамеренно, и Кейли решает помочь ему скрыться, не боясь дать ложные показания и тем самым навлечь на себя неприятности. Верно?

Билл кивнул.

— В таком случае позволь задать тебе два вопроса. Первый: как я уже говорил перед обедом, возможно ли совершить такое идиотское убийство — убийство, которое тут же уличает тебя с головой? Второй: если уж Кейли решил дать ложные показания ради Марка (что он собственно и делает), не проще ли ему утверждать, что он все это время безотлучно был в кабинете, и полагает, что смерть Роберта — просто несчастный случай?

Билл обдумал его слова и утвердительно кивнул.

— Да, пожалуй, моя версия разбита, — признался он. — Теперь давай твою.

Но Энтони ему не ответил. Теперь настал его черед задуматься.

ГЛАВА 9

СЮРПРИЗЫ КРОКЕТНОГО ЯЩИКА

— Что с тобой? — окликнул его Билл.

Словно очнувшись, Энтони изумленно вскинул брови.

— Ты о чем-то задумался, — наседал Билл. — О чем?

Энтони рассмеялся.

— Дорогой мой Уотсон, — сказал он, — ты чересчур проницателен.

— Ну уж меня-то тебе не провести!

— Нет? Ну, ладно. Я подумал об этом вашем привидении. Мне кажется…

— Ах, об этом, — Билл сразу потерял интерес. — Что общего может быть между привидением и этим делом?

— Не знаю, — ответил Энтони, как бы оправдываясь, — Я вообще не знаю, с чем это дело может иметь хоть что-то общее. Просто задумался. Но если ты хотел, чтобы я не думал о привидении, не надо было приводить меня на это место. Ведь именно здесь оно объявилось, если я не ошибаюсь?

— Да, — неохотно ответил Билл, явно не интересуясь этой темой.

— Как оно появилось?

— Что?

— Я спросил: как оно появилось?

— Как? А как обычно появляются привидения? Не знаю. Появляются — и все.

— Прямо так вдруг, посреди поляны, открытой на несколько сот метров?

— Но она должна была появиться именно здесь, потому что именно здесь, по слухам, появляется настоящее привидение леди Анна.

— При чем здесь леди Анна! Настоящее привидение может делать все, что ему заблагорассудится. Но как мисс Норрис могла нежданно негаданно появиться в чистом поле?

Билл уставился на Энтони, раскрыв рот.

— Я… я не знаю, — пробормотал он. Мы как-то об этом не задумывались.

— Ведь если она пришла сюда тем же путем, что и мы, ее было бы видно издалека.

— Разумеется.

— Но это испортило бы весь фокус. Вы бы ее узнали — хотя бы по походке.

Теперь Билл заинтересовался.

— Послушай, Тони, а ведь это и впрямь загадка. Никому из нас и в голову не пришло.

— А ты уверен, что она не подошла как-нибудь незаметно, пока вы играли?

— Абсолютно. Понимаешь, мы-то с Бетти все знали и все время поглядывали в ту сторону — даже когда все остальные туда не смотрели.

— Ведь вы с мисс Кэлледайн играли в паре?

— А ты-то откуда знаешь?

— Блестящие возможности дедуктивного метода, друг мой. Итак, вы увидели ее неожиданно?

— Да, она появилась вон там. — Он указал на противоположную сторону лужайки.

— Она не могла спрятаться в канаве? Кстати, у вас она, наверное, называется рвом?

— Марк действительно называет ее рвом, а мы нет. Не могла. Мы с Бетти пришли заранее и даже обошли лужайку кругом.

— Тогда, может, она пряталась под навесом. Или в так называемой беседке.

— Но мы же заходили туда брать шары. Не могла она там спрятаться.

— Ах, так.

— Это чертовски занятно, — проговорил Билл и задумался. — Впрочем, все это ерунда. К убийству Роберта не имеет никакого отношения.

— Ты уверен?

— А что, думаешь, имеет? — спросил Билл взволнованно.

— Не знаю. Мы же вообще не знаем, что имеет к этому делу отношение, а что — нет. Но это явно имеет отношение к мисс Норрис. А мисс Норрис… — он внезапно умолк.

— Ну что мисс Норрис?

— Видишь ли, вы все в этом замешаны. И если нечто необъяснимое происходит с одним из вас за день или за два до того, как нечто необъяснимое происходит в доме — это по меньшей мере занятно. — Подобное объяснение, может, и удовлетворило Билла, но это было не совсем то, что Энтони намеревался сказать сначала.

— Понимаю. Ну и…?

Энтони выбил трубку и нехотя встал.

— Ну и пошли искать, каким же все-таки путем прибыла сюда мисс Норрис.

Билл с готовностью вскочил.

— Энтони! Ты считаешь, здесь есть подземный ход?

— По крайней мере какой-то секретный проход должен быть.

— Надо же, вот это да! Обожаю подземные ходы! Господи, а еще сегодня утром я играл в гольф, как обыкновенный профан! А тут такое! Подземный ход!

Они подошли к канаве. Необходимо было обнаружить начало хода, ведущего в дом; видимо, его следовало искать с ближней к дому стороны лужайки. Наиболее вероятным местом был навес, где хранились шары. Тут царил образцовый порядок, как и во всем хозяйстве Марка. Два ящика с инвентарем для крокета, один из них — с открытой крышкой, шары, молотки и ворота, хоть и были заботливо сложены, но похоже, ими недавно пользовались, — ящик с шарами для боулинга, две газонокосилки и так далее. В дальнем конце навеса вдоль стенки шла скамья, на которой игроки могли сидеть во время дождя.

Энтони простукал стенки.

— Подземный ход должен начинаться где-то здесь. По-моему звук не очень глухой.

— А почему он вообще должен здесь начинаться? — спросил Билл, который, пригнув голову, ходил по кругу и простукивал другие стены. Он был слишком высок и не мог распрямиться под навесом в полный рост.

— Да потому, что это избавило бы нас от дальнейших поисков. Полагаю, Марк не разрешал вам играть в крокет на этой площадке? — Энтони указал рукой на крокетные ящики.

— Одно время он крокет не слишком жаловал, но в этом году просто помешался на крокете. А играть больше негде. Лично я ненавижу крокет. В шары он никогда не любил играть, но эту площадку называл лужайкой для игры в шары и часто демонстрировал ее гостям.

Энтони рассмеялся.

— Очень мне нравится говорить с тобой о Марке, — сказал он. — Тут ты просто бесподобен.

Он сунул руку в карман в поисках трубки и табака, но неожиданно что-то заставило его замереть на месте. Минуту он стоял и прислушивался, склонив голову набок и приложив палец к губам.

— В чем дело? — прошептал Билл.

Энтони замахал на него руками, умоляя помолчать, и продолжал прислушиваться. Потом очень тихо опустился на колени и снова прислушался. Затем приложил ухо к полу. Наконец быстро встал, стряхнул пыль с одежды, подошел к Биллу и шепнул ему на ухо:

— Шаги. Кто-то идет. Когда я начну говорить, постарайся мне подыграть.

Билл кивнул. Энтони заговорщицки ткнул его в спину, уверенно шагнул в сторону ящика с шарами и присвистнул. Он вытащил несколько шаров, с громким звуком бросил один из них на пол, сказал "Черт возьми!" и продолжил:

— Слушай, Билл, честно говоря, не очень-то меня тянет играть в шары.

— Зачем тогда было тащить меня сюда? — заворчал Билл. Энтони одарил его благодарной улыбкой.

— Понимаешь, тогда мне хотелось, а сейчас — не хочется.

— Ну и чего же тебе хочется?

— Да просто поболтать.

— Прекрасно, давай поболтаем, — охотно согласился Билл.

— По-моему, там на площадке есть скамейка. Давай захватим с собой эти штуки, вдруг все-таки захочется сыграть.

— Идет! — отозвался Билл. Он боялся ляпнуть что-нибудь не то, ибо не вполне понимал, чего Энтони от него ждет.

На площадке Энтони бросил шары и вытащил трубку.

— Спички есть? — спросил он громко. Склонившись над зажженной спичкой, он шепнул: — Нас подслушивают. Ты мне доказываешь, что Кейли прав. — Затем, снова громко, продолжил: — А спички-то у тебя дрянь, — и зажег вторую, — Ночь-то какая, — мечтательно изрек Энтони.

— Потрясающая.

— Хотел бы я знать, где-то сейчас бедняга Марк.

— Да, странная история.

— Ты согласен с Кейли, что это несчастный случай?

— Да. Я ведь знаю Марка.

— Ну, что ж.

Энтони достал клочок бумаги и карандаш и начал что-то черкать у себя на колене, не прекращая разговор. Говорил он при этом очень разумные вещи: он, мол, считает, будто Марк убил брата в припадке ярости, а Кейли об этом знает или догадывается и теперь пытается дать своему кузену возможность скрыться.

— И, знаешь, я думаю, он прав. Пожалуй, любой из нас на его месте сделал бы то же самое. Конечно, вмешиваться я не хочу, но некоторые детали указывают на то, что Марк все-таки его убил — я имею в виду, не случайно.

— То есть — преднамеренно?

— Как бы там ни было, но прикончил его он. Впрочем, может, я и ошибаюсь. Во всяком случае это не моего ума дело.

— Но почему ты так думаешь? Все из-за ключей?

— Да нет, с ключами я обмишурился. Хотя, признайся, идея сама но себе неплохая, верно? И если бы она подтвердилась, это было бы безусловным доказательством моей гипотезы.

Он кончил писать и протянул бумажку Биллу. В ярком свете луны Билл без труда прочел: "Продолжай говорить, будто я здесь. Минуты через две обернись, будто я сижу позади тебя на траве, но говорить не переставай".

— Я знаю, ты со мной не согласен, — продолжал Энтони, пока Билл читал, — но ты еще убедишься, что я прав.

Билл поднял на друга восторженные глаза и радостно кивнул. Он позабыл и гольф, и Бетти, и все, что совсем недавно составляло для него жизнь. Разве это жизнь? Настоящая жизнь — вот она!

— Понимаешь, — начал он свой монолог. — Все дело в том, что уж я-то знаю Марка. Так вот, Марк…

Энтони тем временем уже соскользнул со скамьи и неслышно сполз в канаву. Он собирался прокрасться по канаве до самого навеса. Шаги, которые он слышал, доносились откуда-то из-под земли, не исключено, что в полу люк. Кто бы там ни находился, он, надо полагать, слышал их голоса и, видимо, захочет послушать, о чем они будут говорить дальше. Это можно сделать, слегка приоткрыв люк, но не высовываясь наружу; тут-то Энтони и отыщет начало подземного хода. А когда Билл отвернется, как велел ему Энтони, и начнет говорить в другую сторону, ему придется высунуть голову, чтобы все разобрать; в этом случае Энтони и не только обнаружит подземный ход, но и сможет опознать того, кто их подслушивает. А главное, — если этот человек покажется из укрытия и посмотрит в их сторону, он увидит Билла, только Билла, свесившегося через спинку скамьи, и решит, что Энтони уселся на травку за скамьей.

Проворно и очень тихо он, пригнувшись, пробежал по канаве, до первого поворота, осмотрелся и с удвоенной осторожностью стал продвигаться в сторону навеса. Он слышал, как Билл, все еще напирая на свое близкое знакомство с Марком, упорно ему доказывает, что могло произойти, а чего произойти никак не могло, и с удовлетворением улыбнулся про себя. Билл великолепный конспиратор — не хуже сотни Уотсонов. Добравшись до второго, поворота, он сбавил шаг и последние несколько метров ярдов прополз на четвереньках. А затем, уже лежа на животе, осторожно выглянул из-за угла.

Слева, совсем рядом, на той стороне канавы находился навес. Отсюда можно было хорошо разглядеть весь разложенный под ним инвентарь. На первый взгляд, вроде все по-прежнему. Ящик с шарами, газонокосилки, открытый ящик с крокетом… "Быть не может! — сказал себе Энтони. — Вот это ловко…"

Крышка второго ящика с крокетом теперь тоже была открыта.

Как раз в эту секунду Билл, выполняя данные ему инструкции, отвернулся и его стало хуже слышно.

— Понимаешь, я ведь что имею в виду, — разглагольствовал он, — если Кейли…

В этот миг из ящика показалась голова Кейли.

Энтони с трудом сдержал торжествующий возглас. Сработала его ловушка! Он почти с любовью смотрел на этот странный крокетный шар, как по волшебству вылезший из ящика и теперь нехотя втиснувшийся обратно. Что ж, больше здесь делать нечего, да и Билл, судя по всему, уже выдыхается. Энтони, пригнувшись, как солдат в окопе, поспешил назад и вскоре юркнул на свое место позади скамьи. Затем, позевывая, поднялся на ноги, потянулся и беззаботно сказал:

— Слушай, Билл, старина, что ты так разволновался? Пожалуй, ты прав. Все дело в том, что ты знаешь Марка, а я нет. Ну так что — сыграем разок или пойдем спать?

Билл вопросительно на него глянул и, увидев поощрительный кивок, ответил:

— Но один, не больше, ладно?

— Идет, — согласился Энтони.

Билл был слишком взволнован, чтобы играть всерьез, зато Энтони, наоборот, казалось, увлечен игрой безмерно. Минут десять он играл с огромным азартом, после чего объявил, что теперь идет спать. Билл снова вопросительно на него посмотрел.

— Хорошо, — рассмеялся Энтони, — можем поговорить, если уж тебе так хочется. Но сначала давай уберем эти штуки.

Они вернулись под навес и, пока Билл укладывал на место шары, Энтони попробовал приподнять крышку крокетного ящика. Как и ожидал, крышка не поддалась.

— Итак, — возбужденно спросил Билл, когда они двинулись к дому, — я просто умираю от любопытства. Кто там был?

— Кейли.

— Черт возьми! Где?

— В крокетном ящике.

— Брось.

— Это правда, Билл, — и Энтони рассказал ему все, что видел.

— В таком случае, почему бы нам сейчас же не открыть этот ящик? — Билл явно был разочарован. — Ужасно же хочется обследовать этот ход. А тебе разве нет?

— Завтра, завтра и только завтра. Сейчас Кейли выйдет нас встречать. Кроме того, хотелось бы попасть в подземный ход-с другого конца. Если же мы полезем в него оттуда, то наверняка выдадим себя с головой… Гляди-ка, а вот и Кейли.

Действительно, по аллее навстречу им шел Кейли. Они замахали ему руками, и он тоже махнул в ответ.

— А я уж думаю, куда вы подевались, — сказал он, подойдя ближе. — Решил, что где-то в этой стороне и пошел на поиски. Спать не пора?

— Пора, пора, — с готовностью отозвался Энтони.

— Мы играли в шары, — объяснил Билл, — и болтали, и… словом, замечательно поиграли. Ночь-то какая, верно?

Больше ни слова не сказал, предоставив Энтони вести беседу. Билл хотел подумать. Теперь, похоже, не оставалось сомнений в том, что Кейли преступник. А Биллу никогда еще не доводилось так близко свести знакомство с преступником. Со стороны Кейли это, конечно, просто свинство — прикидываться своим человеком; а на самом деле… Как много на свете загадочных людей с двойным дном. Вот и Тони, к примеру, ведь в первый раз они встретились в табачной лавке. И всякий бы принял его за помощника продавца. Или Кейли. На вид — вполне порядочный человек. А Марк? Черт возьми! Ни в ком нельзя быть уверенным. Вот Роберт, это другое дело. Тут любому сразу ясно; темная личность… А что же общего со всем этим имеет мисс Норрис?

Действительно, какое отношение имеет к этой истории мисс Норрис? Вопрос этот мучил Энтони еще днем, и сейчас, похоже, ответ найден. Ворочаясь без сна в постели, он снова и снова прокручивал в голове все свои соображения, пытаясь рассмотреть их в новом свете, — в свете событий сегодняшнего вечера.

Вообще-то ничего странного нет в том, что Кейли поторопился избавиться от гостей, как только стало известно о трагедии. Гости в такой ситуации неуместны, им лучше уехать для собственного же блага, и блага хозяев. Но слишком уж поспешно Кейли им это предложил и слишком уж настойчиво. Гостей выпроводили, едва они успели собраться. Никто не спросил, хотят они уехать или, может, кто-нибудь желает остаться. Фактически у них не было выбора; мисс Норрис, например, явно надеялась сыграть сцену допроса перед пытливым оком следователя и даже заикнулась, что поедет вечерним поездом, но ей тактично, но твердо предложили ехать вместе с остальными. Собственно, — рассуждал Энтони, — когда в доме такая трагедия, для Кейли в конце концов должно быть не так уж важно, кто из гостей уехал, а кто остался. Но ему это явно небезразлично, и у Энтони сложилось впечатление, что именно в отсутствии мисс Норрис Кейли почему-то чрезвычайно заинтересован.

Почему?

На этот вопрос так сразу не ответишь. Но вопрос этот весьма интересовал Энтони — именно поэтому он придал такое значение истории с переодеванием, которую, ни о чем не подозревая, поведал Билл. Надо бы поподробнее разузнать о мисс Норрис и о той роли, которую она играла в Рэд Хаузе. И вот теперь чистая случайность, похоже, подсказала ему ответ на этот вопрос.

Мисс Норрис была выпровожена с такой поспешностью, ибо она знает про подземный ход.

Следовательно, подземный ход как-то связан с гибелью Роберта. Мисс Норрис воспользовалась подземным ходом, чтобы осуществить театральную затею с переодеванием. Возможно, она обнаружила его случайно, либо Марк по секрету однажды показал, не подозревая, что она впоследствии так зло над ним подшутит, но не исключено, что это Кейли, вовлеченный ею в заговор, показал ей ход, дабы представить ее появление на лужайке еще более таинственным и сверхъестественным. Так или иначе, про подземный ход она знала. Следовательно, ее необходимо было выпроводить.

Почему? Да потому, что если она останется и начнет говорить, то может нечаянно упомянуть подземный ход. А Кейли этого явно не хотелось.

Но почему? Очевидно, потому, что поземный ход, а, возможно, один только факт его существования и есть ключ к разгадке?

"Интересно, не прячется ли там Марк?" — подумал Энтони, засыпая.

ГЛАВА 10

МИСТЕР ГИЛИНГЕМ ВАЛЯЕТ ДУРАКА

На следующий день Энтони спустился к завтраку в прекрасном расположении духа и обнаружил хозяина уже за столом. Оторвавшись от чтения писем, Кейли поднял глаза и кивнул ему.

— Есть новости о мистере Эблете — о Марке? — спросил Энтони, наливая себе кофе.

— Нет. Сегодня днем инспектор собирается исследовать дно озера.

— Да ну! Здесь есть озеро?

Тень улыбки скользнула по лицу Кейли, но исчезла столь же незаметно, как и появилась.

— На самом деле это пруд, — объяснил он, — но его назвали "озером".

"Марк назвал", — подумал Энтони. Вслух же он спросил:

— И что же они там намереваются искать?

— Они думают, что Марк… — Кейли запнулся и пожал плечами.

— Утопился, решив, что бежать бесполезно? И понимая, что его бегство — неопровержимая улика против него?

— Да, скорее всего, — неохотно признал Кейли.

— Вообще-то при его деньгах можно было уйти и подальше. К тому же у него был револьвер. Если уж он решил не сдаваться живым, у него были все возможности сделать это гораздо проще. А был у него шанс уехать в Лондон, прежде чем полиции стало известно об этом деле?

— Вполне мог бы попробовать. Поезд был. В Вудхэме его, конечно, наверняка бы заметили, но он мог попытаться уехать из Стэнтона. Там его меньше знают. Инспектор уже наводил справки. Похоже, никто его не видел.

— Ничего, еще наверняка найдутся свидетели, которые с пеной у рта будут утверждать, что его видели. Не было случая, чтобы исчезнувший не был замечен дюжиной разных людей в самых разных местах, причем в одно и то же время.

Кейли улыбнулся.

— Да. Это уж точно. Но инспектор хочет сначала прочесать пруд. — Подумав, Кейли сухо добавил: — Во всех детективах, которые я читал, инспектор первым делом решает прочесать пруд.

— А пруд глубокий?

— Во всяком случае, мелким его не назовешь, — ответил Кейли, вставая из-за стола. Не доходя до двери, он остановился и, обернувшись ни Энтони, сказал: — Мне ужасно неловко, что мы вас здесь задерживаем, но это только до завтра. Завтра будет дознание. А пока можете развлекаться, как вам угодно. Беверли о вас позаботится.

— Большое спасибо. Обо мне не беспокойтесь.

Энтони продолжил завтрак. Может, полицейские инспекторы и впрямь обожают исследовать пруды, рассуждал он, однако сейчас весь вопрос в том, насколько Кейли по душе это их пристрастие. Непонятно, взволнован Кейли, или же совершенно спокоен? Вообще-то не похоже, что он встревожен. Но он умеет прятать свои чувства, каменные черты его тяжелого, крупного лица хранят невозмутимость, и лишь изредка сквозь них проглядывает настоящий Кейли. Несколько раз Энтони успевал подметить какое-то нетерпение в его глазах, но сегодня утром в лице Кейли нельзя было прочесть ничего. Видимо, он твердо знает, что пруд никаких секретов не таит в себе. В конце концов, инспекторы всегда прочесывают пруды.

С шумом вошел Билл.

Вот его-то лицо можно было читать, как открытую книгу. Сейчас на нем было написано крайнее возбуждение.

— Итак, — выпалил он, торопливо принимаясь за еду, — чем мы займемся сегодня утром?

— Для начала будем говорить не так громко, — невозмутимо сказал Энтони.

Билл вздрогнул и с тревогой посмотрел на приятеля. Неужто Кейли прячется под столом? После событий прошедшей ночи он уже ничему не удивится.

— Он… что? — Билл вскинул брови.

— Нет. Но кричать совершенно не обязательно. Надо уметь управлять голосом, друг мой, а для этого главное дело — ровное дыхание. Оно помогает избежать низких грудных тонов, которые не раз выдавали чужие секреты. Иными словами, передай-ка мне тосты.

— Похоже, ты сегодня в ударе.

— Да. В ударе. Кейли это тоже заметил. Кейли сказал: "Если бы я не был так занят, я непременно пошел бы с тобой собирать орехи и боярышник, мы обежали бы вокруг тутового дерева, поскакали бы по кочкам. Но воды Иордана подступают ко мне, а инспектор мешкает со своими сетями. Мой друг Беверли намедни займется тобой. Прощай, навек прощай, виноградная лоза". В скобках: уходит со сцены. Справа входит Беверли.

— С тобой такое часто бывает за завтраком?

— Почти ежедневно. В скобках: говорит с полным ртом. Беверли уходит со сцены.

— По-моему, это солнечный удар, — проговорил Билл, печально покачивая головой.

— Это результат воздействия на мой пустой желудок солнца, луны и звезд. Известно ли вам что-либо о звездах, мистер Беверли? Знаете ли вы что-нибудь про пояс Ориона, к примеру? Или почему нет звезды, называющейся Пояс Беверли? Или романа под таким названием? В скобках — шутка. Вновь появляется Беверли, через люк.

— Кстати, о люке…

— Не надо, — оборвал его Энтони, поднимаясь из-за стола. — Можно поговорить об Александре, можно — о Геркулесе, но уж во всяком случае не о — кстати, а как будет "люк" по латыни? Помню, что стол будет "менза". Отталкиваясь от "мензы", надо попробовать образовать слово "люк". Итак, мистер Беверли, — и он дружески похлопал его по спине, — встретимся позже. Кейли обещал, что ты будешь меня развлекать, но ты еще ни разу меня не рассмешил. Так что соберись с силами и постарайся быть повеселее после завтрака. Но не торопись. Как говорится, не мешай работе своих челюстей, — с этими словами мистер Гилингем покинул столовую.

Билл, несколько озадаченный, продолжал завтракать. Он и не ведал, что под окном у него за спиной, докуривая сигарету, стоит Кейли, вряд ли прислушиваясь, о чем они с Энтони говорят, что, возможно, даже вовсе их не слыша, но дымок его сигареты не укрылся от глаз Энтони, который не хотел рисковать. Билл же беззаботно продолжал завтракать, размышляя о том, какой чудак этот Энтони, и понемногу начиная сомневаться, уж не приснилось ли ему все удивительные приключения вчерашнего вечера.

Энтони тем временем поднялся к себе в комнату, дабы взять свою трубку. Там как раз прибиралась горничная, и он извинился, что ей помешал. И тут ему кое-что вспомнилось.

— Вы Элси? — догадался он, дружески ей улыбаясь.

— Да, сэр, — ответила девушка скромно, но с чувством собственного достоинства. Уж она-то знала, благодаря чему снискала такую известность.

— Ведь это вы вчера слышали разговор мистера Марка? Надеюсь, инспектор был с вами любезен?

— Да, благодарю вас, сэр.

— "Теперь мой черед. Вот увидишь", — повторил Энтони со значением.

— Именно так, сэр. Да еще с угрозой. Словно хотел сказать, что ему, наконец, представился случай.

— Непонятно.

— Но это то, что я слышала, сэр, слово в слово. Правда.

Энтони задумчиво посмотрел на нее и кивнул.

— Да. Но непонятно. Непонятно, почему.

— Что почему, сэр?

— О-о, много чего, Элси… А вы там совершенно случайно оказались?

Элси покраснела. Она не забыла, что высказала ей по этому поводу миссис Стивенс.

— Совершенно случайно, сэр. Обычно, я но другой лестнице хожу.

— Ну, конечно.

Энтони отыскал трубку и уже собирался снова уйти вниз, когда она остановила его вопросом.

— Извините, сэр, а дознание завтра будет?

— О, да. Насколько мне известно, завтра.

— Ия должна буду давать показания, сэр?

— Конечно. Но бояться нечего.

— Я действительно это слышала, сэр.

— Да, конечно же. Разве кто-нибудь в этом сомневается?

— Да все сомневаются, сэр. Миссис Стивенс и все остальные.

— Ну это они просто завидуют, — сказал Энтони, улыбнувшись.

Нет, он не зря поговорил с Элси, ибо сразу оценил всю важность ее показаний. Инспектору, конечно, они важны лишь постольку, поскольку свидетельствуют о том, что Марк угрожал брату. Для Энтони, однако, они были куда важнее. Ведь это единственное доказательство того, что Марк вообще был в кабинете.

Ведь кто видел, как Марк направляется в кабинет? Только Кейли. Но если Кейли врет про ключи, почему бы ему не врать и про Марка? Очевидно, его показаниям вообще нельзя верить. Хотя часть из них, безусловно, правдива; но он сознательно, с умыслом, перемешал правду и ложь. В чем его умысел, Энтони пока неизвестно: выгородить ли Марка, выгородить себя, а, может, наоборот, предать Марка — тут любой вариант возможен. Но раз он искажает правду в каких-то своих интересах, к показаниям его нельзя относиться как к свидетельству беспристрастного и правдивого очевидца. Каким, например, является Элси.

Показания же Элси многое решают. Марк вошел в кабинет, где его ждал брат; это — несомненно; Элси слышала, как они разговаривали; затем Энтони и Кейли нашли труп Роберта… А инспектор собирается исследовать дно пруда.

Впрочем, показания Элси свидетельствуют только об одном: Марк был в кабинете. "Теперь мой черед. Вот увидишь". Само по себе это угроза. А если и угроза, то на будущее. И уж коли Марк сразу после этого застрелил брата — то это, скорее всего, случайность, результат драки, спровоцированной самим этим "угрожающим" тоном. Никто не говорит "вот увидишь" человеку, которого собирается немедленно застрелить. "Вот увидишь" — это значит: "Вот увидишь, что с тобой случится позже". Владелец Рэд Хауза устал от вымогательства и шантажа своего брата; теперь очередь Марка отыграться. Мол, дай срок, Роберт, и ты еще увидишь. Фразу, которую подслушала Элси, вероятно, надо интерпретировать именно так. Из нее вовсе не вытекает, что Марк тут же убил Роберта.

"Странная история, — думал Энтони, — Очевидное решение напрашивается само, но оно заведомо неверно. А у меня в голове сотня разрозненных фактов, и одно с другим никак не сходится. Но сегодня я обязательно найду сто первый. Сегодня мне ничего нельзя упустить".

В холле он встретил Билла и предложил ему прогуляться. Билла не надо было упрашивать.

— Куда пойдем? — только и спросил он.

— Все равно. Покажи мне парк.

— Хорошо.

Они вышли из дома.

— Уотсон, старина, — сказал Энтони, как только они отошли на безопасное расстояние. — Постарайся, когда ты в доме, говорить потише. Ведь за завтраком, пока ты беззаботно болтал, прямо у тебя за спиной находился некий джентльмен.

— Ах, вон что, — Билл покраснел. — Извини. Так вот почему ты нес такую чушь.

— Отчасти да. А отчасти потому, что у меня действительно превосходное настроение. У нас сегодня полно дел.

— Правда? Чем же мы будем заниматься?

— Они собираются обследовать пруд, то есть, прошу прощения озеро. А где это озеро?

— Мы как раз идем в ту сторону.

— Что ж, заодно и поглядим. Вы-то, наверно, целыми днями там прохлаждаетесь?

— Как раз нет, совсем наоборот. Там нечего делать.

— Разве там не купаются?

— Я бы не советовал. Слишком грязно.

— Понятно… По-моему, мы вчера тут шли. Это ведь дорога в деревню?

— Да. Но сейчас возьмем немного правее. А что они надумали там искать?

— Марка.

— Господи! — Билла даже передернуло. Он умолк, но вскоре тягостные мысли уступили место волнующим воспоминаниям вчерашней ночи и он с пылом спросил: — Слушай, а когда мы будем искать начало подземного хода?

— Пока Кейли в доме, это вряд ли возможно.

— Но ведь сегодня будут прочесывать пруд. Он наверняка будет там.

Энтони покачал головой.

— У меня уже на это время намечено другое дело, — сказал он. Хотя, может, мы успеем и то, и это.

— А то, другое дело, при Кейли тоже провернуть нельзя?

— Хотелось бы, чтобы его при этом не было.

— Послушай, а что это за дело? Хоть интересное?

— Не знаю. Вполне вероятно, что очень интересное. Конечно, сделать его можно и в другое время, но мне бы хотелось в три часа дня. Я специально подгадывал.

— Подумать только! Послушай, надеюсь, моя помощь тебе понадобится?

— Безусловно. Только, Билл, ни о чем в доме не говори до тех пор, пока я сам не начну. Будь хорошим Уотсоном.

— Хорошо. Клянусь, буду молчать.

Они подошли к пруду, который Марк именовал "озером", и молча обошли его кругом. Когда они завершили обход, Энтони сел на траву и раскурил трубку. Билл последовал его примеру.

— Что ж, Марка здесь нет, — сказал Энтони.

— Похоже на то, — подтвердил Билл, — хоть я и ума не приложу, откуда ты это знаешь.

— А чтобы знать, надо как раз приложить ум, — наставительно заметил Энтони. — Застрелиться ведь намного проще, чем утопиться. А если бы Марк вздумал застрелиться в воде, чтобы тело его никто не обнаружил, разумней всего было бы набить карманы камнями, камни же здесь только у самого края воды, и если бы он какие вывернул, на этом месте остались бы следы, но следов не осталось, и, следовательно, он их не выворачивал, но Бог с ним, с прудом, подождем до полудня. Билл, так где же все-таки начинается подземный ход?

— Но ведь именно это мы и хотели выяснить, разве нет?

— Да, и вот что я по этому поводу думаю… — Энтони привел свои доводы о загадочной связи между гибелью Роберта и тайной подземного хода, после чего продолжил: — У меня вот какая идея: Марк, по-видимому, обнаружил ход примерно год назад — когда увлекся крокетом. Ход выводит прямо под навес, и возможно, это Кейли додумался спрятать люк под крокетным ящиком. Ты ведь знаешь: стоит тебе раскрыть какую-то тайну, сразу начинаешь бояться, как бы ее не раскрыл кто-то еще. Думаю, Марку хотелось владеть этой тайной единолично. — Вместе с Кейли, разумеется, но Кейли не в счет, — поэтому, наверное, они и решили замаскировать ход так, чтобы никто больше не нашел. Ну, а когда мисс Норрис решила нарядиться привидением, Кейли выдал ей секрет. Наверное сперва он ей доказывал, что подойти к лужайке незаметно никак нельзя, потом намекнул, что вообще- то есть один способ, ну, а уж она нашла средства этот способ из него вытянуть.

— Причем случилось это за несколько дней до появления Роберта.

— Вот именно. Я не думаю, что подземный ход заранее имел в этой истории какой-то зловещий смысл. Три дня назад он был всего лишь романтической тайной Марка, его игрушкой. Да и о приезде Роберта он не 5нал. Но потом ему пришло в голову каким-то образом этот ход использовать. Может, Марк через него сбежал, может, он и сейчас там прячется. И тогда единственный человек, который способен выдать, это мисс Норрис. Да и то нечаянно — просто могла сболтнуть лишнее.

— И поэтому надо было, чтобы она уехала?

— Именно.

— Но, послушай, Тони, зачем нам искать другой конец хода? Что нам, мешает залезть со стороны лужайки?

— Только одно: мы не можем сделать это тайно. Придется взламывать ящик, Кейли сразу поймет, кто это сделал. Понимаешь, Билл, если мы сами в ближайшие день-два не докопаемся до истины, значит, расскажем полиции все, что нам удалось выяснить, и уж они-то смогут обследовать подземный ход беспрепятственно. Правда, мне бы этого очень не хотелось.

— И мне тоже.

— Так что лучше уж мы некоторое время никого в нашу деятельность посвящать не будем. Это наш единственный шанс. — И он с улыбкой добавил: — К тому, же так интереснее.

— Намного, — Билл рассмеялся.

— Ну вот и прекрасно. Так где же начинается подземный ход?

ГЛАВА 11

ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ТЕОДОР АШЕР

— Прежде всего отдадим себе отчет в том, — сказал Энтони, — что если мы не вычислим его сейчас, то не найдем его вообще.

— Ну да, у нас не будет времени.

— Ни времени, ни возможностей. Лентяя вроде меня эта мысль даже утешает.

— И найти его тем труднее, что мы даже лишены возможности как следует искать.

— Найти труднее, согласен; а вот искать легче. Например, подземный ход может начинаться в комнате Кейли. Но мы утверждаем, что нет.

— Ничего подобного мы не утверждаем, — запротестовал Билл.

— Утверждаем, потому что таковы поставленные условия задачи. Мы не можем обследовать комнату Кейли, не можем простукать там шкафы и, следовательно, предположение, что подземный ход начинается именно там, мы вынуждены пока что отбросить.

— A-а, понимаю, — Билл задумчиво жевал травинку. — Если так, то имеет смысл отбросить весь второй этаж: вряд ли он там начинается.

— Логично. Что ж, для начала уже неплохо.

— Можно также отмести кухню и всю хозяйственную часть дома, — размышлял Билл. — Туда нам тоже не проникнуть.

— Верно. И погреба, если таковые имеются.

— Не так уж много мест остается.

— Да. Конечно, у нас лишь один шанс из ста его найти, но сейчас надо решить, какое из тех немногих помещений, что мы можем беспрепятственно осмотреть, наиболее вероятно.

— Считай сам: гостиная, столовая, библиотека, холл, бильярдная, кабинет, вот и все, — перечислил Билл.

— Да, пожалуй.

— Думаю, наиболее вероятен кабинет.

— В принципе да, если бы не одно обстоятельство.

— А именно?

— Он не с той стороны дома. Разумно предположить, что подземный ход начинается от ближайшей к своему противоположному концу точки. Зачем удлинять его за счет дома?

— Да, это верно. Тогда, что же, столовая или библиотека?

— Пожалуй, лучше библиотека. Я имею в виду, для нас лучше. В столовой все время шастает прислуга. У нас просто не будет возможности как следует ее обшарить. И еще одно соображение. Марк хранил секрет в течение года. Сам посуди, можно ли хранить секрет в столовой? Могла ли мисс Норрис незаметно прокрасться в столовую и отыскать там потайную дверь? Нет, это слишком рискованно.

Билл в нетерпении вскочил.

— Пошли, — сказал он. — Попробуем поискать в библиотеке. А если войдет Кейли, всегда можно сказать, что мы выбираем книгу.

Энтони неспешно встал, взял приятеля под руку, и они вместе направились к дому.

Даже если там нет подземного хода, библиотеку все равно стоило осмотреть. Энтони никогда не мог устоять перед соблазном осмотреть чужие книжные полки. Входя в дом, он тотчас, порой непроизвольно начинал расхаживать вдоль стен, изучая, какие книги читает или (что тоже вероятно) не читает, а просто держит для вида хозяин. Марк своей библиотекой гордился. Это было разношерстное книжное собрание. Книги, унаследованные им от отца и от своей благодетельницы; книги, которые он покупал сам, потому что ему были интересны либо их названия, либо их авторы; книги в красивых переплетах, заказанные отчасти потому, что придавали комнате благородство, отчасти потому, что ни один интеллигентный человек не мог без них обойтись; антикварные издания и новинки, книги дорогие и дешевые, — словом, это была библиотека, где каждый, независимо от вкуса, мог найти для себя что-нибудь подходящее.

— А ты, Билл, что-нибудь здесь уже присмотрел? — спросил Энтони, оглядывая полку за полкой. — Или ты не вылезаешь из биллиардной?

— Я иногда проглядываю журнал "Бадминтон", — сказал Билл. — Вон он, там, в углу.

— В этом? — переспросил Энтони, подходя ближе.

— Да, — ответил Билл. И тут же спохватился. — Хотя, нет. Он теперь там, справа. Год назад Марк здесь все переставил. Он еще говорил, что у него на это ушло больше недели. У него чертова уйма книг, правда?

— Что ж, занятно, занятно, — сказал Энтони, усаживаясь и принимаясь набивать трубку.

Книг здесь, действительно, была "чертова уйма". Все четыре стены библиотеки были уставлены от пола и до потолка, за исключением двери и двух окон, которые упорно отстаивали право на свою, пусть и не просвещенную жизнь. Искать потайную дверь в этой комнате казалось Биллу затеей абсолютно безнадежной.

— Это же надо вынимать каждую книгу, будь она негодна, — буркнул он, — только так мы найдем то, что ищем.

— Что ж, — заметил Энтони, — если мы будем вытаскивать книги по одной, никто по крайней мере не заподозрит нас в преступном умысле. В конце концов, в библиотеку для того и ходят, чтобы брать книги с полок.

— Но их же здесь такая уйма!

Трубка Энтони уже благополучно попыхивала, он встал и лениво прошелся до стены, что напротив двери.

— Сейчас посмотрим, — сказал он, — действительно ли их такая уйма. Ага, вот и твой "Бадминтон". Так, говоришь, ты часто его читаешь?

— Если я вообще что-то читаю, то…

— Понятно, — Энтони оглядел стену полки сверху донизу. — В основном спорт и путешествия. Люблю книги про путешествия, а ты?

— Да ну, обычно это такое занудство.

— А многие очень любят, — сказал Энтони почти укоризненно. Они перешли к другому стеллажу. — Так, пьесы. Драматурги эпохи Реставрации. Все тут, как на подбор. И многие, как ты, наверно, заметил, их любят. Шоу, Уайльд, Робертсон — обожаю читать пьесы, Билл. Таких любителей, правда, немного, но, как правило, это люди весьма сообразительные. Посмотрим дальше.

— Послушай, у нас не так много времени, — забеспокоился Билл.

— Именно, потому не стоит тратить его попусту. Поэзия. Кто в наши дни читает поэзию? Билл, когда ты в последний раз перечитывал "Потерянный рай"?

— Никогда.

— Так я и думал. А когда мисс Кэлледайн последний раз читала тебе "Прогулку"?

— Вообще-то Бетти — мисс Кэлледайн — как раз неплохо знает… — как бишь зовут этого малого?

— Не трудись вспоминать. Ты и так уже сказал достаточно. Последуем дальше.

Он перешел к следующей полке.

— Биографии. О, сколько их тут! Обожаю биографии. Ты случайно не член Джонсон-клуба? Могу поспорить, что Марк в нем состоит. "Придворные мемуары" — уверен, миссис Кэлледайн это читала. Во всяком случае, биографии ничуть не менее интересны, чем большинство романов, так что не будем здесь задерживаться. Смотрим дальше. — Он перешел к следующей полке и неожиданно присвистнул: — Ого!

— Ну что там еще? — раздраженно буркнул Билл.

— Иди сюда. Будешь сдерживать толпу любопытных. По-моему, мы у цели, Билл. Проповеди, не сойти мне с этого места. Целый стеллаж проповедей. Что, отец у Марка был священником, или это сам Марк на досуге баловался чтением проповедей?

— По-моему, его отец был приходским священником. Да, точно, я вспомнил.

— Понятно, значит, это книги его отца. "Получасовые беседы о Всевышнем" — когда вернусь домой, обязательно выпишу себе из библиотеки. "Заблудшая овца", "Джонс о Троице", "Комментарий к Посланиям апостола Павла" — о, Билл, совсем горячо. "Путь к спасению, проповеди преподобного Теодора Ашера" — Вот оно!

— Что "оно"?

— Билл, по-моему, меня осенило. Встань-ка вот тут. — Энтони снял с полки классический труд Теодора Ашера, некоторое время смотрел на него с блаженной улыбкой, а потом вручил Биллу. — Ну-ка, подержи минутку Ашера.

Билл послушно взял книгу.

— Нет, давай ее сюда. Сперва выйди-ка лучше в холл, посмотри, нет ли где поблизости Кейли. Если увидишь его, громко скажи "привет"!

Билл вышел, огляделся и вскоре вернулся.

— Все в порядке.

— Очень хорошо, — Энтони снова снял книгу с полки. — Вот теперь займемся преподобным отцом Ашером. Возьми-ка его. Да в левую руку. А правой ухватись за стеллаж, и когда я скажу "тяни", потихоньку тяни на себя. Понял?

Билл кивнул, глаза его загорелись.

— Хорошо. — Энтони запустил руку в проем, где стоял преподобный Ашер, и что-то стал там нащупывать. — Тяни, — скомандовал он.

Билл потянул.

— Тяни-тяни. Я ищу. Не сильно тяни, а так, — потихоньку на себя. — Пальцы его лихорадочно шарили в проеме.

Неожиданно раздался щелчок и весь стеллаж подался вперед.

— Что за черт! — изумился Билл, по инерции продолжая тянуть стеллаж на себя.

Энтони поспешно задвинул стеллаж на место, выхватил Ашера из рук Билла, поставил на полку, а затем, взяв Билла под руку, подвел его к софе и там усадил. Сам же, стоя перед ним, торжественно отвесил поклон.

— Все это детские игрушки, Уотсон, — изрек он. — Детские игрушки, не более того.

— Как же, черт возьми…

Энтони счастливо рассмеялся и уселся подле него.

— На самом деле ты ведь вовсе не жаждешь никакого объяснения, ты же играешь Уотсона. Это очень любезно с твоей стороны, — поверь, я это ценю.

— Нет, но в самом деле, Тони!

— Дорогой мой Билл. — Некоторое время Энтони молча курил, потом продолжил: — Все так, как я тебе только что говорил: секрет кажется секретом до тех пор, пока ты его не обнаружил; но как только ты его обнаружил, тебе уже не понятно, как это другие его не обнаружили, когда это так просто. Подземный ход существует здесь давным-давно, он ведет из библиотеки на поляну. И однажды Марк его обнаружил, а обнаружив, решил, что этак его всякий легко может обнаружить. И тогда один ход спрятал под крокетным ящиком, а второй — он умолк и выжидательно посмотрел на Билла: — Как он спрятал второй вход, Билл?

Но Билл хорошо вошел в роль Уотсона.

— Как?

— Очевидно, сделав перестановку книг. Сняв с заветной полки "Жизнь Нельсона" или "Трое в одной лодке" или еще что-нибудь, он случайно обнаруживает секрет. Естественно, он рассудил, что взять "Жизнь Нельсона" или "Трое в одной лодке" может любой. Значит, надо было сделать так, чтобы к этой полке никто не вздумал подходить вообще. Когда ты мне рассказал, что он год назад занялся перестановкой книг — ив это же время, заметь, на поляне появился ящик с крокетом, — я сразу смекнул, в чем дело. И потому искал самые скучные книги, книги, до которых никто никогда даже не дотрагивается. Собрание проповедей прошлого века — это как раз то, что было мне нужно.

— Понятно. Но как тебе удалось угадать точное место?

— Надо же было Марку как-то его пометить? И когда я увидел название "Путь к спасению", — мне показалось, что это весьма остроумный знак. Так оно и вышло.

Билл задумчиво кивнул.

— Да, ловко. Ну и хитрый же ты черт, Тони!

Тони рассмеялся.

— Ты меня совсем захвалил, но, не скрою, мне это очень лестно.

— Что ж, в таком случае пошли! — Билл решительно встал и протянул Энтони руку.

— Куда?

— Обследовать подземный ход, разумеется.

Энтони покачал головой.

— Нет? Но почему?

— Послушай, а что ты собираешься там найти?

— Не знаю. Но ведь ты сам считал, что там что-то очень важное.

— А если мы найдем там Марка? — тихо спросил Энтони.

— Ты и впрямь думаешь, что он там?

— А если да?

— Ну что ж, там, так там.

Энтони подошел к камину и выбил трубку. Потом повернулся и посмотрел на Билла долгим, серьезным взглядом.

— И что ты ему скажешь?

— То есть как?

— Ты намерен его арестовать или помочь ему скрыться?

— Я… я… ну конечно же, я… — начал Билл, запинаясь, и вконец смешался: — Вообще-то не знаю.

— То-то и оно. Сперва нам надо что-то решить, верно?

Билл не ответил. Нахмурясь, он озадаченно принялся ходить по комнате, время от времени останавливаясь и поглядывая на обнаруженный тайник, словно силясь угадать, что в нем скрыто. А в самом деле, если придется выбирать между Марком и законом, — на чьей он стороне?

— Понимаешь, ведь ты не скажешь ему просто "Привет!" — заметил Энтони, словно прочитав его мысли. Билл испуганно на него глянул. — И не скажешь: — "Это мой приятель, мистер Гилингем, он у нас остановился. Мы идем играть в шары".

— Да, вот ведь история… Не знаю, что и сказать. Я как-то забыл про Марка. — Билл подошел к окну и задумчиво оглядел парк. Вдалеке садовник подстригал траву. Хозяин исчез — но это еще не значит, что газоны должны быть неухоженными. Сегодня, наверное, опять будет жарко. Черт возьми, конечно, он совсем забыл про Марка. Да и как считать его убийцей, беглым преступником, когда вокруг все, точно так же, как вчера, и солнце светит так же ласково, как сутки назад, когда они ехали играть в гольф? Можно ли поверить, что тут настоящая трагедия, а не веселая детективная игра, которую они с Энтони придумали?

Не зная, как быть, он снова повернулся к своему приятелю.

— Да пойдем-ка отсюда, — сказал Энтони. — Все равно, сейчас нам туда нельзя. Слишком рискованно: Кейли где-то тут, поблизости. Билл, я чувствую то же, что и ты — мне тоже страшновато. Но я не знаю толком, чего именно я боюсь. Но ведь ты решил довести дело до конца, не так ли?

— Да, — твердо сказал Билл. — Это наш долг.

— Тогда давай обследуем ход попозже, во второй половине дня, если, конечно, улучим такую возможность. А если нет — попробуем ночью.

Они миновали холл и вышли на солнечный свет.

— А ты действительно думаешь, что мы можем найти там прячущегося Марка?

— Все возможно, — сказал Энтони. — Либо Марка, либо… — он быстро одернул себя. — Нет, — пробормотал он. — Нельзя об этом думать, по крайней мере, пока. Это слишком ужасно.

ГЛАВА 12

ТЕНЬ НА СТЕНЕ

Инспектор Берч вел это дело уже около двадцати часов, и он не терял их даром. Он телеграфировал в Лондон полное описание примет Марка, включая коричневый фланелевый костюм, в котором того видели в последний раз; он навел справки в Стэнтоне, не заметил ли кто, как человек, отвечающий этому описанию, садится на поезд в 16.20; и хотя полученные им сведения были весьма невразумительны, полностью исключить возможность, что Марк действительно сел на этот поезд и прибыл в Лондон прежде, чем столичная полиция успела подготовиться к его встрече, было нельзя. Правда, во вторник в Стэнтоне рыночный день, народу в городке было полно, поэтому казалось сомнительным, чтобы кто-то действительно мог заметить отъезд Марка в 16.20 или приезд Роберта в 14.10. Как и говорил Энтони, всегда найдется человек, жаждущий сообщить полиции подробнейший отчет о перемещениях любого разыскиваемого.

Впрочем, приезд Роберта в 14.10 казался фактом очевидным. Разыскать еще какие-либо сведения про него в оставшееся до дознания время будет уже трудно. Все, что было о нем известно в деревне, где они с Марком провели детство, подтверждало показания Кейли. Он был трудным ребенком, и впоследствии его выслали в Австралию; больше в деревне его никто никогда не видел. Были ли какие-нибудь более серьезные причины для ссоры между братьями, кроме той, что младший остался дома и нажил приличное состояние, а старший оказался без средств и в ссылке, выяснить не удалось, и инспектор понимал, что пока не сыщется Марк, вряд ли удастся.

В данный момент главной задачей было найти Марка. Обследование пруда вряд ли поможет делу, но на завтрашнем допросе это создаст впечатление, что инспектор Берч ведет работу весьма энергично. И если только удастся найти оружие, которым было совершено убийство, его усилия будут вознаграждены с лихвой. "Инспектор Берч предъявляет первые улики" — замечательный заголовок для местной газеты, тут уж все кинутся читать.

Таким образом, направляясь к пруду, где его подчиненные уже давно томились в ожидании, инспектор был доволен собой и весьма обрадовался возможности немного поболтать с мистером Гилингемом и его приятелем мистером Беверли. Он приветствовал их бодрым "С добрым утром" и с улыбкой добавил:

— Идете помогать?

— Разве мы вам там нужны? — удивился Энтони, улыбаясь ему в ответ.

— Нет, но если хотите, можете посмотреть.

Энтони всего передернуло.

— Лучше вы нам потом сами расскажете, что обнаружили, — сказал он. — Кстати, — добавил он, — надеюсь, хозяин "Георга" характеризовал меня положительно?

Инспектор метнул в его сторону молниеносный взор.

— Как вы об этом узнали?

Энтони с серьезным видом отвесил ему поклон.

— Я ведь заметил, что вы — весьма энергичный сотрудник ведомства внутренних дел.

Инспектор рассмеялся.

— Что ж, обрисовал он вас действительно вроде бы неплохо. Вне подозрений. Разумеется, я обязан был на всякий случай вас проверить.

— Безусловно. Что ж, желаю удачи. Впрочем, не думаю, что вам удастся что-либо обнаружить. Вряд ли человек, решивший бежать, побежит через пруд.

— Именно это я и сказал мистеру Кейли, когда он указал мне на пруд. Но проверить на всякий случай не помешает. В такого рода делах возможны самые невероятные вещи.

— Вы совершенно правы, инспектор. Что ж, не смеем вас более задерживать. Всего хорошего, — поклонился Энтони, дружески ему улыбаясь.

— Всего хорошего, сэр.

— Всего хорошего, — сказал Билл.

Энтони так долго молча смотрел инспектору вслед, что Билл даже тронул его за плечо и сердито спросил, в чем дело.

Энтони задумчиво покачал головой.

— Не знаю, просто не знаю. То, что мне пришло в голову, слишком зловеще. Не может он быть так хладнокровен.

— Кто?

Энтони, не ответив, направился обратно к садовой скамейке, с которой они только что поднялись. Там он сел и обхватил голову руками.

— Как же мне хочется, чтобы они что-нибудь нашли, — пробормотал он. — Как мне этого хочется.

— В пруду?

— Да.

— Но что?

— Что угодно, Билл, что угодно.

Билл начал терять терпение.

— Послушай, Тони, так не годится. Нельзя все время говорить загадками. И что вообще на тебя вдруг нашло?

Энтони удивленно на него посмотрел.

— Ты разве не слышал, что он сказал?

— А что такого он сказал?

— Он сказал, что это Кейли надоумил его прочесать пруд.

— A-а! Вот оно что! — Билл опять заволновался. — Думаешь, он там что-нибудь спрятал? Ложную улику, которую он решил подбросить следствию?

— Я надеюсь, — искренне сказал Энтони, — но боюсь… — он запнулся на полуфразе.

— Чего ты боишься?

— Боюсь, что он ничего там не спрятал. Боюсь, что…

— Ну?

— Куда, скажи, безопаснее всего спрятать что-то очень важное?

— Куда-нибудь, куда никто не посмотрит.

— А еще лучше?

— Куда?

— Куда-нибудь, куда уже все посмотрели.

— Черт возьми! Ты думаешь, что как только пруд обследуют, Кейли туда что-нибудь спрячет?

— Да, этого я и боюсь.

— Но почему ты этого боишься?

— Поскольку думаю, что это нечто очень важное, что больше спрятать некуда.

— Что же это такое? — любопытствовал Билл.

Энтони покачал головой.

— Нет, об этом пока рано говорить. Лучше подождем, посмотрим, найдет ли что-нибудь инспектор. Ведь он может и найти что-то — не знаю, что — но что-то, что Кейли ему подбросил. Но если он ничего не найдет, значит, Кейли намеревается спрятать там что-то сегодня ночью.

— Что? — снова спросил Билл.

— Увидишь, Билл, — сказал Энтони, — ведь мы там будем.

— Мы будем следить за ним?

— Да, если инспектор ничего не найдет.

— Прекрасно! — воскликнул Билл.

Если придется выбирать между Кейли и законом, то уже тут-то он, Билл, свою позицию определил четко. До вчерашней трагедии он ладил с обоими кузенами — и с Марком, и с Кейли — ни с одним особенно не сближаясь. Честно говоря, раньше он, наверное, предпочел бы тихого, серьезного Кейли взбалмошному Марку. Впрочем, в характере Кейли, как ему теперь казалось, Билл всегда подозревал некий подвох, ибо этот человек никогда не обнаруживал своих слабостей. Но ведь эго прекрасное качество в малознакомом человеке, с которым часто приходится бывать под одной крышей. Слабости же Марка были очевидны, и Билл успел вдоволь на них насмотреться.

Несмотря на это, хоть он и затруднился сегодня утром определить свое отношение к Марку, он не колеблясь принял бы сторону закона в случае с Кейли. В конце концов, Марк не сделал ему ничего плохого, а Кейли нанес ему непростительное оскорбление. Кейли тайно подслушивал его с Тони конфиденциальный разговор. Так пусть Кейли повесят, если того потребует закон.

Энтони взглянул на часы и встал.

— Пошли, — сказал он. — Сейчас самое время для того дела, про которое я тебе говорил утром.

— Подземный ход? — с надеждой спросил Билл.

— Нет, другое, то, что я наметил на три часа.

— Ах, да, конечно. А что ты наметил?

Ничего не ответив, Энтони зашагал к дому, а когда они пришли, прямиком направился в кабинет.

Было три часа, и именно в это время Энтони и Кейли вчера обнаружили труп. В начале четвертого Энтони тогда выглянул в окно и крайне удивился, что дверь открыта, а Кейли стоит у него за спиной. Он еще тогда задумался, почему ожидал увидеть дверь закрытой, но времени не было, и он решил заняться этим вопросом в свое время. Быть может, это не имеет никакого значения, но если все же имеет, то выяснить это можно, только еще раз зайдя в кабинет. Ему казалось, что воспроизвести все свои ощущения вчерашнего дня он сумеет лишь в той же обстановке. Вот почему он и решил сегодня в три часа непременно быть в кабинете.

Войдя в комнату вместе с Биллом, Энтони почти удивился, что посреди кабинета между дверями не видит трупа. Но осталось темное пятно, отметившее место, где была голова мертвеца, и Энтони склонился над ним, повторив свое движение, которое проделал сутки назад.

— Мне надо снова все это пережить, — сказал он. — Ты будешь Кейли. Кейли сказал, что сходит за водой. Помню, я еще подумал, что вряд ли вода поможет мертвецу и что он, очевидно, рад хоть что-то сделать, лишь бы тут не стоять. Он вернулся с мокрой губкой и носовым платком. Думаю, носовой платок он взял в комоде. Подожди минутку.

Он встал и прошел в соседнюю комнату, осмотрел ее, выдвинул пару ящиков, и снова закрыв все двери, вернулся в кабинет.

— Губка там, а носовые платки в правом верхнем ящике. А теперь, Билл, сделай вид, что ты Кейли. Ты только что сказал про воду и поднялся.

Билл, стоявший, как было велено, на коленях позади своего приятеля, теперь поднялся и вышел, ощущая некоторую жутковатость происходящего. Так же, как и накануне, Энтони посмотрел ему вслед. Билл свернул в комнату направо, выдвинул ящик комода, взял носовой платок, намочил губку и вернулся.

— Ну? — с интересом спросил он.

Энтони покачал головой.

— Все не так, — сказал он. — Прежде всего потому, что ты ужасно шумел, а Кейли — нет.

— Может, ты просто не прислушивался?

— Конечно, нет. Но если бы он так шумел, я бы, наверняка услышал, а сейчас наверняка вспомнил бы об этом.

— Может, Кейли закрыл за собой дверь?

— Погоди!

Энтони прикрыл глаза ладонями и напряженно думал. Нет, то, что его поразило, он не услышал, а увидел. Он изо всех сил старался сейчас это припомнить… Вот Кейли поднимается, открывает дверь, ведущую из кабинета, оставляет ее открытой, выходит в прихожую, поворачивает направо к другой двери, открывает ее, входит и потом… Что же увидели его глаза потом? Почему они сами ему не подскажут!

От неожиданности он чуть не подпрыгнул, и лицо его просияло.

— Билл, есть! — закричал он.

— Что?

— Тень на стене! Я же видел, тень на стене. Какой же я осел, трижды осел!

Билл смотрел на него, ничего не понимая. Энтони взял его за руку и указал на стену коридора.

— Посмотри сюда, на стенку, видишь, на ней солнце, — сказал он. — Это потому, что ты оставил дверь открытой. Солнце падает сюда прямо из окна. Теперь я закрываю дверь. Смотри! Видишь, как движется тень? Это-то я и видел — движущуюся тень, по мере того, как он закрывал дверь. Билл, войди туда и закрой за собой дверь — закрой, как обычно закрываешь.

Билл вышел, а Энтони, опустившись на колени, пристально смотрел ему вслед.

— Так я и думал! — вскричал он. — Я знал, что так не может быть.

— Так что стряслось? — спросил Билл, возвращаясь.

— То, что я и предполагал. Солнце исчезло, как только ты закрыл дверь.

— А как было вчера?

— Солнце осталось, а потом очень медленно надвинулась тень, но я не слышал, как закрылась дверь.

Билл с изумлением на него уставился.

— Черт возьми! Ты хочешь сказать, что Кейли закрыл за собой дверь потом — как бы тихой сапой — и очень осторожно, чтобы ты не слышал?

Энтони кивнул.

— Да. Поэтому я и удивился, когда потом сам вошел в комнату и обнаружил, что дверь за мной не закрылась сама. Ты ведь знаешь, как закрываются двери на пружине?

— Ну да, которые так любят ставить от сквозняков?

— Именно. Они закрываются еле-еле, очень медленно, ползком

— и именно так двигалась тень, поэтому я подсознательно и решил, что дверь на пружине. Черт возьми! — он встал, отряхивая брюки. — А теперь, Билл, чтобы удостовериться, выйди снова и закрой дверь так, как я рассказал, тихой сапой, понимаешь, очень осторожно, чтобы я не услышал.

Билл повторил все в точности и тут же просунул голову обратно, чтобы поинтересоваться произведенным эффектом.

— Все так и было, — с полной уверенностью сказал Энтони. — Именно это я вчера и видел. — Он вышел вслед за Биллом из кабинета в соседнюю комнату.

— Ну, а теперь, — сказал он, — попробуем выяснить, что здесь делал Мистер Кейли и зачем он принял такие меры предосторожности, дабы его друг, мистер Гилингем, ничего не услышал.

ГЛАВА 13

ОТКРЫТОЕ ОКНО

Сперва Энтони решил, что Кейли, очевидно, что-то там спрятал; что-то, что он, вероятно, нашел подле трупа и… — но ведь это нелепо. За то время, которым он располагал, можно было разве что сунуть найденную вещь в комод, что куда было менее надежно, чем в карман. Но даже если и так, он все равно уже давным-давно перепрятал эту вещь в другое место. Кроме того, зачем тогда закрывать дверь — ведь, комод из кабинета не видно?

Билл выдвинул ящик комода и заглянул внутрь.

— Думаешь, стоит все это перерывать? — спросил он.

Энтони глянул ему через плечо.

— А зачем Марк вообще держал здесь одежду? — спросил он. — Он когда-нибудь здесь переодевался?

— Друг мой Тони, у него одежды больше, чем у турецкого султана. Насколько я могу судить, он держал здесь вещи просто так, на всякий случай. Вот ты, к примеру, если едешь за город, то вещи берешь с собой, верно? Марк никогда этого не делал. У него здесь такой же полный гардероб, что и в лондонской квартире. Одежда — это его слабость, понимаешь? Будь у него дюжина домов, каждый из них был бы снабжен полным джентльменским набором городской и дачной одежды.

— Понимаю.

— Может, ему так удобней, работая здесь, не подниматься в спальню за чистым носовым платком или теплым жакетом.

— Да. Понимаю.

Слушая Билла, Энтони расхаживал по комнате, заметив рядом с умывальником корзину для грязного белья, он поднял крышку и заглянул внутрь.

— Похоже, совсем недавно он сменил здесь воротничок.

Билл тоже заглянул. На дне корзины валялся один воротничок.

— Да. По-моему, это вполне в его стиле. Ему вдруг показалось, что воротничок грязноват, или не очень удобно сидит, или еще что-нибудь в этом роде. Он был пижон.

Энтони наклонился и вытащил воротничок.

— Этот, очевидно, был тесноват, — заключил он, внимательно осмотрев находку. — Чище не бывает, — Он бросил воротничок обратно в корзину. — Во всяком случае, время от времени он сюда заходил.

— Безусловно.

— Что же Кейли понадобилось тут сделать с такими предосторожностями?

— И зачем было закрывать дверь? — недоумевал Билл. — Вот чего я не могу понять. Ведь ты все равно его не мог видеть.

— Да. Следовательно, он боялся, что я могу его услышать. Он собирался сделать что-то, что я мог слышать.

— Черт возьми, конечно! — вскричал Билл.

— Да, но что?

Билл напряженно хмурился, но вдохновение никак не хотело его осенять.

— Ладно, давай хоть подышим, — наконец сказал он, изможденный умственными усилиями; он подошел к окну, распахнул его и выглянул на улицу. Затем, осененный новой идеей, обернулся к Энтони и спросил:

— Может, мне пока лучше сбегать к пруду и удостовериться, что они еще там? Потому что… — он остолбенел, увидев выражение лица Энтони.

— Идиот, какой же я идиот! — завопил Энтони. — Да ты самый лучший Уотсон в мире! Ах, я бестолочь! Да, Гилингем, ты полнейший осел!

— Какого черта…

— Окно, окно! — вскричал Энтони, тыча пальцем в сторону окна.

Билл обернулся, ожидая увидеть за окном нечто необыкновенное. Так ничего и не углядев, он снова уставился на Энтони.

— Он открывал окно!

— Кто?

— Да Кейли же. — Разом успокоившись, Энтони стал объяснять: — Он зашел сюда, чтобы открыть окно. А дверь прикрыл, чтобы я не услышал, как он это делает. Открыл окно. Я вошел сюда и увидел, что окно открыто. Я, естественно, сразу же: "Тут окно открыто. Мои потрясающие аналитические способности мне подсказывают, что преступник убежал через окно". "О-о, — сказал Кейли, поднимая брови. — Что ж, — сказал он. — Полагаю, вы правы". Я же гордо добавил: "Да. Ибо окно открыто". О, я полнейший осел!

Теперь он понял. Это объясняло многое, что раньше было непонятно.

Он постарался поставить себя на место Кейли: — вот он колотит в дверь, кричит: "Открой!" — и тут появляется Энтони. Что бы там ни случилось, в кабинете, кто бы ни убил Роберта, Кейли все об этом знал и уж он-то знал, что Марка там нет. Однако в его планы или в его и Марка планы, если они действовали заодно, входило, чтобы внешне все выглядело так, будто Марк сбежал, скрылся, причем через окно. И вот в ту минуту, когда он колотил в дверь (при том, что ключ был у него в кармане), он вдруг вспомнил — с ужасом вспомнил! — что совершил непоправимую ошибку. Окно-то закрыто!

Вернее, поначалу он, должно быть, засомневался. А открыто ли окно? Ну, конечно, открыто!.. А если нет? Успеет ли он сейчас отпереть дверь, проскользнуть внутрь, открыть окно и выскользнуть обратно? Нет. В любой момент может сбежаться прислуга. Слишком рискованно. Если его заметят, все пропало. Но слуги не больно-то сообразительны. Он успеет незаметно открыть окно, пока они будут толпиться вокруг трупа. Они не заметят. Как-нибудь он это устроит.

И тут является Энтони! Вот незадача. Да еще с ходу предлагает залезть в кабинет через окно! А именно от окна Кейли и хочет отвлечь всеобщее внимание! Не удивительно, что он так странно реагировал на предложение Энтони.

Теперь наконец, ясно, почему они бежали самым длинным путем вокруг дома, но при этом все же бежали. Это был единственный шанс Кейли обогнать Энтони, первым добраться до окон и как-нибудь их открыть, пока Энтони не подоспеет. Даже если это окажется невозможным, он все равно должен добежать первым, чтобы успеть оценить ситуацию. А вдруг окна все же открыты. Нужно оторваться от Энтони и посмотреть. Но если они закрыты, безнадежно закрыты, ему надо иметь хоть минуту, одну минуту, чтобы разработать какой-нибудь другой план и предотвратить катастрофу, которая вот-вот разразится.

Итак, он побежал. Но и Энтони не отставал. Они вместе взломали окно и влезли в кабинет. Но для Кейли не все еще было потеряно. Ведь в соседней комнате тоже есть окно. Но только тихо, очень тихо, Энтони не должен ничего слышать.

И Энтони не услышал. Собственно говоря, он великолепно подыгрывал Кейли. Он не только сам обратил внимание на открытое окно, но и потрудился объяснить Кейли, почему Марк предпочел это окно окнам кабинета. И Кейли радостно согласился с его доводами. Как он, наверное, ликовал в душе! Но все-таки он еще беспокоился. Беспокоился, что Энтони станет осматривать кустарник. Почему? Очевидно, потому что там не было никаких следов пробиравшегося сквозь кусты человека. Несомненно, уже потом-то Кейли об этих следах позаботился и даже, наверняка, помог инспектору их обнаружить. Интересно, уж не задумал ли он оставить отпечатки ног в туфлях Марка? Но почва здесь твердая. Вряд ли это нужно. Энтони улыбнулся, представив себе, как огромный Кейли пытается втиснуться в узкие щеголеватые туфли Марка. Наверное Кейли был рад, что отпечатки оставлять необязательно.

Нет, достаточно было открыть окно; открытое окно и пара обломленных веточек. А, главное, тихо. Чтобы Энтони ничего не услышал. И Энтони не услышал… Но увидел тень на стене.

Теперь они, Билл и Энтони, снова шли по аллее, и Билл, раскрыв рот, слушал объяснение Энтони. Объяснение было, спору нет, очень складное, но оно не приблизило разгадку ни на шаг. Напротив, теперь одной загадкой стало больше.

— Какой же? — спросил Энтони.

— Марк. Где же Марк? Если он вообще не заходил в кабинет, где он сейчас?

— Я вовсе не утверждаю, что он вообще не заходил в кабинет. Наверное, он там был, ведь его слышала Элси. — Энтони запнулся и медленно повторил: — Она его слышала, или, по крайней мере, утверждает, что слышала. Но если он там был, то вышел оттуда через дверь.

— Ну, и куда это нас заведет?

— Туда же, куда и Марка. К подземному ходу.

— Так ты считаешь, что он до сих пор там прячется?

Энтони промолчал, и Биллу пришлось повторить свой вопрос. Энтони с трудом оторвался от каких-то своих мыслей.

— Как знать. Послушай, вот возможное объяснение. Не знаю, насколько оно верно, не знаю, Билл, но я боюсь. Боюсь того, что, наверное, уже произошло, и того, что еще может произойти. Во всяком случае, вот мое объяснение. Слушай, и если что не так — возражай.

Вытянув ноги и засунув руки поглубже в карманы, Энтони откинулся на спинку садовой скамейки, глядя куда-то ввысь, в голубизну неба и словно читая там все события вчерашнего дня, он начал медленно, последовательно описывать их Биллу.

— Начнем с того момента, когда Марк убивает Роберта. Назовем это несчастным случаем; возможно, оно и впрямь было так. Во всяком случае, с точки зрения Марка, это несчастный случай. Естественно, он в панике. Но он не запирает за собой дверь и не убегает через окно. Во-первых, ключ торчит снаружи; во-вторых, Марк все-таки не такой дурак. Но положение его ужасно. Известно, что он с братом не ладит; только что он ему по-идиотски угрожал, и это мог кто-то услышать. Что делать? И он делает то, что и надлежит Марку в таких обстоятельствах. Он советуется с Кейли, со своим бесценным, незаменимым Кейли.

"Кейли рядом, Кейли наверняка слышал выстрел, Кейли подскажет ему, как быть. Он открывает дверь, а на пороге уже Кейли — прибежал узнать, что стряслось. Марк быстро объясняет. "Что же делать, Кей? Что делать? Это случайность, клянусь, это случайность. Он мне угрожал. Он бы меня убил, если бы я не выстрелил. Придумай что-нибудь, быстро!"

И Кейли кое-что придумал. "Предоставь это мне, — говорит он. — А сам исчезни. Считай, что это я его убил. Я все объясню. Уходи. Скройся. Никто не видел, как ты сюда шел. В подземный ход живо! Я к тебе приду, как только будет возможность".

"Бесценный Кейли! Верный Кейли!" Марк спасен. Кейли все объяснит, он что-нибудь придумает. Кейли скажет слугам, что это несчастный случай. Он позвонит в полицию. Самого Кейли никто ни в чем не заподозрит — ведь Кейли с Робертом не ссорился. А потом Кейли придет в подземный ход и скажет ему, что все в порядке, и Марк выйдет с противоположного конца и не спеша направится к дому. Кто-нибудь из слуг сообщит ему новость. Роберта убили? Несчастный случай? Господи помилуй!

Итак, Марк, уверовав в свое спасение, направляется в библиотеку. Кейли же подходит к двери кабинета… и запирает ее. А потом начинает колотить в дверь и кричать: "Открой!"

Энтони замолчал. Билл посмотрел на него и покачал головой.

— Все так. Тони, но это чушь какая-то. Зачем Кейли так себя вести?

Ничего не ответив, Энтони пожал плечами.

— А что случилось с Марком потом?

Энтони снова пожал плечами.

— Что ж, чем скорее мы полезем в подземный ход, тем лучше, — сказал Билл.

— Ты готов к этому?

— Вполне, — удивленно ответил Билл.

— И ты вполне готов к тому, что мы там сможем обнаружить?

— Что-то уж больно ты темнишь, старик.

— Знаю, — Энтони усмехнулся и продолжил: — Наверное, я осел, к тому же питаю слабость к мелодраме. Хорошо бы, если так. — Он взглянул на часы.

— У нас есть время? — спросил Билл. — Они все еще на пруду?

— Не худо бы в этом удостовериться. Придется тебе, Билл, стать ищейкой, из тех, что совершенно бесшумно крадутся на брюхе. Сумеешь незаметно подобраться к пруду достаточно близко, чтобы посмотреть, там ли еще Кейли?

— Еще бы! — Билл с энтузиазмом вскочил. — Вот увидишь!

Энтони резко вскинул голову.

— Погоди, ведь именно это и сказал Марк! — воскликнул он.

— Марк?

— Ну, да. То, что слышала Элси.

— Ах, это.

— Я не думаю, чтобы она ошиблась, Билл? Она точно его слышала?

— Вряд ли она могла спутать его голос, если ты это имеешь в виду.

— Как знать.

— У Марка очень характерный голос.

— Хм!

ГЛАВА 14

МИСТЕР БЕВЕРЛИ ВХОДИТ НА СЦЕНУ

Вскоре вернулся запыхавшийся Билл и сообщил, что Кейли все еще у пруда.

— Но по-моему, их улов ограничился одной грязью, — сказал он. — Я почти всю дорогу бежал, чтобы сэкономить нам побольше времени.

Энтони кивнул.

— Что ж, приступим, — сказал он. — Чем скорей, тем лучше.

Они стояли перед стеллажом с проповедями. Энтони снял заветный том преподобного Теодора Ашера и нащупал пружину. Билл потянул. Стеллаж подался вперед.

— Черт возьми, — воскликнул Билл. — Ничего себе путь к спасению!

Им открылся проем в стене величиной примерно в квадратный метр; внешне он был оформлен как выложенный из кирпича камин. Но вместо дна в камине зияла дыра, обрамленная одним рядом кирпичей. Энтони достал из кармана фонарик и направил его луч в темноту.

— Смотри-ка, — прошептал он сгорающему от любопытства Биллу. — Вон там, внизу, начинаются ступеньки. До них, правда, метра полтора, если не два.

Он посветил выше. Прямо перед ними из кирпичей торчала большая железная скоба — поручень.

— Повиснув на этой штуке, можно ногами дотянуться до ступенек, — сказал Билл. — По крайней мере, надеюсь, что можно. Интересно, как все это понравилось Рут Норрис.

— Очевидно, Кейли ей помогал… Забавно.

— Я пойду первым? — с надеждой спросил Билл.

Энтони с улыбкой покачал головой.

— Если ты не возражаешь, Билл, лучше я. На всякий случай.

— На какой-такой случай?

— Ну просто — на всякий.

Пришлось Биллу довольствоваться этим ответом, но он был слишком возбужден, чтобы раздумывать над словами Энтони.

— Ладно, — сказал он. — Тогда вперед?

— Нет, сперва надо удостовериться в том, что мы сможем отсюда выбраться. Некрасиво будет с нашей стороны застрять тут до конца дней своих. Мало инспектору возни с Марком, но если ему еще придется нас с тобой в придачу разыскивать…

— Но ведь мы всегда можем выбраться с того конца.

— Ну, это тоже еще не факт. Думаю, лучше я сначала один спущусь и сразу назад. Клянусь тебе ничего пока не обследовать.

— Хорошо, давай.

Энтони сел на пол, спустил ноги в отверстие и поболтал ими. Он вновь посветил себе фонариком, чтобы проверить, где начинаются ступеньки; потом положил фонарик в карман, ухватился руками за скобу и повис на ней. Ноги его нащупали где-то внизу ступеньки, и он встал.

— Все в порядке? — взволнованно спросил Билл.

— Да. Я только спущусь по ступенькам до конца, и сразу обратно. Оставайся на месте.

Свет фонарика стал удаляться. Голова Энтони скрылась в темноте. Какое-то время склонившийся над отверстием Билл еще видел слабый свет фонарика и слышал едва различимый звук шагов, потом ему казалось, что он что-то видит и слышит; наконец, он понял, что остался в одиночестве.

Но нет, не совсем в одиночестве. Неожиданно из холла послышался чей-то голос.

— Господи, — охнул Билл, отпрянув назад. — Кейли!

Если в быстроте мысли он уступал Энтони, то в быстроте действий — ничуть. В данный момент раздумывать было не нужно, да и некогда. Надежно, но бесшумно закрыть потайную дверь, удостовериться, что все книги на месте, самому переместиться к другому стеллажу и задумчиво погрузиться в "Бадминтон" или в "Бедекер", или еще во что-нибудь, что Бог пошлет под руку — трудность заключалась не в том, чтобы понять, что делать, а в том, чтобы совершить все это за пять секунд, а не за шесть.

— Ах, вот вы где, — Кейли уже стоял на пороге.

— Привет! — сказал Билл, с удивлением поднимая голову, склоненную над четвертым томом "Жизни и трудов Сэмюэла Тэйлора Колриджа". — Ну что, они там кончили?

— Что кончили?

— Прочесывать пруд, — сказал Билл, лихорадочно соображая, к чему бы это в ясный погожий день ему мог понадобиться именно Колридж. Тщетно пытался он придумать подходящий предлог… Проверял цитату — спор с Энтони — это сойдет. Но какую цитату?

— Да, нет, они все еще там. А где Гилингем?

"Сказание о старом мореходе". "Вода, кругом одна вода…" — или это еще откуда-то? И где же Гилингем?

— Тони? Да где-то здесь. Мы собираемся прогуляться в деревню. А в пруду так ничего и не нашли?

— Нет. Но им нравится там копаться. Потом будут рассказывать, как много они всего сделали.

Всецело поглощенный чтением, Билл рассеянно поднял голову, проронил "Да" и вновь углубился в книгу. Судя по его виду, он как раз добрался до самого интересного места.

— Что читаем? — спросил Кейли, подходя ближе. Краем глаза он покосился на стеллаж с проповедями. Билл заметил этот взгляд и внутренне содрогнулся. Неужели там что-то не так?

— Да вот цитату ищу, — задумчиво сказал он. — Мы с Тони поспорили. Вы знаете это место? Э-э… "Вода, кругом одна вода…" Э-э… ("Черт возьми, — подумал он про себя, — о чем же мы могли поспорить?").

— Точнее: "Кругом вода, одна вода".

Билл с удивлением на него посмотрел. Счастливая улыбка озарила его лицо.

— Вы уверены?

— Конечно.

— В таком случае вы избавили меня от лишних хлопот. Об этом мы как раз и спорили. — Он захлопнул книгу, положил ее на полку и полез в карман за трубкой и табаком. — Дурак я был, что поспорил с Тони, — добавил он. — Он всегда лучше знает такие вещи.

Пока все шло ничего. Но Кейли по-прежнему торчит в библиотеке, а Энтони там, внизу, ни о чем не подозревает. Вряд ли Энтони удивится, увидев дверь закрытой; ведь он затем и полез, чтобы проверить, сумеет ли он сам выбраться. Так что в любой момент стеллаж может поехать и в отверстии покажется голова Энтони. То-то будет сюрприз для Кейли!

— Не хотите пройтись с нами в деревню? — спросил он как бы между прочим, чиркнув спичкой. И в ожидании ответа энергично затянулся, чтобы скрыть волнение; если Кейли согласится, все пропало.

— Мне нужно съездить в Стэнтон.

Билл выдохнул большое облако дыма, которое призвано было скрыть его облегчение.

— Жаль. Вы, конечно, поедете на машине?

— Да, машину скоро подадут. Но сначала мне надо написать письмо. — Кейли уселся за письменный стол и достал лист бумаги.

Он сидел прямо лицом к потайной двери; если дверь откроется, он сразу это увидит. А открыться она может в любой момент.

Билл опустился в кресло и начал лихорадочно размышлять. Энтони необходимо как-то предупредить. Это очевидно. Но как? Как подать ему сигнал? Условный знак? Морзе? Знает ли Энтони азбуку Морзе? А сам-то Билл ее знает, если уж на то пошло? Он, конечно, немного изучал ее в армии — но не настолько, чтобы передать сообщение. Впрочем, о сообщении не может быть и речи, Кейли сразу же заметит, если Билл вздумает выстукивать тут текст морзянкой. Надо ограничиться одно буквой. Какие же буквы он знает? И какая буква может сообщить что-то Энтони?.. Он затянулся, переводя взгляд с Кейли, сидящего за письменным столом, на преподобного Теодора Ашера, стоящего на полке. Какая же буква?

"К" означает Кейли. Но поймет ли это Энтони? Может и нет, но попробовать стоит. Как же будет "К"? Тире — точка — тире. Парарам — пам — парарам. Так ли? Да, это "К", точно "К". Он уверен. "К". Парарам — пам — парарам.

Сунув руки в карманы, он стал прохаживаться по комнате, тихонько напевая что-то про себя и изображая человека, ожидающего, что другой человек (например, его друг Гилингем) вот-вот зайдет за ним и вытащит его на прогулку. Подошел к стеллажу за спиной у Кейли и начал рассеяно постукивать по полкам, рассматривая заголовки. Парарам — пам — парарам. Поначалу не очень-то получалось; он никак не мог найти нужный ритм…

Пара — рам — пам — пара — рам. Вот так-то лучше. Он вновь приблизился к Сэмюэлу Тэйлору Колриджу. Отсюда Энтони уже сможет его услышать. Пара — рам — пам — пара — рам; ничего не означающее постукивание человека, размышляющего, какую бы книжку взять с собой в парк почитать. Услышит ли Энтони? Ведь слышно же, как человек в соседней комнате выбивает трубку. Поймет ли Энтони? Пара — рам пам — пара — рам. Энтони, "К", это Кейли. Здесь Кейли. Ради бога, подожди.

— Надо же, проповеди! — воскликнул Билл, громко рассмеявшись. (Пара — рам — пам — пара — рам). — Вам приходилось их читать, Кейли?

— Что? — Кейли тревожно вскинул голову. Спиной к нему Билл, как ни в чем не бывало, продолжал двигаться вдоль стеллажей, небрежно постукивая пальцами по полкам.

— Вот уж нет, — с коротким смешком ответил Кейли. Натянутый, какой-то зловещий смешок — так Биллу показалось.

— Мне тоже, — он уже миновал проповеди — и потаенную дверь — но все еще беспечно барабанил пальцами.

— Да сядьте вы, ради Бога, — не выдержал Кейли, — или уж выйдите, раз вам так хочется пройтись.

Билл с удивлением на него обернулся.

— Простите, не понял?

Кейли сразу устыдился своей несдержанности.

— Извините, Билл, — сказал он. — Нервы и так на пределе. А вы тут ходите и барабаните.

— Барабаню? — переспросил Билл, делая вид, что уж вовсе ничего не понимает.

— Барабаните по полкам, да еще напеваете. Извините, но для моих нервов это слишком.

— Старина, я виноват, простите. Я выйду в холл.

— Да нет, все в порядке, — сказал Кейли и вновь склонился над письмом.

Билл сел. Понял ли его Энтони? В любом случае, сейчас осталось только ждать, когда Кейли уйдет. "По-моему, — размышлял Билл не без самодовольства, — мне место на сцене. Только там. Прирожденный талант".

Прошла минута, две, три… пять минут. Теперь уже можно не волноваться. Энтони его услышал и все понял.

— Ну что, не педали там машину? — спросил Кейли, запечатывая письмо.

Билл вышел в холл, крикнул оттуда "Да" и пошел поболтать с шофером. Вскоре к ним присоединился Кейли и некоторое время они стояли вместе.

— Приветствую вас, — раздался позади них приятный голос. Они обернулись и увидали Энтони.

— Извини, что заставил тебя ждать, Билл.

С огромным трудом сдержав удивление, Билл что-то ответил в том смысле, что, мол, ничего страшного, ерунда.

— Что ж, мне пора, — сказал Кейли. — Вы собираетесь в деревню?

— Совершенно верно.

— Не передадите ли от меня письмо в Джелландз?

— Передадим, конечно.

— Вот и спасибо. Увидимся вечером.

Кейли кивнул им, усаживаясь в машину.

Как только они остались одни, Билл с нетерпением обернулся к приятелю.

— Ну? — спросил он взволнованно.

— Пройдем в библиотеку.

Они вошли в комнату, и Тони уселся в кресло.

— Дай отдышаться, — сказал он. — Я всю дорогу бежал.

— Бежал?

— Конечно. А как, по-твоему, я здесь оказался?

— Неужели ты вышел с того конца?

Энтони кивнул.

— А ты слышал, как я стучал?

— Конечно, Билл, ты гений.

Билл покраснел.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал он. — Ты догадался, что я имел в виду Кейли?

— Догадался. Это единственное, что мне оставалось делать, после того, как ты все так замечательно устроил. Тебе тут, наверное, скучать не пришлось.

— Скучать? Бог мой, об этом не могло быть и речи.

— Ну, рассказывай.

Со всей скромностью, на какую он был способен, мистер Беверли изложил свои виды на собственное актерское будущее.

— Молодец, — похвалил его Энтони, дослушав до конца. — Ты лучший Уотсон в мире! Друг мой, Билл, — торжественным тоном изрек он, вставая и протягивая Биллу обе руки, — мы с тобой способны совершить любое, самое трудное дело, взявшись за него вместе.

— Вот олух.

— Почему всегда, когда я говорю серьезно, ты называешь меня олухом? Так или иначе, спасибо тебе огромное. В этот раз ты нас действительно выручил.

— А ты собирался вылезать?

— Да. Но только собрался — услышал твой сигнал. Конечно, я удивился, увидев дверь закрытой. Хотя мы и собирались проверить, удастся ли мне самостоятельно вылезти, но мне показалось странным, зачем это ты закрыл люк, даже не удостоверившись, жив я или нет. А когда услыхал твой стук, сразу подумал, что это неспроста и затаился. Когда же вдобавок разобрал букву "К", я себе сказал: "Ага, значит там Кейли", — я тоже неплохо соображаю, верно? — и что есть мочи припустил на тот конец. А потом — уже через парк во весь дух обратно к дому. Я боялся, что ты совсем запутаешься, объясняя, куда я запропастился.

— Так ты не видел Марка?

— Нет, ни Марка, ни… Ничего я не видел.

— Что значит — ничего?

Энтони помолчал.

— Ничего я не видел, Билл. Вернее, видел кое-что; дверь в стене — вроде стенного шкафа. Он заперт. Если мы что и найдем, то только там.

— Думаешь, Марк там прячется?

— Я позвал его в замочную скважину: "Марк, ты там?" — шепотом, чтобы он принял меня за Кейли. Но никто не ответил.

— Так давай спустимся и попробуем еще раз. Дверь взломаем.

Энтони покачал головой.

— Так я что же, вообще туда не попаду? — огорчился Билл.

Но Энтони вместо ответа озадачил его вопросом:

— Кейли умеет водить машину?

— Конечно, а что?

— Значит, он может по дороге отпустить шофера домой и самостоятельно поехать в Стэнтон или куда ему заблагорассудится?

— Думаю, да — если очень нужно.

— Понятно, — Энтони встал. — Вот что: раз мы сказали, что идем в деревню, и к тому же обещали передать письмо, думаю, лучше нам туда и направиться.

— Ох!.. Ну, как хочешь.

— Джелландз. Что-то ты мне про это говорил. Ах, да, вдова Норбери.

— Верно. Кейли приударяет за ее дочерью. Письмо ей.

— Так передадим письмо. Так спокойнее.

— Так что же, ты меня в подземный ход никогда не пустишь? — в голосе Билла звучала уже неприкрытая обида.

— Там нечего смотреть, честное слово, клянусь тебе.

— Опять ты темнишь. Что-то тебя там встревожило. Я уверен, что-то ты все-таки видел.

— Видел, конечно, и сказал тебе об этом.

— Ничего ты не сказал. Только про дверь в стене.

— О ней и речь, Билл. И она заперта. И я боюсь того, что там может быть спрятано.

— Но мы никогда не узнаем, что там, если не посмотрим.

— Ночью узнаем, — сказал Энтони, беря Билла под руку и выводя его в холл, — когда подсмотрим, как наш друг Кейли бросает кое-что в пруд.

ГЛАВА 15

МИССИС НОРБЕРИ ИСПОВЕДУЕТСЯ МИЛЕЙШЕМУ МИСТЕРУ ГИЛИНГЕМУ

С дороги они свернули на тропинку, которая полями сбегала в сторону Джелландз. Энтони молчал, а поскольку поддерживать разговор с молчащим человеком в течение длительного времени затруднительно, то и Билл вскоре тоже умолк. Точнее, умолк, но не совсем, он что-то напевал себе под нос, тыкал тростью в заросли чертополоха и довольно громко и многозначительно попыхивал трубкой. Увлеченный всеми этими занятиями, он все же однако не преминул заметить, что его приятель то и дело оглядывается, будто боится заблудиться и старается запомнить дорогу. В этом, однако, не было никакой нужды, тропинка все время бежала неподалеку от проселка, который, в свою очередь, послушно тянулся вдоль стены деревьев, что росли за оградой знакомого им парка.

Энтони, который только что еще раз оглянулся, вдруг с многозначительной улыбкой покосился на Билла.

— Что это тебя так развеселило? — спросил Билл, довольный переменой настроения приятеля: теперь хоть можно будет поговорить.

— Кейли. Ты не видел?

— Что не видел?

— Машину. Проехала к дому.

— Так вот почему ты все оглядывался. У тебя неплохое зрение, дружище, если ты можешь рассмотреть на таком расстоянии машину, которую видел всего дважды.

— У меня действительно неплохое зрение.

— Но он, по-моему, собирался в Стэнтон?

— Очевидно, надеялся, что ты ему поверишь.

— Так куда же он теперь направляется?

— Полагаю, в библиотеку. Посоветоваться с нашим другом Ашером. Удостоверившись предварительно, что его друзья Беверли и Гилингем действительно, как и обещали, поплелись в Джелландз.

Билл, как вкопанный, остановился посреди тропинки.

— Послушай, ты что, действительно, так думаешь?

Энтони пожал плечами.

— Меня бы это не удивило. Шляясь по всему дому, мы ему, наверное, дьявольски мешаем. И всякая минута, когда он уверен, что нас нет поблизости, ему очень кстати.

— Кстати — для чего?

— Ну, хотя бы для успокоения нервов, если не для чего-то еще. Нам известно, что он замешан в этом деле; нам известно, что он кое-что скрывает. Даже если он не чувствует, что мы идем по его следу, он все равно боится, как бы мы ненароком на что-нибудь не наткнулись.

Билл понимающе хмыкнул, и они медленно пошли дальше.

— А что насчет сегодняшней ночи? — спросил Билл, изо всех сил пытаясь хорошенько продуть свою трубку.

— На, попробуй травинкой, — предложил Энтони.

Билл пошуровал в мундштуке травинкой, снова дунул, сказал: "Так-то лучше", и сунул трубку в карман.

— Как нам выбраться из дому незаметно для Кейли?

— Что ж, это надо обдумать. Не так-то это просто! И впрямь пожалеешь, что мы не в гостинице остановились… Ба, уж не мисс ли это Норбери?

Билл поднял голову. Они приближались к Джелландз, к старой, крытой соломой усадьбе, которая после многовекового сна, казалось, только-только проснулась для новой жизни и тотчас расправила крылья; крылья, однако, были столь скромных размеров, что не повлекли за собой сколько-нибудь серьезного взлета: пусть в доме оборудовали ванну, выглядеть лучше он от этого не стал. По крайней мере внешне. Внутри-то, возможно, во всем чувствовалась рука новой хозяйки — миссис Норбери.

— Да, Анджела Норбери, — вполголоса сказал Билл. — Правда, недурна?

Застывшая возле аккуратных, выкрашенных белой краской ворот девушка была более, чем "недурна", но Билл в подобного рода вопросах придерживался особой точки зрения. В его глазах она была навеки осуждена отличаться в невыгодную сторону от Бетти Кэлледайн. Энтони же, который в своих воззрениях отнюдь не был ограничен столь жестким каноном, нашел девушку попросту красивой.

— Кейли попросил доставить вам письмо, — объяснил Билл после необходимых приветствий и представлений. — Вот.

— Передайте ему, пожалуйста, что я ужасно огорчена всем… всем, что там случилось Я просто слов не нахожу, в такое как-то даже поверить трудно. Если конечно, то, что мы слышали, правда.

Билл вкратце обрисовал канву происшедших накануне событий.

— Да… И мистера Эблета до сих пор не нашли?

— Нет.

Девушка сокрушенно покачала головой.

— Мне все кажется, что это произошло с кем-то другим, с кем-то незнакомым. — Затем, с печальной улыбкой, относившейся к ним обоим, она добавила: — Но все равно прошу вас зайти и выпить чаю.

— Спасибо за любезное приглашение, — замявшись, сказал Билл, — но мы… э-э…

— Вы ведь зайдете? — с улыбкой обратилась она к Энтони.

— Благодарю вас.

Миссис Норбери была чрезвычайно рада их видеть, как, впрочем, бывала рада любом зашедшему в дом мужчине, которого можно было счесть приемлемым претендентом на руку ее дочери. Когда ее жизненный путь будет завершен и подытожен в прекрасных словах: "В ближайшее время состоится бракосочетание между Анджелой, дочерью покойного Джона Норбери…", она с благодарностью проговорит "Nunc dimittis"[66] и со спокойной душой перейдет в лучший мир, если, конечно, богу будет угодно обеспечить ее зятю приличное положение в обществе. Ибо не было сомнений в том, что приемлемость претендента подразумевала не только его личные качества.

Однако сегодняшние посетители из Рэд Хауза были встречены с таким радушием не потому; и если даже на лице старушки и промелькнула улыбка, обычно предназначаемая "возможным", то произошло это скорее по привычке. Единственное, чего она ждала от них это новостей, новостей о Марке. Ибо цель ее была близка, и если бы колонка, посвященная в "Морнинг пост" бракосочетаниям, включала в себя краткий бюллетень ожидаемых событий, то еще вчерашний номер торжественно сообщил бы всему свету (по крайней мере, лучшей его части): "В ближайшее время несомненно состоится помолвка между Анджелой, единственной дочерью покойного Джона Норбери, и Марком Эблетом, владельцем Рэд Хауза". Наткнувшись на это сообщение в поисках колонки спортивных новостей, Билл, несомненно, весьма бы удивился. Он-то ожидал, что женихом будет Кейли.

Девушка же не хотела в женихи ни того, ни другого. Она часто забавлялась, глядя на усилия своей матери, иногда, впрочем, и стыдясь за нее. История же с Марком Эблетом была ей особенно тягостна, потому что Марк явно действовал в союзе с ее матерью. Предыдущих претендентов, которых мать усиленно привечала, это ее подобострастие скорее отпугивало; Марк же отнес его на счет собственного обаяния, в неотразимости которого не имел ни малейших сомнений. Марк и Кейли ухаживали за ней как бы вместе. В такой ситуации лучше уж было повернуться к Кейли, заведомо матерью отвергнутому.

Но увы! Кейли ее неправильно понял. Она просто не могла представить себе Кейли влюбленным — до тех пор, пока не увидела своими глазами; она постаралась его остановить, но было уже поздно. Это произошло четыре дня тому назад. С тех пор они не встречались, и вот она держит в руках его письмо. Она боялась вскрыть конверт и чувствовала облегчение от того, что не нужно этого делать хотя бы сейчас, пока в доме гости.

Миссис Норбери сразу же выделила Энтони как более благодарного слушателя; и когда чай был выпит, Анджела с Биллом были с профессиональной ненавязчивостью выпровожены в сад, а дорогой гость мистер Гилингем усажен подле хозяйки на софу и внимал теперь ее рассказам, которые интересовали его, кстати, гораздо больше, чем собеседница могла надеяться.

— Эго ужасно, ужасно, — сказала она. — И представить себе, что дорогой мистер Эблет…

Энтони издал приличествующий случаю вздох.

— Но вы ведь сами видели мистера Эблета. Добрее, сердечнее человека…

Энтони объяснил, что никогда не видел мистера Эблета.

— Ах, да, конечно, я забыла. Но, поверьте, мистер Гилингем, в подобных вопросах вы можете полностью доверять женской интуиции.

Энтони сказал, что в этом он не сомневается.

— Подумайте только, что должна была пережить я как мать.

Энтони подумал о том, что должна переживать мисс Норбери как дочь, и задался вопросом, подозревает ли она, что ее личные дела обсуждаются в данную минуту с совершенно чужим человеком. Но что он мог поделать? Да если бы и мог — не сделал бы, ибо хотел одного: сидеть здесь и слушать старуху в надежде что-нибудь разузнать. Значит, Марк помолвлен или почти помолвлен! Имеет это какое-нибудь отношение к событиям вчерашнего дня? Что, например, могла подумать миссис Норбери о брате Роберте, этом семейном чудище? И не стало ли это еще одним мотивом в желании Марка отделаться от Роберта?

— Мне никогда он не нравился, никогда!

— Не нравился… кто? — в замешательстве переспросил Билл.

— Это его кузен — Кейли.

— А-а!

— Неужели, мистер Гилингем, я похожа на женщину, которая доверит свою девочку человеку, способному убить собственного брата?

— Ну что вы, миссис Норбери, конечно, нет.

— Если здесь кто кого и убил, то уж во всяком случае, это сделал кто-то другой.

Энтони вопросительно на нее посмотрел.

— Мне он никогда не нравился, — твердо повторила миссис Норбери. — Никогда.

Тем не менее, подумал про себя Энтони, это еще не доказывает, что Кейли убийца.

— Ну а как складывались отношения у него с мисс Норбери? — осторожно спросил он.

— Там ничего не было, — категорическим тоном ответила мать. — Ничего. И я повторю это кому угодно:

— О, прошу прощения. Я вовсе не имел в виду…

— Ничего. Здесь я могу отвечать за мою дорогую Анджелу, как за себя. Что касается него… — и выразительно пожав своими полными плечами, она умолкла.

Энтони с нетерпением ждал продолжения.

— Ну конечно, они виделись. Может быть он и… — я не знаю. Но моя материнская совесть чиста, мистер Гилингем.

Мистер Гилингем издал звук, выражающий поощрение.

— Я ему так прямо и сказала, что он — как бы это выразиться? — что он переходит границы. Тактично, конечно, но прямо.

— То есть, вы ему сказали, — спросил Энтони, стараясь говорить как можно спокойнее, — что, э-э, мистер Эблет и ваша дочь?..

Миссис Норбери утвердительно закивала.

— Именно, мистер Гилингем. Это был мой материнский долг.

— Я убежден, миссис Норбери, что ничто не может удержать вас от выполнения вашего долга. Но ведь ему это должно было быть неприятно. Тем более, если вы не были уверены…

— Он был к ней неравнодушен, мистер Гилингем. Он явно был к ней неравнодушен.

— Любой на его месте был бы неравнодушен, — с любезной улыбкой сказал Энтони. — Для него это, наверное, было потрясением.

— Да, и именно поэтому я не пожалела, что заговорила об этом. Я сразу увидела, что завела разговор вовремя.

— И, видимо, он должен был чувствовать себя неловко при следующей встрече?

— Естественно, он и не был у нас с тех пор. Но рано или поздно, им, конечно, придется встретиться в Рэд Хаузе.

— Так это было совсем недавно?

— На прошлой неделе, мистер Гилингем. Я поговорила с ним как раз вовремя.

— А-а! — сказал Энтони, с трудом переводя дух. Именно этого он и ждал.

Теперь он с удовольствием бы распрощался и пошел восвояси, дабы как следует продумать все, что выведал, наедине с самим собой; с большим еще удовольствием он бы, впрочем, поменялся сейчас ролями с Биллом. Вряд ли, конечно, мисс Норбери изъявит столь же щедрую готовность раскрыть свое сердце незнакомцу, как ее мамаша, но все-таки, поговорив с девушкой, можно было бы еще кое-что уяснить. К кому, например, питала она более глубокие чувства — к Кейли или к Марку? Действительно ли собралась за Марка замуж? Любила ли она Марка или, наоборот, Кейли — или ни того, ни другого? Наблюдения миссис Норбери можно считать достоверными лишь по части ее собственных мыслей и поступков; все, что возможно, он по этому поводу уже выяснил, и только дочь могла теперь что-то добавить. Но миссис Норбери и не думала умолкать.

— Нынешние девушки так глупы, мистер Гилингем, — сетовала она. — Хорошо еще, когда рядом есть мать, которая может дать добрый совет. Для меня-то с самого начала было ясно, что мистер Эблет — самая что ни на есть подходящая партия для моей девочки. Вы его не знали?

Пришлось Энтони еще раз повторить, что он не имел счастья лицезреть мистера Эблета.

— Такой джентльмен; и наружность такая приятная — в артистическом духе. Настоящий Веласкес — я бы даже сказала Ван Дейк. Но Анджела вбила себе в голову, что никогда не выйдет замуж за человека с бородой. Как будто это имеет значение, когда… — она запнулась, и Энтони довел ее мысль до конца:

— Рэд Хауз, конечно, очень хорош, — сказал он.

— Хорош. Ох, как хорош. Да и нельзя сказать, что мистер Эблет нехорош собой. Совсем наоборот. Вы согласны со мной?

Энтони напомнил, что не имел удовольствия знать мистера Эблета.

— Ну, что вы! Можно сказать, человек искусства. Словом, во всех отношениях достойный джентльмен.

Она сокрушенно вздохнула и погрузилась в глубокие раздумья. Энтони уже собрался улучить эту благоприятную возможность и сбежать, но миссис Норбери заговорила снова.

— И этот непутевый его брат. Он был со мной предельно откровенен, мистер Гилингем. Что ж, это вполне естественно. Он рассказал мне про этого своего брата, и знаете, что я ему ответила? Что, по моему мнению, на чувства моей дочери это никак не повлияет. К тому же этот брат в Австралии.

— И когда это было? Вчера? — Энтони предполагал, что Марк решился сообщить о своем непутевом родственнике лишь в день его приезда; за "предельной откровенностью" мог скрываться тонкий расчет.

— Нет, вчера этого никак быть не могло мистер Гилингем. Вчера… — она содрогнулась и покачала головой.

— Но, может быть, он заезжал утром?

— О, нет! Понимаете, мистер Гилингем, когда любишь так преданно… Нет, не утром, нет. Мы оба решили, что для Анджелы… О, нет. Нет. Позавчера. Позавчера он заезжал в первой половине дня.

Энтони заметил, что миссис Норбери несколько отклонилась от своей первоначальной версии, согласно которой Марк и мисс Норбери были практически помолвлены. Сейчас она уже давала понять, что Анджелу не следовало торопить, что у дорогой Анджелы, в общем-то, душа не лежала к предполагаемому жениху.

— Позавчера. И Анджелы как назло не было дома. Это, правда, не имело значения. Он ехал в Мидлстон. У него едва нашлось время выпить чашечку чая, так что даже если бы Анджела и была дома…

Энтони безучастно кивнул. Это что-то новое. Зачем Марк ездил в Мидлстон позавчера? Но с другой стороны, почему бы и нет? Тому могла быть сотня причин, не имеющих к смерти Роберта никакого отношения.

Он встал, дабы откланяться. Ему надо побыть одному — одному или хотя бы с Биллом. Миссис Норбери поведала ему немало новостей, требующих осмысления, и главное открытие состояло вот в чем: у Кейли была причина ненавидеть Марка. Миссис Норбери эту причину достаточно ясно изложила. Ненавидеть? Ну, хотя бы ревновать. Этого тоже бывает достаточно.

— Понимаешь, — говорил он Биллу на обратном пути, — нам известно, что Кейли в этом деле дает ложные показания, а это ведь большой риск; на такой риск он мог пойти только по двум причинам: чтобы спасти Марка либо чтобы его предать. Иначе говоря, он либо верный друг Марка, либо его заклятый враг. Теперь мы знаем, что он ему враг, определенно враг.

— Но, знаешь, я тебе скажу, — возразил Билл, — далеко не каждый готов уничтожить своего соперника из ревности.

— Ты в этом уверен? — спросил Энтони, с улыбкой оглянувшись на приятеля.

Билл покраснел.

— Нет, конечно, всякое бывает, но я имею в виду…

— Уничтожать, возможно, и не обязательно, Билл, но не станешь же ты давать ложные показания, вытаскивая его из беды, в которую он угодил по собственной милости?

— Бог мой, конечно, нет.

— Вот и я так думаю. Поэтому вторая версия более вероятна.

Они подошли к ограде, за воротами которой начиналось последнее поле, отделявшее владение миссис Норбери от дороги; тут они решили передохнуть и остановились, разглядывая дом, в котором только что побывали.

— Приятное местечко, правда? — сказал Билл.

— Очень. Но странное.

— В каком смысле?

— Где здесь въезд?

— Въезд? Мы только что его прошли.

— Но почему нет аллеи, дороги, чего-нибудь в этом роде?

Билл рассмеялся.

— Некоторым нравится жить на отшибе. Наверно, усадьба потому и стоила недорого, и именно поэтому, думаю, Норбери смогли ее купить. Они ведь люди не слишком состоятельные.

— Но как же багаж, торговцы и тому подобное?

— Телега здесь проедет, а автомобиль не пройдет, только вон до той дороги, — он повернулся и указал рукой. — Миллионер не станет покупать такой дом для уик-эндов. Пришлось бы прокладывать дорогу, строить гаражи и все такое.

— Понятно, — беззаботно сказал Энтони, и они пошли дальше. Позже Энтони припомнил этот разговор и осознал всю его важность.

ГЛАВА 16

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К НОЧИ

Так что все-таки собирается Кейли спрятать ночью в пруду? Энтони считал, что теперь ему это известно. Это будет труп Марка.

Ответ напрашивался с самого начала, но Энтони гнал его от себя. Ибо, если Марк убит, то это не просто убийство, а убийство злодейское. Способен ли Кейли на такое? Билл сказал бы, что нет, но лишь потому, что он неоднократно завтракал с Кейли, обедал и ужинал с ним, подтрунивал над ним и играл с ним в различные игры. Билл сказал бы, что нет, потому что сам неспособен никого убить столь хладнокровно и судит о других по себе. У Энтони таких иллюзий не было. Убийства ведь совершаются; одно убийство в Рэд Хаузе уже совершено — труп Роберта тому подтверждение. Так почему бы не быть и второму?

Заходил ли вообще Марк вчера днем к себе в кабинет? Единственным свидетелем (Кейли не в счет) была Элси. Элси совершенно уверена, что слышала его голос. По словам Билла, у Марка очень характерный голос — следовательно, голос, которому легко подражать. Если Билл умеет так похоже его изображать, кто сказал, что этого не сумеет Кейли?

Впрочем, зачем же заранее приписывать Кейли такое отпетое злодейство? Предположим, Кейли поссорился с кузеном из-за девушки, за которой оба ухаживали. Предположим, Кейли убил Марка либо преднамеренно, в приступе ярости, либо просто нечаянно, в драке. Предположим, это произошло, скажем, часа в два в подземном ходе, куда либо Кейли специально завлек Марка, либо Марк сам его позвал. (По всей вероятности, Марк обожал подземный ход — эту свою романтическую игрушку.) Теперь представим себе Кейли — под землей, с мертвым телом у ног; он уже чувствует, как затягивается петля вокруг его шеи; что делать? Ум его мечется в тщетных попытках найти выход из положения; и внезапно, совершенно случайно, он вспоминает о приезде Роберта в три часа — смотрит на часы — полчаса осталось…

У него полчаса. Скорее, скорее, надо немедленно что-то придумать. Зарыть тело здесь, под землей, и пусть все думают, что Марк просто испугался приезда брата и сбежал? Но утром, за завтраком, не очень-то было похоже, что он напуган. Марк был раздражен, раздосадован тем, что его непутевый родственник опять объявился, но не более того. Нет, это не пойдет — слишком неправдоподобно. Но предположим, Марк встретился с братом и они поссорились; предположим, можно подстроить все так, будто это Роберт убил Марка…

Энтони живо представил себе Кейли в подземном ходе, разрабатывающим план действий над телом убитого кузена. Но как сделать Роберта убийцей, если Роберт жив и будет все отрицать? Ну, а если Роберт тоже мертв?

Он снова смотрит на часы. (Осталось всего двадцать пять минут!) Так если Роберт тоже мертв? Тело Роберта в кабинете, тело Марка в подземном ходе — что нам это даст? Бред! Ну, а если оба тела как-то положить рядом… а смерть Роберта представить самоубийством?.. Возможно ли это?

Тоже бред. Слишком сложно. (Остается только двадцать минут.) Слишком сложно организовать все за двадцать минут. Он не успеет инсценировать самоубийство. Слишком сложно… Остается девятнадцать минут…

И вдруг осенило! Тело Роберта в кабинете, тело Марка — под землей. Невозможно выставить Роберта убийцей, но Марка-то — легче легкого! Роберт убит, Марк сбежал; картина сама встает перед глазами! Марк убил Роберта нечаянно; да, так правдоподобнее — а затем удрал. В панике… (Снова взгляд на часы. Осталось пятнадцать минут, но как это теперь много. Теперь все само встает на свои места).

Насколько все это соответствует действительности — вот что хотелось бы знать. Конечно, в эту картину вписываются все известные им факты; но ведь то Же самое можно сказать и про ту версию, которую Энтони излагал Биллу еще утром.

— Это какую же? — спросил Билл.

Они давно вернулись из Джелландз и сидели теперь в зарослях у пруда, откуда уже ушли инспектор и его водолазы. Билл, раскрыв рот, ловил каждое слово Энтони и, если не считать нескольких "Черт возьми!", не издал ни звука. "Ну и ловкач же Кейли" — это было все, что он сказал, дослушав Энтони до конца.

— Так какую же все-таки версию ты имеешь в виду?

— Что Марк убил Роберта нечаянно и обратился к Кейли за помощью, после чего Кейли спрятал его в подземный ход, а сам принялся колотить в дверь кабинета.

— Да, но ты говорил так загадочно. Я ведь переспросил тебя, такой во всем этом смысл, но ты ничего не ответил. — Он помолчал немного и продолжил; Ты что, хотел сказать, что Кейли намеренно старался выставить Марка убийцей?

— Я просто хотел предупредить тебя, что в подземном ходе мы можем найти Марка, живого или мертвого.

— А теперь ты так не думаешь?

— Теперь я думаю, что там спрятан его труп.

— То есть, ты считаешь, что Кейли потом спустился и убил Марка — уже после того, как пришел ты и вызвали полицию? Ты это предполагаешь?

— Это мысль, от которой я содрогаюсь. Слишком уж жуткое злодейство. Может, Кейли на это и способен, но как-то не хочется об этом думать.

— К черту! Твоя вторая версия — ничуть не лучше. Послушать тебя, получается, что Кейли идет в кабинет и стреляет в человека, с которым никогда не ссорился и которого не видел пятнадцать лет! Разве это не злодейство?!

— Да, но ради спасения собственной шкуры. Это совсем другое дело. Смысл моей версии в том, что он поссорился с Марком из-за девушки и убил его в приступе ярости. Все, что произошло потом — всего лишь самозащита. Простить этого нельзя, но можно по крайней мере понять. Да, я считаю, что труп Марка в подземном ходе, и лежит он там, скажем, с половины третьего вчерашнего дня. А сегодня Кейли намерен сбросить его в пруд.

Билл вырвал из земли пригоршню мха, бросил его и сказал:

— Может, ты и прав, но как-то уж больно все это умозрительно, понимаешь.

Энтони рассмеялся.

— Господи, конечно, — сказал он. — Вот ночью и узнаем, насколько все это соответствует истине.

Билл сразу просиял.

— Сегодня ночью! — воскликнул он. — Занятная будет ночка, скажу я тебе. А как мы все это устроим?

Энтони помолчал немного.

— Разумеется, — сказал он, — проще всего уведомить полицию, пусть идут и сами караулят у пруда всю ночь.

— Конечно, — поддакнул Билл с ухмылкой.

— Но лично мне кажется, что рановато открывать им наши карты.

— Мне лично тоже так кажется, — в тон ему, очень серьезно заметил Билл.

Энтони взглянул на него и, наконец, улыбнулся.

— Старый прохвост!

— Черт побери, в конце концов, мы сами до всего этого додумались. Не понимаю, с какой это стати самое интересное мы должны оставлять другим?

— Я тоже не понимаю. Хорошо, значит, обойдемся без полицейских.

— Нам, конечно, так будет их недоставать, — с притворной грустью сказал Билл, — но без них все-таки лучше.

Перед ними стояли две задачи: во-первых — выбраться из дома без ведома Кейли, во-вторых, выяснить, что же все-таки Кейли бросит в пруд.

— Давай посмотрим на это глазами Кейли, — рассуждал Энтони. — Возможно, он и не знает, что мы за ним следим, но остерегаться нас он должен в любом случае. Он вынужден остерегаться всех и каждого в доме, но нас особенно, потому что мы очевидно посообразительней остальных.

Он на минуту умолк, раскуривая трубку, и Билл мастерски воспользовался этой паузой, постаравшись напустить на себя умный вид и выглядеть посообразительнее, чем миссис Стивенс.

— Итак, он намерен ночью кое-что предпринять, а для этого захочет удостовериться, что мы за ним не подглядываем, — продолжил Энтони. — Что он делает?

— Идет проверить, спим или нет.

— Да. Придет, подоткнет нам одеяла и проверит, хорошо ли нам спится.

— Да, это нежелательно, — задумался Билл. — Но мы ведь можем запереть двери, и он не войдет.

— Ты обычно запираешь свою дверь?

— Никогда.

— Вот видишь. И готов спорить, что Кейли об этом знает. К тому же он может просто постучаться, а ты не ответишь, и что тогда он подумает?

Посрамленный, Билл замолчал.

— Тогда я вообще не понимаю, как нам это провернуть, — сдался он, после непродолжительного раздумья. — Ведь, он, ясное дело, заглянет к нам перед самым уходом, и как мы тогда успеем добраться до пруда раньше, чем он?

— Поставь себя на его место, — сказал Энтони. — В подземном ходе у него труп, или еще что-то. С ношей в руках он не станет подниматься по лестнице, дабы заглянуть к нам в комнаты. Он сначала проверит, спим мы или нет, а уж потом пойдет за своим грузом. Так что какое-то время у нас в запасе будет.

— М-да, — с сомнением в голосе произнес Билл, — может, оно, конечно, и так, но не опасно ли нам действовать в такой спешке?

— Послушай. Вот он спустился под землю и взял то, что ему надо взять. Что он делает дальше?

— Выходит из подземного хода, — подсказал Билл.

— Верно, но с какого конца?

Билл так и подпрыгнул.

— Черт возьми, ты хочешь сказать, что он выйдет там, на лужайке?

— А тебе так не кажется? Сам посуди: в полночь, с трупом в руках потащится он под самыми окнами дома? Да он спиной будет чувствовать, как кто-то, любой, кому не спится, — именно в эту минуту, решил подойти к окну и полюбоваться летней ночью. Ночи сейчас очень ясные, луна светит во всю. Пойдет он через парк при лунном свете, у всего дома на виду? Конечно нет, если этого можно избежать. Когда он вполне может выйти на игровую площадку, а уж оттуда дойдет до пруда без всякого риска кем либо быть замеченным.

— Ты прав. И это и даст нам фору. Превосходно. А что потом?

— А потом каким-го образом надо отметить место в пруду, куда Кейли бросит то, от чего он намерен избавиться.

— А мы это выудим?

— Если поймем, что именно он бросил, то можно и не трудиться. Это и без нас сделает завтра полиция. Но если мы не разглядим, что это такое, придется вытаскивать. Чтобы узнать, стоит ли сообщать об этом полиции.

— М-да, — Билл нахмурился. — Загвоздка только в том, что поверхность воды повсюду выглядит одинаково. Тебе не приходило это в голову?

— Приходило, — улыбнулся Энтони. — Давай-ка пройдемся и все осмотрим.

Они дошли до берега и залегли в кустах, в молчании глядя на простирающийся перед ними пруд.

— Видишь? — спросил наконец Энтони.

— Что?

— Забор на той стороне.

— Ну и что?

— Надо запомнить, больше ничего.

— Сказал Шерлок Холмс загадочно, — съязвил Билл. — Через минуту друг Уотсон спихнул его в воду.

Энтони рассмеялся.

— Ужасно мне нравится играть в Холмса, — признался он. — Нечестно с твоей стороны, что ты мне не подыгрываешь.

— Ну так зачем же нам запоминать этот забор, друг мой Холмс? — послушно спросил Билл.

— По нему можно ориентироваться. Понимаешь…

— Да, можешь не трудиться объяснять мне значение слова "ориентироваться".

— Я и не собирался. Но ты лежишь здесь, — он поднял голову, — под сосной. Появляется Кейли в старой лодке и бросает что-то в воду. Ты мысленно проводишь линию отсюда к лодке, а затем отмечаешь проекцию на заборе. Скажем, пятый столб от конца. А я провожу линию от своего дерева — мы его еще выберем — и это будет, предположим, двадцатый столб. В месте пересечения двух линий — искомая точка, куда и слетятся орлы. Q.E.D.[67]. И тут-то (чуть было не забыл) самый могучий орел по кличке Беверли демонстрирует свой знаменитый бросок — камнем в воду.

Билл посмотрел на него встревоженно.

— А без этого нельзя обойтись? Понимаешь, там вода чертовски грязная.

— Боюсь, нельзя, Билл. Как говорится, исполняя заветы праведников.

— Я подозревал, что кому-то из нас придется это сделать, но как-то надеялся… — ну да ладно, ночь теплая.

— Ночь для купания в самый раз, — согласился Энтони, поднимаясь. — Ну а теперь пошли искать для меня дерево.

Они спустились к самой воде и оглядели берег. Сосна гордо взмывала ввысь, выделяясь на фоне закатного неба, стройная и приметная, метров на пятнадцать вскинув свою крону над головами соседей. Но слева от кустов у нее нашлась достойная соперница — правда, не такая высокая, но гоже ладная и красивая.

— Вот там-то я и устроюсь, — указал на нее Энтони. — Но только, ради Бога, внимательней считай столбы.

— Спасибо за совет, постараюсь — хотя бы ради облегчения собственной участи. Как-то не тянет нырять до утра.

— Проведи линию между собой и точкой всплеска, продли ее, заметь столб и считай от него к началу забора.

— Хорошо, старик, предоставь это мне. На это моей головы хватит.

— Смотри, она тебе пригодится для заключительной части, — пошутил Энтони.

Он посмотрел на часы. Пора одеваться к обеду. Они вместе направились к дому.

— Вот еще что меня беспокоит, — сказал Энтони. — Где спит Кейли?

— Через стенку от меня. А что?

— Понимаешь, вот я и думаю, а вдруг он захочет удостовериться, на месте ли ты, когда вернется. Вряд ли, конечно, будет сильно беспокоиться, но раз уж все равно будет проходить мимо, почему бы не заглянуть на всякий случай?

— Но меня же там не будет. Я буду глотать ил на дне пруда.

— М-да… Вот что: а если соорудить что-нибудь в постели, что в темноте могло бы отдаленно смахивать на тебя? Связку прутьев, засунутую в пижаму, чтобы торчала из-под одеяла наподобие руки, бросить носки или еще что-нибудь такое на месте головы. Понимаешь, о чем я? Ему наверняка приятно будет убедиться, что ты спишь сном младенца.

Билл рассмеялся.

— Что ж. В таких делах я мастак. А уж для него вообще расстараюсь. А как же ты?

— Я в другом конце дома: вряд ли он туда потащится еще раз. К тому же я буду так крепко спать во время первого его визита. Но, пожалуй, тоже что-нибудь сооружу — лучше перестраховаться.

Они вошли в дом. Кейли ждал их, сидя в холле. Он кивнул им, вытаскивая из кармана часы.

— Ну что, пора переодеваться? — спросил он.

— Да, пожалуй, — отозвался Билл.

— Вы не забыли про мое письмо?

— Конечно, нет. Мы там даже чаю попили.

— Вот как. — Он отвернулся и безразличным тоном спросил: — Ну, как они там?

— Шлют вам самые искренние соболезнования — и тому подобное.

— Понятно.

Билл подождал, не скажет ли Кейли чего-нибудь, но поскольку продолжения не последовало, он отвернулся и сказал: — Пошли, Тони. — Они вместе направились к лестнице.

— Все, что нужно, у тебя есть? — спросил он верхней площадке.

— Кажется, да. Загляни ко мне, когда пойдешь вниз.

— Хорошо.

Энтони прикрыл за собой дверь спальни и подошел к окну. Распахнул створки и глянул вниз. Его спальня находилась как раз над входной дверью, той, что с черного хода. Выступ кабинета, вклинившийся на задний двор, был от него слева. Пожалуй, он может опереться на дверной карниз и оттуда легко спрыгнуть на землю. Правда, забраться назад будет труднее. Но есть водосточная труба.

Он как раз кончил одеваться, когда вошел Билл.

— Какие будут последние указания? — спросил он, присаживаясь на кровать. — Кстати, как мы будем развлекаться после обеда? Я имею в виду сразу после обеда.

— Бильярд?

— Пожалуйста. Как тебе угодно.

— Только не кричи так. Не забывай, мы находимся прямо над холлом, а там вполне может быть Кейли. — Он подвел Билла к окну. — Отсюда мы ночью вылезем. Идти по лестнице слишком рискованно. Но это легко. Надень лучше теннисные тапочки.

— Хорошо. Послушай, если мы больше не сможем поговорить наедине, — что я должен делать, когда Кейли придет проверять?

— Как тебе сказать? Постарайся вести себя естественно. То есть, если он просто слегка постучит и заглянет внутрь, спокойно спи. Можешь храпеть — только не слишком громко. Но если он поднимет шум, придется тебе проснуться, тереть глаза, и изумляться, что это он делает в твоей комнате. Да ты и сам все прекрасно знаешь.

— Ладно. Теперь насчет этого чучела. Я, думаю, надо сделать его сразу, как только мы поднимемся, и спрятать под кроватью.

— Пожалуй. А самим лучше раздеться и лечь. Оденемся мы быстро, Кейли тем временем только-только успеет спуститься в подземный ход. А когда оденешься, сразу приходи ко мне в комнату.

— Хорошо… Ты готов?

— Да.

И они отправились вниз.

ГЛАВА 17

МИСТЕР БЕВЕРЛИ НЫРЯЕТ

Этим вечером, казалось, Кейли вдруг чрезвычайно их полюбил. После обеда предложил прогуляться. Они расхаживали взад и вперед по дорожке перед домом, почти не разговаривая, пока терпение Билла не лопнуло. Уже раз двадцать он с надеждой замедлял шаг всякий раз, когда они проходили мимо двери, но его спутники, казалось, не понимали намека и шли дальше.

— Не сыграть ли нам на бильярде? — предложил он, отставая от попутчиков.

— Вы будете играть? — спросил Энтони у Кейли.

— Нет, я посмотрю, как вы сыграете.

Кейли стоически смотрел, пока они не сыграли одну партию, а за ней и вторую.

Затем все вышли в холл, где их ожидали напитки.

— Что ж, пора и на покой, — сказал Билл, ставя свой бокал.

— Вы спать не идете?

— Пора, пожалуй, — нехотя ответил Энтони и допил. Он, в свою очередь, вопросительно глянул на Кейли.

— Мне еще надо кое-что здесь уладить, — пояснил Кейли. — Но вскоре и я последую вашему примеру.

— Что ж, тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Билл с лестницы. — Спокойной ночи, Тони.

— Спокойной ночи.

Билл посмотрел на часы. Полдвенадцатого. В ближайший час вряд ли что-нибудь произойдет. Он открыл шкаф и задумался, что бы надеть, отправляясь в такую экспедицию. Серые фланелевые брюки, фланелевую рубашку, темную куртку; пожалуй, еще и свитер, ведь они могут долго лежать в зарослях. И еще — прекрасная мысль — надо взять полотенце. Оно-то уж точно ему пригодится, а пока его можно обвязать вокруг пояса… Теннисные туфли… Так! Готово. Теперь приступим к изготовлению чучела…

Перед тем, как лечь, он снова взглянул на часы. Четверть первого. Сколько же еще ждать прихода Кейли? Он выключил свет и, стоя в пижаме у двери, старался привыкнуть к темноте… Отсюда он с трудом различал кровать в углу комнаты. Пожалуй, чтобы разглядеть отсюда кровать, Кейли понадобится больше света. Билл немного раздвинул занавески. Вот так лучше. Когда сунет чучело в кровать, надо будет взглянуть еще раз…

Сколько же еще ждать, пока Кейли пожалует? Казалось бы, чтобы приступить к делу, ему вовсе не нужно, чтобы его друзья Беверли и Гилингем непременно заснули, достаточно убедиться в том, что они тихо-мирно готовятся ко сну в своих комнатах. Для него главное — не шуметь, не привлекать внимание даже самых бдительных домочадцев, при условии, что все они действительно дома. Однако, раз уж ему необходимо удостовериться, что гости тоже дома, ему придется ждать, пока они наверняка не заснут. Так что все сходится к одному. Кейли будет ждать, пока они не заснут… пока они не заснут… не заснут…

Огромным усилием воли Биллу удалось заставить себя проснуться. Так не пойдет. Все пропало, если он заснет… если он заснет… заснет… Неожиданная мысль окончательно его разбудила. А если Кейли вообще не придет!?

Вдруг Кейли настолько уверен в себе, что едва они поднялись наверх, тут же нырнул в подземный ход и уже делает свое черное дело? Вдруг он сейчас уже на пруду и погружает в воду свою тайну? Боже, какие же они идиоты! Как мог Энтони так оплошать! "Поставь себя на место Кейли". Как же, поставишь себя на его место! Они же не Кейли. А Кейли сейчас на пруду. И им никогда не узнать, что он туда бросил.

Стоп!.. Кто-то под дверью. Надо спать. Безмятежным сном. Наверное, надо дышать погромче. Спать. Так, теперь открывается дверь. Он спиной чувствует, как она открывается… Господи, а вдруг Кейли и впрямь убийца! Возьмет сейчас и… нет, об этом лучше не думать. Если об этом думать, он не выдержит и повернется. А ему нельзя поворачиваться. Он спит. Просто мирно спит. Но почему же дверь не закрывается? Где этот Кейли? У него за спиной? Склонился, а в руках у него — нет, лучше не думать. Он спит. Но почему же не слышно, как закрывается дверь?

Вот, наконец-то, закрылась. Билл издал невольный вздох облегчения. Впрочем, со стороны, наверно, и это вполне естественно — глубокий вздох во сне. Чтобы подчеркнуть естественность, он вздохнул еще раз. Дверь закрыта…

Билл сосчитал про себя до ста и встал. Не зажигая света, быстро и бесшумно оделся. Сунул в постель чучело и укутал его так, чтобы какое-то подобие конечности высовывалось из-под одеяла; затем отошел к двери и посмотрел на дело рук своих. Света в комнате достаточно, кровать отсюда хорошо видна. Затем очень тихо, очень осторожно открыл дверь. В коридоре ни звука. Полоски света под дверью Кейли не видно. Ступая на цыпочках, Билл прокрался по коридору до комнаты Энтони. Открыл дверь и вошел.

Энтони все еще спал. Билл направился к кровати, чтобы его разбудить и тут сердце у него екнуло — откуда-то из угла раздался явственный шорох.

— Все в порядке, Билл, — раздался шепот Энтони, выходящего из-за занавески.

Едва не потеряв дар речи, Билл таращил на него глаза.

— Неплохо, правда? — спросил Энтони, подходя ближе и указывая на кровать. — Пошли. Чем скорее мы отсюда выберемся, тем лучше.

Он первым вылез в окно, Билл молча последовал за ним. Они благополучно и бесшумно спрыгнули на землю, быстро пересекли газон, и, перемахнув через забор, выбрались в парк. Лишь когда дом исчез из виду, Билл рискнул заговорить.

— Я был совершенно уверен, что это ты лежишь в постели, — сказал он.

— На это я и надеялся. И буду очень разочарован, если Кейли на обратном пути ко мне не заглянет. Обидно, если столько трудов пропадет зазря.

— А он заходил?

— Конечно. А к тебе?

Билл художественно описал все, что ему пришлось пережить.

— Не больно-то много смысла ему тебя убивать, — деловито заметил Энтони. — К тому же рискованно.

— Ах, вон что, — притворно изумился Билл. — А я-то думал, что его удержало человеколюбие.

Энтони рассмеялся.

— Сомневаюсь… Ты не зажигал свет, когда одевался?

— Господи, конечно, нет. А что, надо было зажечь?

Энтони снова рассмеялся и взял его под руку.

— Ты великолепный конспиратор, Билл. Мы с тобой вместе можем горы свернуть.

Торжественно посеребренный светом луны, их взорам открылся пруд. Деревья на высоком противоположном берегу застыли в таинственном молчании. Казалось, они чувствуют себя истинными хозяевами всего этого безмолвного царства.

Энтони невольно перешел на шепот.

— Вот твое дерево, а это мое. Если не будешь шевелиться, он тебя не увидит. Даже когда уйдет, не показывайся, пока я не выйду. Больше пятнадцати минут он здесь не пробудет, так что уж потерпи.

— Ладно, — прошептал Билл.

Энтони кивнул ему, улыбнулся, и они отправились каждый на свой пост.

Минуты тянулись медленно. Энтони, надежно укрытый кустарником у подножия ствола, размышлял теперь над новой задачей. А что, если Кейли надумал совершить не одну ходку к пруду? Вот вернется и увидит их в лодке посреди пруда, а одного так даже в воде. Но если будут сидеть в укрытии, дожидаясь, придет он снова или нет, сколько положить на это времени? Наверное, лучше дойти до дома, удостовериться, что Кейли вернулся (свет в окне), а уж потом заняться экспериментами на воде. Но и в этом случае они могут пропустить его второй визит, если Кейли его запланировал.

Размышляя обо всем этом, Энтони не спускал глаз с лодки, и вдруг, словно из-под земли, возле лодки вырос Кейли. В руке он держал небольшую коричневую сумку.

Бросив сумку на дно лодки, Кейли прыгнул туда сам и, отталкиваясь от берега веслом вместо шеста, медленно отплыл. Затем очень тихо стал грести к середине пруда…

Вот он остановил лодку. Опустил весла на воду. Поднял сумку со дна, перегнулся через нос, положил ее на воду и некоторое время так держал. Затем отпустил. Сумка медленно пошла ко дну. Кейли еще подождал, пристально глядя на воду, — видимо, опасался, не всплывет ли сумка.

Энтони начал считать столбы…

Кейли тем временем, подгреб к берегу на то же место. Привязал лодку, воровато огляделся, не оставил ли где следов, и вновь повернулся к пруду. И еще долго — по крайней мере, так показалось наблюдателям, — так стоял: мощный безмолвный силуэт в лунном свете. Наконец он вроде бы успокоился: все в порядке. Каков бы ни был его секрет, теперь надежно упрятан и с тихим вздохом облегчения — Энтони хоть и был далеко, казалось, прямо услышал этот вздох, — Кейли повернулся и исчез так же бесшумно, как и появился.

Выждав минуты три, Энтони вышел из зарослей: вскоре появился и Билл.

— Шесть, — прошептал Билл.

Энтони кивнул.

— Я сбегаю к дому. А ты возвращайся под свое дерево и сиди тихо: вдруг Кейли вернется. Твое окно крайнее слева, а окно Кейли следующее? Я не ошибаюсь?

Билл кивнул.

— Прекрасно. Жди в укрытии, пока я не вернусь. Не знаю, сколько я там пробуду, но уж ты наберись терпения. Это не долго — просто кажется, что долго. — Он потрепал Билла по плечу, улыбнулся ему, кивнул и исчез, оставив его одного.

Что же там такое, в этой сумке? Что там еще, если не ключ и револьвер? Ключ и револьвер тонут сами по себе, нет никакого смысла класть их в сумку. Тогда что же там? Что-то такое, что само по себе не тонет; что-то, что можно утопить только вместе с камнями.

Ладно, они это скоро выяснят. Не время сейчас об этом гадать. Биллу, однако, предстоит этой ночью грязная работенка. Но где же труп, который Энтони почти наверняка ожидал увидеть и, если трупа нет, — где тогда Марк?

Впрочем, куда важнее понять, где сейчас Кейли? Энтони уже успел добраться до дома и затаился в кустарнике, не спуская глаз с окна Кейли — почему же оно не зажигается. А если свет зажжется в комнате Билла — тогда они разоблачены! Это значит, что Кейли заглянул в комнату Билла, почуял неладное, зажег свет и обнаружил чучело! Тогда между ними война. Ах, хоть бы свет зажегся в комнате Кейли…

Свет зажегся. Сердце Энтони тревожно заколотилось. Это была комната Билла. Значит, война!

Свет все не гас, он ровно сиял в ночи вместо луны, которую, как назло, ветер загнал за тучу, погрузив весь дом в кромешную тьму. Билл забыл задернуть занавески. Это он зря — первая оплошность, которую он допустил, но…

Снова выглянула луна — и Энтони в кустах с трудом сдержал радостный смех. Слева от окна Кейли обнаружилось еще одно окно, и света в нем не было. Война пока что отменяется.

Энтони решил дождаться, пока Кейли не ляжет спать. В конце концов, этого требовал элементарный долг вежливости: обменяться с Кейли любезностями. Нехорошо идти развлекаться на пруд, не убедившись предварительно, что друг Кейли улегся в постель и уютно подоткнул под себя одеяло.

Биллу тем временем ждать порядком надоело. Он ужасно боялся забыть заветное число "шесть". Шестой столб — твердил он себе. — Шестерка. Он подобрал сухую веточку и разломал ее на шесть частей. Разложил палочки перед собой на земле. Шесть. Посмотрел на пруд, нашел глазами свой шестой столб и снова пробормотал "шесть". После чего взглянул на свои палочки. Раз — два — три — четыре — пять — шесть — семь. Семь! Так шесть или семь?! Или этот седьмой сучок затесался случайно, просто валялся рядом? Да нет, конечно же, шестой столб. Успел ли он сказать об этом Энтони? Если успел, то уж Энтони-то наверняка запомнил, и тогда все в порядке. Шесть. Он собрал шесть своих палочек, а навязавшийся сучок отбросил. Сунул их в карман, так верней. Шесть. Шесть футов — рост высокого мужчины, его собственный рост. Так легче запомнить. Успокоившись наконец, по поводу чисел палочек, он начал размышлять о сумке и о том, что на сей счет думает Энтони, и о том, глубок ли пруд, и много ли там на дне всякой дряни; он все ещё размышлял об этом и бормотал про себя: "Боже мой, ну и жизнь!", когда появился Энтони.

Билл вылез из укрытия и вышел ему навстречу.

— Шестой, — сказал он твердо. — Шестой столб от конца.

— Прекрасно, — улыбнулся Энтони. — Мой был восемнадцатый.

— Зачем ты туда ходил?

— Уложить Кейли баиньки.

— Успешно?

— Да, Повесь-ка на шестой столб свою куртку, так он будет заметнее. А свою на свой повешу. Разденешься здесь или в лодке?

— Кое-что здесь сниму, остальное в лодке. Ты твердо уверен, что не хочешь выкупаться?

— Абсолютно. Благодарю покорно.

— Они пошли на другую сторону пруда. Возле шестого столба,

Билл снял куртку, повесил ее на столб и стал раздеваться дальше; Энтони тем временем пошел отмечать свой восемнадцатый столб. Когда все было готово, они забрались в лодку, Энтони сел на весла.

— Ну а теперь, Билл, следи, когда мы доберемся до твоей линии.

Он медленно направил лодку к середине пруда.

— Стоп! Вроде бы тут, — сказал наконец Билл.

— Энтони перестал грести и осмотрелся.

— Да, довольно точно. — Он развернул лодку, направив ее нос на сосну, под которой лежал Билл. — Видишь мое дерево и мою куртку?

— Вижу, — отозвался Билл.

— Прекрасно. Теперь я буду грести вдоль твоей линии до тех пор, пока мы не пересечемся с моей. Только внимательно следи — это в твоих же интересах.

— Так, потише, — немного погодя сказал Билл. — Возьми чуть-чуть назад… еще чуть-чуть… теперь малость вперед… Точно.

Энтони бросил весла и огляделся. Похоже, сориентировались они довольно точно.

— Ну что ж, Билл. Давай.

Билл стянул с себя брюки и рубашку и встал во весь рост.

— Только не вздумай прыгать, — предупредил его Энтони. — Лодку сдвинешь. Сползай потихоньку.

Билл соскользнул с кормы и подплыл к Энтони.

— Ну, как водичка? — поинтересовался Энтони.

— Холодная. Что ж, с Богом!

Он оттолкнулся и исчез под водой. Энтони установил лодку в прежнее положение и проверил ориентиры.

С громким всплеском позади лодки появился Билл.

— Грязища жуткая! — пропыхтел он возмущенно.

— Тина?

— Нет, слава Богу.

— Ну, давай еще.

Билл снова ушел под воду. Энтони терпеливо установил лодку на прежнее место. Билл вскоре вынырнул, на сей раз спереди.

— Мне кажется, если бросить рыбешку, — улыбаясь заметил Энтони, — ты очень ловко подхватишь ее пастью.

— Хорошо тебе шутки шутить, сидя в лодке. Долго мне еще тут бултыхаться?

Энтони взглянул на часы.

— Сейчас около трех. Неплохо бы управиться до рассвета. Так что ты уж постарайся побыстрей, а то я что-то совсем продрог.

Билл брызнул в него водой и снова исчез. На этот раз его не было почти минуту, и когда он снова вынырнул, лицо его сияло.

— Нашел! Но она чертовски тяжелая. Не знаю, смогу ли вытащить.

— Ничего, — сказал Энтони. Он извлек из кармана моток веревки. — Постарайся продеть через ручку, я вытяну ее с лодки.

— Отлично. — Билл подплыл к корме, взял один конец веревки и приготовился нырять. — Я мигом.

Через две минуты сумка благополучно лежала в лодке. Билл тяжело перевалился через борт и Энтони погреб к берегу.

— Молодец, Уотсон, — тихо сказал он, когда они сошли на берег.

Он сбегал за куртками и с сумкой в руке ждал, пока Билл вытрется и оденется. Потом подхватил друга под руку и отвел в заросли. Он положил сумку и зачем-то полез в карман.

— Мне хочется сначала выкурить трубку, — сказал он. — А тебе?

— Мне тоже.

Они тщательно набили и закурили трубку. Руки у Билла слегка дрожали. Энтони заметил это и дружески ему улыбнулся.

— Ну, теперь готов?

— Давай.

Они сели, и Энтони, зажав сумку коленями, открыл замок.

— Одежда! — сказал Билл.

Энтони развернул сверток и встряхнул его. Это был коричневый фланелевый костюм.

— Узнаешь? — спросил он.

— Это костюм Марка.

— Тот самый, в котором он якобы сбежал?

— Да. Похож. Хотя вообще-то, у Марка уйма костюмов.

Энтони сунул руку в нагрудный карман и вытащил несколько писем. Некоторое время он с сомнением их разглядывал.

— Полагаю, все-таки придется их прочесть, — сказал он. — Понимаешь, чтобы узнать… — он вопросительно глянул на Билла, тот в ответ кивнул. Энтони зажег фонарик и принялся читать. Билл с нетерпением ждал, что он скажет.

— Так, Марк… Ого!

— Что такое?

— Это то письмо, про которое Кейли рассказывал инспектору. От Роберта. "Марк, любящий брат приезжает завтра…" Думаю, это надо сохранить. Так, это пиджак. Давай посмотрим, что там еще есть. — Он вытащил из сумки оставшиеся вещи и разложил их перед собой.

— Здесь все, — сказал Билл. — Рубашка, галстук, носки, белье, ботинки, — да, все.

— Все, что было на нем вчера?

— Да.

— Ну и что ты по этому поводу думаешь?

Билл покачал головой и вместо ответа сам задал вопрос:

— Ты этого ждал?

Энтони неожиданно рассмеялся.

— Это слишком нелепо, — сказал он. Я ждал — впрочем, ты сам знаешь, чего я ждал. Труп. Труп в одежде. Может, он решил, что надежнее спрятать их по отдельности? Но и тогда разумнее было труп сбросить сюда, а одежду — в подземный ход. Он же прилагает огромные усилия, чтобы утопить здесь одежду, а до трупа ему и дела нет. — Он покачал головой. — Ничего не могу понять, Билл, вот в чем штука.

— Нет ли там еще чего-нибудь?

Энтони пошарил в сумке.

— Камни и — погоди, еще что-то есть. — Он вытащил из сумки какой-то предмет и протянул Биллу. — А вот и он, Билл.

Эго был ключ от кабинета.

— Черт возьми, ты был прав.

Энтони пошарил в сумке еще, затем аккуратно вытряхнул содержимое на траву. Оттуда вывалилось не меньше дюжины камней — и что-то еще звякнуло. Энтони посвятил фонарем.

— Еще один ключ, — удивился он.

Он сунул оба ключа в карман и на некоторое время погрузился в раздумье. Билл тоже молчал, боясь помешать, но в конце концов не выдержал и спросил:

— Сложить все обратно?

Энтони вздрогнул и поднял голову.

— Что? Ах, да. Нет, я сам. А ты посвети, хорошо?

Очень аккуратно он стал складывать одежду обратно в сумку, внимательно разглядывая каждую вещь но отдельности, словно надеясь, что именно она поведает ему что-то, чего он никак не может понять. И после, когда сумка была уложена, он все еще не поднимался с колен, напряженно о чем-то размышляя.

— Вот и все, — сказал Билл.

Энтони кивнул.

— Да, это все, — протянул он, — и это очень странно. Ты уверен, что все?

— Что ты имеешь в виду?

— Дай-ка мне фонарик. — Он снова посветил на землю у них под ногами. — Да, больше ничего. Странно. — Он встал с колен и подхватил сумку. — Теперь надо все это припрятать, а потом… — Не докончив мысль, он направился к деревьям. Билл послушно поплелся за ним.

Когда они отделались от сумки и выбрались из зарослей, Энтони вдруг снова оживился. Он вытащил из кармана два ключа.

— Один, наверное, от кабинета, а другой от шкафа из подземного хода. Так что, может, стоит взглянуть на этот шкаф.

— Ты что, серьезно думаешь, что он от шкафа?

— А от чего же еще? Ничего другого и не придумаешь.

— Зачем тогда Кейли его выбрасывать?

— Значит, он ему больше без надобности. Кейли решил навсегда отделаться от подземного хода. Он бы его засыпал, если б смог. Не думаю, что этот ключ сейчас так уж важен, скорее всего мы в этом шкафу ничего не найдем, но все же взглянуть надо.

— Ты все еще думаешь, что там труп Марка?

— Нет. Но где ему еще быть? Если только я вконец не ошибаюсь и Кейли вообще его не убивал.

Билл мялся, не рискуя предложить свое объяснение.

— Ты, конечно, сочтешь меня полным идиотом…

— Билл, дружище, я сам такой круглый идиот, что буду только счастлив оказаться в достойной компании.

— Хорошо, в таком случае допустим, что Марк убил Роберта, а Кейли помог ему скрыться, как нам и казалось с самого начала. Я помню, ты потом доказал, что этого быть не могло, но давай допустим, что это каким-то образом все-таки произошло. Понимаешь, во всей этой истории столько странного, что — в общем, могло случиться все, что угодно.

— Ты совершенно прав. Ну и?

— Ну, а затем вся эта путаница с одеждой. Разве она не подтверждает эту версию? Коричневый костюм Марка известен полиции. Разве не мог Кейли принести ему в подземный ход другой, чтобы Марк переоделся. А коричневый костюм, как улику, решил спустить в пруд?

— Так, — задумчиво уронил Энтони. — Дальше.

Билл, приободрившись, продолжил:

— Понимаешь, тогда все сходится. Я имею в виду твою первую версию — что Марк убил его нечаянно и пришел к Кейли просить помощи. Конечно, если бы Кейли играл честно, он бы сразу сказал, что все не так уж страшно. Но он играет нечестно; он хочет отделаться от Марка из-за девчонки. А тут такой шанс. Он запугивает Марка, объясняет ему, что единственное его спасение — убраться. Ну, и конечно, делает все, что в его силах, чтобы помочь Марку скрыться, ведь если того поймают, все история предательства Кейли выйдет нарушу.

— Так. А не слишком ли он усердствует, заставляя Марка сменить нижнее белье и вообще все? Ведь на это нужно много времени, понимаешь.

— Ах ты, черт, — сокрушенно крякнул Билл.

— Нет, нет, это не так уж безнадежно, Билл, — утешил его Энтони с улыбкой. — Не исключено, что нижнее белье тоже можно как-то объяснить. Но вот в чем загвоздка. Зачем понадобилось Марку переодеваться из коричневого костюма в синий или еще какой-нибудь, если единственным человеком, видевшим его в коричневом, был Кейли?

— Но в описании полиции указывается, что он был в коричневом.

— Да, потому что Кейли сообщил об этом полиции. Смотри, даже если Марк завтракал в коричневом, и прислуга это заметила, Кейли всегда мог представить дело так, что после завтрака Марк переоделся, ведь он был единственным, кто его видел. И если бы Кейли сказал полиции, что Марк был в синем, тот мог спокойно бежать в коричневом и не надо было никаких переодеваний.

— А он именно так и сделал! — торжествующе вскричал Билл. — Какие же мы идиоты!

Энтони посмотрел на него недоверчиво и покачал головой.

— Да, да! — настаивал Билл. — Конечно! Неужели ты не понимаешь? Марк переоделся после завтрака, а Кейли, чтобы дать ему шанс скрыться, соврал, что на нем был коричневый костюм, в котором его видели слуги. А потом испугался, что полиция займется гардеробом Марка и обнаружит коричневый костюм, вот он его и припрятал, а потом бросил в пруд.

Он с надеждой взглянул на приятеля, но тот молчал. Билл хотел продолжить однако, Энтони его остановил.

— Хватит, старик, ты и так дал мне достаточно пищи для размышлений. Не будем ломать себе голову ночью. Давай взглянем на этот шкаф и пойдем спать.

Открытия этой ночи, видимо, исчерпались — шкаф мало что мог им поведать. Несколько пустых бутылок — вот и все, что они обнаружили.

— Что ж, этого и следовало ожидать, — сказал Билл.

Но Энтони на коленях и с фонариком все еще рыскал.

— Что ты там хочешь найти? — недоуменно спросил Билл.

— То, чего здесь нет, — ответил Энтони, поднимаясь и отряхивая брюки. И разочарованно запер шкаф.

ГЛАВА 18

ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

Дознание назначено на три часа; следовательно, после трех Энтони уже не может рассчитывать на гостеприимный кров Рэд Хауза. К десяти часам его вещи были упакованы и приготовлены к отправке в "Георг". Билл, поднявшийся наверх после довольно продолжительного завтрака, при виде столь ранних сборов весьма удивился.

— К чему такая спешка? — поинтересовался он.

— Никакой спешки. Но зачем нам сюда возвращаться после дознания? Лучше тоже соберись поскорей, тогда все утро будет в нашем распоряжении.

— Идет. — Билл уже направился к двери, но на пороге обернулся. — Послушай, а мы предупредим Кейли, что собираемся поселиться в "Георге"?

— Но ты-то сам не собираешься поселиться в "Георге", по крайней мере официально. Ты собираешься вернуться в Лондон.

— Вот как?

— Конечно. Попроси Кейли, чтобы он распорядился отправить твой багаж в Стэнтон, и скажи, что после дознания немедленно отправляешься в Лондон. Соври ему что хочешь. Например, что тебе приспичило немедленно посетить епископа Лондонского. Конфирмация у тебя! Твой отъезд объяснит и мое переселение в "Георг".

— Так где же все-таки я проведу сегодняшнюю ночь?

— Официально, я думаю, в Фулемском дворце[68]; неофициально, подозреваю, в моей постели, если только не найдется свободной комнаты в "Георге". Твой костюм для конфирмации — как-то пижаму, зубную щетку и прочее — я уже сложил в свою сумку. Что еще тебя интересует? Ничего? Тогда иди и собирайся. Встретимся в десять тридцать под расщепленным молнией дубом, или в холле, или еще где-нибудь. Я намерен сегодня разговаривать, болтать просто без умолку.

— Ладно, — согласился Билл и отправился к себе.

Часом позже, успев известить Кейли о своем предстоящем отъезде, они вместе вышли прогуляться в парк.

— Ну? — нетерпеливо сказал Билл, когда они удобно уселись под деревом, — рассказывай.

— Целый ряд блестящих идей пришел мне в голову, пока я сегодня утром принимал ванну, — начал Энтони. — Самая блестящая из них та, что мы полные идиоты и взялись за дело совсем не с того конца.

— Что ж, для начала неплохо.

— Конечно, весьма затруднительно быть сыщиком, когда ты ничего не смыслишь в уголовном розыске и никто не знает, что ты сыщик, и ты не имеешь права расспрашивать свидетелей, и нет ни сил, ни средств провести необходимые разыскания; короче, когда ты все делаешь непрофессионально и непродуманно.

— Для непрофессионалов, мне кажется, мы не так уж плохо начали, — обиделся Билл.

— Да, для непрофессионалов. Но если бы мы были профессионалами, мы бы, наверно, начали совсем с другого конца. С Роберта. Мы же все время думаем про Марка и Кейли. Давай теперь немного поразмыслим о Роберте.

— Но мы так мало о нем знаем.

— Давай хотя бы прикинем, что мы знаем. Прежде всего, нам до некоторой степени известно, что в семье он считался паршивой овцой — он из тех родственников, которых стараются не показывать друзьям и знакомым.

— Верно.

— Нам известно также, что он сообщил Марку о своем приезде весьма нелюбезным письмом, которое сейчас лежит у меня в кармане.

— Так.

— И кроме того, нам известна еще одна весьма любопытная вещь. Нам известно, что Марк всем вам объявил, что этот родственничек, эта паршивая овца к нему приезжает. Спрашивается, зачем он это сделал?

Билл на минуту задумался.

— Я полагаю, — медленно сказал он, — он понял, что мы так или иначе его увидим, и решил, что лучше уж сразу нас предупредить.

— Но так ли уж непременно вы должны были с ним увидеться? Ведь вы собирались ехать играть в гольф.

— Мы бы его увидели, если бы он остался на ночь.

— Что ж, верно. Одно обстоятельство мы выяснили. Марк считал, что Роберт останется ночевать. Или, скажем так: от считал, что вряд ли ему удастся быстро отделаться от Роберта.

Билл с ожиданием взглянул на своего приятеля.

— Продолжай, — сказал он. — Это уже интересно.

— Он еще кое-что знал заранее, — продолжал Энтони. — Он знал, что при встрече с вами Роберт наверняка проявит свой крутой нрав. Он не сказал вам, что вот, мол, приезжает братец из далеких колоний, провинциал, возможно, даже говорит с акцентом; ему пришлось вам сразу объяснить, ибо вы все равно об этом бы узнали, что Роберт — человек, мягко говоря, необычный.

— Что ж. Звучит убедительно.

— Хорошо, теперь скажи, не удивляет ли тебя, что Марк все это продумал и решил так быстро?

— Что ты имеешь в виду?

— Он получил письмо за завтраком. Прочел его. И как только прочел, тут же стал вам все это доверительно выкладывать. То есть, в течение одной секунды он продумал всю ситуацию и пришел к решению, вернее, сразу к двум решениям. Сперва он взвесил все возможности отделаться от Роберта, прежде чем вы вернетесь, и решил, что это не получится. Тогда он прикинул — будет ли Роберт вести себя в вашем обществе как обыкновенный воспитанный человек и решил, что это тоже маловероятно. И пришел к этим двум решениям мгновенно, пока читал письмо. Не слишком ли быстро?

— Ну и какое объяснение ты предлагаешь?

Прежде чем ответить, Энтони вновь набил свою трубку и закурил.

— Объяснение? Давай пока с объяснениями повременим и взглянем на братьев с другой стороны. На этот раз в связи с миссис Норбери.

— С миссис Норбери?

— Ну, да. Марк рассчитывал жениться на мисс Норбери. В таком случае, если Роберт действительно был позором семьи, Марку оставалось одно из двух: либо скрыть его от семьи невесты, либо, если скрыть не представилось возможным, рассказать обо всем самому, не дожидаясь, пока Норбери узнают это от других. И он рассказал. Но странно, что сделал он это накануне получения письма от Роберта. Роберт приехал и был убит позавчера — во вторник. Марк рассказал о нем миссис Норбери в понедельник. Как ты это объяснишь?

— Совпадение, — рассудил Билл после недолгих раздумий. — Он давно собирался им об этом рассказать, дело, как он считал, шло к помолвке и прежде чем решить все окончательно, он провел этот неприятный разговор. По случайности это произошло в понедельник. А во вторник он получил письмо от Роберта и порадовался — как вовремя он с этим разделался.

— Допустим, что гак, хотя для совпадения что-то уж больно удачно. Но есть еще кое-что весьма любопытное. Мне это пришло в голову только утром в ванной. Вдохновенное место, скажу я тебе. Марк рассказал миссис Норбери о Роберте в понедельник утром, направляясь в Мидлстон на машине.

— Ну и что?

— Ну и то.

— Извини, Энтони, я сегодня утром что-то плохо соображаю.

— На машине, Билл. А где ты остановишь машину на подъезде к Джелландз?

— Метрах в пятистах примерно.

— Вот именно. Теперь представь: по пути в Мидлстон, куда он едет но делу, Марк останавливает машину, тащится пешком по холму чуть ли не полкилометра, говорит: "Кстати, миссис Норбери, кажется, я вам еще не успел сообщить, что у меня есть братец по имени Роберт, человек весьма сомнительной репутации", — после чего плетется полкилометра обратно, садится в машину и катит в Мидлстон. Правдоподобно?

Билл задумчиво нахмурился.

— М-да. Но я все равно не пойму, к чему ты клонишь. Правдоподобно ли, нет ли, но ведь он именно так и поступил.

— Конечно. Единственное, что я хочу сказать, это что у него были веские причины, чтобы немедленно сообщить об этом миссис Норбери о брате. И причина, как я предполагаю, в том, что в тот день — утром в понедельник, а не во вторник — он уже знал, что Роберт собирается его навестить.

— Да… но…

— Это объясняет и другую загадку почему он столь мгновенно решил за завтраком сообщить вам о приезде Роберта. Это была вовсе не мгновенная сообразительность. Он знал еще в понедельник, что Роберт приезжает, и решил, что следует вас предупредить.

— Но как тогда объяснить письмо?

— Давай-ка на него взглянем.

Энтони вытащил письмо из кармана и разложил его между ними на траве.

"Марк, любящий брат приезжает завтра из Австралии тебя навестить. Предупреждаю тебя об этом, чтобы ты успел скрыть свое удивление, но надеюсь, не радость. Так что жди братца около трех часов пополудни".

— Обрати внимание, что дата отсутствует, — сказал Энтони. — Просто "завтра".

— Но он получил письмо во вторник.

— Ты уверен?

— Хорошо, он нам его во вторник прочел.

— Именно! Он вам его прочел.

Билл еще раз пробежал письмо, затем перевернул лист и посмотрел на обратную сторону. Но ничего примечательного не обнаружил.

— А почтовый штамп? — спросил он.

— К сожалению, у нас нет конверта.

— Так ты думаешь, он получил письмо в понедельник?

— Я склонен так думать, Билл. Во всяком случае, я думаю, почти уверен: в понедельник он уже знал, что брат приезжает.

— А что нам это дает?

— Ничего. Только усложняет дело. Во всем этом есть что-то жуткое. Ничего не понимаю. — Он немного помолчал, а затем добавил: — Интересно, даст ли нам что-нибудь дознание.

— А как насчет вчерашней ночи? Я сгораю от нетерпения услышать, что ты обо всем этом думаешь. Ты уже все разгадал?

— Вчерашняя ночь, — задумчиво протянул Энтони. — Вчерашняя ночь тоже требует объяснения.

Объяснение-то как раз Билл и надеялся услышать. Например, что Энтони искал в шкафу?

— Думаю, — медленно начал Энтони, — после вчерашней ночи нам следует отбросить гипотезу, что убит Марк; вернее, гипотезу, что Марка убил Кейли. Согласись, это довольно странно — прилагать столько усилий, чтобы спрятать одежду, если у тебя на руках труп. Гораздо важнее припрятать труп. Полагаю, нам следует признать, что одежда — это все, что Кейли мог спрятать.

— Но почему не оставить ее в подземном ходе?

— Там ненадежно. Про подземный ход знает мисс Норрис.

— Ну, хорошо, тогда в своей спальне, либо в спальне Марка. В конце концов, любой знает, какой у Марка гардероб — у него вполне могло быть и два коричневых костюма. Не исключаю, что так оно и есть.

— Может быть, но не думаю, чтобы это могло остановить Кейли. Коричневый костюм — таил в себе какой-то секрет, значит, его надо спрятать. Это только говорится так, что самый надежный тайник — это положить у всех на глазах, на самом-то деле редко кто решается на подобные эксперименты.

Билл, похоже, даже огорчился.

— В итоге мы вернулись к тому, с чего начали, — ворчливо заметил он. — Марк убил брата, Кейли помог ему сбежать через подземный ход, чтобы его подставить, либо, наоборот, чтобы выручить. И выгородил его, соврав насчет коричневого костюма.

Энтони весело ему улыбнулся.

— Вот незадача, Билл, — посочувствовал он. — Всего-навсего одно убийство. Мне очень жаль. Я, конечно, виноват, что…

— Заткнись, болван. Ты знаешь, я же не это имел в виду.

— Да, но ты так расстроился.

Билл немного помолчал, а потом, рассмеявшись, признался:

— Вчера все было так загадочно, — сказал он извиняющимся тоном, — и казалось, мы вот-вот подбираемся к разгадке, а сейчас…

— А сейчас?

— Сейчас все так заурядно.

Энтони расхохотался.

— Заурядно! — изумился он. — Заурядно! Черт побери! Это ж надо — заурядно! Да если б хоть что-то в этом деле было заурядного, за это можно было бы как-то уцепиться, но в том-то и штука что тут все загадочно.

Билл мигом просиял.

— Загадочно? Что именно?

— Да все. Взять к примеру одежду, которую мы вчера нашли. Коричневый костюм еще как-то можно объяснить, но с какой стати нижнее белье? Впрочем, ладно, с натяжкой можно объяснить и это — ты мне, допустим, скажешь, что Марк всегда переодевал исподнее, прежде чем поговорить с кем-нибудь из Австралии но в таком случае, почему, дорогой Уотсон, почему он не сменил воротничок?

— Воротничок? — изумленно переспросил Билл.

— Воротничок, Уотсон.

— Что-то я не пойму.

— Ты же уверяешь, что все так заурядно, — поддразнил его Энтони.

— Ладно, Тони, я погорячился. Объясни мне про воротничок.

— Хорошо. Сам посуди: вчера ночью воротничка в сумке не было. Рубашка, носки, галстук — все, кроме воротничка. Почему?

— Так это его ты искал в шкафу? — догадался Билл.

— Конечно. "Почему нет воротничка?" — спросил я себя. По каким-то соображениям Кейли счел необходимым спрятать всю одежду Марка; не только костюм, но все, что на нем было, то есть то, что на нем должно быть в момент убийства. Но воротничок не спрятал. Почему? Забыл? Вот я и посмотрел в шкафу. Воротничка там не было. Выходит, Кейли отложил его с какой-то целью. Если так, то с какой? И где тогда воротничок? Естественно, я задался вопросом: "Где же я недавно видел воротничок? Один воротничок — и больше ничего". И вспомнил — что я вспомнил, Билл?

Билл старательно наморщил лоб, потом покачал головой.

— Не спрашивай меня, Тони. Я так не могу — ах, ты черт! — он вскинул голову. — В корзине в комнате рядом с кабинетом!

— Вот именно.

— А это тот самый?

— Принадлежит ли он ко всему остальному? Не знаю. Но где ему еще быть? Но если это тот самый воротничок, то почему Кейли совершенно спокойно бросает его в корзину для грязного белья и предпринимает неимоверные усилия, чтобы спрятать все остальное? Почему?

Билл старательно кусал мундштук своей трубки, но так ничего умного и не придумал.

— Во всяком случае, — сказал Энтони, поднимаясь, — в одном я уверен. Марк уже в понедельник знал, что Роберт приезжает.

ГЛАВА 19

ДОЗНАНИЕ

Сделав несколько вводных замечаний о том, сколь ужасна происшедшая трагедия, коронер[69] в общих чертах обрисовал присяжным суть дела. Предстоял допрос свидетелей для опознания погибшего Роберта Эблета, брата хозяина Рэд Хауза. Присяжным предстоит убедиться, продолжал коронер, что погибший был непутевым человеком, большую часть жизни провел в Австралии, и что он сообщил в письме, которое можно даже назвать угрожающим, о своем намерении посетить брата. Будет представлено свидетельство о его приезде, о его присутствии на месте происшествия — в комнате Рэд Хауза, которую принято называть "кабинетом", а также о том, что его брат тоже в эту комнату вошел. Присяжным предстоит выработать собственное мнение по поводу того, что там случилось. Но что бы там ни произошло, произошло это мгновенно. Через две минуты после появления Марка Эблета, как будет показано соответствующим свидетелем, раздался выстрел, а когда — не более, чем пятью минутами позже, — в комнату вломились встревоженные очевидцы, труп Роберта Эблета лежал на полу. Что же касается Марка Эблета, то с той минуты, как он вошел в кабинет, его никто не видел, но будут представлены свидетельства, что он имел при себе достаточно денег, дабы добраться до любой точки страны, и что человека, приметы которого соответствуют описанию внешности Марка Эблета, видели в Стэнтоне, поджидающим, судя по всему, поезд на Лондон в 15.55. Присяжные должны знать, что подобного рода свидетельства не всегда точны. Как правило, исчезнувших людей видят одновременно в нескольких точках. Но в том, что Марк Эблет исчез, сомневаться не приходиться.

Производит приятное впечатление, — прошептал Энтони Биллу. — Не говорит слишком много.

Энтони не ждал ничего нового от показаний свидетелей — он успел уже достаточно хорошо изучить все факты этого дела — но его интересовало, не развил ли инспектор Берч какую-нибудь новую гипотезу. Если да, то об этом можно будет догадаться по вопросам коронера, полиция наверняка его проинструктировала, какие именно детали желательно выяснить у каждого свидетеля. Первым подвергнуться допросу должен был Билл.

— Ну, а теперь насчет этого письма, мистер Беверли, — спросил коронер, после того как Билл ответил на вводные вопросы. — Вы сами его видели?

— В руках я его не держал и текста не видел. Я видел оборотную сторону. Марк держал его в руках, когда рассказывал нам он своем брате.

— Так вы не знаете, что в нем было?

Билл вздрогнул. Не далее как сегодня утром он его читал. Он прекрасно знал, что там написано. Но признавать этого нельзя. И только он собрался открыть рот, чтобы лжесвидетельствовать, как вдруг вспомнил: Энтони слышал, как Кейли пересказывал его инспектору.

— Я потом узнал. Мне сказали. Но тогда за завтраком Марк его не читал.

— Но у вас сложилось впечатление, что это было неприятное письмо?

— О, да!

— Можете ли вы сказать, что Марк был напуган?

— Напуган вряд ли. Скорее огорчен. У него был вид человека, который огорчен неприятной новостью, но смирился с неизбежностью. Мол, вот, елки-палки или что-то в этом роде.

В зале послышалось хихиканье. Коронер тоже не удержался от легкой улыбки, но тут же ее спрятал.

— Благодарю вас, мистер Беверли.

Следующим был вызван свидетель по имени Эндрю Амос, и Энтони вытянул шею, пытаясь разглядеть, кто бы это мог быть.

— Он из ближней сторожки, — шепнул ему Билл.

Амос сообщил лишь, что мимо его сторожки около трех часов прошел неизвестный и заговорил с ним. Он успел его разглядеть и сообразить, что это мужчина.

— Что же он сказал?

— "Я правильно иду к Рэд Хаузу?" Или что-то в этом роде.

— А что вы ответили?

— Я сказал: "Это и есть Рэд Хауз. А вам кого нужно?" Вид у него был не очень-то благородный, сэр, и я не знал, что ему надо в поместье.

— Ну и?

— Ну и он спросил: "Мистер Эблет дома?" Может, он это и по-другому спросил, сэр, я не очень-то обращал внимание на слова. Тогда я загородил ему дорогу и спросил. "Что тебе надо, парень?" А он усмехнулся и говорит: "Хочу повидать моего дорогого братца Марка". Тут я глянул на него повнимательнее и подумал, может, и впрямь брат, и сказал: "Идите по аллее, сэр, и выйдете, прямо к дому. Но я не знаю точно, дома ли мистер Эблет". А он опять неприятно так посмеялся и говорит: "В хорошеньком местечке обосновался ваш мистер Марк Эблет. Небось, и денег у него куры не клюют, да?" Я еще раз к нему пригляделся, сэр, потому что джентльмены так не разговаривают, а раз он брат мистера Эблета… — но пока я раздумывал, он рассмеялся и пошел. Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать, сэр.

Эндрю Амос сошел вниз и направился в дальний конец зала; Энтони не сводил с него глаз до тех пор, пока не убедился, что старик не собирается уходить до конца допроса.

— С кем это Амос разговаривает? — спросил он шепотом у Билла.

— Это Парсонс. Один из садовников. Он живет в сторожке на дороге в Стэнтон. Они сегодня все собрались. Для них же это почти как праздник.

"Интересно, а он будет давать показания?" — подумал Энтони.

Парсонса вызвали сразу же после Амоса. Он подстригал газон перед самым домом и видел, как явился Роберт Эблет. Выстрела он не слышал. Но он вообще туговат на ухо. И еще он видел джентльмена, который прибыл через пять минут после мистера Эблета.

— Нет ли его сегодня в суде? — спросил коронер.

Парсонс медленно оглядел ряды. Энтони встретился с ним взором и улыбнулся.

— Вот он, — сказал Парсонс, указывая на Энтони.

Все посмотрели на Энтони.

— И это было пять минут спустя?

— Примерно так, сэр.

— Выходил ли кто-нибудь из дома, перед тем как приехал этот джентльмен.

— Нет, сэр. Точнее, я никого не видел.

Затем допрашивали Стивенс. Она рассказала все то же самое, что и инспектору. Ее допрос к уже известным фактам ничего нового не прибавил. Теперь настал черед Элси. После ее показаний репортер впервые за сегодняшний день приписал в скобках "Сенсация".

— Как скоро после того, как вы слышали этот разговор, раздался выстрел? — спросил коронер.

— Почти сразу, сэр.

— Через минуту?

— Я не могу точно сказать, сэр. Но очень быстро.

— Вы были еще в холле?

— О нет, сэр. Я уже была около комнаты миссис Стивенс. Нашей экономки, сэр.

— И вы не посчитали нужным вернуться в холл и посмотреть, что случилось?

— О, нет, сэр. Я вошла в комнату миссис Стивенс, и она спросила: "Ой, что это?"; она очень испугалась. А я и говорю: "Это было в доме, миссис Стивенс, в доме". Будто что-то хлопнуло — как выстрел.

— Благодарю вас, — сказал коронер.

Появление Кейли снова вызвало волнение публики; это была не жажда "сенсации", а интерес, и как показалось Энтони, интерес сочувственный. Все-таки появился непосредственный участник драмы.

Кейли давал свои показания осторожно, сдержанно — правду изрекал также весомо и твердо, как и ложь. Энтони пристально наблюдал за ним, пытаясь понять, что же в этом человеке, даже вопреки предубеждению, вызывает симпатию. Энтони, который точно знал, что он лжет и лжет вовсе не ради Марка, а только ради себя — и тот не мог не разделить чувство симпатии, которым, похоже, проникся к Кейли весь зал.

— Был ли у Марка револьвер? — спросил коронер.

— Мне во всяком случае об этом ничего не известно. Думаю, если бы был, я бы об этом знал.

— Вы были с ним в то утро. Говорил ли он с вами о приезде Роберта?

— Я его мало видел в то утро. Сначала работал у себя в комнате, потом выходил, и так далее. Вместе мы были за ленчем, и тогда, да, он кое-что об этом сказал.

— В каком тоне?

— Хм… — Кейли замешкался, потом ответил: — Трудно подобрать подходящие слова, но, пожалуй, в капризном. Время от времени он спрашивал: "Как ты думаешь, чего ему надо?" Или: "И что ему там не сидится?" Или еще: "Что-то не нравится мне тон его письма. Думаешь, он что-то затевает?" Вот в таком примерно тоне он говорил.

— Выражал ли он удивление по поводу того, что его брат в Англии?

— По-моему, он всегда немного побаивался, что в один прекрасный день тот объявится.

— Вот как… А вы не слышали разговора между братьями, когда они находились в кабинете?

— Нет. Когда Марк вошел в кабинет, я отправился в библиотеку и все время был там.

— Дверь библиотеки была открыта?

— Да.

— Удалось ли вам увидеть или услышать предыдущего свидетеля?

— Нет.

— А если бы кто-нибудь вышел из кабинета, когда вы находились в библиотеке, вы бы его услышали?

— Думаю, да, Если, конечно, он не принял бы мер предосторожности.

— М-да… Считаете ли вы, что Марк способен на опрометчивые поступки?

Прежде, чем ответить, Кейли задумался.

— Опрометчивые, пожалуй, да. Но необузданные — нет.

— Достаточно ли он силен физически? Ловок, подвижен?

— Ловок и подвижен. Но не особенно силен.

— Так… Еще один вопрос. Имел ли Марк привычку постоянно носить с собой значительную сумму денег?

— Да. У него всегда была при себе стофунтовая банкнота и еще фунтов десять-двадцать.

— Благодарю вас, мистер Кейли.

Тяжелой походкой Кейли отправился на свое место. "Черт побери, — подумал про себя Энтони, — почему он мне так симпатичен?"

— Энтони Гилингем!

В зале вновь ощутилось напряжение. Что это за незнакомец, который столь загадочным образом замешан в этом деле?

Энтони улыбнулся Биллу и отправился давать показания.

Он объяснил, как вышло, что он остановился в "Георге" в Вудхэме, как узнал, что по соседству находится Рэд Хауз, как отправился туда проведать своего друга Беверли, а пришел, как выяснилось, как раз к финалу трагедии. Не раз припоминая впоследствии события того дня, от твердо уверен, что слышал выстрел, но тогда этот звук не произвел на него никакого впечатления. Он подошел к дому со стороны Вудхэма и, следовательно, не видел Роберта, который явился за несколько минут до него. Начиная с. этого момента его показания полностью совпадали с тем, что показал Кейли.

— Вы с предыдущим свидетелем одновременно добежали до окон, и обнаружили, что они закрыты?

— Да.

— Это ведь вы высадили окно и подошли к телу? Вы, конечно, не подозревали, кто это мог быть?

— Нет.

— Сказал ли что-нибудь по этому поводу мистер Кейли?

— Он перевернул труп, чтобы посмотреть убитому в лицо, а когда посмотрел, сказал "Слава Богу".

В этом месте репортеры вновь сделали пометку "Сенсация".

— Вы поняли, что он имел в виду?

— Я спросил его, кто это, и он ответил, что это Роберт Эблет. Потом объяснил, что боялся, как бы это не оказался его кузен, в доме которого он живет — Марк.

— Так. Был ли он удручен происшедшим?

— Поначалу, да, весьма. Но затем, когда мы обнаружили, что это не Марк, уже не в такой степени.

Один нервный джентльмен из толпы в задних рядах громко хихикнул, коронер надел очки и строго посмотрел в ту сторону. Нервный джентльмен решил, что самое время зашнуровать ботинок. Коронер снял очки и продолжил.

— Не выходил ли кто из дому, когда вы приближались к нему по аллее?

— Нет.

— Благодарю вас, мистер Гилингем.

Затем был вызван инспектор Берч. Понимая, что настал его час и явно рассчитывая поддержать честь всей британской полиции, инспектор достал план дома и объяснил расположение комнат. Затем план был вручен присяжным.

Инспектор Берч, поведал он затем, прибыл в Рэд Хауз в 16.24 того злополучного дня. Его встретил мистер Мэтью Кейли, который сделал ему краткое сообщение и провел на место преступления. Окна кабинета были взломаны снаружи. Дверь, ведущая в кабинет из холла, была заперта; он тщательно обыскал кабинет, но ключа от двери нигде не обнаружил. В примыкающей к кабинету спальне он зато обнаружил открытое окно. На окне не обнаружено никаких следов, но это низкое французское окно, и путем эксперимента было доказано, что из него можно легко выйти, никаких следов не оставив. В нескольких метрах от окна начинается кустарник. Свежих следов вблизи окна тоже не найдено, но сейчас засуха, почва очень твердая. Под кустами же ему удалось отыскать несколько свежих сломанных веточек: в совокупности с уже известными обстоятельствами это позволяет предположить, что сквозь кусты кто-то пробирался. Он опросил всех, — живущих в поместье, но никто не признался, что лазал недавно по кустарнику. Между тем, пробившись сквозь кустарник, нетрудно обойти дом, незамеченным выбраться из парка, а уж там добраться до Стэнтона.

Он наводил справки о личности покойного. Лет пятнадцать назад Роберт Эблет вынужден был из-за финансовых затруднений уехать в Австралию. В деревне, откуда родом покойный и его брат, о первом отзываются не лучшим образом. Покойный никогда не был в хороших отношениях с братом, и когда последнему удалось неожиданно разбогатеть, это обстоятельство послужило поводом для нового раздора. Вскоре после этого Роберт и уехал в Австралию.

Инспектор наводил справки на вокзале в Стэнтоне. Во вторник в Стэнтоне рыночный день, и на вокзале было многолюднее, чем обычно. Так что приезд Роберта Эблета никто не заметил, с поезда в 14.10, которым, по всей вероятности, Роберт прибыл из Лондона, сошло много пассажиров. Сыскался, однако, свидетель, который в тот день видел на вокзале человека, напоминающего по описанию Марка Эблета, в 15.53; человек этот уехал в Лондон с поездом 15.55.

На территории поместья Рэд Хауз есть пруд. Его дно было обследовано, но без успеха…

Энтони слушал рассеянно, думая о своем. Было зачитано медицинское заключение, но оно ничего не добавило к уже известным фактам. Энтони чувствовал, что разгадка близка; в любой момент мозг его мог получить последний, решающий толчок, который так ему необходим. Инспектор Берч заявил, что считает это дело вполне заурядным. Нет уж, заурядным его никак назвать нельзя. Тут, несомненно, есть какая-то жуткая подоплека.

Теперь показания давал некто Джон Борден. В тот вторник в 15.55 он провожал друга и стоял на платформе. Он заметил человека с поднятым воротником, замотанного к тому же в шарф. Он еще удивился, зачем гак кутаться в такой жаркий день. Казалось, человек прячет лицо, чтобы его не узнали. Как только подошел поезд, он сразу поспешил в вагон. И так далее.

"В каждом деле об убийстве находится свой Джон Борден", — отметил про себя Энтони.

— Вы когда-нибудь видели Марка Эблета?

— Раз или два, сэр.

— Это был он?

— Я не мог хорошенько его разглядеть, сэр, ведь я уже сказал: воротник, шарф, и все такое. Но когда я услыхал об этом ужасном деле, и о том, что Марк Эблет исчез, я сразу сказал жене: "Интересно, уж не мистера ли Эблета я видел на вокзале?" Мы с ней все это обсудили и решили, что Надо пойти и сообщить об этом инспектору Берчу. Роста он был того же, что и мистер Эблет, сэр.

Энтони вновь погрузился в свои мысли.

Коронер уже подводил итоги. Присяжные, сказал он, выслушали все показания и теперь должны решить, что же произошло между братьями. Каким образом встретил покойный свою смерть? На этот вопрос медицинское заключение дает ясный ответ: смерть Роберта Эблета наступила вследствие огнестрельной раны в голову. Кто в него стрелял? Если это был сам Роберт Эблет, в таком случае следует определить самоубийство, но где тогда револьвер, из которого произведен выстрел, и куда, спрашивается, подевался Марк Эблет? Если присяжные не доверяют версии самоубийства, то какие остаются возможности? Несчастный случай, непреднамеренное убийство, то есть убийство при смягчающих обстоятельства или же преднамеренное убийство. Мог ли иметь место несчастный случай? Не исключено, но зачем тогда Марку Эблету убегать? А между тем, имеются достаточно веские основания утверждать, что он скрылся. Его кузен видел, как он вошел в кабинет, горничная Элси Вуд слышала, как он ссорится там со своим братом, дверь была заперта изнутри и обнаружены следы, свидетельствующие о том, что кто-то спешно пробирался через кустарник под окнами. Кто это мог быть, если не Марк? Имеет смысл взвесить: стал бы он убегать, если бы был невиновен в смерти брата? Конечно, бывают случаи, что и невиновный человек от страха теряет голову. Поэтому не исключено, что если впоследствии и будет доказана виновность Марка Эблета в убийстве своего брата, то будет доказан и непредумышленный, непреднамеренный характер этого убийства, и в таком случае Марк Эблет будет оправдан. В этой связи его долг — напомнить присяжным, что они не обязаны выносить окончательное решение, а если и вынесут таковое, например, признав Марка Эблета виновным в убийстве, это не окажет влияния на ход следствия, в том случае, если обвиняемый захочет дать показания… Присяжным предстоит обсудить свое решение и вынести приговор.

Присяжные посовещались. Они признали, что покойный умер вследствие огнестрельной раны, и что стрелял его брат Марк Эблет.

Билл оглянулся на Энтони. Но того и след простыл. Оглядев зал, Билл увидел на выходе Эндрю Амоса и Парсонса. Между ними затесался Энтони.

ГЛАВА 20

МИСТЕР БЕВЕРЛИ ПРОЯВЛЯЕТ ВЫДЕРЖКУ

Дознание проходило в помещении гостиницы "Ягненок" в Стэнтоне; в Стэнтоне же на следующий день были назначены похороны Роберта Эблета. Некоторое время Билл дожидался своего приятеля на улице, совершенно не понимая, куда тот запропастился. Потом вдруг сообразил, что вот-вот выйдет Кейли, чей автомобиль стоял у гостиницы, а поскольку прощальный разговор с Кейли вовсе не входил сейчас в его планы, Билл свернул за угол в гостиничный двор, достал сигарету и теперь курил, изучая разорванную и потрепанную непогодой афишку на стене конюшни. Афишка приглашала посетить "БОЛЬШОЕ ТЕАТРАЛЬНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ", которое должно состояться "В среду, 25 дек". Билл про себя улыбнулся, ибо роль словоохотливого почтальона исполнял, как уведомляли остатки афишки, некто "Уильям Б. Беверли", и, надо признать, почтальон в его исполнении оказался куда менее словоохотлив, чем это было задумано автором, поскольку забыл почти все слова, но все равно это было страшно весело. Однако вспомнив, что любительские спектакли, равно как и прочие увеселения теперь прекратилось в Рэд Хаузе навсегда, он перестал улыбаться.

— Извини, что заставил ждать, — раздался у него за спиной голос Энтони. — Мои старые друзья Амос и Парсонс не желали меня отпускать, не угостив вином.

Он подхватил Билла под руку, ослепив его счастливой улыбкой.

— С чего это вдруг ты к ним привязался? — недовольно спросил его Билл. — Ума не приложу, что тебе от них понадобилось.

Энтони не ответил. Он с изумлением рассматривал афишку.

— А когда это происходило? — полюбопытствовал он.

— Что?

Энтони кивнул на афишку.

— Ах, это. В прошлое Рождество. Было весьма забавно.

Энтони тихо рассмеялся.

— Ты, конечно, был в ударе?

— Я был ужасен. Но я и не намереваюсь стать актером.

— А Марк?

— Да, он был хорош. Он это дело любит.

— "Преп. Генри Статтерс — м-р Мэтью Кей", — прочитал Энтони. — Уж не наш ли это приятель Кейли?

— Да.

— А он как?

— Знаешь, гораздо лучше, чем я предполагал. Звезд с неба не хватает, но Марк его поднатаскал.

— А мисс Норрис, как я вижу, не участвовала?

— Тони, дорогой, она все-таки профессиональная актриса. Конечно, она не играла.

Энтони снова рассмеялся.

— И что, успех был невероятный?

— Еще бы!

— Господи, какой же я дурак, набитый дурак, — торжественно провозгласил Энтони, — Набитый дурак, — повторил он еще раз, оттаскивая Билла от афишки и увлекая его за собой на улицу. — Просто набитый дурак. Даже сейчас… — он осекся на полуслове и вдруг спросил: — А как у Марка с зубами?

— Он часто ходит к дантисту. Но с чего вдруг…

Энтони счастливо рассмеялся — уже в третий раз.

— Вот ведь повезло! — проговорил он сквозь смех. — А откуда ты знаешь?

— Так мы ходим к одному врачу, мне его Марк порекомендовал. Некто Картрайт, на Уимпоул-стрит.

— Картрайт, Уимпоул-стрит, — задумчиво повторил Энтони. — Так, это надо бы запомнить. Картрайт, Уимпоул-стрит. А Кейли случайно не у него лечился?

— Наверно у него. Точно у него, я знаю. Но с какой стати…

— А как вообще у Марка со здоровьем? Он часто обращался к врачу?

— Насколько мне известно, почти никогда. Он регулярно делал утреннюю зарядку, чтобы к завтраку выходить бодрым и полным сил. Ему это не всегда удавалось, но зато вес он поддерживал в норме. Тони, прошу тебя…

Энтони жестом заставил его замолчать.

— Последний вопрос, — сказал он. — Увлекался ли Марк плаванием?

— Ненавидел. Думаю, он скорей всего просто не умел плавать. Тони, кто-то из нас, либо ты, либо я, сошел с ума. Или это новая игра?

Энтони сжал его руку.

— Билл, старина, — сказал он. — Это игра. Но какая игра! Ответ получим у Картрайта, на Уимпоул-стрит.

Следующие полкилометра по дороге в Вудхэм они прошли молча. Билл несколько раз пытался вовлечь своего приятеля в разговор, но Энтони в ответ лишь что-то бормотал, невпопад. Билл собирался предпринять очередную попытку, когда Энтони вдруг встал, как вкопанный, и взволнованно к нему обернулся.

— Послушай, а ты не мог бы сделать для меня одну вещь? — спросил он, глядя на Билла с некоторым сомнением.

— Что именно?

— Понимаешь, это чертовски важно. Это такая вещь, словом, сейчас это совершенно необходимо.

Билл воспрял духом.

— Ты что, действительно, все разгадал?

Энтони кивнул.

— Почти. Осталась вот одна эта вещь, но она мне нужна позарез. Тебе придется вернуться в Стэнтон. Но мы ведь недалеко ушли; ты мигом обернешься. Не возражаешь?

— Друг мой Холмс, я к твоим услугам.

Энтони улыбнулся ему и некоторое время задумчиво молчал.

— Нет ли в Стэнтоне другой гостиницы, поближе к вокзалу?

— "Плуг и кони" — как раз на углу, от вокзала в двух шагах, это подойдет?

— Отлично. Надеюсь, ты не откажешься выпить?

— Спрашиваешь! — усмехнулся Билл.

— Прекрасно. Там и выпьешь. Закажи себе что-нибудь и разговорись с хозяином, или с хозяйкой, или еще с кем-нибудь, кто будет прислуживать. Мне нужно, чтобы ты узнал, не останавливался ли там кое-кто в ночь с понедельника на вторник.

— Роберт? — взволнованно спросил Билл.

— Я не сказал, что это именно Роберт, — улыбнулся Энтони. — Я просто хочу, чтобы ты выяснил, не ночевал ли у них кто-нибудь в понедельник. Незнакомый. Если да, постарайся выяснить подробности, но как бы невзначай, не показывая, что для тебя это важно…

— Уж это предоставь мне, — перебил его Билл. — Я понял, что тебе нужно.

— Но не торопись с выводами. Не думай сразу, что это Роберт или кто-нибудь еще. Пусть они сами тебе его опишут… Постарайся не вмешиваться в рассказ, не задавать наводящих вопросов — мол, высок ли ростом, или маленький, или еще что-нибудь в этом роде. Пусть они сами говорят. Если это будет хозяин, поставь ему стаканчик-другой.

— Понял, — твердо сказал Билл. — Где встречаемся?

— Очевидно в "Георге". Если вернешься раньше меня, заказывай обед на восемь. Так что в любом случае в восемь встретимся.

— Ладно. — Он кивнул Энтони и быстрым шагом направился обратно в Стэнтон.

Некоторое время Энтони смотрел ему вслед, невольно, улыбаясь рвению друга. Потом огляделся, словно что-то разыскивая. И почти сразу нашел, что искал. Метрах в двадцати впереди с дороги сворачивала тропка, перегороженная чуть дальше шлагбаумом. Набивая трубку, Энтони направился туда. Он раскурил трубку, уселся на шлагбаум и обхватил голову руками.

— Итак, — сказал он себе, — начнем сначала.

* * *

Было без чего-то восемь, когда знаменитый сыщик Уильям Беверли, усталый и порядком запыленный, вернулся в "Георг", где в дверях его уже поджидал сияющий бодростью и чистотой Энтони.

— Обед заказан? — эго было первое, что спросил Билл.

— Конечно.

— Тогда я сначала помоюсь. Боже, как я устал.

— Напрасно я тебя затруднял, — извиняющимся тоном сказал Энтони.

— Ничего. Я мигом. — На середине лестницы он обернулся: — Мы с тобой в одной комнате?

— Да. Знаешь, как пройти?

— Знаю. Начинай резать мясо, ладно? И закажи цистерну пива. — Он скрылся на втором этаже, а Энтони медленно направился в столовую.

Когда первый голод был утолен, к Биллу вернулась способность уделять внимание чему-то кроме пищи, он дал полный отчет о своих приключениях. Хозяин "Плуга и коней" оказался человеком недоверчивым, даже весьма недоверчивым, и поначалу вытянуть из него хоть что-нибудь никак не удавалось. Но Билл проявил выдержку, черт побери, он проявил редкостную выдержку!

— Он мне сперва все только про дознание талдычил, про то, какое это странное дело и так далее, и как однажды было дознание в семье его жены, которой он, по-моему, весьма гордится. А Я ему на это одно твержу: "Работенки-то сейчас небось много, верно, а?" А он мне в ответ: "Да как сказать?" — и снова говорит про свою Сьюзан и про то, как у них в семье было дознание. Нудно так рассказывает, словно про болезнь. Тогда я с другого бока захожу: "Что-то у вас сейчас пустовато, да?" А он мне на это опять: "Да как сказать?" Чувствую, уже пора ему второй стакан выставлять, а мы еще ни на шаг с места не сдвинулись. Но все-таки я его уломал. Спросил, не знаком ли он, часом, с Джоном Борденом — помнишь, это тот, который якобы видел Марка на вокзале. Так вот, выяснилось, что про Бордена все знает: даже про семью жены Бордена мне рассказал, и как кто-то из них сгорел — налей-ка мне еще пива, и себе тоже, спасибо — ну, а уж потом я невзначай заметил, что, наверно, очень трудно узнать человека, которого ты и видел-то всего раз в жизни и тут он согласился: "Да, как сказать? Вообще-то, наверно, трудно". И тогда…

— Дай-ка я попробую отгадать, что тогда, — перебил его Энтони. — С трех раз. Итак. Ты спросил его, помнит ли он всех, кто останавливался в его гостинице?

— Вот именно. Недурно, правда?

— Великолепно. Ну и что в итоге?

— В итоге — дама.

— Дама? — взволнованно переспросил Энтони.

— Дама, — выразительно произнес Билл. — Я-то, конечно, думал, что это будет Роберт — и ты тоже, верно? — но это был не Роберт. Это была дама. Приехала поздно вечером в понедельник на автомобиле — сама за рулем — уехала на следующий день рано утром.

— Он ее описал?

— Да. Она была — "Да как сказать? Ничего себе". Роста "ничего себе", возраста "ничего себе", цвет волос "ничего себе" — заладил, словом. Вряд ли нам это что-то даст. Но все же — дама. Это полностью разбивает твою версию?

Энтони покачал головой.

— Отнюдь нет, Билл, — сказал он.

— Ты это знал? Или догадывался?

— Подожди до завтра. Завтра я все расскажу.

— Завтра! — в величайшем разочаровании протянул Билл.

— Я могу сказать тебе перед сном одну вещь, если ты обещаешь больше не задавать вопросов. Но может, ты и сам уже это знаешь.

— Что же?

— Марк Эблет не убивал своего брата.

— Значит, Кейли убил?

— Это уже второй вопрос, Билл. Но все же я отвечу, нет, и Кейли не убивал.

— Тогда кто же, черт возьми…

— Выпей-ка лучше еще пива, — с улыбкой предложил Энтони.

Пришлось Биллу довольствоваться пивом вместо ответа.

Они рано легли спать: оба очень устали. Билл оглушительно храпел, Энтони без сна лежал в постели и размышлял. Что-то сейчас происходит в Рэд Хаузе. Возможно, утром он об этом узнает, ибо утром, надо надеяться, придет письмо. Он снова перебрал в уме все детали этого дела. Мог ли он ошибиться? Что предпримет полиция? Дойдут ли они когда-нибудь до этого своим умом? Обязан ли он им все сообщить? Нет уж, пусть сами ищут, в конце концов; это их работа. Нет, на этот раз он наверняка не ошибся. Впрочем, что сейчас гадать, утром все и так будет известно.

Утром ему вручили письмо.

ГЛАВА 21

КЕЙЛИ ОБЪЯСНЯЕТСЯ

"Многоуважаемый мистер Гилингем!

Из вашего письма я понял, что вы произвели самостоятельное расследование, результаты которого считаете необходимым сообщить полиции, и что в этом случае неизбежен мой арест по обвинению в убийстве. Почему вы при этом решили заранее предупредить о своих намерениях меня, я не вполне понял, — разве что вы все же питаете ко мне некоторую симпатию. Возможно, это и не так, но в любом случае, полагаю, вы хотите узнать — да и сам я хочу, чтобы вы об этом узнали — каким образом Эблет встретил свою смерть и по каким соображениям смерть эта была необходима. Уж если извещать полицию, то пусть они знают всю эту историю. Пусть они, если это им, — а, может, и вам, — угодно, назовут это убийством, но к тому времени я уже сойду со сцены. Так что пусть называют как вздумается.

Начну свой рассказ с одного июньского дня пятнадцатилетней давности, я тогда был тринадцатилетним мальчишкой, а Марк — молодым человеком двадцати пяти лет. Вся его жизнь была игрой, в тот день ему вздумалось разыграть роль филантропа. Он сидел в нашей маленькой гостиной, небрежно похлопывая перчатками по тыльной стороне руки; моя мать, святая простота, млела от восхищения: какой благородный молодой человек! А мы с Филиппом, наскоро умытые и втиснутые в свежие воротнички, стояли перед нашим благодетелем, исподтишка пихая и даже пиная друг дружку и втайне проклиная гостя за то, что он оторвал нас от наших ребячьих игр. Он решил взять одного из нас под опеку, добрейший кузен Марк. Бог знает, почему его выбор пал на меня. Филиппу было одиннадцать, значит, на два года дольше ждать. Может, в этом все дело.

Итак, Марк дал мне образование. Сначала я учился в частной школе, потом в Кэмбридже, и вот я стал его секретарем. И даже больше, чем секретарем, как вы, наверное, знаете от вашего приятеля Беверли: управляющим имением, поверенным в делах, его курьером, его… — но прежде всего его слушателем. Марк был не в состоянии жить один. Ему всегда нужен кто-то, кто бы его слушал. Думаю, в глубине души он надеялся, что я стану его Босуэллом[70]. Однажды он мне сказал, что решил сделать меня своим литературным секретарем — о Господи. Когда мы разлучались, он писал мне глупейшие длинные письма, по прочтении я в злости их рвал. На редкость пустой человек!

Три года тому назад с Филиппом случилась неприятная история. Из дешевой классической гимназии он прямиком угодил в заурядную лондонскую контору и вскоре обнаружил, что на два фунта в неделю не очень-то разгуляешься. И вот я получаю от него отчаянное письмо, в котором сказано, что если он немедленно не раздобудет сотню фунтов, он погиб; я попросил денег у Марка. В долг, разумеется; он платил мне приличное жалование, и я вернул бы эти деньги через три месяца. Но нет. Думаю, он не углядел в этом деле ничего для себя заманчивого: ни аплодисментов, ни восхищения. Благодарность Филиппа пришлась бы на мою долю, не на его. Я просил, угрожал, мы рассорились; и пока мы препирались, Филиппа арестовали. Для моей матери это оказалось смертельным ударом, ибо Филипп всегда был ее любимцем, но Марк, как всегда, сумел и тут найти повод для самодовольства. Он смаковал свое умение разбираться в людях — ведь двенадцать лет назад он выбрал меня, а не Филиппа!

Я потом извинился перед Марком за все грубости, которые я ему тогда наговорил, и он со свойственным ему мастерством разыграл роль великодушного джентльмена; однако, хотя внешне между нами все осталось как прежде, с того дня я стал заклятым его врагом (чего он, при своем тщеславии, даже не заметил). Впрочем, если бы это было все, не знаю, стал бы я его убивать. Но крайне опасно жить на положении близкого друга и родственника с человеком, которого ненавидишь. Он был настолько слеп в своем убеждении, что я его восторженный и благодарный протеже, а он мой щедрый благодетель, что в слепоте своей всецело оказался в моих руках. Мне оставалось только запастись терпением и ждать подходящей возможности. Наверное, не стоило его убивать, но я поклялся отомстить — и вот этот тщеславный болван полностью в моей власти. Спешить было некуда.

Прошло два года, и мне пришлось пересмотреть свои намерения, ибо судьба мстила Марку и без меня. Марк начал пить. Мог ли я его спасти? Не думаю, но к своему величайшему изумлению, я поймал себя на том, что пытаюсь это сделать. То ли просто по доброте душевной, то ли из тайного страха, что если он сопьется до смерти, я не смогу отомстить? Даю вам слово, я и сам не знаю; так или иначе, я совершенно искренне пытался его удержать. Ведь алкоголизм — это так мерзко.

Отучить его полностью я не смог, но мне удавалось держать его в определенных рамках, чтобы никто, кроме меня, не знал его тайного порока. Да, внешне я держал его в безукоризненной форме; так что теперь я, видимо, был похож на каннибала, который для собственного блага поддерживает свою будущую жертву в хорошем состоянии. Нередко я злорадно размышлял, каким именно образом мне будет приятнее его уничтожить — финансово, морально или еще как-нибудь? Что доставит мне наибольшее удовольствие? Мне ведь достаточно убрать руку — и он потонет. Но я все еще не спешил.

А потом он погубил себя сам. Это ничтожество, этот жалкий самовлюбленный пьянчужка имел наглость предложить свои свинские ухаживания самой добродетельной и чистой женщине на земле. Вы видели ее, мистер Гилингем, но вы не знали Марка Эблета. Даже если бы он не был пьяницей, она все равно не нашла бы с ним своего счастья. Я знал его много лет, но не помню случая, чтобы бескорыстное побуждение тронуло его сердце. Совместная жизнь с этим ничтожеством стала бы для девушки сущим адом; жизнь с пьяницей — адом вдвойне.

Итак, теперь его понадобилось уничтожить. Ведь кроме меня защитить ее было некому. Ее мать вступила с Марком в мерзкий заговор. Конечно, ради нее — и с превеликой радостью! — я мог бы попросту его пристрелить, но зачем же бессмысленно жертвовать собой? Он и так в моей власти; лестью я мог принудить его к чему угодно, придать же его смерти видимость несчастного случая не гак уж сложно.

Не стану занимать ваше время перечислением всех разнообразных планов, которые приходили мне в голову и были отвергнуты. Одно время я склонялся в пользу несчастного случая на воде: Марк, почти не умеющий плавать, переворачивает лодку, я же изо всех сил, якобы, пытаюсь его спасти. Но потом вдруг он сам подал мне идею — он и мисс Норрис — и тем решил свою участь; это был план без малейшего риска — сказал бы я еще недавно, но вы сумели его разгадать.

Однажды зашел у нас разговор о привидениях. Марк разглагольствовал о них еще более самодовольно, напыщенно и глупо, чем всегда, и я заметил, что мисс Норрис этим раздражена. После обеда она предложила: она, мол, переоденется привидением и напугает Марка. Я счел своим долгом ее предупредить, что Марк не любит подобных шуток, если они направлены против него, но ее это не остановило. С неохотой я согласился ей помочь. С еще большей неохотой, уступив ее расспросам, я раскрыл ей тайну подземного хода. (В доме есть подземный ход между библиотекой и игровой площадкой. Можете поупражняться в изобретательности, мистер Гилингем, и попробовать его обнаружить. Марк наткнулся на него год назад. Для Марка это был просто подарок судьбы; теперь он мог пить под землей в полной безопасности. Но мне он, конечно, все рассказал. Ему нужны были зрители, даже для порока).

И я раскрыл мисс Норрис тайну подземного хода, ибо мне нужно было напугать Марка до смерти. А без подземного хода ей не удалось бы незаметно прокрасться к лужайке и напугать его как следует; я же подстроил все так, что она появилась там совершенно неожиданно, и Марк сперва напугался, а потом пришел в ярость и жаждал мщения — что мне и требовалось. Как вы знаете, мисс Норрис — профессиональная актриса. Разумеется, она восприняла мое живое участие как мальчишеское желание устроить розыгрыш и повеселить не только Марка, но и всех остальных.

Вечером того же дня он явился ко мне, как я и ожидал, все еще трясясь от гнева. Впредь мисс Норрис никогда не будет приглашена в этот дом; мне следует сделать соответствующую запись в своем блокноте: впредь — никогда. Это возмутительно! Если бы не его репутация гостеприимного хозяина, он бы выставил ее уже завтра утром. Но так уж и быть, пусть остается; этого требует гостеприимство. Но впредь она никогда не переступит порог Рэд Хауза — на этот счет решение его окончательно. Так и должен записать в свой блокнот.

Я, как мог, его успокаивал, уж больно он расхорохорился. Конечно, она вела себя неподобающе, но он прав, не следует показывать, как ему было неприятно. И уж конечно, больше она здесь не появится — это очевидно. А затем я вдруг рассмеялся. Он бросил на меня негодующий взгляд.

— Что гут смешного? — холодно спросил он.

Я продолжал смеяться.

— Просто я подумал, — объяснил я, — что неплохо было бы тебе на ней отыграться.

— Отыграться? Что ты имеешь в виду?

— Ну, отплатить ей той же монетой.

— Ты хочешь сказать, я ее должен тоже напугать?

— Нет-нет. Но и ей можно устроить сюрприз с переодеванием. И позабавиться над ней в присутствии других. — Я вновь рассмеялся. — Чтобы впредь неповадно было.

Он воодушевился.

— Прекрасно, Кей! — вскричал он. — Вот это здорово! Но как? Ты должен это придумать.

Не знаю, рассказывал ли вам Беверли об актерских амбициях Марка. Во всех искусствах он был любителем, но весьма тщеславным, актером же считал себя просто великолепным. Конечно, в некоторых способностях ему отказать нельзя, особенно, когда он сам ставил спектакль для приглашенных и, следовательно, заранее восхищенных зрителей. Но на профессиональной сцене даже в крохотной роли он был безнадежен; зато в любительских спектаклях, исполняя к тому же главные роли, он снискал одобрение всех местных газет. Итак, идея устроить небольшой любительский спектакль, направленный против профессиональной актрисы, зло над ним подшутившей, в равной мере взывала и к его тщеславию, и к его жажде мести. Ежели он, Марк Эблет, своей замечательной игрой сумеет провести саму Рут Норрис и поиздеваться над ней в присутствии других гостей, а потом вместе со всеми над ней посмеяться, — можно ли придумать отмщение слаще этого?

(Вам кажется это мальчишеством, мистер Гилингем? О, вы не знали Марка Эблета.)

— Но, как, Кей, как? — теребил он меня.

— Ну, я еще об этом не думал, — запротестовал я. — Просто мне пришла в голову идея, вот и все.

Тогда он стал думать сам.

— Я мог бы представиться антрепренером, который приехал с ней повидаться. — Нет, она, наверное, всех антрепренеров знает в лицо. Может, лучше репортером?

— Это сложно, — задумчиво возразил я. — У тебя довольно характерное лицо, понимаешь. К тому же твоя борода…

— Я ее сбрею, — перебил он.

— Марк, дорогой!

Он потупил глаза и пробурчал:

— Я все равно собирался с ней расстаться. И потом, если уж браться за дело, то как следует.

— Да, ты всегда был актером, — сказал я, глядя на него с притворным восхищением.

Он чуть не замурлыкал от удовольствия. Больше всего на свете он любил, когда его так называли. Я понял теперь: он у меня в руках.

— Все равно, — продолжал я, — даже без бороды и усов тебя легко узнать. Если конечно… — я замолчал.

— Если что?

— Если ты не представишься Робертом, — я вновь рассмеялся. — А что? — продолжил я, воодушевляясь. — Совсем неплохая идея. Представиться Робертом, этим непутевым братом, и в провинциальной манере немного поприставать к мисс Норрис. Попросить у нее денег в долг и еще что-нибудь в том же духе.

Он смотрел на меня, поблескивая своими маленькими глазками, и нетерпеливо кивая головой.

— Робертом, — повторил он. — Что ж. Только как мы все это устроим?

Брат Роберт действительно существовал, мистер Гилингем, в чем безусловно и вы, и инспектор уже удостоверились. И он действительно был непутевым и действительно уехал в Австралию. Но он не приезжал в Рэд Хауз во вторник. Он не мог этого сделать, хотя бы потому, что умер три года назад (никем, кстати, не оплаканный). Но об этом, кроме Марка и меня, не знала ни одна душа, ведь после смерти в прошлом году сестры Марк остался последним живым из всей семьи. Сомневаюсь, к тому же, чтобы эта сестра знала о судьбе Роберта. В их доме о нем не принято было говорить.

Два следующих дня мы с Марком подробно разрабатывали план действий. Но, как вы понимаете, цели мы преследовали разные. Марк рассчитывал, что розыгрыш продлится, скажем, несколько часов; я же — надеялся что в этой роли он сойдет в могилу. Ему надо было только обмануть мисс Норрис и других гостей; мне надо было обмануть всех. Я решил, что убью его, как только он переоденется Робертом. Роберт будет убит, а Марк (естественно) скроется. Что в этом случае можно будет подумать? Лишь одно: что Марк убил Роберта! Теперь, надеюсь, вы понимаете, насколько важно было для меня, чтобы Марк отнесся к своему новому (и последнему) перевоплощению серьезно. Малейшая небрежность могла оказаться роковой.

Вы, вероятно, возразите, что подобный замысел невозможно осуществить с необходимой тщательностью. А я вам на это отвечу, вы не знали Марка. Он был тем, кем он более всего на свете желал быть — актером. Ни один Отелло ни разу не гримировался с таким энтузиазмом. Борода была обречена сразу же — возможно, свою роль сыграло здесь случайное замечание мисс Норбери. Она не жаловала мужчин с бородой. Но бороды мало, надо было, чтобы и руки поддельного Роберта не походили на холеные руки джентльмена. Несколько минут игры на струнах его актерского тщеславия артиста решили дело. Он грубо постриг ногти. "Мисс Норрис сразу обратит внимание на твои руки, — сказал я. — К тому же настоящий актер…"

То же и с его бельем. Излишне было напоминать ему, что кромка тонкого белья, высунувшаяся из-под брючины, может все испортить. Истовый актер смирился и с грубым бельем. Я купил все необходимое в Лондоне. Даже если бы я не спорол с вещей все ярлыки, он, несомненно, сделал бы это сам. Как хороший актер, играющий роль австралийца, он не мог позволить себе оставить на белье ярлыки с адресами магазинов Ист-Лондона. Итак, мы оба готовили все очень тщательно; он как актер, я… можете сказать, как убийца, если вам так хочется, мне теперь все равно.

Столь же тщательно мы согласовали план действий. В понедельник я съездил в Лондон и написал ему письмо — как бы от Роберта. (Еще один театральный штрих). Но кроме того, я купил револьвер. Во вторник утром за завтраком Марк всем сообщил о приезде Роберта. Таким образом, Роберт теперь воскрес — у нас было шесть свидетелей, чтобы это доказать; шесть свидетелей знали, что он приезжает во вторник во второй половине дня. Мы решили, что Роберту лучше всего появиться часа в три, незадолго до возвращения гостей, уехавших играть в гольф. Горничная наверняка пойдет разыскивать Марка и, нигде его не найдя, вернется в кабинет, обнаружив там меня, развлекающего Роберта беседой. Я объясню, что Марк куда-то уехал и сам представлю гостям непутевого брата за чайным столом. Отсутствие хозяина вряд ли кого удивит, так как все почувствуют — да и Роберт даст им это почувствовать — что Марк побаивается встречи с братом. Затем Роберт станет подшучивать над гостями — особенно, конечно, над мисс Норрис, — до тех пор, пока все не поймут, что шутки заходят слишком далеко.

Таков был наш тайный план. Наверное, мне следует оговориться, что таков был план Марка. Мой план был иным.

Сценка с письмом прошла удачно. Потом гости уехали играть в гольф и в нашем распоряжении было все утро, чтобы закончить приготовления. Более всего я был озабочен тем, чтобы придать максимальную достоверность образу Роберта. Для пущей убедительности я предложил Марку, когда он переоденется, выйти по подземному ходу на лужайку и оттуда подойти к дому по аллее, постаравшись вступить в разговор со сторожем. Благодаря чему у меня будет еще два свидетеля приезда Роберта — сторож и один из садовников, которого я пошлю подстригать газон. Марка, конечно, упрашивать не пришлось. На стороже он мог отрепетировать свой австралийский акцент. Забавно было наблюдать, с каким энтузиазмом он хватался за любое мое предложение. Еще ни одно убийство не готовилось при столь рьяном участии жертвы.

В спальне возле кабинета он переоделся. Это было самое безопасное место — для нас обоих. Переодевшись, он позвал меня, и я его осмотрел. Он был поразительно хорош в новой роли. Очевидно, следы порока уже давно обозначились на его лице, но раньше борода и усы их прятали; теперь же, когда он был чисто выбрит, следы эти открылись миру, так что Марк выглядел именно таким подонком, каким хотел казаться.

— Ей-богу, ты великолепен, — похвалил я.

Он самодовольно усмехнулся, не преминув обратить мое внимание на некоторые детали, которые я сам мог и не заметить.

— Великолепно, — повторил я. — Никто не догадается.

Я выглянул в холл. Там было пусто. Мы прошли в библиотеку; он спустился в подземный ход и исчез. Я вернулся в спальню, собрал его разбросанную одежду, связал ее в узел и отнес все это в подземный ход. Затем сел в холле и стал ждать.

Вы уже слышали показания горничной Стивенс. Как только она отправилась в Замок в поисках Марка, я вошел в кабинет. Руку я держал в кармане, на рукоятке револьвера.

Марк настолько вжился в роль Роберта, что, войдя в кабинет, начал нести какую-то чушь про то, как ему пришлось отрабатывать на корабле стоимость проезда из Австралии: маленькое представление специально для меня. А затем, уже своим обычным голосом, предвкушая, как он отыграется на мисс Норрис, он воскликнул: "Теперь мой черед. Вот увидишь!" Эти слова и подслушала Элси. Ей совершенно нечего было делать в холле в это время, ее любопытство могло все испортить, но все обернулось к лучшему: для меня это была редкостная удача. Ведь это было свидетельство, о котором можно только мечтать — свидетельство, и притом не мое, что Марк и Роберт находились в комнате вместе.

В кабинете я не произнес ни слова. Я не собирался рисковать — не хватало еще чтобы мой голос услышали. Я только улыбнулся этому дурачку, выхватил револьвер и пристрелил его. Затем вернулся в библиотеку и стал ждать — как это и отражено в моих свидетельских показаниях.

Теперь, надеюсь, вы поймете, мистер Гилингем, каким неприятным сюрпризом стало для меня ваше внезапное появление? Вообразите себе ощущения убийцы, который (как ему казалось) продумал все до мелочей, и вдруг непредвиденное событие нарушает все его планы. Что меняет факт вашего появления? Я не знал. Возможно, ничего; возможно все. К тому же я забыл открыть окно!

Не знаю, сочтете ли вы мой план убийства умным. Возможно, нет. Но если я за что и достоин похвалы, то, полагаю, за то, как быстро я взял себя в руки перед лицом внезапно разразившейся катастрофы, перед лицом вашего приезда. Да, мистер Гилингем, я открыл окно перед самым вашим носом; именно то окно, которое нужно, и вы были достаточно любезны, чтобы это заметить. И ключи да, вы были достаточно умны, обратив на это внимание, но я, на мой взгляд, оказался умнее. Я перехитрил вас, мистер Гилингем, и знаю об этом, взяв на себя смелость подслушать ваш разговор на игровой лужайке с вашим приятелем Беверли. Где я прятался? Ах, мистер Гилингем, советую вам поискать подземный ход.

Но что я говорю? Разве я вас перехитрил? Ведь вы раскрыли секрет: Роберт и Марк — одно лицо, и это главное, что имеет значение. Как вы его раскрыли? Теперь уже я никогда этого не узнаю. В чем я просчитался? Или, может, это вы все время меня обманывали? Может, вы уже знаете все и про ключи, и про окно, и даже про подземный ход. Вы умный человек, мистер Гилингем.

На руках у меня оставалась одежда Марка. Я мог спрятать ее в подземном ходе, но тайна подземного хода была известна. Ее знала мисс Норрис. Вот в чем, возможно, была слабость моего плана: мисс Норрис знала про подземный ход. И я утопил одежду в пруду, после того, как инспектор любезно его осмотрел. Туда же я спровадил и пару ключей, а револьвер оставил себе. Что весьма предусмотрительно, не правда ли, мистер Гилингем?

Пожалуй, к сказанному мне больше нечего добавить. Письмо получилось длинным, но это мое последнее письмо. Было время, когда я надеялся, что меня еще ждет в жизни счастье — не в Рэд Хаузе и не в одиночестве. Но, то был лишь сон, ибо, я столь же недостоин ее, как и Марк. Но я-то мог бы сделать ее счастливой, мистер Гилингем. Боже, как бы я работал, лишь бы сделать ее счастливой! Но теперь это невозможно. Предложить ей руку убийцы столь же отвратительно, как предлагать ей руку пьяницы. Из-за этого и погиб Марк. Сегодня утром я с ней виделся. Она была милая. Вам трудно понять весь смысл этого слова.

Конечно, конечно, мы все сошли со сцены — и Эблеты, и Кейли. Интересно, что думает по этому поводу дедушка Кейли. Может, и неплохо, что мы все вымерли. Не могу сказать, чтобы Сара была чем-нибудь плоха — разве что характером. И у нее был типичный эблетовский нос — тут уж ничего не попишешь. Я рад, что у нее не было детей.

Прощайте, мистер Гилингем. Сожалею, что ваше пребывание у нас оказалось не очень веселым, но вы уж не взыщите: просто я попал в весьма затруднительное положение. Постарайтесь, чтобы Билл не слишком изменил свое мнение обо мне в худшую сторону. Он славный малый, приглядывайте за ним. Он будет удивлен. Молодости свойственно удивляться. И благодарю вас за то, что дали мне возможность уладить все самому. Наверное, я все-таки немного вам симпатичен. Сложись все иначе, и мы могли бы быть друзьями — вы, и я, и она. Скажите ей то, что сочтете нужным. Либо все, либо ничего. Вы сами поймете, что уместнее. Прощайте, мистер Гилингем.

Мэтью Кейли

А мне сегодня без Марка одиноко. Забавно, правда?"

ГЛАВА 22

МИСТЕР БЕВЕРЛИ ОТПРАВЛЯЕТСЯ ДАЛЬШЕ

— Черт возьми! — сказал Билл, откладывая письмо.

— Так и знал, что ты скажешь именно это, — пробормотал Энтони.

— Тони, неужели ты все это знал?

— Я о многом догадывался. Но, конечно, всего не знал.

— Черт возьми! — повторил Билл и вновь взялся за письмо. Через секунду он опять поднял глаза. — А что ты ему написал? Это было вчера вечером? После того, как я ушел в Стэнтон?

— Да.

— И что же ты написал? Что ты догадался, что Роберт — это Марк?

— Да. По крайней мере, я сообщил ему, что сегодня утром собираюсь телеграфировать мистеру Картрайту на Уимпоул-стрит и просить его…

Однако нетерпеливый приятель перебил его, не дав закончить фразу.

— Так в чем все-таки дело? Ты вчера совсем превратился в Холмса. До того мы все время действовали сообща и ты мне все рассказывал, а тут вдруг напустил на себя таинственность, говорил загадками — о каких-то зубных врачах, о плавании, о "Плуге и конях" — к чему все это? Ты буквально ускользал от ответов, и я совершенно не мог понять, о чем мы с тобой разговаривали.

Энтони рассмеялся и начала оправдываться.

— Извини, Билл. Мне это было необходимо. Только в последние полчаса чтобы все закончить. А теперь я тебе все расскажу. Хотя рассказывать-то в общем нечего. Когда все знаешь, все кажется так просто, так очевидно. Насчет мистера Картрайта на Уимпоул-стрит. Разумеется, он нужен был, чтобы опознать труп.

— Но почему для этого нужен дантист?

— А кто может сделать это лучше? Ты что ли? Каким образом? Ты никогда не купался вместе с Марком; никогда не видел его обнаженным. Плавать он не умел. Мог бы его опознать его врач? Только если он перенес какую-либо специфическую операцию, да и в этом случае — необязательно. А зубной врач мог бы — в любое время, всегда — если он часто к нему обращался. Отсюда и мистер Картрайт с Уимпоул-стрит.

Билл задумчиво кивнул и снова вернулся к письму.

— Понятно. И ты написал Кейли, что собираешься телеграфировать Картрайту, чтобы он опознал труп?

— Да. И ему, конечно, сразу все стало ясно. Раз мы знаем, что Роберт — это Марк, значит мы знаем все.

— Но как ты все-таки догадался?

Энтони встал из-за стола и начала набивать трубку.

— Не уверен, что смогу это объяснить, Билл. Знаешь, как в алгебраических задачах, когда ты решаешь задачу и выясняешь чему равен "х". Это один путь но есть и другой, за который в школе отметок не ставят, и он заключается в том, чтобы подгадать, чему равен "х". Сначала допустим, что он равен четырем — удовлетворяет ли это условиям задачи? Нет. Тогда попробуем шесть; если шесть тоже не подходит, то как обстоит дело с пятью? — и так далее. Итак, инспектор, коронер и компания подогнали один ответ, и им кажется, что он подходит, но мы то с тобой знаем, что в действительности он не подходит; в задаче было несколько условий, которым он не удовлетворяет. Но раз мы знаем, что их ответ неверен, значит, надо придумать другой — ответ, объясняющий все обстоятельства, которые нам неясны. И мне удалось угадать правильный ответ. У тебя есть спички?

Билл протянул ему коробок, и он закурил трубку.

— Это все хорошо, но недостаточно, старик. Что-то должно было натолкнуть тебя на эту мысль. Кстати, я не возражал бы получить спички обратно, если ты не против.

Энтони рассмеялся и вытащил спички из кармана.

— Извини… Ну что ж, давай попробую все прокрутить снова и объяснить тебе, как я догадался. Прежде всего, одежда.

— Ну?

— Почему для Кейли было так важно спрятать одежду? Я не понимал, почему, но догадывался, что человек в положении Кейли может придавать непомерное значение подобным мелочам. По какой-то причине Кейли придавал непомерное значение одежде, в которой был Марк во вторник утром; причем всей одежде, и верхней, и нижней. Не знаю, почему, но я был уверен, что отсутствие воротничка — просто дело случая. Он собирал вещи и забыл воротничок. Почему я так решил?

— Да потому, что ты нашел его в корзине для белья.

— Верно, первое, что приходит в голову. Но зачем Кейли туда его бросил? Напрашивается ответ, что он этого не делал. Я вспомнил твои рассказы о том, какой Марк пижон, сколько у него одежды и тому подобное, и подумал, что такой человек никогда не наденет один и тот же воротничок дважды, — Он помолчал и добавил: — Я правильно рассуждаю?

— Абсолютно, — убежденно ответил Билл.

— Вот и я так решил. И начал подбирать "х", который подходил бы к этой части задачи — ко всему, что связано с одеждой. Я представил, как Марк переодевается, как он машинально швыряет воротничок в корзину, он это делал тысячу раз, а всю прочую одежду спокойно оставляет на стуле; и тут я представил еще кое-что: Кейли собирает его одежду — все, что лежало на стуле — не подозревая, что воротничок отсутствует.

— Продолжай, — с нетерпением сказал Билл.

— Эта картина представилась мне настолько зримо, что надо было как-то ее объяснить. Почему вдруг Марк решил переодеться здесь, а не у себя в спальне? Единственно возможный ответ: потому что переодевание должно было остаться тайной. Когда он переоделся? Единственное возможное время — между ленчем (когда его видела прислуга) и приездом Роберта. А когда Кейли собрал в узел его одежду? Снова единственным ответом будет: "перед приездом Роберта". Итак, нужно было подобрать еще один "х" — который удовлетворял бы этим трем условиям.

— И ответ был таков: убийство было задумано еще до приезда Роберта?

— Верно. Теперь так: убийство не могло быть задумано просто на основании полученного письма, если только это письмо не таило в себе ничего, чего мы не Знаем. С другой стороны, маловероятно, что единственным приготовлением к задуманному убийству было переодевание в другой костюм, дабы потом в нем убежать. Это уж совсем мальчишество. К тому же, если замышлялось убийство Роберта, зачем, спрашивается, понадобилось объявлять о его приезде всем гостям — и даже, рискуя осложнить свои личные дела, — миссис Норбери? Что все это значит? Я не знал. Но у меня закралось подозрение, что не в Роберте дело, что истинным мотивом была интрига Кейли против Марка: либо заставить Марка убить своего брата, либо заставить брата убить Марка — и что по непонятным причинам Марк был в эту интригу вовлечен, — Энтони немного помолчал, а затем сказал, как бы в укор себе. — А ведь я видел пустые бутылки из-под бренди в том шкафу.

— И ничего мне про них не сказал, — обиженно заметил Билл.

— Так это я потом их увидел. Помнишь, когда воротничок искал, и лишь позже сообразил, что к чему, и догадался, как Кейли к этому относится. Бедняга!

— Продолжай, — сказал Билл.

— Хорошо, потом было дознание, и я конечно, обратил внимание, думаю, что и ты тоже, на одно любопытное обстоятельство: Роберт спросил дорогу у второй сторожки, а не у первой. Тогда я решил поговорить с Амосом и Парсонсом. То, что они мне рассказали, оказалось еще любопытнее. Амос сказал, что Роберту пришлось даже сойти с дорожки, чтобы с ним поговорить; фактически он буквально навязался со своими вопросами. А Парсонс сообщил мне, что его жена все эго время работала в саду у первой сторожки и совершенно уверена, что никакой Роберт мимо не проходил. Он же сказал мне, что Кейли в тот день зачем-то отправил его подстригать ближний перед домом газон. Итак, я снова начал гадать, может, Роберт вышел из подземного хода? Ведь подземный ход выходит наружу как раз между первой и второй сторожкой. Следовательно, Роберт был в доме; он действовал в сговоре с Кейли. Но как мог Роберт там находиться без ведома Марка? Очевидно, Марк тоже об этом знал. Что все это значило?

— Когда все это было? — прервал его Билл. — Сразу после дознания? После того, как ты поговорил с Амосом и Парсонсом?

— Да. Я поговорил с ними и пошел искать тебя. Потом опять задумался об одежде. Почему Марк переодевался тайком? Маскарад? А как же лицо? Ведь это куда важнее одежды. Его лицо, его борода — ведь ему пришлось бы сбрить бороду — и тогда — о, я идиот! Я увидел, как ты рассматриваешь афишку. Марк играет, Марк гримируется, Марк переодевается. Господи, какой же я дурак! Марк и был Робертом… Дай, пожалуйста, спички.

Билл протянул ему коробок, подождал, пока Энтони вновь раскурит трубку, и протянул руку в тот самый момент, когда приятель уже отправлял коробок к себе в карман.

— Да, — задумчиво сказал Билл, — Да… Но подожди минуту. А причем здесь "Плуг и кони"?

Энтони глянул на Билла и скорчил препотешную гримасу.

— Ты никогда не простишь меня, Билл, — сказал он. — Ты никогда больше не согласишься вести со мной расследование.

— Что ты имеешь в виду?

Энтони вздохнул.

— Это был обман, Уотсон. Я хотел тебя куда-нибудь отослать. Хотелось побыть одному. Я только что нашел свой "х" и хотел проверить ответ — проверить все обстоятельства, с которыми мы в этом деле столкнулись. Мне просто необходимо было побыть одному. И я… — он улыбнулся и добавил: — К тому же я знал, что ты не прочь будешь выпить.

— Ну ты и бестия, — сказал Билл, вылупив на него глаза, — И так заинтересовался, когда я тебе сказал, что там останавливалась женщина…

— Должен же я был из вежливости проявлять интерес, раз ты потратил столько усилий.

— Ну ты и подлец! А еще Шерлок Холмс! И вдобавок все время норовишь стащить у меня спички. Ну, ладно, продолжай.

— А это все. Мой "х" подошел к уравнению.

— А обо всем, что касается мисс Норрис, ты тоже догадался?

— Нет, не вполне. Я и не подозревал, что все это проделал Кейли: что это он подговорил мисс Норрис напугать Марка. Я думал, он просто воспользовался случаем.

Какое-то время Билл молчал. Затем, после глубокой затяжки, серьезным голосом спросил:

— Кейли застрелился?

Энтони пожал плечами.

— Бедняга, — сказал Билл. — Ты, конечно, правильно поступил, дав ему шанс. Я рад, что ты это сделал.

— Все-таки Кейли был мне симпатичен, ты же знаешь.

— Он хитрый тип. Если бы не ты, его так никто бы и не разоблачил.

— Не знаю. Он очень тщательно все продумал, но часто именно то, что так тщательно готовится, выходит наружу. Слабое место его плана в том, что, хотя Марк якобы сбежал, ни он, ни его тело никогда не будут обнаружены. А с пропавшими такое случается крайне редко. Рано или поздно их находят; профессионального преступника могут еще и не найти, но дилетанта вроде Марка! Он мог сохранить в тайне обстоятельства убийства Марка, но думаю, в конце концов стало бы очевидным, что он его все-таки убил.

— Да, в этом что-то есть… Но тогда скажи мне еще вот что: зачем было Марку рассказывать миссис Норбери о своем воображаемом брате?

— Об этом как раз я очень много думал. Возможно, он решил, что называется, войти в образ: если уж играть Отелло, так надо вымазаться черной краской с ног до головы. Понимаешь, он так сжился со своей новой ролью Роберта, что ему надо было самому в него поверить, всем о нем рассказать. Кроме того, раз уж он решил объявить о нем всем вам, то надо было подготовить и миссис Норбери на тот случай, если она кого-то из вас встретит; а то, если бы кто-то обмолвился, она могла бы сказать: "Что вы, нет у него никакого брата. Если бы был — он бы обязательно мне сказал", — и тем самым испортить всю шутку. А может, это Кейли его надоумил; ведь Кейли нужно было, чтобы как можно больше народу знали о Роберте.

— Собираешься ли ты сообщить обо всем полиции?

— Да. Думаю, им следует все это знать. Может, Кейли и для них оставил признание. Надеюсь, он меня не выдаст; ведь со вчерашнего вечера мы с ним почти соучастники. Кроме того, мне надо нанести визит мисс Норбери.

— Я спросил, — объяснил Билл, — потому что сам ломаю голову, что сказать Бетти. Мисс Кэлладайн. Понимаешь, она ведь обязательно спросит.

— Но ты можешь еще долго, очень долго с ней не увидеться, — грустно заметил Энтони.

— Честно говоря, я случайно узнал, что она будет у Баррингтонов. А я завтра туда собираюсь.

— Тогда лучше расскажи ей все, как есть. Тебе ведь очень хочется. Только потерпи день-другой. Я тебе напишу.

— Договорились!

Энтони выбил трубку и поднялся.

— У Баррингтонов, — сказал он. — И что, много народу там собирается?

— Думаю, порядочно.

Энтони улыбнулся.

— Гм, если случайно там кого-нибудь убьют, пошли за мной. Понимаешь, я начинаю входить во вкус.

Найо Марш

Убийца, ваш выход!

ГЛАВА 1

ПРОЛОГ СПЕКТАКЛЯ

Двадцать пятого мая Артур Сюрбонадье, чья настоящая фамилия была Маймс, отправился с визитом к своему дяде Джекобу Сэйнту, он же — Джекоб Саймс. До того, как стать владельцем и директором нескольких театров, Джекоб играл на сцене под псевдонимом Сэйнт и продолжал носить эту фамилию в новом качестве, полагая, что ее буквальное значение — «святой» — придает ему респектабельность. В своем кругу он плоско шутил на этот счет: «О нет, я кто угодно, но только не святой!» Он не позволил племяннику взять тот же псевдоним, когда Артур в свою очередь вступил на актерское поприще. «Нам тут хватит и одного Сэйнта, двух святых в театре быть не может, — прогрохотал он. — Нарекись кем хочешь, но ко мне не примазывайся. Я пристроил тебя в «Единорог» и в завещании не обидел: тебе достанется почти весь мой капитал. Однако, если ты окажешься никудышным актером, на главные роли не рассчитывай. Бизнес есть бизнес!»

Артур Сюрбонадье (это звучное имя присоветовала ему Стефани Воэн), шагая вслед за лакеем к библиотеке дядюшкиного особняка, припомнил тот их разговор. Актером он оказался вполне сносным, да что там скромничать, у него редкостный талант! Но сейчас надо попридержать эмоции, предстоит нелегкое объяснение. Впрочем, актеру его дарования, да к тому же незаурядной личности не составит труда взять верх над Джекобом Сэйнтом. Если понадобится, он прибегнет к смертоносному оружию — Сэйнт и не подозревает, как он уязвим.

Лакей распахнул дверь библиотеки и доложил:

— Мистер Сюрбонадье, сэр!

Войдя, Артур увидел Джекоба Сэйнта в кресле стиля «ультрамодерн» за столь же вычурным письменным столом. В комнате пахло сигарами и терпкими духами, изготовленными на заказ, пользовался ими один Джекоб, никому их не дарил, даже Джанет Эмералд не сподобилась этой чести.

— Садись, Артур, — протрубил он. — Можешь взять сигару. Я скоро освобожусь.

Сюрбонадье сел, но от сигары отказался и, нетерпеливо ерзая, закурил сигарету. Джекоб Сэйнт кончил писать, крякнул, промокнул написанное и резко повернулся.

— Зачем пожаловал? — спросил он.

— Я по поводу нового спектакля в «Единороге», — Артур не решался продолжать, Сэйнт молча ждал. — Не знаю... известно ли вам — роли перераспределили.

— Известно.

— Вот как!

— Что дальше?

— Видите ли, дядя, — Артур тщетно пытался сохранить непринужденный тон, — мне хотелось выяснить, сделано ли это с вашего согласия.

— Конечно.

— Но я не могу с этим согласиться!

— А мне плевать! — рявкнул Джекоб Сэйнт.

— При первой раскладке мне досталась роль Каррузерса. Я сыграл бы превосходно. И вдруг — Каррузерса отдают Феликсу Гарденеру, этому баловню судьбы, всеобщему любимчику!

— Прежде всего он любимчик Стефани Воэн.

— Не надо об этом, — у Артура задрожали губы, ему явно не удавалось совладать с волнением и гневом.

— Не будь ребенком, Артур, — прогромыхал Сэйнт. — И не скули здесь. Феликс Гарденер будет играть Каррузерса, потому что он — актер, не тебе чета. По той же причине и Стефани Воэн скорее всего достанется ему. В нем больше мужской привлекательности — изюминка есть! Ты будешь играть Бобра. Такая роль тоже на дороге не валяется, ради тебя ее отобрали у старого Барклея Крэммера, хотя он был бы вполне хорош.

— Но меня это не устраивает. Я требую, чтобы вы распорядились вернуть мне Каррузерса.

— И не мечтай. Я с самого начала предупреждал, — наше родство не поможет тебе стать звездой сцены. Скажи спасибо, что попал в театр. Остальное зависит от тебя самого. Теперь иди, я занят.

Сюрбонадье, облизнув запекшиеся губы, вскочил со стула.

— Всю жизнь вы унижаете меня! — выпалил он. — Дали мне образование лишь для того, чтобы потешить свое тщеславие и властолюбие.

— «В его голосе сквозит угроза, решительным шагом он выходит на авансцену!» Актеришка несчастный!

— Вам все же придется отстранить Феликса Гарденера!

— Еще одно слово в подобном тоне, — негромко произнес Джекоб Сэйнт, — и тебе конец. А теперь вон!

— Я так просто не уйду. — Сюрбонадье вцепился в столешницу. — Мне слишком много про вас известно, — продолжал он, поборов страх. — Например, за что вы отвалили Мортлейку две тысячи.

— Ага, мы вздумали испробовать шантаж, вдруг сработает, не так ли?..

— В феврале от Мортлейка пришло письмо. Вы уверены, что оно у вас в сохранности?

— Припоминаю, ты у меня гостил тогда. Бог свидетель, я недаром потратил деньги на твое ученье, Артур!

— Вот копия этого письма, — Сюрбонадье дрожащей рукой полез в карман, не спуская при этом глаз с дяди. Сэйнт мельком глянул на листок и отшвырнул его.

— Попробуй еще хоть раз заикнуться об этом, — прохрипел он, сорвав от крика голос, — и я засажу тебя за вымогательство. Я тебя уничтожу, ни в одном лондонском театре тебя на порог не пустят. Понятно?

— Хорошо, я уйду!

— Нет, погоди, — властно остановил его Сэйнт. — Сядь на место, я еще не все сказал...

Седьмого июня после премьеры «Крысы и Бобра» Феликс Гарденер устроил вечеринку в своей квартире на Слоан-стрит. Он позвал всех занятых в спектакле, даже старенькую Сузан Макс, которая набросилась на шампанское, а потом долго хвасталась тем, что когда-то в Австралии была якобы постоянной партнершей самого Джулиуса Найта. Джанет Эмералд слушала ее с глубокомысленной миной.

В центре всеобщего внимания, однако, была Стефани Воэн, подлинная премьерша: сама естественность и грациозность, царственное хладнокровие, беспечная снисходительность к окружающим. Впрочем, она не скрывала своей особой благосклонности к хозяину дома, так что единственный газетчик, приглашенный на вечеринку, старинный друг Феликса по Кембриджскому университету Найджел Ботгейт ждал, что вот-вот последует объявление о помолвке. Несомненно, взаимная приязнь Гарденера и мисс Воэн означала нечто большее, чем верность актерскому товариществу. Был здесь и Артур Сюрбонадье, державшийся чересчур уж дружелюбно со всеми, — Найджелу, который недолюбливал Артура, это показалось странным. То же отметил и Барклей Крэммер, у него с Артуром были свои счеты. Далей Димер, игравшая инженю, оставалась в этом амплуа и на вечеринке. Недаром взгляд Говарда Мелвилла задержался на ней чуть дольше, чем следует, отдавая должное ее юному очарованию, прелестной застенчивости и еще чему-то, невыразимо подлинному и несказанно привлекательному. Почтил хозяина своим присутствием и Джекоб Сэйнт, оглушительно общительный, или, точнее сказать, «обще-оглушительный». «Моя труппа, мой актеры, моя премьера!» — громыхал он без остановки. О присутствовавшем авторе пьесы, державшемся на редкость скромно, Сэйнт отзывался не иначе, как «мой драматург». Даже Джордж Симпсон, заведующий сценой, удостоился чести быть приглашенным сюда. Он-то и завел разговор, который неделю спустя журналист припомнил и передал его содержание своему другу, старшему инспектору Скотланд-Ярда Аллейну.

— Феликс, трюк с револьвером удался на славу, не правда ли? — сказал Симпсон. — Сознаюсь, я сильно волновался, ненавижу иметь дело с фальшивым реквизитом.

— Интересно, как это выглядело из зала? — спросил Сюрбонадье, обращаясь к Найджелу Батгейту.

— Вы, собственно, о чем? — переспросил Найджел. — Что за трюк?

— Господи, он даже не помнит! — вздохнул Феликс Гарденер. — В третьем действии, мой милый, я стреляю в Бобра, то бишь в Артура в упор, и он падает замертво.

— Конечно же, помню, — обидчиво возразил Найджел. — Все сошло превосходно, очень достоверно и убедительно. И выстрел прозвучал как настоящий.

— Ха-ха, настоящий! — прыснула мисс Далей Димер. — Вы довольны, Феликс?

— На самом деле никакого выстрела не было, — пояснил заведующий сценой. — В этом вся соль. Это я палю холостым патроном за кулисами, а Феликс только нажимает на спусковой крючок. Видите ли, ведь он стреляет в Бобра в упор, фактически приставив револьвер к его животу. Если бы в стволе был холостой патрон, порох все равно прожег бы одежду. Так что патроны, которыми Артур на глазах у зрителей заряжает револьвер — это всего-навсего имитация, бутафория, «пустышки».

— Чему я чертовски рад, — признался Сюрбонадье. — Смертельно боюсь оружия и обливаюсь холодным потом в этой сцене. Увы, — вздохнул он, — искусство требует жертв, чего только не приходится сносить актерам!

И он бросил странный взгляд на дядю, Джекоба Сэйнта.

— О гадина! — буркнул Барклей Крэммер с горечью и презрением, но так, что только Гарденер смог разобрать.

— Вы пользуетесь собственным револьвером, Феликс? — спросил затем Барклей во всеуслышание.

— Да, — подтвердил Феликс Гарденер. — Он достался мне от брата, который воевал во Фландрии. — Голос ее погрустнел. — Я не оставляю его в театре: это дорогая реликвия. Вот он.

Хозяин выложил на стол армейский револьвер, и все ненадолго умолкли.

— Я польщен, — впервые раскрыл рот автор. — Моя пустяковая пьеска вряд ли заслуживает подобной чести.

Затем разговор переключился на другие темы, о револьвере больше не было сказано ни слова.

Утром четырнадцатого июня — к тому времени пьеса «Крыса и Бобер» шла уже неделю с небывалым успехом — Феликс Гарденер послал Найджелу Батгейту две контрамарки в партер. Анжела Норт, не имеющая прямого касательства к нашей истории, была в отъезде и Найджел позвонил в Скотланд-Ярд старшему инспектору Аллейну.

— Что вы делаете вечером? — спросил он.

— Хотите что-либо предложить?

— Надеюсь, мое предложение будет вам по душе. Феликс Гарденер прислал два билета на спектакль в «Единорог».

— Спасибо, Батгейт, до вечера!

— Ручаюсь, пьеса вам понравится! — прибавил Найджел, но задерганный делами инспектор уже повесил трубку.

Того же четырнадцатого июня, в пять часов пополудни Артур Сюрбонадье нанес визит мисс Стефани Воэн, снимавшей квартиру в районе Шеппердс Маркет, и предложил ей руку и сердце.

— Дорогой, — начала она, неспешно закурив сигарету. — Мне ужасно неприятно тебя огорчать. Одна я во всем виновата, но ничего не могу с собой поделать. Премьера меня опустошила. Не знаю, что со мной творится. Будь ко мне снисходителен. Боюсь, я вообще уже не способна кого-то полюбить! — Она беспомощно уронила руки, потом коснулась своего декольте и тяжко вздохнула:

— Ни на что нет сил!

— Нет сил даже на Гарденера?

— Ах, Феликс! — мисс Воэн улыбнулась своей знаменитой ослепительной улыбкой и слегка пожала плечами, изображая мечтательную покорность судьбе.

— Вот до чего дошло! — Сюрбонадье помолчал и отвернулся. — Значит, Гарденер перебежал мне дорогу?

— Золотце мое, какой архаичный оборот. Феликс изъясняется гораздо проще.

— Бог свидетель, я владею английским не хуже вас с ним, это ты несешь околесицу. Я люблю тебя, куда уж яснее?

— Артур, дорогой, ты должен меня понять. Я очень к тебе привязана, не хотелось бы причинять тебе боль, но, пожалуйста, не будь так настойчив, не требуй, чтоб я стала твоей женой. Ведь я могу сказать «да» и сделаю тебя несчастным на всю жизнь.

Еще не завершив этой тирады, Стефани поняла, что допустила промашку. Артур бросился к ней, заключил в объятья.

— Я готов рискнуть, — залепетал он. — Ты мне дороже жизни!

— Нет, нет, нет! Оставь меня в покое. Мне все осточертело!

Сюрбонадье сыграл на сцене множество злодеев, но ни в одной из ролей не был он столь зловещим, каким сделался при этих словах Стефани.

— Будь я проклят, если тебя оставлю! И не надейся. Я не привык, чтобы меня вышвыривали за ненадобностью. Все равно, любишь ты меня или ненавидишь. Ты нужна мне и будешь моей!

Сюрбонадье был в чрезвычайном возбуждении, и вошедший в гостиную Феликс Гарденер сразу это заметил.

ГЛАВА 2

«УВЕРТЮРА! ЗАНЯТЫЕ В ПЕРВОЙ КАРТИНЕ — НА СЦЕНУ!»

Вахтер у служебного входа «Единорога» взглянул на посеревший от пыли циферблат настенных часов — 19.10. Занятые в спектакле актеры были уже в своих уборных — все, за исключением Сузан Макс, исполнявшей крошечную роль в последнем действии и испросившей разрешение приходить к восьми.

Снаружи донеслись чьи-то шаги. Старик Блэйр — так звали вахтера — издал нечто среднее между вздохом и стоном, встал со скрипучего табурета и выглянул в проулок, вдыхая нагретый воздух. В круге света от тусклого фонаря показались двое мужчин в смокингах. Блэйр преградил им дорогу, храня выжидательное молчание.

— Добрый вечер! — произнес один из мужчин, тот, что ростом по ниже.

— Добрый вечер, сэр.

— Можем ли мы пройти к мистеру Гарденеру? Он пригласил нас. Мое имя — Батгейт. Это мистер Аллейн, он со мной, — добавил Найджел.

— Соблаговолите обождать, джентльмены! — Блэйр зашаркал по коридору, держа на оттопыренной ладони карточку Батгейта.

— Заметили, как старик пялил на вас глаза! — усмехнулся Найджел, протягивая другу портсигар. — С чего бы это?

— Возможно, слышал обо мне, — сказал старший инспектор Аллейн. — Ведь я же своего рода знаменитость. Но мне хватает ума, чтобы не возгордиться — бахвальство и тщеславие не в моем характере. А вот оказаться в уборной знаменитого актера — поистине редкостная честь. Чего доброго, уставлюсь на него и не смогу от волнения выдавить ни слова.

— Скорее Феликс не сможет оторвать от вас глаз. Я предупредил его, что поскольку Анжелы нет в Лондоне, приведу на спектакль вас, и он удивился, что я знаком со столь важной персоной.

— Представляю себе его разочарование. Полицейский вместо прелестной девушки. Надо думать, Феликс Гарденер не только великолепный актер, но и человек, в полной мере наделенный здравым смыслом. Я предвкушаю знакомство с ним. И пьеса наверняка мне понравится — обожаю закрученные сюжеты!

— Э, вот уж не думаю! Будто мало вам таких историй на службе!

— А что, зрители до последней минуты ломают голову над тем, кто же убийца?

— Вот именно. То-то будет конфуз, инспектор, если и вы не отгадаете!

— Вам не удастся позлорадствовать. Я подкуплю старика-вахтера и все у него выведаю. А вот и он.

В конце коридора появился Блэйр:

— Прошу вас, господа!

Найджел и Аллейн вошли в театр «Единорог» через служебный вход. Старшему инспектору в тот миг было невдомек, что здесь его ждет одно из самых сложных дел за всю карьеру сыщика.

Они сразу же окунулись в удивительный мир кулис, в атмосферу, царящую за сценой перед началом спектакля. Из зрительного зала долетал взволнованный гул аудитории, милая уху какофония настраиваемых скрипок в оркестровой яме. На противоположном краю сцены мужчина в спортивной рубашке, задрав голову, смотрел на колосники.

— Что там у тебя с синим цветом? — крикнул он, но ковры и мебель приглушили его голос. Щелкнул выключатель и сцену залил яркий свет. Над головой Найджела возникли чьи-то ноги в теннисных туфлях. Он поднял глаза и увидел мостки, а на них — двух электриков у пульта. Блэйр провел посетителей в другой, хорошо освещенный коридор. Вдоль него по левую руку шли двери гримерных комнат, первая была помечена полустертой звездой. Из-за всех дверей доносились голоса — уютный домашний гул. В помещении было душновато. Человек с озабоченным выражением лица промчался мимо Найджела и Аллейна и скрылся за поворотом — коридор в этом месте резко поворачивал.

— Джордж Симпсон, помреж, — шепнул Найджел с многозначительной миной.

Блэйр постучал во вторую дверь слева. После короткой паузы послышался сладкозвучный баритон:

— Да-да, кто там?

Блэйр приоткрыл дверь на два дюйма:

— Ваши гости, мистер Гарденер.

— Кто? Ах, да. Сию минуту. — И обращаясь к кому-то в гримерной, тот же голос произнес: — Я целиком согласен с вами, старина, но что тут поделаешь! Нет, нет, останьтесь. — Скрипнул стул и дверь распахнулась. — Входите, прошу, вас, — проворковал Феликс Гарденер.

Инспектор Аллейн, переступив порог, впервые в жизни оказался в артистической уборной. Хозяин крепко пожал ему руку.

— Я счастлив вас видеть, — приветствовал он Аллейна. — Прошу вас, садитесь. Ах, да — позвольте вам представить мистера Барклея Крэммера. Крэммер, знакомьтесь, это мистер Аллейн. Батгейта вы знаете.

— Садитесь, прошу вас, надеюсь, места всем хватит! — сказал Гарденер, вновь усевшись за гримерный столик. Аллейн и Найджел опустились в кресла.

...В комнате, залитой ярким светом, было невыносимо жарко. Над гримерным столиком пылал газовый рожок в стеклянном кубе. Все пространство перед зеркалом было заставлено банками с гримом. Тут же лежали револьвер и курительная трубка. Еще одно большущее зеркало висело справа над умывальником. Слева, за портьерой был оборудован гардероб. Из гримерной «звезды», помещавшейся за тонкой перегородкой, доносились женские голоса.

— Замечательно, Найджел, что вы с инспектором смогли прийти, — продолжал Гарденер. — Журналистов чертовски трудно залучить, вы явно прячетесь от меня в последнее время.

— С равным основанием мы можем сказать то же об актерах, — парировал шутливый наскок Найджел. — Но самые неуловимые — полицейские, они буквально выскальзывают из рук. То, что Аллейн сегодня здесь, это невероятное событие. А все — моя заслуга!

— Верно, верно, — согласился Гарденер, пудрясь перед зеркалом. — Потому я сегодня и волнуюсь. Знаете ли вы, дорогой Барклей, что мистер Аллейн — крупная шишка в уголовном розыске?

— В самом деле? — низко протрубил Барклей Крэммер в тон Гарденеру и после недолгого колебания продолжил с мрачноватым юмором. — Мне в таком случае должно быть страшно вдвойне — ведь я по пьесе злодей. Впрочем, ничтожный, малюсенький злодей, — добавил он с неподдельной досадой.

— Только не говорите, что вы и есть убийца, — взмолился Аллейн. — Иначе лишите меня удовольствия.

— До убийцы мне далеко, — вздохнул Барклей Крэммер. — Крошечная роль, требующая, однако, по выражению режиссера, «филигранного мастерства». Увы, он сильно преувеличивает, дабы подсластить пилюлю.

В коридоре раздался зычный голос:

— Полчаса до начала. Пожалуйста, приготовьтесь!

— Мне пора, — снова тяжко вздохнул Крэммер. — Еще не гримировался, а ведь я занят в первой картине этой скверной пьески. Увы!..

Он эффектно поднялся и величаво зашагал к двери.

— Бедняга Барклей нынче сильно не в духе, — понизив голос, объяснил Гарденер. — Он должен был играть Бобра, но в последний момент роль отдали Артуру Сюрбонадье. Поверьте, для актера это — страшный удар. — Он лучезарно улыбнулся. — Нашему брату живется несладко, Найджел.

— Да и сами вы тоже не сахар, — пошутил газетчик.

— Пожалуй. Актеры как дети, капризны и задиристы. Словом, все, что о них говорят обыватели, правда.

Тут в дверь негромко постучали, в щель просунулось одутловатое лицо, увенчанное клетчатой кепкой, и краешек шейного платка в красный горошек. Повеяло запахом спиртного, которые не могла перебить мятная лепешка.

— Привет, Артур, входите! — любезно, но без всякого энтузиазма пригласил Гарденер.

— Простите великодушно, старина, — елейно изрекла голова. — Думал, вы один. Если б знал, что у вас гости, ни за что не посмел бы побеспокоить.

— Ерунда! Входите же поскорей, а то сквозняк.

— Нет уж, в другой раз, у меня к вам ничего важного, сущая пустяковина.

Лицо исчезло, дверь мягко притворили снаружи.

— Это Артур Сюрбонадье, — пояснил Гарденер, обращаясь к Аллейну. — Он отобрал роль у Крэммера и злится на меня за то, что я якобы отобрал роль у него. В результате Крэммер возненавидел Артура, а Артур — меня. Теперь, надеюсь, вам ясно, что я имел в виду, говоря об актерах.

— О! — воскликнул Найджел со свойственной молодости глубиной суждений. — Зависть.

— А кого ненавидите вы? — шутливо спросил Аллейн.

— Я? — переспросил Гарденер. — Видите ли, очутившись волею судеб на самой верхушке этого своеобразного древа, я могу себе позволить быть милостивым к остальным, но рано или поздно наверняка стану таким же, как все.

— Как по-твоему, Сюрбонадье — хороший актер? — спросил Найджел.

Гарденер пожал плечами.

— Он племянник Джекоба Сэйнта!

— Понятно. Впрочем, не знаю...

— Джекоб Сэйнт — владелец шести театров, «Единорог» — один из них. Сэйнт никогда не подписывает контрактов со слабыми актерами, однако дает хорошие роли Артуру. Следовательно, Сюрбонадье — хороший актер. От дальнейших комплиментов воздержусь. — Вы что-нибудь слышали о пьесе, которую мы сегодня играем? — обратился он к Аллейну.

— Нет, — ответил инспектор, — решительно ничего. Пытаюсь угадать по вашему гриму, кто вы: герой или разбойник, или наш брат — полицейский, или же и тот, и другой, и третий одновременно. Трубка на туалетном столике — атрибут благородного и добродетельного джентльмена, револьвер — принадлежность злодея, а покрой пиджака, в который вы собираетесь облачиться, весьма типичен для людей моей профессии. Итак, мой славный Батгейт, я прихожу к выводу, что мистер Гарденер играет сыщика, который по ходу расследования прикидывается преступником.

— Грандиозно! — воскликнул Найджел, кинув торжественный взгляд на Гарденера. — Аллейн, вы и в самом деле великолепный детектив!

— Поразительно! — признал и Гарденер.

— Неужто я прав? — усмехнулся Аллейн.

— Вы очень близки к истине, только револьвером я пользуюсь в качестве полицейского, трубку курю, становясь злодеем, а костюм этот надеваю в другой пьесе.

— Вот вам свидетельство того, — рассмеялся Аллейн, — что интуиция ничего не стоит без информации.

Дверь отворилась, впустив сухонького человечка в шерстяном пиджаке.

— Мистер Гарденер, вы готовы? — спросил он, словно не замечая присутствия посторонних.

Гарденер снял халат, костюмер достал из-за портьеры пиджак и подал ему.

— Позвольте заметить, сэр, пудры надо бы добавить, сегодня особенно душный вечер.

— С выстрелом все в порядке? — спросил Гарденер, вновь поворачиваясь к зеркалу.

— Бутафор просил не беспокоиться. Позвольте вас почистить, мистер Гарденер?

— Я целиком в вашей власти, нянюшка, — ответил Феликс с добродушной кротостью.

— Носовой платок, — бормотал костюмер, — кисет на месте. Что-нибудь еще, сэр?

— Чего же еще желать? Спасибо, вы свободны.

— Спасибо, сэр. Можно отнести револьвер мистеру Сюрбонадье?

— Можно. Передайте ему также добрые пожелания и приглашение отужинать со мной и этими джентльменами после спектакля.

Он взял с туалетного столика револьвер и вручил его костюмеру.

— Будет исполнено, сэр! — костюмер вышел в коридор.

— Тоже персонаж, доложу я вам, — Гарденер кивком указал в сторону двери. — Итак, условились — ужинаем вместе! Я позвал Сюрбонадье, потому что он меня недолюбливает. Это придаст пикантности крабам в майонезе.

— Пятнадцать минут до начала, — донеслось из коридора, — приготовьтесь, господа.

— Нам лучше пройти теперь в зрительный зал, — предложил Найджел.

— Успеете, времени предостаточно. Аллейн, я хочу познакомить вас со Стефани Воэн. Она безумно увлекается криминалистикой и не простит мне, если я вас ей не представлю, — Аллейн учтиво поклонился. — Стефани! — закричал Гарденер. Из-за перегородки отозвался певучий голос:

— Да-а?

— Можно зайти к тебе с друзьями?

— Ну конечно, дорогой! — раздался ответ, пропитанный сиропом театральной сердечности.

— Восхитительная женщина! — воскликнул Гарденер. — Идемте же.

За дверью, помеченной полустертой звездой, их встретила мисс Стефани Воэн. Ее уборная была просторней, ковры в ней потолще, кресла массивнее; море цветов, костюмерша в переднике.

Мисс Воэн встретила посетителей радушно, предложила им сигареты и вообще не жалела чар, особенно привечая Гарденера. На инспектора Аллейна, как показалось Найджелу, актриса поглядывала чуть-чуть задиристо, с оттенком вызова.

Тут дверь с треском распахнулась и на пороге, ловя ртом воздух, точно запыхавшись, возник Артур Сюрбонадье.

— Какая славная компашка! — произнес он сдавленным голосом. Было заметно, что у него подрагивают губы. Смех сразу стих, но Гарденер так и не снял руку с восхитительного плечика. Стефани же застыла, полураскрыв рот — они с Феликсом словно позировали фотографу, оформляющему театральные витрины.

— Трогательная картина! — съязвил Сюрбонадье. — Любовь и согласие. Что вас так рассмешило, позвольте узнать.

— Это я пошутил, — опередил всех с ответом Аллейн, — по правде сказать, довольно плоско.

— Уверен, мишенью для вашего остроумия послужил я, — выпалил Сюрбонадье. — Стефани, ты не станешь этого отрицать. Вы как будто следователь из полиции, не так ли?

Гарденер и Найджел заговорили разом. Найджел принялся представлять Аллейна, Феликс же повторил приглашение на ужин. Аллейн, подойдя к мисс Воэн, протянул ей раскрытый портсигар. Она взяла сигарету, не сводя с Артура глаз. Аллейн чиркнул зажигалкой, давая ей прикурить.

— В самом деле, зрителям пора в зал, — сказал инспектор. — Найджел, мне бы не хотелось пропустить первую сцену, — вообще не люблю опаздывать.

— Это вы из-за меня уходите, — Сюрбонадье загородил им путь. — А я рассчитывал повеселиться вместе. Вообще-то мне нужен Гарденер, но ему, видать, не до меня.

— Артур!.. — впервые обратилась к Сюрбонадье Стефани Воэн.

— Знаете, — перебив ее, продолжал он. — Я решил испортить вам веселье. — Он повернулся в сторону Найджела: — Постойте, вам не мешает послушать, ведь вы журналист. Вот вам сюрприз — Гарденер тоже не чужд этого занятия.

— Артур, ты пьян! Феликс шагнул к Сюрбонадье, тот двинулся ему навстречу, освободив дверной проем. Этим не замедлил воспользоваться Аллейн и буквально вытолкнул Найджела в коридор.

— До скорой встречи, — произнес он напоследок. — Увидимся после спектакля.

— Гнусная сцена! — возмутился Найджел.

— Действительно, однако поспешим на свои места.

— Нализался, скотина.

— Нам сюда, — Аллейн без труда ориентировался за кулисами.

У служебного выхода мужчины столкнулись с пожилой женщиной, появившейся из проулка.

— Добрый вечер, мисс Макс! — приветствовал ее Блэйр, вахтер.

Они уже были на улице, когда в коридоре раздался зычный голос:

— Увертюра! Занятые в первой картине — на сцену!

ГЛАВА 3

ГИБЕЛЬ БОБРА

— Поразительно, как это Сюрбонадье умудряется играть, — сказал Найджел Аллейну во втором антракте. — И даже незаметно, что пьян.

— Все-таки заметно, — возразил Аллейн. — Нам-то уж из первого ряда во всяком случае видно, что передвигается он как в тумане. Думаю, у него двоится в глазах.

— Молодец, он и впрямь способный актер!

— Я под огромным впечатлением от спектакля. Ничего подобного мне раньше не доводилось видеть.

— Только не переживайте слишком сильно, вы же не восторженная барышня, — беззлобно съязвил Найджел, но Аллейн не был склонен шутить.

— Все чересчур правдоподобно, прямо оторопь берет, — продолжал он. — Напряженность, которую мы ощутили в уборной Гарденера, перенеслась на сцену и усилилась до пугающих Масштабов. Мне будто снится страшный сон. Помните реплику Артура: «Думаешь, я шучу, притворяюсь?» А Каррузерс, то бишь Гарденер, отвечает: «Конечно, я не принимаю твоего бреда всерьез, все это блеф, но если ты и впрямь против меня что-то замышляешь — берегись!»

— Да вы, инспектор, превосходный лицедей.

— Право, ерунда... — хмуро буркнул Аллейн.

— Что с вами?

— Не знаю, как-то не по себе. Пойдемте выпьем чего-нибудь.

Они отправились в бар. Инспектор был молчалив, уткнулся в программку. Найджел виновато поглядывал на него, испытывая неловкость из-за безобразной сцены в гримерной и смутно догадываясь, что между Гарденером, Сюрбонадье и мисс Воэн происходит что-то неладное.

Инспектор нетерпеливо ерзал, пока Найджел допивал свой бокал.

— Боюсь, за ужином особого веселья не будет, — заметил Найджел.

— Ах да, ужин. Не исключено, что он вообще не состоится.

— Возможно. В любом случае мы можем извиниться и под каким-нибудь предлогом не пойти.

— Там видно будет.

— И то верно.

— Я почти уверен, что ужин отменят.

— Внимание! — воскликнул Найджел: свет в зале погас.

Затем в средоточии мрака возник один лишь лучик, постепенно он делался все шире. В тревожной тишине, нарушаемой лишь скрипом блоков, пополз вверх занавес и последнее действие «Крысы и Бобра» началось.

Зрители стали свидетелями бурного объяснения между Бобром (Сюрбонадье), покинутой им любовницей (Джанет Эмералд) и ее матерью (Сузан Макс). Все они промышляли торговлей наркотиками. Однако молодчика из их шайки прикончили свои — тот оказался предателем, работал на Крысу, он же Каррузерс (Феликс Гарденер). Мисс Эмералд бранилась, Сузан Макс хныкала, Сюрбонадье огрызался. Достав из кармана револьвер, он на глазах у обеих дам зарядил его.

— Что ты задумал? — театральным шепотом спросила Джанет.

— Навестить мистера Каррузерса.

И тут сцена погрузилась в темноту, в коротком перерыве между картинами необходимо было поменять декорации.

Когда снова вспыхнули софиты, зрители увидели Каррузерса (Феликс Гарденер) в своей библиотеке. Он расхаживал среди кожаных кресел, затем, сев за письменный стол, принялся выстукивать на машинке письмо. Даже самым искушенным театралам было пока что невдомек, кто он: герой или злодей, агент полиции или же преступник.

В библиотеку вбежала Дженнифер (Стефани Воэн), страстно влюбленная в Каррузерса. Мисс Воэн играла блистательно, аудитория следила за происходящим, затаив дыхание, тем более, что зрители знали: за раздвижной перегородкой, составленной из книжных полок, прячется дворецкий (Барклей Крэммер), он же профессиональный убийца. Сюжет, как писал в своей рецензии Найджел, не отличался новизной, но исполнители главных ролей выказывали тонкое искусство и чувство меры. При всей мелодраматичности пьесы диалоги были крепко сбиты, спектакль смотрелся с интересом и все шло как по маслу. Даже когда выскочивший из засады дворецкий схватил мисс Воэн за хрупкие локотки и пригвоздил к кушетке, все выглядело вполне благопристойно, ибо хоть он и был убийцей, итонское воспитание и тут давало себя знать, сквозило в каждом его жесте.

Мисс Воэн унесли со Сцены без чувств, а Феликс Гарденер, задумчиво набив трубку, опустился в одно из кожаных кресел.

«Определенно, Аллейна захватила интрига», — подивился Найджел. Тут бровь инспектора взметнулась вверх, губы сжались, и журналист сам поспешил перевести взор на сцену.

На пороге библиотеки, лицом к зрительному залу, стоял Сюрбонадье, одной рукой держась за косяк, а другой теребя шейный платок. Рот его был полуоткрыт, он жадно ловил воздух, будто запыхавшись.

Наконец, он заговорил. Найджел вздрогнул: точь-в-точь повторялась сцена, произошедшая перед спектаклем в гримерной мисс Воэн, только реплика, произнесенная Бобром, отличалась от фразы, с которой начал тогда Артур.

— Наконец! Крыса в своей норе.

— Бобер! — У любого другого актера это прозвучало бы банально, но Феликс произнес кличку так, что у многих зрителей по спине мурашки забегали.

Артур прошел на середину сцены и вдруг выхватил револьвер.

— Нет, Крыса, ты не убийца! — воскликнул он. — Ты жертва, убийца — я! Руки вверх!

Гарденер медленно повиновался. Сюрбонадье, не опуская револьвера, обыскал его, потом отошел на пару шагов и обрушил на Крысу поток ругательств и обвинений.

— Ты подстерегал меня на каждом углу! — клокотал злобой Сюрбонадье. — Путал мне карты, вредил, где только мог. К моей невесте подбирался! — Голос Артура стал истеричным, — С меня довольно. Я покончу со всем этим разом, тебе — крышка!

— Придется с этим погодить, Бобер. Жаль снова нарушать твои планы, но мы здесь не одни.

— Что-что?

— То, что слышишь. Мы не одни. — Гарденер говорил это с отвратительной бодрецой, присущей всем положительным героям. — Добрый ангел-хранитель слетел с небес.

Гарденер недобро усмехнулся.

— Меня на пушку не возьмешь!

— Не веришь, дружочек, глянь-ка вон в зеркало.

Сюрбонадье попятился, по-прежнему уставив револьвер на Гарденера, однако на какой-то миг отвел глаза, метнув опасливый взгляд на дверь в заднике. На ее пороге возникла Стефани с наведенным на Бобра револьвером.

— Дженни! — простонал Артур, и рука его безвольно опустилась. Гарденер тут же воспользовался этим и отобрал у него револьвер.

— Спасибо, Дженнифер, — сказал он.

Повисла напряженная пауза.

— Невезучий ты, Бобер! — ухмыльнулась мисс Воэн.

Сюрбонадье, издав гортанный звук, вцепился в Гарденера. Рука Феликса дернулась и наконец раздался оглушительный выстрел, которого зрители давно ждали каждой своей клеточкой. Сюрбонадье обмяк и с выражением безграничного изумления на лице повалился к ногам Гарденера. До сих пор партнеры были равны друг другу, по мастерству и достоверности игры, но сейчас Гарденер прямо-таки над всеми воспарил, такого искусства не ожидали от него даже самые верные его поклонники. Удивление, которое успели заметить зрители в стекленеющих глазах Сюрбонадье, каким-то жутким образом отразилось на лице Феликса. Пальцы его разжались, револьвер выпал из руки. Он повернулся к зрительному залу, недоуменно шаря по рядам глазами, затем перевел взгляд за кулисы, точно помышляя о побеге. Наконец, его глаза встретились с глазами Стефани Воэн, и на лице актрисы он прочел замешательство и страх. Когда он, наконец, заговорил, слова прозвучали механически, будто произносит их робот. Мисс Воэн отвечала таким же неестественным, неживым голосом. Гарденер наклонился было за револьвером, но в последний момент отдернул руку, будто от гремучей змеи.

— Боже, какой актер, подлинный талант! — воскликнула сидевшая позади Найджела дама.

Газетчик, придя в себя, ощутил прикосновение Аллейна.

— Это конец пьесы? — шепотом спросил инспектор.

— Да, — кивнул Найджел. — Сейчас дадут занавес.

— Тогда пойдем.

— Куда?

— Скорее! — настойчиво повторил Аллейн и добавил другим тоном. — Не меня ли вы ищете?

Их места были в проходе. Найджел, повернув голову, увидел, что над ухом Аллейна склонился билетер.

— Сэр, вы инспектор Аллейн?

— Да, это я. Вас прислали за мной? Вставайте же, Батгейт!

Совершенно ничего не понимая, Найджел поднялся и последовал за другом в фойе, а оттуда через боковой выход — в проулок. Лишь оказавшись за сценой, билетер наконец открыл рот:

— Это ужасно, сэр, ужасно.

— Да-да, — бесстрастно отозвался инспектор. — Я знаю.

— Вы догадались, сэр? Думаете, и зрители в зале поняли?

— Нет, вряд ли. За доктором послали? Впрочем, с этим можно уже не спешить.

— Господи, сэр, неужто он мертв?

— Вне всякого сомнения.

Они шагали к сцене, когда навстречу им проковылял старый Блэйр, заламывая руки.

Аллейн, не остановив его, решительно прошел мимо, увлекая за собой Найджела. Затем они столкнулись с мужчиной в смокинге, лицо у него было белое, как полотно.

— Инспектор Аллейн? — спросил он.

— Он самый. Занавес опустили?

— Не уверен. Может, мне обратиться к залу — среди зрителей наверняка окажется врач. В первый момент мы ничего не поняли, и я не остановил спектакль. Феликс велел разыскать вас в зале. — У мужчины едва ворочался язык, нелегко было разобрать, что он говорит.

Они достигли кулис как раз в тот момент, когда дали занавес. Стефани Воэн и Гарденер еще не ушли со сцены. В зале раздался шквал аплодисментов. Джордж Симпсон выбежал из суфлерской будки.

Едва край занавеса коснулся сцены, мисс Воэн вскрикнула и бросилась Гарденеру на шею. Симпсон, придерживая занавес, с ужасом взирал на бездыханного Сюрбонадье. Человек в смокинге, оказавшийся администратором, вышел на просцениум. Оркестр грянул было первые ноты государственного гимна, но администратор сделал знак капельмейстеру, музыка смолкла, и те, кто находился на сцене, услышали, как за занавесом администратор обратился к зрителям:

— Если среди публики есть врач, просим незамедлительно пройти на сцену. Благодарю вас!

Оркестр грянул гимн, тем временем Аллейн подошел к Симпсону:

— Отправляйтесь к служебному выходу и никого не выпускайте из театра. Никого! Понятно? Батгейт, найдите телефон и позвоните в Скотланд-Ярд, объясните, что стряслось, и от моего имени попросите выслать дежурную группу и констеблей.

Он обратился к администратору, вернувшемуся с просцениума:

— Проводите мистера Батгейта к ближайшему телефону и сразу возвращайтесь.

Затем инспектор опустился на колени возле Сюрбонадье, а администратор кивнул Найджелу:

— Идемте!

Через дверь в просцениуме они прошли в зрительный зал, едва не столкнувшись на ступеньках с рослым мужчиной в смокинге.

— Я врач, — объявил он. — В чем дело?

— Пройдите на сцену, — отозвался Найджел, — вот сюда.

Доктор, удивленно пожав плечами, шагнул в дверь.

Публика вытекала из партера в фойе, сбившись в кучку, шушукались уборщицы, ожидая, когда зал опустеет.

— Приступайте, — злобно бросил им администратор. — Нечего прохлаждаться! — Женщины держали наготове брезент, чтобы закрыть кресла и уберечь их от пыли.

— Меня зовут Стейвли, — обращаясь уже к Найджелу, представился администратор.

— А я Батгейт.

Они пересекли фойе и очутились в администраторской.

Найджел знал на память номер телефона Скотланд-Ярда. Едва он набрал его, сразу ответил мужской голос:

— Я звоню от имени старшего инспектора Аллейна, — доложил скороговоркой Найджел. — В театре «Единорог» произошел несчастный случай... э... со смертельным исходом. Инспектор просит немедленно прислать дежурную группу и констеблей.

— Понятно, — отозвался голос. — Говорите, со смертельным исходом?

— Да, вернее... я так думаю и... еще... думаю... — Найджел запнулся, перевел дух и добавил помимо собственной воли:

— Это смахивает на убийство!..

ГЛАВА 4

АЛЛЕЙН БЕРЕТСЯ ЗА ДЕЛО

Вернувшись за кулисы, Найджел к своему удивлению обнаружил, что на сцене почти ничего не изменилось, и не мудрено — он отсутствовал совсем недолго, но ему эти мгновения показались вечностью. Врач успел осмотреть Сюрбонадье и только что поднялся с колен, констатировав смерть.

Мисс Воэн еще не ушла в гримерную. Она всхлипывала на груди Сузан Макс, а та успокаивала ее, как малое дитя. Феликс Гарденер стоял рядом со Стефани, но все его внимание было сосредоточено на Аллейне и докторе. Он вращал головой так, будто у него болела шея, переводя взгляд с сыщика на врача. При появлении Найджела он словно очнулся и пошел ему навстречу. Найджел сочувственно пожал Феликсу руку. В кулисах, смутно различимый в полумраке, толпился разный театральный народ

— Я оставил труп в прежней позе, осмотр можно считать лишь предварительным, однако пока и этого достаточно: пуля пробила сердце, смерть наступила мгновенно.

— Я убил его! — вырвалось у Гарденера. — Стрелял ведь я... Я убийца!

Доктор бросил на Феликса суровый взгляд.

— Феликс, помолчи! — шепнул другу Найджел и посмотрел в сторону Аллейна, который о чем-то расспрашивал Джорджа Симпсона. Вместе они подошли к суфлерской будке, Симпсон показал Аллейну револьвер, из которого был сделан холостой выстрел.

— Мог ли я предположить подобное, — тараторил помреж. — Оба револьвера выстрелили одновременно, секунда в секунду. Мой-то был заряжен холостым, и все же я поднял ствол кверху — на всякий случай.

Аллейн, вернувшись на середину сцены, обратился к актерам:

— Прошу всех пройти в костюмерную. Я каждого по очереди опрошу. Актерам, игравшим спектакль, необходимо переодеться и снять грим, однако, к сожалению, вам нельзя заходить в свои уборные до тех пор, пока там не будет произведен обыск. Кажется, в костюмерной тоже есть умывальник и зеркало, одежду вам принесут туда. Погодите, еще минутку внимания!

Сквозь собравшуюся в кулисах толпу протискивались на сцену шестеро мужчин, трое из них в форме констеблей, остальные — в штатском. Актеры расступились, пропуская вновь прибывших на сцену.

— Привет, Бейли! — поздоровался Аллейн.

— Добрый вечер, сэр! — отозвался один из трех в штатском. — Что случилось?

— Сами видите, — Аллейн указал на распластанное тело. Мужчины как по команде сняли шляпы, один из них поставил к ногам Аллейна саквояж. Сержант уголовной полиции Бейли, специалист по отпечаткам пальцев, немедленно приступил к работе.

— А вы, — обратился Аллейн к констеблям, — сопроводите актеров в костюмерную. Один пусть стоит в коридоре, другой — у служебного выхода. Никого не впускать и не выпускать из театра! Мистер Симпсон все вам покажет, а потом пусть тоже ждет в костюмерной.

Помреж растерянно оглянувшись, шагнул вперед.

— Прошу всех следовать за мной — объявил Симпсон, так словно приглашал актеров на репетицию. Затем он кивнул констеблям: — Я к вашим услугам, господа.

— Леди и джентльмены, не задерживайтесь! — поторопил актеров Аллейн.

— Пойдем, милая, — шепнула разумная старушка Сузан Макс до конца не оправившейся мисс Воэн. Стефани протянула руку Гарденеру, ожидая помощи, но тот смотрел в другую сторону. Инспектор Аллейн, напротив, пристально наблюдал за молодой актрисой. Стефани позволила наконец себя увести. С порога она в последний раз взглянула на мертвеца, вздрогнула от ужаса и скрылась в кулисах.

— Пойдемте, — донесся голос Барклея Крэммера, — Мы у них в руках, приходится подчиниться силе.

Он вышел за кулисы, пересек сцену, подошел к Гарденеру и тоже пожал ему руку:

— Вперед, старина, не надо раскисать. Я с вами.

— О господи, нельзя ли поживее! — воскликнул Аллейн, уже теряя терпение. Крэммер поглядел на инспектора с сожалением, но без злобы, и повиновался. Гарденер выпрямился во весь рост и усилием воли заставил себя изобразить на лице некое подобие улыбки:

— Вот что я хочу сказать, мистер Аллейн, — произнес он через силу. — Совершенно ясно, я его убил, однако, Бог свидетель, я не заряжал этот проклятый револьвер.

— Помолчи же! — перебил актера Найджел. — Они сами во всем разберутся — и тебя, естественно, оправдают. Не мучай себя угрызениями совести, ведь ты решительно ни в чем не виноват.

Найджел взял его под руку и мягко повел к выходу со сцены.

— Ты, Найджел, настоящий друг, — пробормотал Феликс Гарденер. — О Господи!..

— Наконец! — с облегчением воскликнул Аллейн.

— Может, вы теперь расскажете нам, как это случилось? — спросил пожилой полицейский в штатском.

— Конечно, слушайте.

Но тут Аллейна прервал пронзительный вопль, донесшийся из коридора, где находились артистические уборные. Кричала женщина, затем послышался раздраженный баритон.

— Отпустите, отпустите, отпустите меня!

— О Боже, опять спектакль! — вздохнул инспектор Аллейн. — Сходите, Бейли, и узнайте, что там стряслось.

Сержант немедленно отправился выполнять поручение шефа, и вскоре его рассудительный бас положил конец неприличной перебранке:

— Ну, ну, успокойтесь. Зачем так нервничать!

— Я всего лишь выполняю приказ, мисс, — долетели на сцену слова констебля.

Шум в коридоре стих, хлопнула дверь, на сцену возвратился Бейли.

— Сэр, одна из актрис пыталась пробраться в свою уборную.

— Ей это удалось? — резко спросил Аллейн.

— Да, но она пробыла гам не больше минуты. Проскользнула каким-то образом, констебль не доглядел. Но он сразу же ее оттуда извлек.

— Которая из них?

— Кажется, ее зовут Эмералд, — с осуждением в голосе произнес Бейли и поспешил уточнить. — Это ее фамилия, сэр.

— Что ей понадобилось?

— Якобы какой-то лосьон, сэр.

— Теперь-то, надеюсь, она там, где ей велено быть? — Аллейн нахмурился. — Батгейт, можете остаться, если хотите. И вы тоже, доктор Милнер.

— Мне обождать? — спросил администратор.

— Да, мистер Стейвли, не уходите из театра. Вы еще можете понадобиться.

Все уселись в массивные кожаные кресла, и Найджелу почудилось, будто это актеры занимают свои места на сцене перед поднятием занавеса.

— Вкратце, ситуация такова, — начал Аллейн. — Перед вами труп Артура Сюрбонадье. Он был занят в последнем действии вместе с мистером Гарденером и мисс Воэн. По роли он угрожал Гарденеру этим вот револьвером. Мисс Воэн в свою очередь наставила на Артура пистолет с порога, этим воспользовался Гарденер и обезоружил Артура. Тот вцепился ему в горло, и Гарденер выстрелил в упор. Понятно, что во всех предыдущих спектаклях никакого выстрела на сцене не было. Когда Гарденер нажимал на спусковой крючок, за кулисами производился холостой выстрел. Не было и речи о том, чтобы Гарденер стрелял на сцене — ведь и от холостого патрона на Артуре могла загореться одежда. Но сегодня, — и в этом нет ни малейших сомнений, — револьвер Гарденера был заряжен и заряжен не холостыми, а самыми настоящими патронами. Необходимо сфотографировать труп и общий вид сцены.

Один из сыщиков пошел к служебному выходу и вернулся с фотоаппаратом.

— А это наш полицейский хирург. Познакомьтесь, доктор Милнер.

— Добрый вечер! — приветствовали друг друга коллеги. Врач из управления ненадолго склонился над трупом, затем отвел доктора Милнера в сторону, и они принялись о чем-то шептаться.

— Обведите труп мелом, Бейли, затем переверните его на спину, — распорядился Аллейн.

Бейли, встав на одно колено, вынул из кармана мелок. Сюрбонадье лежал, уткнувшись лицом в пол. Когда Бейли перевернул труп, Найджел, пересилив страх, заставил себя поглядеть на Артура. С лица его еще не исчезло выражение крайнего изумления, которое журналисту бросилось в глаза в момент рокового выстрела. На щеках покойного тускло поблескивал слой грима, глаза были широко открыты.

— Видите, на костюме подпалина. Он скончался мгновенно.

— Пуля пробила сердце, — заметил доктор.

— Господи! — внезапно охнул администратор. — Какой ужас!

— Ну что же, достаточно. — Аллейн кивнул полицейскому врачу, тот снова склонился над трупом и закрыл подведенные веки. Бейли, ненадолго отлучившись со сцены, раздобыл где-то кусок парчовой материи. Полотнище было ярких, рдеющих тонов, с золотым шитьем. Им и прикрыли труп.

— На револьвере, естественно, окажутся отпечатки пальцев Гарденера, — как бы рассуждал вслух Аллейн. — Однако, Бейли, тщательно проверьте, нет ли там еще чьих-нибудь следов. В девятнадцать двадцать я видел револьвер в уборной Гарденера. — При этих словах Бейли удивленно вздернул брови. — Костюмер отнес револьвер Сюрбонадье где-то между девятнадцатью тридцатью и девятнадцатью сорока пятью. Тогда он еще был не заряжен, это сделал позднее сам Сюрбонадье на сцене, на глазах у зрителей. Необходимо иметь в виду: все занятые в спектакле актеры прекрасно знали, что должно случиться по пьесе. Мистер Гарденер сделал все, как на предыдущих спектаклях — приставил револьвер к груди Сюрбонадье и выстрелил. С весьма небольшой долей вероятности можно предположить, что Артуру подсунули вместо бутафорских боевые патроны по ошибке. Однако в подобной ситуации невинная оплошность практически исключается. Если же кто-то подменил патроны с умыслом, то убийца имел все основания рассчитывать на успех. Сюрбонадье ни на миг не покидал сцены, после того как сам зарядил револьвер. Гарденер же обязательно должен был произвести выстрел, причем на виду у всего зрительного зала. Верно, мистер Стейвли?

— Да, как будто так, однако, инспектор, я не причастен к постановке, это, знаете ли, не моя область. Я распространяю билеты, отвечаю за зрителей. Режиссер сейчас находится в Манчестере, вам лучше всего расспросить мистера Симпсона, либо самого Гарденера.

— О да, конечно. Будьте так добры, разыщите мистера Симпсона и пригласите сюда. И еще, мистер Стейвли, покажите заодно сержанту Бейли расположение артистических уборных. А вы, Бейли, ничего в них не трогайте, только в комнате мисс Макс возьмите мыло, полотенце и банку вазелина. Ведь для снятия грима актеры пользуются вазелином, верно? Отнесете все это в костюмерную, но прежде не забудьте все уборные запереть. А вы, Фокс, — обратился инспектор к другому сотруднику в штатском, — вызовите фургон из морга. Мистер Стейвли покажет, где телефон. Не обижайтесь на мой диктаторский тон, но сейчас не до церемоний, времени у нас в обрез. — Он обезоруживающе улыбнулся администратору и затем обратился к врачу. — Большущее вам спасибо, доктор Милнер. Я не стану больше вас мучить. Оставьте только свой адрес и поезжайте домой.

Доктор всем своим видом выказывал желание задержаться, но после подобного напутствия Аллейна ему пришлось уйти, с ним вместе отправился хирург из полицейского управления, и Найджел на какое-то время оказался с Аллейном наедине.

Театр постепенно погружался в тишину: захлопнулись входные двери для зрителей, вслед за этим часы пробили одиннадцать. Всего двадцать минут назад Артур был жив; в ушах у Найджела еще звучал его голос.

— Аллейн, — внезапно обратился он к инспектору. — Надеюсь, Феликса вы ни в чем не подозреваете?

— Господь с вами, я же не ясновидец. У меня пока нет ни малейшего представления, кто это сделал. Феликс ничуть не более подозрителен, нежели любой другой. Револьвер заряжал не он. А тот факт, что Гарденер нажал на спусковой крючок, уликой против него не является и к делу ровным счетом никакого отношения не имеет. Формально ему могут предъявить обвинение в непреднамеренном убийстве. Впрочем, я совсем не разбираюсь в законах.

— Так я вам и поверил!

— Скажите лучше, вы владеете стенографией?

— Да, конечно.

— Тогда вот вам блокнот, устройтесь за декорацией и записывайте все, что услышите, ничем не выдавая своего присутствия. Сидите тихо, как мышка... А вот и Симпсон. Ну же, прячьтесь!

Найджел скользнул сквозь дверь в заднике, неплотно затворив за собой ее створки. В полумраке он разглядел громоздкий пуф, неслышно придвинул его к двери, сел, достал блокнот и авторучку. Донеслись шаги, кто-то вышел на сцену и остановился возле суфлерской будки.

— А, вот и вы, мистер Симпсон! — Найджел отчетливо услышал голос Аллейна. — Чертовски неприятно, что задерживаю вас, но, как говорится, куй железо пока горячо. Садитесь, пожалуйста.

Донесся легкий шорох, затем голос Симпсона:

— Конечно-конечно. Рад быть вам полезен.

— Пожалуйста, расскажите, как любит выражаться один известный адвокат, своими словами и подробнейшим образом все, что касается патронов: как обстояло дело на предыдущих спектаклях и что было сегодня. Насколько я помню, мистер Сюрбонадье зарядил револьвер патронами, достав их из ящика письменного стола в первой картине третьего действия. Кто положил их туда?

— Убийца!

— Отрадно, — добродушно улыбнулся Аллейн, — что наше мнение на этот счет совпадает. Мне следовало задать вопрос иначе: «Кто обычно, на предыдущих спектаклях клал в этот ящик бутафорские патроны?»

— Я! — выпалил Джордж Симпсон.

ГЛАВА 5

ПОКАЗАНИЯ ПОМРЕЖА

Записав только что прозвучавшее признание Симпсона, Найджел от волнения покрылся испариной, однако здравая мысль о том, что поддельные патроны никак не могут служить изобличающей убийцу уликой, сразу охладила его пыл.

Аллейн непринужденно продолжал расспросы:

— Прекрасно. И сегодня вы положили их туда?

— Да, в антракте после второго действия, перед самым началом третьего.

— Письменный стол уже вынесли на сцену?

— Да, все декорации были готовы к поднятию занавеса, в том числе и стол.

— Покажите точно, где он стоял. По-моему, вот здесь, верно?

Найджел услышал шаги Аллейна. Глянув в щелочку между створками двери, он увидел инспектора у правого от зрительного зала края сцены.

— Чуть ближе к заднику, — уточнил Симпсон.

— И стол был обращен ящиками в сторону кулис, не так ли?

— Да, так.

— А кто еще был на сцене, когда вы клали бутафорские патроны в ящик?

— Актеры, занятые в первой картине третьего действия: мисс Макс, мисс Эмералд и мистер... Сюрбонадье.

— Они видели, как вы это делали?

— О, да. Джанет даже сказала: «Джордж, почему вы откладываете это на самый последний момент? Я каждый раз боюсь, что вы забудете».

— Когда вы выдвинули ящик, он был пуст?

— Кажется, пуст, хотя присягать не стал бы. Я ведь только приоткрыл его, а вглубь не заглядывал.

— Не помните, кто-нибудь после вас подходил к письменному столу, садился за него в ожидании начала третьего действия?

— Не помню, — поспешил ответить Симпсон.

— Постарайтесь вспомнить!

Последовала пауза, после чего Симпсон недовольно повторил:

— Нет, не могу...

— Позвольте, я попробую вам помочь. Не исключено, что кто-то из актеров с вами тогда заговорил?

— Ах да, конечно! Ко мне обратилась мисс Макс, она стояла у правой кулисы. Пожаловалась, что дверь плохо открывается — мешает дорожка, и я все тут же исправил. После чего она села вон в то кресло и достала вязанье: по роли она в третьем действии вяжет.

— Так. Клубок шерсти и спицы мисс Макс держит в красной сумке?

— Верно! — зачастил Симпсон. — Она так и оставалась в кресле до начала действия. Хорошо это помню, она еще пошутила насчет вязанья, сказала, что закончит шарф недели за три, если пьеса до тех пор не провалится. Накинула мне его на шею посмотреть, не короток ли.

— Какое-то время она сидела в этом кресле после того, как занавес поднялся, и была при том, как Сюрбонадье заряжал револьвер, верно?

Найджел увидел в щелочку, что Симпсон изумленно таращит на инспектора глаза.

— У вас невероятная память, все именно так и было.

— На самом деле память у меня никудышная, — возразил Аллейн, — просто спектакль произвел на меня неизгладимое впечатление. Ну ладно, вы поправили дорожку, пошутили с мисс Макс насчет шарфа, а дальше что?

— Наверно, я прошелся по сцене, проверил, все ли на месте.

— А потом?

— Потом отправился в суфлерскую будку. Сюрбонадье и мисс Эмералд находились в этот момент возле окна в заднике.

Внезапно Симпсон смолк, точно споткнулся на скаку.

— Ну-ну, дальше?

— Это все.

— Позвольте вам не поверить, мистер Симпсон. Вы явно хотели еще что-то добавить.

— Если я что-то не договариваю, — запальчиво воскликнул Симпсон, — то не ради себя!..

— Не делайте глупостей, не пытайтесь кого-то выгородить. Это чревато большими неприятностями. Впрочем, как знаете.

— Вероятно, вы правы, — глухо произнес он. — Что касается меня, я способен доказать свою невиновность: патронов я не подменял.

— Тем лучше. Так что же вы собирались сообщить про мисс Джанет Эмералд?

— Признаться, ничтожный пустяк. Видите ли, Артур Сюрбонадье был явно чем-то расстроен. Он — это моя обязанность как заведующего сценой такие вещи замечать — был сам не свой.

— Если вы хотите сказать, что он был пьян, то мне это известно.

— О да, пьян, но это еще не все. Он был опасен, агрессивен. Ну вот, когда я пошел к суфлерской будке, Джанет Эмералд последовала за мной: «Джордж, — шепчет, — мне страшно. Артур под мухой». Я постарался ее успокоить, говорю: «Он, хоть и выпил, играет сегодня замечательно». Это сущая правда, вы и сами видели, сэр. Тогда она говорит: «Пусть так, но все равно он зверь, грязное животное!» И еще она шепнула... нет, мне не показалось, да только Бог свидетель, все это ерунда!..

— Что же все-таки она шепнула?

— Будто говоря сама с собой. «Так бы и убила!» — это у нее вырвалось с досады. Потом повернулась ко мне спиной и застыла, опершись руками о стол. Это ее манера, она в сердцах и не такое может сказать, но не надо принимать ее угрозу всерьез. Мне глазеть на нее было некогда, я глянул в свою тетрадь с текстом и объявил: «Все по местам, начинаем!»

— А потом?

— Потом подал знак осветителям и капельмейстеру. Третье действие начинается с полного затемнения.

— Да, помню.

— Ну вот, свет погас и по моей команде подняли занавес.

— Как долго длится затемнение?

— В течение нескольких первых реплик диалога. Минуты четыре в общей сложности, ведь мы выключаем свет еще до поднятия занавеса. Затем Сюрбонадье включал настольную лампу на сцене.

— Кто находился за кулисами, пока не было света?

— Технический персонал, бутафор и все прочие. Бутафор стоял радом со мной у суфлерской будки. Это он вручил мне поддельные патроны и оставался возле суфлерской, пока вновь не зажегся свет. Я это с уверенностью утверждаю, потому что он все время шептал мне на ухо, что одна гильза разболталась и соскакивает с пули. Он нервничал, как бы патрон не распался на части в тот момент, когда Сюрбонадье будет заряжать револьвер.

— Ясно. А остальные?

— Юный Говард Мелвилл, мой помощник, тоже все время был поблизости. Я следил за диалогом по тексту. Картина короткая, и важно вовремя позвать актеров, играющих следующую сцену.

— Еще один вопрос, и я оставлю вас в покое. Где вы раздобыли фальшивые патроны?

— Их изготовил наш бутафор, Хиксон. Он у нас мастер на все руки и не без основания гордится своим искусством. Насыпал песок в стрелянные гильзы, а затем воткнул в них пули.

— Подобному усердию можно бы сыскать лучшее применение.

— Вы правы! — Симпсон теперь уже пришел в себя и говорил непринужденно. — Но он весь в этом. Во время войны беднягу контузило, и он с тех пор не то чтобы тронулся, но слишком уж дотошен. Изготовив патроны, Хиксон радовался как дитя, все твердил, что их невозможно отличить от настоящих.

— А где они обычно хранятся?

— Бутафор после каждого спектакля сам разряжал револьвер, забирал патроны, а револьвер отдавал Феликсу Гарденеру. Дело в том, что револьвер этот принадлежал брату Феликса, и Гарденер очень им дорожит, в театре не оставляет. Хиксон хранит патроны в реквизитной и приносит их мне во втором антракте. Я сам кладу их в один и тот же ящик письменного стола — во избежание недоразумений.

— И сегодня положили в условленное место, не так ли?

— Да, так.

— Осмотрели их, прежде чем положить в ящик?

— Нет, пожалуй, не разглядывал... не помню.

— Вы могли бы отличить боевые патроны от подделки?

— Не уверен... Наверно смог бы. Конечно же, будь подмена, я бы обратил внимание.

— Несмотря на редкостное искусство вашего бутафора?

— Говорю же вам, я ни за что поручиться не могу.

— Ну хорошо, не нервничайте. Итак, Хиксона беспокоил тот разболтавшийся патрон...

— Да-да. Я уверен, что он передал мне, как обычно, пустышки.

— Благодарю вас, мистер Симпсон, мы с вами почти закончили. Я вижу, прибыл инспектор Фокс, он ждет, чтобы проводить вас. И пусть запишет ваш адрес. Вам ведь переодеваться не надо, вы в уличном костюме, верно? Фокс!

— Я здесь!

— Фургон прибыл?

— Стоит у выхода.

— Проводите мистера Симпсона в его комнату, пусть возьмет, что ему нужно. А вы, мистер Симпсон, позвольте инспектору Фоксу произвести ваш личный досмотр. Знаете ли, простая формальность. Впрочем, если вы против, я не смею настаивать. Об одном прошу вас — не волнуйтесь понапрасну.

Симпсон что-то неразборчиво буркнул в ответ. Найджел, приоткрыв створку пошире, увидел, как Фокс умело и быстро обыскивает заведующего сценой.

— Портсигар, два фунта стерлингов купюрами и мелочью, записная книжка, носовой платок, спички, никаких бумаг или документов. Будете сами смотреть, сэр?

— Нет, зачем же! Последний вопрос, мистер Симпсон. Гарденер в предыдущих спектаклях, делая вид, будто стреляет в Бобра, действительно нажимал на спусковой крючок, или же сделал это только сегодня?

— Нет, каждый раз, обязательно. Мы это тщательнейшим образом отрепетировали. Он сжимал левую ладонь в кулак за миг до того, как нажать на спусковой крючок, и по этому сигналу я производил холостой выстрел.

— Да, я видел. Большое вам спасибо, мистер Симпсон. Спокойной ночи!

Фокс увел помрежа. Найджел хотел кое-что сказать инспектору, воспользовавшись тем, что они одни, но Аллейн опередил его. Просунув голову в щель, он поднес палец к носу и скорчил потешную гримасу, что показалось журналисту в высшей степени неуместным. Аллейн прошел за задник, а на сцене тем временем появились санитары с носилками. Найджел поспешил захлопнуть дверь, чтобы не видеть, как будут уносить труп. Аллейн поглядывал на газетчика сочувственно и в то же время иронически.

— Надеюсь, вы все успели записать?

— На этот счет не беспокойтесь.

— Умница! Продолжайте в том же духе. Кто это там буянит? — Со стороны служебного входа донеслась перебранка.

— Черт возьми, да кто вы такие, чтобы тут командовать! — громыхал мужской голос. — Это мой театр, прочь с дороги!

Найджел вернулся на свой наблюдательный пункт. Бедного Сюрбонадье уже унесли. На сцену ворвался высоченный толстяк во фраке с гарденией в петлице и свирепо стал наступать на Аллейна, издавая грозные междометия.

— Вы, очевидно, мистер Джекоб Сэйнт, — вежливо произнес инспектор.

— А кто вы такой, черт побери?!

— Я из Скотланд-Ярда, мистер Сэйнт, в связи с этим прискорбным делом. Приношу вам искренние соболезнования. Для вас это такая потеря, ведь покойный был вашим племянником? Поистине трагическая судьба!

— Какой мерзавец его прикончил?

— Пока что мы этого не знаем.

— Артур был пьян?

— Раз уж вы сами об этом заговорили... да, он был нетрезв.

Джекоб Сэйнт свирепо глянув на инспектора, грузно опустился в кресло. Найджел, вспомнив о поручении инспектора, снова принялся за стенограмму.

— Я присутствовал на спектакле, — сообщил Сэйнт. — Смотрел из ложи.

— Я вас видел, — светским тоном отозвался Аллейн.

— Не думал, что все так кончится. Он нализался и сам все подстроил.

— Вы полагаете? — Аллейн сохранял полнейшую невозмутимость.

— До начала спектакля я был за кулисами и видел Артура. Он едва держался на ногах. Я объявил ему, что в конце недели он будет уволен из театра. Скорее всего он не перенес этого известия и покончил с собой.

— Требуется нечеловеческая сила воли, чтобы отыграть весь спектакль, самому зарядить револьвер и ждать, когда тебя из него застрелят, — заметил Аллейн тем же бесстрастным тоном.

— Пьяному море по колено!

— Однако он заранее, еще будучи трезвым, должен был запастись боевыми патронами.

— Вы куда клоните? А, понятно, это дело нехитрое. А где Джанет?

— Кто?

— Мисс Эмералд.

— Все актеры в костюмерной.

— Повидаюсь с ней.

— Пожалуйста, останьтесь, мистер Сэйнт. Я пошлю за ней. Пригласите мисс Эмералд, Фокс.

Сэйнт ошарашенно уставился в спину пожилого инспектора, затем протянул Аллейну портсигар.

— Курите?

— Нет, большое спасибо, — отказался Аллейн, — предпочитаю трубку.

— Учтите, — заговорил Сэйнт, — я не стану лицемерить и лить слезы по Артуру. Он не оправдал моих надежд, ничего из него не получилось. Если спектакль проваливается, я вычеркиваю его из памяти. Так и с Артуром. Растленный тип, к тому же трус и актер никудышный. Безумец, требовал, чтобы ему дали роль Каррузерса, а когда я наотрез отказал, посмел мне угрожать!

— Где вы виделись с ним сегодня?

— В его гримерной. Заехал по делам в театр и прошел за кулисы.

— Расскажите, пожалуйста, что между вами произошло.

— Я уже все сказал: он был пьян, и я его уволил.

— Какова же была его реакция?

— Я не стал слушать, что он на это скажет. Мне было некогда, на четверть восьмого у меня была назначена деловая встреча. Джанет!

Тон Сэйнта резко изменился, он поднялся с кресла навстречу появившейся из кулис актрисе. Мисс Эмералд вскрикнула и, стремглав выбежав на середину сцены, упала в его объятия.

— Джекко! Джекко! — глотая слезы, бормотала она.

— Бедная малютка! — заурчал Сэйнт, и Найджел подивился тому, с какой нежностью этот грубиян утешает весьма дородную «малютку».

— Ты не виновен, — внезапно, выпалила она. — Никто не посмеет заподозрить тебя.

Она запрокинула голову и Найджел увидел ее мертвенно бледное лицо, с которого уже был снят грим. Сэйнт вздрогнул при этих ее словах. Не размыкая объятий, он застыл как изваяние, а когда наконец заговорил, в его голосе уже не было и намека на недавнюю нежность:

— Бедняжка! — он совладал с волнением и вновь держался уверенно, как и подобает истому театральному магнату. — У нее истерика. Да при чем тут я! Я что, похож на убийцу?

— Нет, нет, Джекко! Я не соображаю, что говорю. Все это так ужасно, ужасно!..

— Ну-ну-ну, — снова заурчал Сэйнт, утешая ее.

— В самом деле, — вступил в разговор Аллейн, — крайне неприятно. Уверен, мисс Эмералд, вам хочется поскорее уйти отсюда.

— Я отвезу тебя домой, — предложил Джекоб Сэйнт. Он выпустил актрису из рук, теперь они стояли рядом, оба бледные как полотно.

— Прекрасная идея! — донесся до Найджела голос Аллейна. — Только сначала я задам вам несколько вопросов, мисс Эмералд.

— Я вам этого не позволю! — гаркнул Сэйнт. — Приходите завтра, если в этом есть необходимость. Понятно?

— Куда яснее! Только и завтра это не доставит удовольствия мисс Эмералд, так что уж лучше покончить с этим сразу. Произошло убийство, и кто-то должен понести за это кару. Образно говоря, в этом спектакле, мистер Сэйнт, ваша роль еще не определена. Ставите спектакль не вы, и будущее покажет, получите вы главную роль или второстепенную. Я позволю себе пофантазировать вслух. В нашем спектакле роли распределяет закон, этот шаркающий подошвами старикан будет у нас и взыскательным режиссером и беспристрастным рецензентом. Говоря языком героев нашумевших пьес, «я представляю здесь закон, милорды!» Так что соблаговолите сесть и помолчать, пока мы будем беседовать с мисс Эмералд.

ГЛАВА 6

НОЧЬ НАПРОЛЕТ...

Найджел записал слово в слово краткую речь Аллейна, доставившую ему немалое удовольствие. В конце он приписал от себя в скобках: «Театральный магнат с грохотом опускается в кресло». Но тут Аллейн приступил к допросу мисс Джанет Эмералд, и от журналиста потребовалось напрячь слух и сосредоточить внимание, чтобы ничего не пропустить.

— Вы позволите, мисс Эмералд, я закурю трубку? Спасибо. Не хотите ли и вы сигарету?

— Нет, спасибо.

— Итак, начнем. Расскажите, что вам известно о том, каким образом заряжался во время спектакля этот злосчастный револьвер. («Зачем, — удивился Найджел, — ведь Аллейн и так это знает!»).

— Мне... мне ничего об этом неизвестно, — ответила мисс Эмералд. — Я не имела к этому никакого касательства.

— Конечно, конечно. Но, может, вы ненароком обратили внимание, кто клал поддельные патроны в ящик письменного стола и когда?

— Нет, ничего я не видела и не знаю.

— В самом деле? Вас, стало быть, никогда не занимала мысль об этих патронах, вы ни разу не высказывали опасений мистеру Симпсону, что про них забудут?

— С какой стати? Откуда столь вздорные предположения? Джекко?! Я не понимаю, о чем речь? Прошу вас, позвольте мне уйти!

— Мистер Сэйнт, не вставайте, осталось совсем немного. А вы, мисс Эмералд, соблаговолите отвечать на мои вопросы как можно точнее. Поверьте, невиновному человеку бояться и скрывать нечего. Не прикидывайтесь простушкой. Вы, сколько я могу судить, весьма умная женщина...

— Джекко!..

— ...и советую вам вести себя соответственно. Итак, видели вы или не видели, как мистер Симпсон клал сегодня патроны в ящик письменного стола? Говорили вы или не говорили, что опасаетесь, как бы про них не забыли?

— Нет, нет и нет! Все это ложь.

— Стояли ли вы затем, опершись на письменный стол руками, в ожидании начала третьего действия?

— Ничего подобного! Джордж Симпсон лжет. В тот момент я разговаривала с Артуром. Не верьте ему, все это выдумки.

— О чем же вы говорили с мистером Сюрбонадье? Вероятно, о чем-то весьма увлекательном, раз ничего вокруг не видели?

— Не помню.

— Так-таки не помните?

— Не помню, не помню!

— Спасибо. Фокс, пригласите сюда мисс Сузан Макс.

— Значит, мы свободны? — Найджел вздрогнул от громоподобного возгласа Сэйнта, позабыв о том, что хозяин «Единорога» все еще находится на сцене.

— Еще минутку. Что вы так торопитесь? Ведь время раннее... А вот и вы, мисс Макс! — воскликнул старший инспектор с искренней сердечностью. — Поверьте, мне в высшей степени неприятно причинять вам столько неудобств!

Сделав несколько шагов по сцене, мисс Макс оказалась в поле зрения сидевшего в засаде Найджела.

— Ничего, ничего, — беззлобно отозвалась старушка. — Ведь это ваша работа, не так ли?

— Ах, мисс Макс, если бы все проявляли к нам подобную терпимость, полицейским было бы легче жить на свете.

— Я к вашим услугам! — оживилась Сузан Макс.

— Тогда ответьте мне: что происходило на сцене перед началом третьего действия?

— Сузан, — вмешалась Джанет Эмералд, — подтвердите, что...

— Ни слова! — Аллейн заставил Джанет замолчать. — Я весь внимание, мисс Макс.

— Дайте-ка припомнить. Я сидела в кресле с правой стороны сцены, вязала шарф и бранила Джорджа Симпсона за плохо уложенную дорожку. «Джордж, — говорю я, — вы хотите, чтобы я сломала себе шею?» Ну, он все исправил. Зрители в партере, особенно в первых рядах, подмечают мельчайшие детали, а из-за этой чертовой дорожки я с трудом открыла дверь в предыдущей картине.

— Лично я в восторге от вашей игры, мисс Макс.

— Да, мой милый, мне удалось создать характер.

— Вы наделены острейшей наблюдательностью, я очень на вас рассчитываю. Итак, мисс Макс, мистер Симпсон поправил дорожку, а что было потом?

— Позвольте, позвольте, — старушка задумалась. — Ах, да! Джанет была чем-то расстроена, она беседовала с беднягой Артуром, а тот находился в легком... Ну это бывает от вина, если выпить сверх меры. Жаль беднягу. Так вот, стало быть, они о чем-то шептались, вдруг он ей говорит... нет, вру... не он ей, а она ему: «Вы в своем уме?», а он ей в ответ: «Конечно же, я рехнулся». И еще добавил довольно грубо: «Кто бы говорил о протекции! Вы сами, Джанет, в труппе благодаря своему покровителю». И снова оба перешли на шепот. Я не прислушивалась, попросила Джорджа Симпсона примерить мой шарф. Потом Симпсон отправился на свой пост у суфлерской будки — нет, погодите, я кое-что пропустила. Прежде чем уйти со сцены, Джордж положил патроны в ящик письменного стола. И Джанет тогда еще сказала, что каждый раз нервничает, как бы про них не забыли. Верно, дорогая, вы именно так и сказали? И еще пошли вслед за Джорджем Симпсоном к суфлерской и перекинулись с ним парочкой фраз. Вот теперь все! — с оттенком веселого торжества завершила свой рассказ Сузан.

— Браво! — воскликнул Аллейн. — Высший балл! Вам впору переходить в Скотланд-Ярд.

— Как знать, как знать! Если у вас все, полагаю, я свободна?

— Мне будет очень вас недоставать!

Найджел ждал взрыва: сейчас мисс Эмералд начнет все опровергать, объяснять, отрицать, закатит еще одну истерику, — но ничего такого не случилось, напротив, на сцене установилась мертвая тишина К сожалению, ему из укрытия не было видно ни Джанет, ни Джекоба Сэйнта.

— Ужасные события, — вздохнула Сузан Макс. — Никому не пожелала бы такой смерти. В его душе в последние минуты царила сумятица. Он, знаете ли, был зол, очень зол.

— А что за причина?

— Много разных причин. Его обидели при распределении ролей. И в других делах ему как будто изменила фортуна. Ведь он убит, не так ли, это же убийство?

— Похоже на то.

— И Феликс — бедняга! Надеюсь, у вас на его счет не возникает подозрений? Его вина лишь в том, что он спустил курок. Что, разве не так?

— А почему не Феликс? — взвилась Джанет Эмералд. — Очень может быть, что именно Гарденер все подстроил. Он стрелял, и револьвер — его! Отчего все уверены, будто он тут совершенно ни при чем? Стефани там, в костюмерной защищает его, как тигрица, все ему сочувствуют, будто он убогий. А меня... со мной обращаются, как с закоренелой преступницей. Возмутительно!

— Еще одно дело осталось, — продолжал Аллейн, пропустив мимо ушей тираду Джанет. — Увы, это совершенно необходимо, иначе я бы не настаивал. Хорошо бы всех, кто находится теперь за сценой, обыскать, прежде чем они уйдут из театра. Я не вправе требовать этого, однако, если вы дадите согласие, всем нам впоследствии будет меньше хлопот. Мисс Макс, вы, конечно, догадываетесь, что мы ищем?

— Боюсь, что нет.

— Бутафорские патроны.

— Вот оно что!

— Их так просто не спрячешь, это не иголка в стоге сена. Мисс Эмералд, будьте любезны, снимите шаль.

— Еще чего! — рассвирепел Джекоб Сэйнт. — Да вы в своем уме?!

— Не надо, Джекоб, помолчи!

До Найджела долетело шуршание, он вытянул шею и увидел, как мисс Джанет подалась вперед. На ней было плотно облегающее платье в блестках.

— Мисс Эмералд, выбирайте, либо я произведу лишь самый поверхностный осмотр, либо придется вас препроводить в участок, где этим займется наша сотрудница.

— Джанет, не разрешай ему. Не смейте к ней прикасаться!

— Ах, Джекко, не говори глупости. — В ее голосе уже не было истерических ноток, одно только презрение и усталость. — Делайте со мной что хотите.

Она подняла стройные руки и закрыла глаза. Тонкие пальцы Аллейна проворно побежали по поверхности платья, при этом он тоже закрыл глаза, от него повеяло жутковатой отстраненностью. Покончив с осмотром, он подобрал с пола шаль мисс Эмералд, ощупал и ее, потряс, потом учтиво подал хозяйке.

Джанет Эмералд, нервно и часто дыша, криво улыбнулась.

— А вы, мисс Макс, готовы подвергнуться подобной процедуре?

— Я потолще буду, — весело отозвалась старушка. — Так что вы особенно не церемоньтесь.

Сняв пальто, она с комическим вызовом предстала перед инспектором в кофточке и юбке.

— Вы чрезвычайно любезны, — посерьезнел Аллейн, — и на редкость благоразумны.

Он обыскал ее, затем Джекоба Сэйнта, который снес все молча, без возражений и комментариев. Аллейн внимательно изучил содержание его бумажника и записной книжки, но как будто ничего интересного для себя не обнаружил.

— Вот и все, — сказал он наконец. — Не смею больше вас задерживать. Как будете добираться до дома, мисс Макс?

— Я живу в Южном Кенсингтоне.

— Вероятно, последний автобус уже ушел. Фокс, сделайте милость, пошлите констебля за такси. Мы заплатим, мисс Макс.

— А вы добрый, — растрогалась старушка.

— Спокойной ночи! Всего наилучшего, мисс Эмералд. До свидания, мистер Сэйнт. Оставьте инспектору Фоксу ваши адреса.

— Вот что, инспектор, — внезапно заговорил Сэйнт. — Я, пожалуй, был излишне резок с вами и раскаиваюсь в этом. Вы выполняете свой долг, это заслуживает только уважения. Рад был бы завтра с вами повидаться.

— В одиннадцать утра жду вас в Скотланд-Ярде и готов выслушать ваши показания, мистер Сэйнт.

— Какие, к черту показания?..

— Вам виднее. Доброй ночи.

Найджел услышал удаляющиеся шаги.

— Вы не уснули, Батгейт? — спросил Аллейн.

— Уснешь тут, как же! — заворчал журналист. — Дайте мне хоть минуту — ноги размять.

— Выходите, выходите, дорогой мой. Что вы думаете о крошке Джанет? А дядюшка Джекоб каков?!

— Упаси Бог от подобных родственников! — Найджел зажмурился — сцена утопала в ярком свете софитов. — И крошка Джанет нагородила столько лжи.

— Да, уж, правдивость — не ее добродетель.

— А к какому выводу вы склоняетесь?

— Пока ничего определенного не могу сказать. Довольно запутанная история.

На сцену вернулся Бейли, специалист по дактилоскопии.

— Я обшарил весь театр, — доложил он устало. — Собрал все отпечатки, но никаких следов бутафорских патронов не обнаружил.

— Как же вам удалось собрать все отпечатки?

— Очень просто, сэр, — ухмыльнулся Бейли. — Подошел к каждому и попросил их дать, воспользовавшись тем, что вас поблизости не было.

— Что же, продолжим, дело не ждет.

— Нам эти бутафорские патроны позарез нужны, — заметил Бейли. — Инспектор Фокс, желая облегчить вам жизнь, обыскивает в костюмерной мужчин.

— Очень любезно с его стороны! Только он их не найдет.

Бейли удивленно на него уставился.

— Не найдет?

— Нет, если только убийца не совсем уж мстительный злодей.

— Это что-то новенькое, — буркнул Найджел. — Бывают, оказывается, и добродушные душегубы.

— Боюсь, вы меня не поняли, — терпеливо сказал Аллейн и затем обратился к Бейли. — Полагаю, патроны найдутся на самом видном месте.

— Ну, сэр, — вздохнул Бейли, — я сдаюсь. Что же это за «видное место»?

— Из вас, Бейли, не получится убийца, вы для этой роли не годитесь. Прежде чем уйти отсюда, давайте-ка заглянем в письменный стол. Его задвинули в кулисы. А ну-ка, помогите мне.

Найджел стоял на середине сцены. Он зашагал к кулисам, и тут сверху раздался хриплый, бесстрастный крик:

— Поберегись!

В тот же миг Аллейн бросился к Найджелу и оттащил его в сторону, но журналист, споткнувшись о кресло, повалился на пол. Что-то тяжелое грохнулось на сцену, взметнув столб пыли.

Найджел поднялся на ноги, дрожа от страха и растерянности. На полу громоздилась груда разбитого стекла. Аллейн, задрав голову кверху, глядел на колосники.

— А ну, спускайтесь! — крикнул он.

— Сию секунду, сэр.

— Вы кто такой, черт подери? — пробасил Бейли.

— Бутафор, сэр, рабочий сцены.

Все потянулись за кулисы и там столкнулись с инспектором Фоксом, который, заслышав грохот, выбежал из костюмерной. Все взгляды устремились на железную лестницу, пристроенную к боковой стене сцены, ее было едва видно в полумраке. Кто-то спускался по ней, мягко ступая по перекладинам, и вскоре на фоне кирпичной кладки возник темный силуэт. Железная лестница легонько вибрировала от его размеренных, неторопливых движений.

ГЛАВА 7

БУТАФОР

Найджел, Аллейн и Бейли молча переминались с ноги на ногу. Журналист еще не пришел в себя, после того как только что чудом избежал верной гибели. Он смотрел как завороженный на резиновые подошвы потрепанных теннисных туфель, пока их хозяин ступал по перекладинам лестницы. Хиксон, спускаясь, смотрел в стену, и, лишь ступив на пол, медленно повернулся и поджидавшим его полицейским.

Бейли бросился к нему, схватил за плечо.

— Вот и вы! Что скажете, приятель?!

— Погодите, Бейли, — смешался Аллейн. — Итак, вы занимаетесь реквизитом?

Хиксон вытянулся перед ним по-военному: пятки вместе, руки по швам.

— Так точно, сэр.

— Давно вы здесь работаете?

— С тех пор, как демобилизовался.

— Вы изготовили бутафорские патроны для этого спектакля?

— Так точно, сэр.

— Где они?

— Я передал их мистеру Симпсону.

— Вы уверены, что вручили ему «пустышки», а не боевые патроны?

— Уверен, сэр. Один я уронил и пуля выскочила из гильзы.

— Где же они теперь?

— Не знаю, сэр.

— А как вас угораздило уронить люстру?

Хиксон оставил этот вопрос без ответа.

— К чему она крепится?

— К шкиву.

— Значит, шнур пропускают в шкив и конец наматывается на балку?

— Так точно, сэр.

— Что же произошло: шнур оборвался, или вы, разматывая, выпустили его из рук?

— Не могу знать, сэр.

— Сержант Бейли, полезайте наверх и разберитесь. А вы, любезнейший, включите задние софиты.

Хиксон расторопно выполнил указание инспектора, и спустя считанные мгновения вся сцена осветилась. Бейли же с недовольным видом стал карабкаться по лестнице на колосники.

— Теперь возвращайтесь сюда, — велел Аллейн бутафору, а сам подошел к письменному столу, край которого торчал из кулис; Найджел, Фокс и Хиксон последовали за старшим инспектором. Аллейн достал из кармана перочинный нож и, вставив лезвие в щель, выдвинул левый верхний ящик.

— Сюрбонадье брал патроны отсюда, — сказал он. — Как видите, сейчас в ящике пусто. Бейли его осмотрит, однако заранее могу сказать: на столе отыщутся только отпечатки пальцев покойного да еще рабочих сцены, передвигавших мебель.

С превеликими предосторожностями, стараясь не касаться поверхностей, вновь орудуя лезвием ножа, Аллейн выдвинул второй ящик.

— А вот и то, что мы ищем! — обрадовался он.

Все склонились над ящиком — в нем лежало шесть бутафорских патронов.

— Надо же, нашли! — изумился Фокс.

Полицейские как по команде уставились на Хиксона. Он стоял по стойке «смирно», вперив взгляд в пространство. Аллейн обратился к нему, не повышая голоса:

— Взгляните-ка в ящик, только ничего не трогайте. Это те самые «пустышки», что вы изготовили?

Бутафор, будто переломившись пополам, выгнул длинную шею.

— Так точно, сэр, это они.

— И тот, что с разболтанной гильзой, здесь. На дне ящика песчинки, высыпавшиеся из него. Почему вы не хотели, чтобы я их нашел?

Бутафор как воды в рот набрал.

— Вы мне надоели, — вздохнул Аллейн. — Что за странное, я бы сказал, дурацкое поведение! Вы знали, что «пустышки» в этом ящике, и, стоя на колосниках, слышали, что я собираюсь осмотреть письменный стол. Желая мне помешать, вы, не раздумывая, роняете на сцену полтонны стекла. Спасибо хоть предупредили, крикнув «Поберегись!», а то было бы еще два убийства. Вы, очевидно, рассчитывали под шумок опуститься с колосников и перепрятать эти самые «пустышки». Весьма недальновидное, чтобы не сказать глупое, намерение. Напрашивается один лишь вывод: вы сами переложили «патроны» в нижний ящик, а когда произошло убийство, решили замести следы.

— Так точно, сэр! — к общему удивлению выпалил бутафор. — Только я никого не убивал.

— Вы, мягко выражаясь, осел. И, пожалуй, мне следует вас арестовать.

— Господи, я его не убивал, сэр!

— Счастлив это слышать, но в таком случае зачем вам понадобилось выгораживать убийцу? Не хотите отвечать — не надо, дело ваше. Мне надоело говорить за нас обоих. У нас в Скотланд-Ярде вы станете общительнее.

Хиксон затрясся мелкой дрожью, его зрачки расширились, Найджел, не будучи знаком с симптомами контузии, наблюдал за ним с сочувствием, но и с любопытством. Аллейн тоже не сводил с бутафора глаз.

— Ну, любезнейший?

— Я ничего такого не сделал, — раздался в ответ свистящий шепот. — Не сажайте меня. Я стоял в кулисах слева и в темноте разглядел кого-то: то ли мужчина, то ли женщина...

— Советую припомнить поточнее — это в ваших же интересах.

— Мне не хочется, чтобы кто-нибудь отправился на каторгу из-за этой свиньи Сюрбонадье. По-моему, ничего, другого он не заслуживал, поделом ему!

— Значит, вы недолюбливали Сюрбонадье?

Бутафор нашел довольно выразительные, но совершенно непечатные слова, давая характеристику покойному Артуру.

— В чем причина? Он вас обидел? — спросил Аллейн,

Хиксон заколебался, открыл уже было рот, но передумал и вдруг разрыдался, приведя этим чувствительного Найджела в полнейшее смятение.

— Фокс и вы, Батгейт, — распорядился Аллейн, — потолкуйте где-нибудь с каждым из технического персонала в отдельности. Они прольют свет на интересующий нас вопрос. Потом отпустите их по домам. Я присоединюсь к вам, когда покончу с этим типом.

Найджел с радостным облегчением последовал за инспектором Фоксом в коридор. Фокс остановил свой выбор на комнате Феликса Гарденера, повернув ключ в замке. Найджелу показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как все они сидели тут до начала спектакля и слушали едкие отзывы Феликса об актерской братии.

— Ну, что сэр? — заговорил инспектор Фокс. — Похоже, убийство — дело рук бутафора.

— Вы так считаете?

— Все приметы налицо. Типичный маньяк.

— Однако у него алиби: заведующий сценой находился все время рядом с Хиксоном.

— Так-то оно так, но ему достаточно было вручить Симпсону боевые патроны вместо фальшивых — и дело сделано.

— А как с разболтанной гильзой и крупинками песка? Все очень достоверно.

— Он мог подложить «пустышки» во второй ящик заранее, задолго до затемнения. Согласитесь, сэр, все это более чем подозрительно: едва старший инспектор сказал, что надо осмотреть письменный стол, как сверху на нас летит тяжеленная люстра. Прав мистер Аллейн, бутафор надеялся воспользоваться суматохой, чтобы перепрятать «пустышки».

— И все же этот трюк довольно примитивен, — возразил Найджел. — А убийца, судя по всему, весьма умен. И к чему было сначала класть «пустышки» в стол, а затем прибегать к таким ухищрениям, чтобы их оттуда забрать?

— Вам бы, сэр, в Скотланд-Ярде работать, — добродушно заметил инспектор. — Тем не менее я склоняюсь к тому, что Хиксон — тот, кого мы ищем. Не сомневаюсь, шеф добьется от него правды. А я схожу пока что за персоналом.

Показания технических сотрудников театра оказались на редкость бессодержательными. Все они находились во время затемнения в реквизиторской, собираясь перекинуться в покер. По словам их старшего, мистера Берта Уллингза, они и знать не знали о злодействе. Отвечая на вопросы о бутафоре, Уллингз сказал так: «Странный малый, с придурью».

— Он женат? — спросил Фокс.

— Нет, Хиксон не был женат, но ухаживал за Трикси Бидл, костюмершей мисс Воэн, дочерью старика Билла Бидла, костюмера мистера Гарденера.

— А кто прислуживал в театре мистеру Сюрбонадье?

Оказалось, тот же Билл Бидл. Тут один из рабочих неожиданно сделал весьма драматическое заявление:

— Он его терпеть не мог!

— Кто кого?

— Старик Бидл мистера Сюрбонадье. За что? Сюрбонадье приставал к его дочери Трикси.

— О-хо-хо! — вздохнул мистер Уиллингз.

Фокс навострил уши.

— А бутафор? Ведь он, должно быть, тоже ревновал ее к Артуру?

— Хиксон его люто ненавидел.

— Понятно, понятно, — кивнул Фокс.

В последовавшей за этим паузе мистер Уиллингз уставился на свои башмаки, переминаясь с ноги на ногу в явной нерешительности. Фокс объявил всем, что они могут отправляться по домам, записав предварительно их адреса. Оставшись наедине с Найджелом, Фокс не стал скрывать радостного волнения.

— Ну вот вам, пожалуйста'! Покойный не давал проходу подружке бутафора, а Хиксон не из тех, кто сдается без боя. Надо немедля сообщить новые факты старшему инспектору.

Они вернулись за кулисы, но не застали там ни Аллейна, ни бутафора.

— Любопытно, куда они подевались? — терялся в догадках Фокс.

— Да вот он я, — раздался голос Аллейна. — Тут мы, тут.

Найджел и Фокс, слегка вздрогнув от неожиданности, обогнули левую кулису и увидели, что Аллейн и Бейли ползают на коленях возле суфлерской будки, изучая половицы при помощи лупы. Рядом с ним был саквояж с инструментом, доставленный из Скотланд-Ярда. Заглянув в него, Найджел увидал самые невероятные предметы, разложенные в строгом порядке: увеличительные стекла, клейкая лента, ножницы, мыло, полотенце, электрический фонарик, резиновые перчатки, сургуч и даже пару наручников.

Актеры потянулись гуськом к служебному выходу.

— Фокс, — спросил Аллейн, — надеюсь, всех обыскали?

— Мужчин, — самым тщательным образом, а дам — на глазок, они так легко одеты.

— Фокс, мы забываем о служебном долге. Если остались сомнения, то следует отвезти дам в участок — там обыщут до нитки. Ежели сомнений нет, посадите всех на такси и оплатите проезд.

— Слушаюсь, сэр!

— Где мистер Гарденер?

— Ждет вас в артистической уборной.

— Спасибо. Пойдете со мной, Батгейт, или вам пора баиньки?

— С вами! — решительно заявил Найджел.

Феликс Гарденер встретил их на пороге в непринужденной позе, засунув руки в карманы, усмехаясь.

— Я арестован? — спросил он нервно.

— Да нет, если только вы не преподнесете нам сюрприз и не признаетесь, что вы и есть злонамеренный убийца.

— Какие вам нужны признания! И так все ясно: ведь это я его застрелил. Не важно, кому принадлежит этот гнусный план, — его невольным исполнителем стал я, и это вечно будет отягощать мою совесть.

— Если вы невиновны, мистер Гарденер, вам не в чем себя укорять. Ваша вина не больше, скажем, вины мистера Симпсона, который положил патроны в ящик письменного стола. — Найджел глянул на инспектора с изумлением. — Ведь и сам Сюрбонадье причастен к убийству — он зарядил револьвер, из которого был убит.

— Я повторяю это себе снова и снова, но мне от этого не легче. Если бы ты видел, Найджел, его взгляд... Он будто понял, что с ним стряслось, и посчитал, что это моих рук дело. А сам я не сразу сообразил, какое несчастье приключилось. Когда револьвер в моей руке выстрелил, я так растерялся, что продолжал твердить заученные реплики, будто ничего не произошло. Знаете, это револьвер Билла. Он мне говорил, что ни разу не выстрелил из него на фронте. Может, это к лучшему, что брата нет в живых — он не узнает о моем позоре. А Артур упал замертво точно так же, как на всех предыдущих спектаклях. Сыграл замечательно, вы со мной согласны? К тому же известно, что я недолюбливал покойного, да я и сам в этом уже сегодня признавался.

— Мистер Гарденер, незачем мучить себя беспочвенными угрызениями, — негромко сказал Аллейн. — Пожалуй, самая верная из прописных истин гласит: «Время — лучший лекарь». Я, как полицейский, перефразировал бы ее следующим образом: «Время — лучший сыщик и следователь». Впрочем, это верно далеко не во всех случаях. Но позвольте мне, в силу моих служебных обязанностей, задать вам несколько вопросов.

— Хотите выяснить, сделал ли я это преднамеренно, с умыслом?

— Напротив, хочу удостовериться в обратном. Где вы находились к началу первой картины третьего действия?

— Вы имеете в виду ту сцену, когда Артур заряжает револьвер?

— Да-да, именно ее. Так где вы были?

— Я... я был в моей уборной.

— А когда именно оттуда вышли?

Гарденер закрыл лицо ладонями, потом беспомощно посмотрел на Аллейна.

— Не помню. Вероятно, вскоре после того, как меня позвали на сцену. Мне необходимо сосредоточиться — мысли разбегаются. Да, меня позвали на сцену и я вышел в коридор.

— Когда эго было?

— В самом начале третьего действия.

— До или после затемнения?

— Не помню, ничего не помню — это несчастье совсем отшибло мне память.

— Ничего, любая мелочь поможет вам ее вернуть. Ну, например, когда вы вышли в кулисы, свет еще не зажегся?

— Кто-то отдавил мне ногу!.. — внезапно воскликнул Гарденер.

— В темноте?

— Да. Как будто мужчина.

— И где это случилось?

— В кулисах — точное место я бы указать не смог, было так темно, что я буквально передвигался на ощупь.

— И все-таки, предположите, кто это был?

Гарденер настороженно глянул на журналиста.

— Ради всего святого, Феликс, говори правду, — посоветовал другу Найджел.

— Но я не могу бросить на кого-то тень!

Гарденер надолго умолк.

— Нет, — наконец произнес он. — Мое предположение слишком бездоказательно, оно практически ни на чем не основано, от него вам будет мало пользы, оно лишь способно увлечь вас по ложному следу. Нет, довольно, я и без того причинил сегодня немало зла!

Феликс удрученно посмотрел на Аллейна, тот лишь улыбнулся в ответ.

— Меня не так просто увлечь по ложному следу, — сказал он, — Обещаю вам, ваше предположение не окажет на меня чрезмерно большого влияния.

— Нет, — упрямо твердил Гарденер. — Я и сам в себе не уверен. Чем больше об этом думаю, тем сильнее сомневаюсь.

— Ваше предположение подсказано обонянием?

— Господи! — изумился Гарденер. — Как вы догадались?

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Аллейн.

Гарденер и Найджел ошарашенно уставились на инспектора, йотом Феликс разразился истерическим хохотом:

— Ну и сыщик! Какая проницательность! Восхитительно!

— Спокойно! — сурово одернул его Аллейн. — На сегодня хватит сцен, мистер Гарденер, они мне уже осточертели!

— Извините!

— Так-то лучше. Перейдем к револьверу. Если я правильно понял, он принадлежал вашему брату? Давно он хранится у вас?

— После его гибели.

— У вас были боевые патроны?

— Я отдал их Хиксону, и он превратил их в «пустышки».

— Себе ни одного не оставили?

— Нет, я все принес в театр.

— Что вы делали после того, как столкнулись с кем-то в кулисах?

— Чертыхнулся, потер ушибленное место. Нога еще побаливала, когда зажегся свет.

— Вы подходили к письменному столу? Он стоял на краю сцены, почти у самых кулис.

— Не помню, хотя и не исключено. Вы спрашиваете о столе, в который клали патроны? Да, должно быть, я был где-то рядом.

— Теперь по поводу той сцены, свидетелем которой все мы невольно стали в артистической уборной мисс Воэн. Почему Сюрбонадье так распоясался?

— Он был пьян.

— И никаких иных причин?

— Он меня не любит — я вам уже говорил.

— Верно, говорили, — подтвердил Аллейн. — Но, сдается мне, дело не в одной лишь профессиональной ревности.

— Вы ведь сами все видели и слышали.

— Причина в мисс Воэн?

— Не надо втягивать Стефани.

— Но она и без того уже втянута, у нее свое место в этой головоломке. Простите, приходится быть неделикатным — я все-таки расследую убийство. Итак, вы с мисс Воэн помолвлены, а Сюрбонадье был ею отвергнут, верно?

— О нашей помолвке пока что формально не объявлено, стало быть, мы не помолвлены. Несомненно, убив сегодня соперника, я в значительной степени подорвал собственные шансы на успех...

— Скажите, мистер Гарденер, у вас тут не найдется пары перчаток?

Кровь отхлынула от лица Феликса.

— Да, — ответил он, — у меня есть перчатки.

— Где они лежат?

— Не знаю. Должно быть, в пальто, в карманах. Я не надеваю их в этом спектакле.

Аллейн пощупал карманы пальто, висевшего за портьерой, извлек из них белые лайковые перчатки и подверг тщательному осмотру: поднес к лампе, понюхал, перебрал каждый палец, после чего передал их Гарденеру.

— Вполне безупречная пара перчаток. Спасибо, мистер Гарденер, ценю вашу искренность. Теперь, если не возражаете, я произведу личный досмотр.

Найджел наблюдал за происходящим с живейшим интересом, хотя и не знал, что надеется отыскать Аллейн. Так или иначе он ничего не нашел.

— Вот и все, мистер Гарденер. Я вас дольше не задерживаю.

— Если позволите, я подожду Стефани. Она пропустила меня вперед, рассудив, что мне следует поговорить с вами до нее.

— Конечно. Будьте добры, пройдите на сцену.

— Пойти с тобой, Феликс? — робко предложил Найджел.

— Нет, старина, спасибо. Мне необходимо побыть одному.

И Феликс вышел.

— Ну и что? — спросил Найджел с любопытством.

— Увы, Батгейт, мы не очень-то продвинулись. Как у нас со стенограммой?

— Я... я не могу объединяться с вами против старинного друга.

— Но ведь и я не машина! — взмолился Аллейн, потом, повысив голос, спросил:

— Все в порядке, Фокс?

— Да-да, все о’кей, — отозвался тот, появляясь на пороге.

— Фокс записывал наш разговор по моей просьбе, — пояснил Аллейн, — потому что сам я на свою дрянную память положиться не могу.

— О Господи!

— Что, домой захотелось? — спросил Аллейн.

— Избавиться от меня хотите?

— Да нет, оставайтесь. Фокс, вы поговорили с костюмерами — мистером Бидлом и его дочерью?

— Да. Девица разрыдалась: говорит, никому ничего дурного не сделала, а мистер Сюрбонадье постоянно к ней приставал, хотя всем известно, что она дружит с бутафором. Старый Бидл повторил то же самое, слово в слово. Он предупреждал дочь, чтобы она держалась подальше от Сюрбонадье. Отец и дочь во время затемнения находились в костюмерной. Кроме них там никого не было. Юная Бидл, надо сказать, загляденье, — Фокс лукаво подмигнул. — Покойник, видать, изрядный был греховодник. Вам стоит самому, сэр, взглянуть на эту мисс Бидл. Старик, кажется, человек приличный и от дочери без ума.

— Обязательно познакомлюсь с обоими, но сначала мисс Воэн. Мне давно пора ее отпустить.

— Она, напротив, не торопится, — сказал Фокс. — Я принес ей одежду, она теперь переодевается, до сих пор еще не готова.

По тону инспектора Фокса легко было понять, что он выделяет мисс Воэн из общей массы. Аллейн взглянул на подчиненного и усмехнулся.

— Что тут смешного, сэр? — с подозрительностью спросил Фокс.

— Ах, Фокс, у вас нет повода обижаться. А как продвигается остальная работа?

— Мистер Мелвилл помог Бейли реконструировать эпизод, когда Сюрбонадье заряжал револьвер. Перчаток не обнаружено.

— Пока мисс Воэн переодевается, схожу посмотрю.

Они вернулись на сцену. Феликс Гарденер вышагивал взад-вперед по коридору, ведущему к служебному выходу, и не обратил на их появление никакого внимания. Найджел подошел к нему и попробовал заговорить, но тот ответил невпопад и посмотрел на журналиста так, будто видит его впервые в жизни.

— Все уладится, Феликс! — подбодрил его Найджел, но прозвучало это не слишком убедительно.

— Что именно?

Аллейн найдет настоящего убийцу. В наше время не судят невиновных людей.

— Неужто ты думаешь, что я этим удручен? — воскликнул Гарденер и гордо прошел мимо.

Аллейн углубился в разглядывание реконструированной специально для следственного эксперимента роковой сцены. Письменный стол был вытащен из кулис и водружен на место. Справа поставили кресло мисс Макс, придвинули скамейку к окну — к тому, возле которого произошел последний разговор Джанет Эмералд с Артуром Сюрбонадье.

— А все стулья мы со сцены убрали, — доложил Бейли, снявший пиджак и работавший в одной рубашке. Ему помогали два констебля, посматривающие на театральный реквизит с трепетным уважением. Мелвилл уже ушел.

— Чего-то здесь недостает, — сказал Аллейн.

— Мистер Мелвилл уверил меня, что это все, сэр.

— Нет, было еще какое-то красное пятно.

— Знаю! — внезапно воскликнул Найджел. — Сумка, в которой мисс Макс носит свое вязанье! Она висела на подлокотнике кресла.

— Молодчина! — похвалил Аллейн. — Давайте ее поищем.

Они обшарили всю сцену, каждый закоулок. Один из констеблей отправился на склад реквизита.

— Черт побери, где она? — бормотал Аллейн. — Все третье действие она висела на кресле, потом старушка сунула в нее клубок и спицы, но так и оставила висеть, с собой не забрала, забыла, наверное.

— Далась вам эта сумка!

— С ней было бы уютнее.

Найджел промолчал.

— Не она ли это, сэр? — вернулся из реквизитной констебль, в руке у него была вместительная сумка красного цвета. Аллейн, подскочив к полисмену, отобрал у него добычу.

— Она самая!

Он извлек из нее готовую часть вязаного шарфа, затем запустил руку поглубже, на его лице возникло лишь ему одному присущее выражение бесстрастной отрешенности, и те, кто хорошо его знал, тотчас насторожились.

— Никто из присутствующих джентльменов не терял некой детали туалета? — спросил Аллейн. Он подмигнул Найджелу, обвел всех интригующим взглядом, резким жестом вытащил из сумки руку и высоко поднял ее над головой: все увидели пару серых замшевых перчаток.

— Эврика! — воскликнул старший инспектор Аллейн.

ГЛАВА 9

ПЛЕЧО СТЕФАНИ ВОЭН

— Да... а! — изумился Найджел. — Ну и шустрая старушка наша мисс Макс.

Аллейн хохотнул, что бывало с ним крайне редко.

— Ну-ну, ее я ни в чем не подозреваю. Ей их подбросили.

— Кто и когда?

— Вероятно, во время затемнения. Приходится воздать преступнику должное — продумано все до мелочей. Скажу еще вот что: он превосходно разыгрывает свою роль, незаурядный актер!

— Да, — задумчиво кивнул Найджел, — актер, каких мало.

— Нет ли каких-нибудь следов на большом пальце правой перчатки? — неожиданно спросил Фокс.

— Мистер Фокс, вы сегодня в ударе! — сказал Аллейн. — А нюхнуть не желаете?

— Пахнет сигарами и редкими духами, — констатировал Фокс.

— Это духи Джекоба Сэйнта.

— А ведь точно, это его духи, сэр!

— Очень хороший и весьма редкий запах. Но не опрометчиво ли со стороны мистера Сэйнта терять перчатки? Прямо-таки поразительная беспечность!

— Когда же он мог их посеять? Недавно, когда сюда приходил, он был без перчаток, — уверенно объявил Фокс. — Я это точно помню, он еще отстранил меня, когда я пытался преградить ему дорогу, и перстнем задел мне руку.

— Огромный, между прочим, перстень, с печаткой, — пробормотал Аллейн. — Такой уж вопьется, так вопьется. Вот, взгляните.

Он поднял для всеобщего обозрения «мизинец» левой перчатки — на нем был отчетливый след от кольца.

— До начала спектакля Сэйнт был за кулисами, а потом сидел в ложе.

— Может, он снова побывал здесь, позднее? — предположил Найджел.

— Это как раз и предстоит выяснить. Фокс, где тот пожилой джентльмен?

— Вы о ком?

— Да о вахтере.

— Наверное, давным-давно дома.

— Надо его отыскать. А пока что займемся мисс Воэн. Я хотел бы, Фокс, поговорить с ней с глазу на глаз. Других дед у нас, пожалуй, не остается. Вы хорошенько осмотрели большой палец перчатки?

— Да, — ответил Фокс. — На нем светлое пятнышко.

— Совершенно верно. Отправьте на экспертизу — не то ли это белое вещество, что и на патронах?

— К каким выводам вы склоняетесь?

— Косметика, Фокс, косметика. Пока я буду говорить с мисс Воэн, поищите в артистических уборных, может, содержимое какого-то флакона совпадет по составу и цвету с этим пятном. Все похожие косметические средства берите на заметку. А теперь передайте мисс Воэн мою нижайшую просьбу пожаловать сюда.

Фокс и Бейли вышли. Некоторое время спустя появился констебль, дежуривший у входа в костюмерную, и подал знак Аллейну.

— Окажите мне последнюю услугу, Найджел, запишите разговор с мисс Воэн.

— Все мои веские возражения уступают под напором любопытства. Я возвращаюсь в свою засаду.

— Спасибо. Она уже идет.

Найджел скользнул в дверь в заднике. Передвинув немного пуф, он оставил створки полураскрытыми и мог лучше видеть происходящее на сцене. Стефани Воэн переоделась, на ней была темная меховая горжетка, грим снят, обнажилась бледность утомленного лица. Теперь в ее поведении не чувствовалось никакого наигрыша. Она была исполнена серьезности и достоинства, держалась несколько отчужденно. «Ну и ну, — подумал Найджел, — совсем другая женщина, будто подменили».

— Вы за мной посылали? — спросила она негромко.

— Надеюсь, это не показалось вам слишком неучтивым?

— Нет, ведь вы здесь распоряжаетесь, все должны вам подчиняться.

— Ради Бога, садитесь!

Она опустилась в кресло; наступила пауза.

— О чем вы собираетесь меня спрашивать?

— Несколько вопросов, если позволите. Во-первых, где вы были во время затемнения в начале третьего действия?

— В своей уборной, переодевалась. Потом зашла к Феликсу.

— С вами был кто-нибудь? Я имею в виду — в вашей комнате?

— Моя костюмерша.

— Она провела там все то время, пока на сцене было темно?

— Не имею ни малейшего представления. Из моей уборной не видно, когда гаснут и загораются огни на сцене.

— А диалоги слышны?

— Я не прислушивалась.

— Мистер Гарденер оставался в своей уборной, когда вы ее покинули?

— Нет, он вышел первый. Феликс в третьем действии выходит на сцену раньше меня.

— А когда ваш выход?

— В начале второй картины третьего действия.

— Что было после того, как мы с Батгейтом ушли из вашей уборной?

Вопрос этот застал актрису врасплох. Найджел услышал тяжелый вздох Стефани. Однако когда она заговорила, то ничем не выдала волнения.

— После вашего ухода произошла неприятная сцена...

— Она назревала. Нельзя ли поподробней?

Стефани откинулась в кресле, горжетка соскользнула с ее плеч. Она зажмурилась будто от боли, снова выпрямилась, поправила горжетку.

— У вас на плече синяк?

— Артур меня ударил.

— Позвольте взглянуть.

Она снова приспустила горжетку и, сдвинув вырез платья, обнажила плечо. Найджел увидел кровоподтек. Аллейн склонился над актрисой, не решаясь коснуться ушибленного места.

— А как же поступил Гарденер?

— Его при этом не было. Едва вы ушли, я попросила Феликса оставить нас с Артуром наедине. Он упирался, но в конце концов ему пришлось уступить.

— И что же дальше?

— Тут-то и началось! Мы с Артуром бурно объяснились, хоть и шепотом. Я привыкла к таким перепалкам, они происходили между нами все чаще. Он был вне себя от ревности, грозил страшными карами, потом изменил тактику, пытался меня разжалобить, даже заплакал. Таким я его еще не видела.

— К чему сводились его угрозы?

— Говорил, что изваляет мое имя в грязи, — негромко ответила мисс Воэн. — Сделает все для того, чтобы Феликс на мне не женился. У Артура был вид убийцы. Уверена, все, что случилось, сотворил он сам.

— Вы думаете? Достало бы у него мужества? На это, знаете ли, не просто решиться.

— Он мог пойти на это из мести, зная, что обвинят Феликса.

— Где он стоял, когда ударил вас?

— Что-то не пойму, о чем вы. Я сидела в кресле, он стоял передо мной, примерно на таком же расстоянии, что и вы сейчас.

— Выходит, он нанес удар левой рукой?

— Уже не помню теперь. Попробуйте повторить его движение, только несильно, возможно, я вспомню.

Аллейн взмахнул правой рукой, и его кулак опустился на плечо Стефани.

— Нет, из такого положения он угодил бы вам в лицо. Выходит, бил он левой рукой и довольно-таки неуклюже.

— Он ведь был пьян.

— Все твердят, что он был пьян!.. А не стоял ли он у вас за спиной? Вот так.

Аллейн зашел за кресло и опустил правую руку на ее плечо. И тут Найджел словно увидел заново сцену в артистической уборной, когда Гарденер поднялся и, посмеиваясь удачной шутке Аллейна, точно так же тронул Стефани за плечо.

— Теперь моя рука опустилась как раз на ушибленное место, — сказал Аллейн. — Я не причиняю вам боли?

— Нет.

— Позвольте, я накину на вас горжетку — здесь прохладно.

— Спасибо.

— Может, все было именно так — он ударил вас сзади?

— Возможно. Он метался по комнате. Но, поверьте, я действительно не помню.

— Должно быть, вы не на шутку перепугались?

— Нет, он не внушал мне страха. Я была рада, что Феликс ушел и не видит Сюрбонадье в таком состоянии. Когда же Артур наконец меня оставил, я сама пошла к Феликсу.

— Его уборная за стеной?

— Да. Я не рассказала ему, что Артур пустил в ход кулаки. У Феликса в комнате был костюмер, но едва я вошла, Бидл ушел. Оставшись с Феликсом наедине, я сказала, что инцидент исчерпан.

— Что он ответил?

— Что Артур — пьяная свинья, однако ему его отчасти жаль. Феликс порывался сам объясниться с Сюрбонадье, потребовать, чтобы тот оставил меня в покое.

— Видимо, вы Феликсу далеко не безразличны?

— Да, наверно. Нам обоим не хотелось бы повторения подобных безобразных сцен. Мы успели сказать друг другу всего несколько фраз, и Феликс ушел на сцену. Помнится, еще продолжалось затемнение. Угостите меня сигаретой, мистер Аллейн.

— Извините, не пришло в голову вам предложить.

Он протянул раскрытый портсигар, при этом ее пальцы ненароком коснулись его ладони, оба пристально посмотрели друг на друга, потом Стефани снова откинулась в кресле. Оба молча курили: Аллейн спокойно, мисс Воэн — слегка взволнованно.

— Скажите, ради Бога, — заговорила она озабоченным тоном. — Вы кого-нибудь подозреваете?

— Право, на такие вопросы я не могу и не должен отвечать.

— Но почему?

— Подозрение может пасть на каждого, все лгут, играют, притворяются, кривят душой, чего-то не договаривают.

— И я в том числе? Тоже, по-вашему, лгу и притворяюсь?

— Не знаю, — мрачно ответил Аллейн. — Все может быть.

— За что вы меня так невзлюбили, мистер Аллейн?!

— Да ничего подобного! — воскликнул Аллейн и, помолчав, добавил. — Вы не любительница решать головоломки?

— В детстве этим увлекалась.

— Знакомо вам чувство досады, когда одна из деталей никак не становится на место?

— Знакомо.

— Полицейскому позволительно питать подобную досаду — и не более того.

— Выходит, в вашей головоломке я именно такая деталь?

— Напротив, для вас я как будто сразу нашел верное место.

— У вас есть ко мне еще вопросы? Спасибо, я не хочу больше курить!

— Единственная просьба: позвольте вашу руку.

Она протянула Аллейну обе руки. Найджел был поражен, увидев, как инспектор, нежно взяв ее ладони в свои, поднес их к лицу и закрыл глаза. Она не пыталась отстраниться, ее щеки порозовели, и руки, как казалось журналисту, слегка подрагивали.

— «Шанель номер пять», — сказал он. — Большущее спасибо, мисс Воэн.

Она проворно спрятала руки в горжетку.

— Я-то решила, вы собираетесь их поцеловать, — сказала она шутливо.

— Помилуйте, я свое место знаю. Мистер Гарденер вас ждет. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи. Запишете мой адрес?

— Охотно!

— Десятая квартира, Нанз Хауз на Шеппердс Маркет. Что же не записываете.

— В этом нет нужды, полагаюсь на свою память.

Скользнув по лицу инспектора взглядом, она вышла в коридор, и Найджел услышал ее голос:

— Феликс, вы где?

Вскоре ее шаги затихли.

— Батгейт, вы успели записать ее адрес? — озабоченно спросил Аллейн.

— Вы просто дьявол во плоти!

— Да почему же?

— Не знаю. Сначала мне показалось, что она вызывает у вас резкую неприязнь.

— Так оно и есть.

— А теперь не знаю, что и подумать.

— Она тоже теряется в догадках.

— Вы законченный ловелас, мистер Аллейн!

— Мне очень стыдно, мистер Батгейт.

— Что это вас так заинтересовал ее синяк?

— Неужто не понятно?

— Понятно — вы к ней пошлейшим образом приставали.

— Оставайтесь при своем мнении, — усмехнулся Аллейн. — Мне это безразлично.

— Все это довольно безнравственно! — высокомерно воскликнул Найджел. — Я еду домой.

— Я тоже. Спасибо за очаровательный вечер.

— Это я вас должен благодарить за то, что согласились составить мне компанию. Мне еще предстоит покорпеть за пишущей машинкой, прежде чем отправиться на боковую.

— Что за нужда, отчего вдруг такая срочность?

— Да ведь у меня в руках сенсационный материал.

— Вот что, молодой человек, прежде чем нести свою муру в редакцию, покажите ее утром мне.

— Это уж слишком, мистер Аллейн, вы не имеете права!..

— Еще как имею! Я мог давно прогнать вас отсюда — констебль не впустил в театр целую ораву ваших собратьев.

— Не вставляйте мне палки в колеса — такая удача выпадает репортеру не часто.

— Жду вас утром в моем кабинете, сэр.

— Увы, придется подчиниться произволу.

Аллейн, собрав своих людей, направил их к служебному выходу. Софиты погасли.

— Последнее затемнение! — раздался во мраке веселый возглас старшего инспектора.

В «Единороге» воцарилась тишина, по сцене теперь будто разгуливали призраки, персонажи давно забытых спектаклей. Найджела тяготило какое-то мрачное ощущение — это чувство знакомо тем, кто проникает в оставленный жильцами дом. Где-то на колосниках скрипнул канат, ветерок зашуршал парусиновыми полотнищами.

— Пойдем отсюда, — сказал журналист.

Аллейн включил карманный фонарик, и они побрели по коридору к выходу. Оказавшись в проулке, Найджел с удовольствием вдохнул прохладный воздух. Полицейские говорили что-то ночному сторожу. Поодаль стояли двое молодых людей, в которых Найджел признал коллег-репортеров.

— Минутку! — остановил его возглас Аллейна. — Взгляните-ка вон туда.

— Господи милосердный! — воскликнул Найджел. — Он мертв?

— Нет, просто спит как убитый. Не помните его имени?

— Блэйр, — подсказал сторож.

— Проснитесь, Блэйр! — нагнулся над прикорнувшим вахтером Аллейн. — Занавес опущен, все разошлись по домам.

ГЛАВА 10

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

К девяти часам утра Найджел закончил отчет об убийстве для своей газеты. Он предупредил редактора по телефону, и тот, поворчав, согласился подержать место на первой полосе, пока Аллейн не завизирует материал. В других утренних газетах о трагическом происшествии в «Единороге» сообщали крупно набранные заголовки, но фактической информации в них был минимум. Найджел помчался в Скотланд-Ярд и застал своего друга в довольно покладистом настроении, на что, по правде говоря, не рассчитывал. Найджел в своем репортаже особо подчеркивал, что при всей трагичности обстоятельств Феликс был лишь невольным исполнителем чужой воли. Аллейн не стал этого оспаривать и не подверг статью Найджела даже малейшей цензуре, сохранив целиком описание взаимоотношений Сюрбонадье, Гарденера и мисс Воэн, намек на скорую помолвку, а также личные впечатления о событиях на сцене и за кулисами.

— Я ждал от вас худшего, — признался старший инспектор. — Можете печатать. Вы должны теперь возвращаться в редакцию?

— Не обязательно, — ответил Найджел. — Меня здесь дожидается рассыльный из газеты.

— Прекрасно, побудем вместе. Пожалуй, мы можем себе позволить по кружке «Бозвелла».

— Не рановато ли, инспектор, почивать на лаврах? Я только отлучусь на минутку — отправлю материал в редакцию.

Отослав мальчишку-рассыльного на Флит-стрит, Найджел вернулся в кабинет старшего инспектора. Аллейн разговаривал с кем-то по телефону.

— Хорошо, хорошо! — повторял он в трубку, подмигивая Найджелу. — Увидимся через двадцать минут.

И он повесил трубку, недовольно буркнув:

— Крайне неприятный джентльмен.

— Зачем же иметь с такими дело?

— Осведомитель, вернее мечтает им стать.

— Кто он?

— Лакей мистера Сэйнта. Наберитесь терпения — скоро он будет здесь.

— Я готов ждать хоть вечность! — с энтузиазмом воскликнул Найджел. — Как продвигается расследование, инспектор?

— В этом деле сам черт ногу сломит, — пожаловался Аллейн.

— Я тоже все время думаю о случившемся, — признался другу Найджел, — даже оставил любительское досье.

— Боюсь, вы толком не знаете, что такое «досье». Тем не менее дайте взглянуть на плод ваших усилий.

Найджел протянул Аллейну несколько напечатанных на машинке листков.

— Это стенограмма, которую я по вашей просьбе вел.

— Спасибо, дружище. Теперь давайте ваше резюме. Оно может пригодиться — у меня самого нет способностей к таким вещам.

Найджел, боясь подвоха, подозрительно глянул на инспектора, Аллейн был как будто совершенно серьезен. Закурив трубку, он погрузился в чтение того, что журналист озаглавил следующим образом:

«Убийство в «Единороге»

I. Обстоятельства. Сюрбонадье застрелен Гарденером из револьвера, используемого в спектакле в качестве реквизита. Согласно показаниям заведующего сценой и бутафора, фальшивые патроны, один из которых был поврежден, положены в ящик письменного стола непосредственно перед началом той картины, по ходу которой Сюрбонадье заряжает оружие. Найденные в суфлерской песчинки как будто подтверждают эту версию».

— Песчинки обнаружены также и в верхнем ящике письменного стола, — оторвал глаза от бумаги Аллейн.

— Вот как? Еще одно веское подтверждение!

Аллейн продолжал чтение:

«Бутафор утверждает, что один из фальшивых патронов в тот вечер разлетелся на части при падении на пол. Если бутафор не лжет и они с Симпсоном не в сговоре, то «пустышки» действительно лежали в верхнем ящике непосредственно перед началом сцены. Убийца подменил их на боевые патроны во время затемнения, которое длилось четыре минуты. Он действовал в перчатках. Подменив патроны в верхнем ящике на боевые, он переложил «пустышки» в нижний ящик, а затем избавился от перчаток. Пару серых лайковых перчаток нашли в сумке, висевшей на подлокотнике кресла. Сюрбонадье достал патроны из верхнего ящика стола и зарядил револьвер. По ходу следующей сцены, Гарденер вырвал револьвер из рук Сюрбонадье и выстрелил в Артура в упор. Все вложенные в револьвер патроны оказались боевыми.

Благоприятный случай. Каждый из тех, кто находился за кулисами, имел возможность подменить патроны: мисс Макс, мисс Эмералд, сам Сюрбонадье и заведующий сценой. Но во время затемнения это могли без труда проделать и другие: мисс Воэн, Барклей Крэммер, Говард Мелвилл, мисс Димер, костюмеры, рабочие сцены и прочие.

2. Мотивы. Каждого из потенциальных преступников следует рассматривать в этой связи отдельно.

Мисс Эмералд. Она находилась на сцене. У нее произошла размолвка с Сюрбонадье. Симпсон и Сузан Макс видели, как она подходила к письменному столу, даже облокачивалась на него. Мотив неизвестен, однако она ссорилась с покойным.

Мисс Эмералд — близкий друг Джекоба Сэйнта, дяди Сюрбонадье.

Мисс Макс. Была на сцене. В ее сумке оказались перчатки. Не подходила к письменному столу во время затемнения и при зажженных софитах. Мотив — неизвестен.

Заведующий сценой. Был на сцене. Держал в руках фальшивые патроны. Мог незаметно приблизиться к столу во время затемнения. Мотив — неизвестен.

Хиксон. Вручил «пустышки» Симпсону. Имел свободный доступ к письменному столу после затемнения. Подозрительно вел себя после убийства. Уронил на сцену люстру. Прятался на колосниках. Сокрыл тот факт, что «пустышки» лежат в нижнем ящике. Мотив — помолвлен с Трикси Билд. Сюрбонадье домогался ее. Бутафор контужен при артобстреле.

Стефани Воэн. Находилась в своей артистической уборной. Утверждает, что с ней там была и Трикси Билд, ее костюмерша, но не все время. Говорит, что побывала в уборной Гарденера и оставалась там, пока вновь не включили свет. Мотив — Сюрбонадье, страстно ее любивший, угрожал ей. Она, вероятно, опасалась, что он порочит ее в глазах Гарденера, с которым помолвлена.

Феликс Гарденер. Произвел роковой выстрел. Револьвер — его собственный. Признает, что был на сцене во время затемнения. Утверждает, что кто-то наступил ему на ногу. Предоставил бутафору боевые патроны, из которых тот извлек порох. Мотив — угрозы Сюрбонадье в адрес мисс Воэн.

Барклей Креммер, Далей Димер, Говард Мелвилл — смотрите доклад Фокса».

Аллейн снова вскинул глаза.

— Так вы не знаете? Во время затемнения Мелвилл и Крэммер находились вместе в комнате последнего. До этого Мелвилл наведался на сцену. Мисс Димер из соседней комнаты слышала их голоса. Я впишу это в ваше резюме.

И Аллейн стал читать дальше.

«...смотрите доклад Фокса. Мотивов — никаких, помимо того, что Барклей Крэммер испытывал к покойному профессиональную ревность.

Трикси Бидл. Помогала мисс Воэн, однако сказала Фоксу, что все время, пока не горел свет, была с отцом в костюмерной. Могла пройти туда из уборной Стефани. Мотив — вероятно, покойный соблазнил ее, и она боялась, что Артур расскажет об этом Хиксону, с которым она помолвлена.

Бидл. Отец Трикси. Заявил Фоксу, что вместе с дочерью находился в костюмерной, но сначала они встретились в коридоре. Мотив — приставания Сюрбонадье к Трикси.

Старик Блэйр. Вахтер у служебного входа. Причастность к убийству практически исключена.

Джекоб Сэйнт. Владелец театра. Был за кулисами до начала спектакля. Дядя убитого. Они ссорились. Предположительно лайковые перчатки принадлежат ему. Гарденер запомнил необычный запах, исходивший от того, кто наступил ему на ногу. Сэйнт пользуется редкими духами. Мотив — неизвестен, за исключением ссоры по поводу распределения ролей.

Вспомогательный персонал. Все находились в реквизитной.

Некоторые замечания и дополнительные подробности. Восклицание Джанет Эмералд: «Это не ты! Они не посмеют тебя в этом обвинить!» — при появлении Сэйнта. Бутафор вел себя подозрительно. Говорила ли правду мисс Воэн? Возвращался ли Сэйнт за кулисы? На вечеринке после премьеры Барклей Крэммер выказал резкую неприязнь к Сюрбонадье. Там же я заметил, что между дядей и племянником отношения весьма прохладные».

На этом месте составленное Найджелом резюме обрывалось. Аллейн отложил прочитанные листки в сторону.

— Все верно, — одобрительно отозвался он о проделанной журналистом работе. — Немало пищи для размышлений. Будь вы полицейским, каков был бы ваш следующий шаг?

— Понятия не имею.

— А мы с раннего утра копаемся в темном прошлом мистера Джекоба Сэйнта.

— Господи!

— Да, доложу я вам, довольно пестрая карьера. Вы можете нам помочь.

— Каким образом?

— Давно работаете в газете?

— С тех пор, как закончил Кембридж.

— Эге, так вы уже матерая акула Флит-стрита! Шутки в сторону — год проработали?

— Год и три месяца.

— Тогда вы не помните шестилетней давности скандал о подпольной торговле наркотиками и статью в «Морнинг экспресс», из-за которой Джекоб Сэйнт судился и получил пять тысяч фунтов за моральный ущерб.

Найджел присвистнул.

— Что-то смутно припоминаю.

— Громкое было дело. В статье содержались довольно прозрачные намеки на то, что Сэйнт сколотил состояние, занимаясь оптовой торговлей наркотиками. «Дамы и господа» с характерными мешками под глазами и желтыми зрачками бесперебойно снабжаются опиумом и кокаином, — утверждал автор статьи, — некоей фирмой, контролируемой известным магнатом, чей театр в районе Пиккадилли пользуется сенсационным успехом у публики» и так далее и тому подобное. Я уже говорил — Сэйнт подал в суд, положил газету на обе лопатки и вышел из этой передряги с триумфом, хоть и слегка испачканный. Один любопытный факт: автора статьи установить не удалось. Ведущий репортер «Морнинг экспресс» находился в отпуске, однако статья, присланная в редакцию по почте, была подписана его именем. Машинописные странички, а в конце — ловко подделанная подпись. Он отрицал на суде какую-либо причастность к делу и доказал свою невиновность. В общем, «Морнинг экспресс» села в лужу. На конверте был штамп Моссбэрна, деревушки неподалеку от Кембриджа, на это обратил внимание секретарь редакции. Пробовали отыскать подлинного автора, но делалось это спустя рукава все равно газете было не уйти от ответственности. Мистер Сэйнт был страшен в своем праведном гневе, метал громы и молнии.

— И что из этого следует?

— Почтовый штемпель, деревня вблизи Кембриджа.

— Вы думаете о Феликсе?! — вскипел Найджел.

— О Гарденере? А где он был шесть лет назад?

Найджел помолчал, пряча от Аллейна глаза.

— Ладно уж, он тогда только-только поступил в Кембридж: Феликс был на два курса старше меня.

— Ясно.

— Что у вас за мысли?!

— Да ничего, просто стиль статьи отдает студенческими сочинениями, этакий безошибочный привкус.

— Пусть так, но к чему вы клоните?

— Гарденер, возможно, способен пролить на это дело дополнительный свет.

— Других предположений вы не строите?.. — Найджел облегченно вздохнул. — Я уж испугался, что вы решили, будто он и есть автор статьи.

Аллейн с любопытством поглядел на журналиста.

— По странному совпадению в тот самый год Сюрбонадье прогнали из Кембриджа.

— Сюрбонадье? — медленно повторил Найджел.

— Именно. Теперь-то вам ясно?

— Вы хотите сказать, что статью мог написать Сюрбонадье, он и тогда много чего знал о своем дядюшке.

— Не исключено.

— Да, не исключено.

— Загвоздка в том, что с тех пор прошло уже целых шесть лет.

В это время зазвонил телефон, Аллейн снял трубку.

— Кто? Впустите его. — Он повернулся к Найджелу. — Весьма кстати. Это лакей мистера Сэйнта.

— Осведомитель?

— Да. Я такого сорта людей не выношу, мне делается за них стыдно.

— Может, мне уйти?

— Оставайтесь. Берите сигарету и делайте вид, будто вы наш сотрудник... У Гарденера не побывали с утра?

— Нет, но собираюсь. Он долго еще не сможет прийти в себя после вчерашнего.

— И я так думаю. Всякий на его месте...

— Полиция может заподозрить его Бог знает в чем.

— Действительно, невиновного страшило бы пуще всего, что на него падет подозрение.

— Я рад, что вы назвали его невиновным, — с теплотой в голосе заметил Найджел.

— Я слишком много вам разболтал, — спохватился Аллейн. — Входите!

Дверь отворилась, пропустив в кабинет худого и длинного, как жердь, человека с приторно красивым лицом: на щеках чрезмерная бледность, глаза чересчур большие, рот излишне мягких очертаний. Он бесшумно затворил дверь и замер у порога.

— Доброе утро! — буркнул Аллейн.

— Доброе утро, сэр!

— Вы хотели видеть меня в связи с убийством мистер Артура Сюрбонадье?

— Я полагал, сэр, что вам будет небезынтересно со мной повидаться.

— По какой причине?

Лакей недоверчиво глянул на Найджела, но Аллейн оставил без внимания этот его красноречивый взгляд.

— Ну и?.. — поторопил он.

— Могут ли, сэр, представлять для вас интерес сугубо конфиденциальные сведения касательно взаимоотношений мистера Сюрбонадье с моим хозяином?

— Минутку! — остановил его Аллейн. — Вы хотите дать показания, как положено, по всей форме?

— Нет, сэр, не хочу впутываться в историю. Однако был один случай, о котором полиции непременно следует знать.

— Если вы утаиваете сведения, представляющие интерес для следствия, у вас будут крупные неприятности. С другой стороны, если вы ожидаете вознаграждения...

— О сэр, прошу вас!

— ...то зря надеетесь. Впрочем, окажись ваша информация существенной, вас вызовут в суд как свидетеля и за это заплатят.

— Сэр! — человек удрученно покачал головой. — Ну зачем называть все своими именами?!

— Советую вам последовать моему примеру.

Лакей на мгновение задумался, пугливо поглядывая на инспектора.

— Один лишь инцидент, — наконец произнес он.

— Выкладывайте. Батгейт, записывайте, как вчера.

Найджел придвинулся к столу.

— Итак, насколько я понимаю, вы служите лакеем у мистера Джекоба Сэйнта?

— О да, сэр. Точнее — служил.

— Имя?

— Джозеф Минсинг. Двадцать три года. Живу на Ганновер Сквейр, номер 299 А, — отрапортовал мистер Минсинг в налетевшем вдруг на него порыве откровенности.

— Что за инцидент?

— Это случилось незадолго до премьеры «Крысы и Бобра», двадцать пятого мая, я специально записал. Дело было пополудни. Мистер Сюрбонадье пришел с визитом к мистеру Сэйнту. Я проводил его в библиотеку, а сам остался в холле на случай, если зачем-то понадоблюсь хозяину. Вскоре из-за двери до моих ушей долетела перебранка.

Мистер Минсинг многозначительно помолчал, наблюдая за реакцией слушателей.

— Дальше-дальше, — подгонял его бесстрастным тоном Аллейн.

— Сначала мистер Сюрбонадье громко заявил, что знает, почему мистер Сэйнт уплатил мистеру Мортлейку две тысячи фунтов. Мистер Сэйнт сразу вышел из себя. У него и без того зычный голос, а тут он особенно надрывался, но мистера Сюрбонадье это не обескуражило. «Все равно я это сделаю!» — повторил он несколько раз с вызовом. Я так понял, сэр, что он требует у мистера Сэйнта главную роль. Мистер Сэйнт в ответ велел мистеру Сюрбонадье убираться, но постепенно оба поостыли и разговор пошел поспокойнее.

— Однако вам по-прежнему все было слышно?

— Не все. Мистер Сэйнт как будто обещал мистеру Сюрбонадье ведущую роль в следующей постановке, а в этот раз, говорит, менять уже ничего нельзя. Еще поспорили немного, но на этом сошлись. Мистер Сэйнт сказал, что завещал деньги мистеру Сюрбонадье. «Не все, — говорит, — кое-что достанется Джанет, а если ты умрешь раньше, она получит и твою долю». Потом мистер Сэйнт показал мистеру Сюрбонадье завещание.

— Откуда вы знаете?

— Когда мистер Сэйнт и мистер Сюрбонадье покинули библиотеку, я видел этот документ на письменном столе.

— И прочли?

— Только глянул, сэр. Я и без того был с ним, как говорится, знаком. За неделю до того дворецкий и я были свидетелями при его составлении нотариусом. Завещание коротенькое: две тысячи годовых — мисс Эмералд, остальное — мистеру Сюрбонадье, и еще кое-кому по мелочи. Если же с мистером Сюрбонадье что-нибудь случится, все состояние переходит мисс Эмералд.

— Что еще можете добавить?

— После этого оба успокоились. Мистер Сюрбонадье вроде бы обещал вернуть какое-то письмо после распределения ролей в следующей пьесе. Вскоре он ушел.

— Шесть лет назад вы служили у мистера Сэйнта?

— Да, сэр. Я тогда чистил столовое серебро.

— Бывал ли у него в ту пору мистер Мортлейк?

Минсинг вздрогнул от неожиданности.

— Бывал, сэр.

— А в последнее время?

— Очень редко.

— За что вас уволили?

— Про... простите, сэр?

— Вы прекрасно слышали вопрос.

— За мной никакой вины нет, сэр, — насупился Минсинг.

— Значит, вы на своего бывшего хозяина в обиде?

— Еще бы, сэр!

— Кто лечащий врач мистера Джекоба Сэйнта?

— Его доктор?

— Да-да.

— Сейчас вспомню — сэр Эверард Сим.

— Его в последнее время не вызывали?

— Он посещает хозяина регулярно.

— Ясно. Хотите еще что-нибудь рассказать? Нет? Тогда вы свободны. Подождите в коридоре: подпишите свои показания, когда их перепечатают.

— Спасибо, сэр.

Минсинг беззвучно отворил дверь, и, поколебавшись, негромко сказал с порога:

— Мистер Сэйнт... люто ненавидел мистера Сюрбонадье.

И он вышел из кабинета, неслышно закрыв дверь снаружи.

ГЛАВА 11

НАЙДЖЕЛ СТАНОВИТСЯ ДЕТЕКТИВОМ

— Этакое насекомое, — поморщился Аллейн. — Найджел, вон в углу пишущая машинка. Не откажите в любезности — придайте его писку подобие человеческого языка.

— Охотно. Кто такой Мортлейк?

— Некий джентльмен, который уже несколько лет водит полицию за нос. Во время процесса над газетой «Морнинг экспресс» его имя не упоминалось, однако в преступном мире он хорошо известен.

— Связь с ним не украшает Сэйнта!

— Ия того же мнения. Ну, за работу, дружище!

— Если убийство — дело рук Сэйнта, — продолжал Найджел, стуча на пишущей машинке, — он непременно должен был второй раз прийти за кулисы.

— А старый Блэйр божится, что хозяин был там всего однажды. Я расспросил вахтера, пока вы ловили такси.

— Он мог и проворонить, соня несчастный.

— Нет, утверждает, что не смыкал глаз, весь вечер был начеку.

— А почему вы спросили про врача Сэйнта?

— Меня интересует состояние здоровья этого добродушного старикана, и вообще он мне не безразличен.

— Все шутите!

— Да нет, не шучу. Судя по его румяным щечкам, у него больное сердце.

Найджел, так ничего толком и не узнав от инспектора, с обидой застучал по клавишам.

— Ну вот, — вскоре объявил он, — готово!

Аллейн нажал на кнопку звонка, в кабинет вошел констебль.

— Минсинг не ушел? — спросил инспектор. — Тот тип, с которым я беседовал?

— Он здесь, сэр.

— Прочтите ему это и дайте подписать, а потом пусть убирается ко всем чертям.

— Слушаюсь, сэр! — констебль с ухмылкой вышел в коридор.

— Теперь вот что, Батгейт, — обратился к журналисту Аллейн, — если действительно хотите мне помочь, сделайте одно доброе дело: разузнайте, чьим именем была подписана разоблачительная статья в «Морнинг экспресс», отыщите этого журналиста и постарайтесь выудить из него что-нибудь полезное. Может быть, отыщется ниточка между ним и персонажами нашей драмы. Выясните, не был ли он знаком с Сюрбонадье или Гарденером, — ну что вы сразу обижаетесь за своего приятеля? — и если был, то кто их свел друг с другом. Понятно?

— Понятно. Его имя я найду в старых подшивках.

— Умница, наверняка оно тогда часто упоминалось в связи с процессом. Кто там? Войдите.

В дверь просунул голову сержант Бейли.

— Инспектор, к вам можно? — спросил он.

— Если по «Единорогу» — прошу!

— По нему самому! — Бейли вошел, Аллейн указал ему на стул. Найджел умолк, надеясь услышать нечто новое.

— Готово заключение экспертов, — начал Бейли. — Белый налет на патронах идентичен косметическому молочку, которым пользуется мисс Воэн. Флакон был опрокинут, но вылилось из него не все, и экспертам с лихвой хватило для исследования. У всех актрис есть лосьоны, но такой — лишь у мисс Воэн. Он изготовлен по специальному рецепту — я уже побывал у ее косметолога.

— И тот же лосьон на перчатке?

— Да, сэр, что ставит меня в тупик. Зачем мисс Воэн убивать мистера Сюрбонадье? Мне казалось, другая леди могла желать его смерти.

— Какие же у вас основания, Бейли, делать столь смелый вывод?

— Вспомните ее поведение, — брезгливо наморщился Бейли. — Умчалась к себе в уборную и там пережидала бурю. Прочтя ее показания, я еще больше утвердился в своих подозрениях.

— А ведь она теперь намного ближе к своей мечте: после смерти Сюрбонадье мисс Эмералд становится единственной наследницей всех капиталов Сэйнта. Сам мистер Сэйнт, хоть и регулярно показывается кардиологу, несомненно, нарушает все врачебные запреты и предписания. Есть от чего изумиться, Бейли, недаром у вас глаза на лоб полезли.

— Да уж, сэр! Теперь все сходится: мисс Эмералд прячет перчатки мистера Сэйнта, когда он навещает ее за кулисами. Она уверена, что вскоре вновь увидит его — ведь они как будто неразлучны. Она все время на сцене, рядом с письменным столом. Дождавшись затемнения, она подменивает патроны и затем засовывает перчатки в сумку мисс Макс. Просто оставить их возле стола было бы уж слишком явно. Мисс Эмералд уверена: полиция легко докопается до того факта, что дядя и племянник не ладили. Сэйнту — прямехонькая дорога на виселицу, а верная его подруга получает в утешение огромный капитал.

— Все очень логично. И к тому же она макает палец перчатки в лосьон мисс Стефани, чтобы еще больше все запутать и сбить следствие с толку.

— Да, здесь неувязка, — хмуро признал Бейли.

— Минутку внимания! выпалил вдруг Найджел. — Я, кажется, нашел отгадку.

— Тсс! — шутливо приложил палец к губам Аллейн.

— Да выслушайте меня! Мисс Воэн показала вам, каким образом Сюрбонадье поставил ей синяк. А что если на его руке была перчатка? Впрочем, извините, я наверно не то говорю...

— Продолжим, Бейли. На чем мы остановились?

— Все мы, сэр, допускаем просчеты, — сказал добряк Бейли, сочувствуя сконфуженному Найджелу.

— И все же, — пролепетал журналист, — я уверен, что флакон опрокинул именно Сюрбонадье.

— Это наиболее вероятно, — согласился Аллейн.

В этот миг в кабинет вошел инспектор Фокс.

— А вот и горячий поклонник бутафора! — воскликнул Аллейн.

— Доброе утро, мистер Батгейт! В самом деле, история с люстрой — серьезнейшее доказательство его вины. Хиксон знал, что «пустышки» во втором ящике. Так что налицо и мотив, и действия, и все прочее.

— А как быть с перчатками? — спросил Аллейн.

— Их, наверное, забыл на сцене мистер Сэйнт, и ими воспользовался Хиксон, подменяя патроны. Но как на перчатку мистера Сэйнта, которой воспользовался бутафор, попал лосьон мисс Стефани?

— Так это ее косметика? — переспросил инспектор Фокс. — Ну что же, вероятно, Сэйнт заходил в ее комнату.

— Гениально, Фокс! — подхватил Аллейн. — И все же концы с концами не сходятся. Ведь это театральное молочко мгновенно сохнет, превращаясь в пудру. Если лосьон оказался на перчатке Сэйнта до спектакля, то к моменту подмены патронов давно высох и порошок не оставил бы налета на латунных гильзах. Под лупой эти следы выглядели так, будто патроны вымазали жидкостью.

— Те же самые рассуждения применимы и к Феликсу, — рискнул подать голос Найджел. — По словам мисс Воэн, он ушел от нее вскоре после нас, потом она была в его комнате, но к ней он больше не заходил.

Аллейн медленно повернул голову в сторону журналиста.

— Все это совершенно верно. Значит, во время затемнения в ее комнате никого не было.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — мрачно произнес Фокс.

— А я нет, — признался Найджел.

— Неужто? Вот какой я загадочный и непостижимый. Теперь прежде веемо надо снова повидаться с Джекобом Сэйнтом. Он, правда, вчера сказал, что, может, и сам сюда заглянет. Но все же пошлем за добрым дядюшкой, так вернее будет. Батгейт, отправляйтесь — я же дал вам важное поручение.

— Вот те раз! — огорчился Найджел. — Я бы предпочел дождаться Сэйнта и послушать, что он скажет.

— Прочь-прочь!

Найджел надеялся, что удастся уговорить Аллейна, но тот был непреклонен. Пришлось журналисту удалиться. Инспектор Фокс и сержант Бейли сочувственно улыбнулись ему вслед.

...Найджел порылся в редакционных архивах и был с лихвой вознагражден за послушание и трудолюбие. Он отыскал подробные отчеты о судебном процессе, затеянном в свое время Джекобом Сэйнтом против газеты «Морнинг экспресс», и наткнулся на имя репортера, кому приписывалось авторство статьи: некто Эдвард Уэйкфорд. Найджел был с ним знаком, правда, не близко. Уэйкфорд теперь занимал пост литературного редактора в одном еженедельнике. Найджел позвонил ему, и они условились встретиться в баре на Флит-стрит, пользующемся большой популярностью среди пишущей братии.

Они встретились в одиннадцать утра, и после нескольких кружек пива разговор как бы невзначай перескочил па тот злополучный процесс.

— Вы пишете об убийстве в «Единороге»? — спросил Уэйкфорд.

— Да. Я знаком с Аллейном из Скотланд-Ярда, мы с ним вчера были вместе на спектакле. Мне повезло, для журналиста — это счастливый случай, но я должен быть крайне осторожен. Все, что я пишу, Аллейн подвергает скрупулезной цензуре.

— Ну и тип этот ваш Аллейн просто какой-то уникум! Хотите, я расскажу вам о том деле?

— Аллейн велел мне разыскать вас. Ему надо знать, кто воспользовался вашим именем шесть лет назад. Подозреваете ли вы кого-нибудь?

— Я никогда не сомневался, что ту статейку состряпал Артур Сюрбонадье.

— Уэйкфорд, помилуйте, какие у вас на то основания?

— Почти никаких фактов, однако я неплохо знал мерзавца, у него хранились мои письма, и поэтому ему нетрудно было при желании подделать подпись. Будучи племянником Сэйнта, он знал много такого о дяде, что сокрыто от посторонних глаз.

— Но зачем ему это? Старый Сэйнт платил за него в университете, давал ему все, чего бы племянник ни пожелал.

— Однако они вечно ссорились. Сюрбонадье не вылезал из долгов. Кстати, в те дни он носил другую фамилию — Саймс. И настоящая фамилия Сэйнта — Саймс. Артур вскоре провалился на экзаменах и его исключили из университета. Тогда-то дядюшка и дал ему возможность попытать счастья на театральных подмостках. Артур поспешил укрыться под псевдонимом, так он стал «Сюрбонадье».

— Надеюсь, он не ради гонорара состряпал ту статью?

— Нет, конечно же.

— Тогда для чего?

— Я тоже этого не понимаю. Могу только сказать, что он был чрезвычайно мстителен, пил без всякой меры — еще в те годы.

— А Сэйнт не заподозрил, что племянник причастен к той публикации?

— Сэйнт был уверен, что подпись подлинная и статью написал я сам. Юридически Сюрбонадье не мог быть привлечен к ответственности. Не важно, кто автор — раскошеливаться пришлось газете. Слава Богу, редакторы поверили мне. Да и стиль статьи явно не мой, хотя анонимный злоумышленник пытался копировать мою манеру.

— Вы когда-нибудь встречались с Феликсом Гарденером?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Мы с ним друзья, он попал в препакостное положение.

— Ужасно, в самом деле. Надеюсь, полиция его ни в чем не подозревает?

— Нет, наверняка таких вздорных мыслей у них не возникло. Однако факт остается фактом: Феликс действительно застрелил Сюрбонадье, и от сознания этого у него на душе скверно.

— Согласен, ему не позавидуешь. Ну что же, вряд ли я могу быть еще чем-либо вам полезен. Тема захватывающая, но не мой жанр, а то бы я вас обскакал.

Найджел шутливо погрозил собеседнику пальцем.

— Феликс был на первом курсе, когда это произошло. Интересно, не захочет ли он сам пролить на это свет. Ведь он, должно быть, тогда уже знал Сюрбонадье.

— Попробуйте расспросить его, а мне пора в редакцию.

— Я вам чрезвычайно благодарен, Уэйкфорд.

— Не стоит благодарности. Пока! — Уэйкфорд дружески пожал Найджелу руку и был таков.

Найджел не знал, как поступить: бежать ли к Аллейну со своими трофеями или же отыскать Гарденера и поскорее поведать ему радостную весть. В конце концов он принял решение в пользу Гарденера и от чрезмерного рвения даже взял такси, чтобы поскорее добраться до квартиры-студии на Слоан-стрит.

Гарденер оказался дома. Вид у него был скверный, потерянный. До прихода гостя он, видимо, бесцельно глазел в окно и вздрогнул, заслышав шаги Найджела.

— Найджел! — едва слышно произнес он. — Эго ты!

— Привет, старина!

— Привет. Послушай-ка, я все думал-думал и пришел к выводу, что меня непременно засадят. Ночью не мог уснуть, вертелся, не смыкая глаз, все видел выражение его лица в последний момент и то, как он валится наземь, а к утру, когда уже начало светать, мне четко представилось, что теперь будет. Меня арестуют за убийство, и я ничего не смогу им доказать. А стало быть, меня вздернут.

— Заткнись, не могу я слушать эти глупости! — взмолился Найджел. — Ну с чего им взбредет в голову, что ты убийца? Ты просто рехнулся.

— А зачем твой инспектор задавал коварные вопросы: по его убеждению, это я подменил патроны!

— Вовсе он так не думает. Аллейн разрабатывает совершенно иную версию, как раз в связи с этим я к тебе пришел.

— Извини, — Гарденер рухнул в кресло и закрыл ладонью глаза. — Я знаю, что веду себя глупо. Ну, выкладывай, с чем пожаловал.

— Помнишь тяжбу, которую затеял Джекоб Сэйнт с «Морнинг экспресс»?

Гарденер впился глазами в лицо Найджела.

— Странно, что ты завел об этом речь: я и сам только что вспомнил тот процесс.

— Отлично. Скажи-ка, ты в то время был знаком с Сюрбонадье?

— Его исключили вскоре после моего поступления в Кембридж, кроме того, мы были на разных факультетах. Его настоящая фамилия — Саймс. Да, мы тогда знали друг друга.

— У тебя не возникло подозрений, что это он написал статью в «Морнинг экспресс», из-за которой Сэйнт подал на газету в суд?

— Я помню всю эту историю довольно смутно, однако студенты- третьекурсники, пожалуй, говорили что-то в этом роде.

— Так вот, статья была прислана в редакцию за подписью одного из штатных сотрудников газеты. На конверте был штемпель почтового отделения в деревушке Моссбэрн, что неподалеку от Кембриджа.

— Припоминаю, есть там такая. — Гарденер помолчал. — Впрочем, я не допускаю, что статью написал Сюрбонадье. Убивать курицу, несущую золотые яйца, просто глупо.

— Считается, что они всегда враждовали с дядей.

— Да, и я про это слышал. Сюрбонадье легко терял над собой контроль, был способен на непредсказуемые выходки.

— За что его исключили?

— Сразу за несколько провинностей. Громкий скандал, в котором была замешана женщина. К тому же его уличили в пристрастии к наркотикам.

— Наркотики?

— Да. Сэйнт, узнав об этом, грозился вообще оставить племянника без средств к существованию. Черт возьми, какой смысл все это теперь ворошить?

— Неужто не понятно? Если автор статьи — Сюрбонадье, то, выходит, он шантажировал дядю уже много лет.

— И убийца — Сэйнт? Нет, невозможно! Ну, а кто? — Мне приходит в голову абсурдная мысль: сам Сюрбонадье мог все подстроить, чтобы отправить меня на виселицу.

Видно было, каких трудов Гарденеру стоило сказать это. Он напоминал ребенка, не решающегося раскрыть книжку со страшными картинками.

— Выкинь эту чушь из головы, Феликс. Полиция меньше всего думает о тебе как о возможном убийце! — Найджел хотел бы и сам поверить, что это так. — Не можешь ли ты назвать имена его тогдашних друзей?

— Была одна свинья — как же его звали... Ах да, Гейнор! Других не помню. Гейнор, кажется, погиб в авиационной катастрофе.

— Маловато. Если еще кого вспомнишь, сразу дай мне знать. Теперь я должен идти. А ты, старина, возьми себя в руки. Черт возьми, будь мужчиной!

— Постараюсь. Прощай, Найджел.

— Прощай. Не провожай меня, я сам найду дорогу.

Гарденер подошел к двери и распахнул ее. Найджел замешкался, доставая портсигар, провалившийся за подушку кресла. Вот почему Стефани Воэн, которая в этот момент вошла, его не заметила.

— Феликс! — заговорила она. — Я должна была тебя увидеть. Ты обязан мне помочь. Если тебя спросят...

— Дорогая, ты ведь знакома с Найджелом Батгейтом? — перебил Гарденер.

Только теперь она разглядела журналиста и будто лишилась дара речи. Кивнув, он прошел мимо и спустился по лестнице.

ГЛАВА 12

КВАРТИРА СЮРБОНАДЬЕ

Биг Бен как раз пробил полдень, когда Найджел возвратился в Скотланд-Ярд, старший инспектор Аллейн был занят и не мог сразу его принять. Найджелу пришлось ждать у кабинета. Дверь приоткрылась, и до журналиста донеслись громоподобные раскаты голоса Джекоба Сэйнта.

— Это все, что мне известно. Можете разнюхивать, пока не посинеете — ничего не найдете. Я простой человек, инспектор, и...

— Нет, мистер Сэйнт, вы человек совсем не простой, — вежливо возразил ему Аллейн.

— ...и комедия, которую вы тут ломаете, изрядно мне надоела. Ведь это типичное самоубийство. На когда назначено судебное дознание? Завтра в одиннадцать.

Джекоб Сэйнт, что-то пророкотав, вывалился в коридор, глянул на Найджела, но не узнал его и заковылял к лестнице.

— Привет, Батгейт! — окликнул журналиста с порога Аллейн. — Заходите.

Найджел, ценой невероятных усилий подавив лихорадочное волнение, пересказал свой разговор с Уэйкфордом как можно более бесстрастно. Аллейн внимательно слушал.

— Теория Уэйкфорда заслуживает внимания, — резюмировал он. — Сюрбонадье был странный малый. Такой вполне мог сочинить статью, приписать ее авторство Уэйкфорду и злорадствовать по поводу причиненных дядюшке Джекобу неприятностей. Нам известно, что примерно неделю назад он пытался шантажировать Сэйнта. Все это не так нелогично, как может показаться на первый взгляд.

— Сэйнт во время процесса ни разу не заподозрил племянника. Ясное дело! Если бы тогда выяснилось, что письмо настрочил Артур, все поверили бы в достоверность приведенных в нем фактов. Нет, гипотеза Уэйкфорда вполне разумна.

— И все же в вашем голосе сомнения.

— Увы, не отрицаю.

— Вот и Гарденер считает, что Сюрбонадье письма не писал. Как? Вы видели Гарденера?

— Да. Он, бедняга, жутко напуган, ждет, что вы вот-вот явитесь к нему с арестом.

— Значит, он не допускает мысли, что статья вышла из-под пера Сюрбонадье?

— Он так и сказал, без всяких обиняков, хотя прекрасно понимал, что может отвести от себя удар и заставить вас заняться Сэйнтом. Сам-го я не исключаю, что покойник приложил руку к той газетной мистификации.

— Передайте поточнее ваш разговор с Феликсом.

Найджел напряг память и повторил практически слово в слово все, что было сказано в доме Гарденера. В конце с заметной неохотой он упомянул о появлении мисс Воэн и о том, как та запнулась.

— Не понимаю, о чем она хотела его предупредить? — закончил журналист.

— А вы не догадываетесь? — удивился Аллейн.

— Признаться, нет.

— А вы подумайте...

— Да хватит вам! — рассердился Найджел. — Довольно! Ведете себя, будто вы Торндайк[71].

— Очень бы хотелось обладать его проницательностью. Значит, придется самому покопаться в кембриджской грязи.

— А что вы думаете относительно версии с самоубийством? Исключено. Артуру не хватило бы мужества на такое дело.

— Полагаю, вы вполне отдаете себе отчет, насколько важна информация о наркотиках, сообщенная Гарденером.

— Сюрбонадье действительно мог многое знать о дядюшкиных «подвигах», — смущенно заметил Найджел.

Аллейн посмотрел на часы.

— Мне пора идти.

— Куда вы?

— На квартиру покойного.

— Можно мне с вами?

— Вам? Не знаю. Вы в этом деле лицо заинтересованное и не можете быть объективным.

— Вы имеете в виду мою дружбу с Феликсом?

— Конечно. Так и быть, возьму вас с собой, но дайте слово, держать язык за зубами.

— Клянусь!

— Никому ни слова, никаких многозначительных жестов, намеков и двусмысленных фраз.

— Клянусь, клянусь, клянусь!

— Ладно, только сначала перекусим.

Они пообедали у Аллейна дома и после ликера и сигарет отправились на Джералдз Роу, где проживал покойный Сюрбонадье. У дома дежурил констебль, отперевший им дверь. Уже ступив на порог, Аллейн повернулся к журналисту:

— У меня нет ни малейшего представления о том, что нас тут ждет. Дело довольно грязное, вы уверены, что хотите влезать в него по уши? Еще не поздно передумать.

— Опять вы за старое, не надоело? Я с вами до самого конца и не пытайтесь от меня отделаться.

— Ну, как знаете.

Квартира состояла из четырех комнат, ванной и крошечной кухни. Сначала шла спальня, затем гостиная; из гостиной можно было пройти в небольшую столовую, расположенную за раздвижной перегородкой. В конце длинного коридора — кухня, ванная и еще одна спальня. Ею как будто не пользовались. Комната была превращена в кладовку, там громоздились сундуки, коробки, ящики, кое-что из мебели. Аллейн, заглянув туда, вздохнул и позвонил в Скотланд-Ярд, вызвав на подмогу инспектора Фокса. Гостиная была обставлена богато, но чересчур пестро. Над комодом красовалась окантованная картина, рассылаемая в качестве приложения подписчикам «Парижской жизни». Повсюду были разбросаны подушки оранжевого и розового цвета. Оглядевшись, Аллейн презрительно хмыкнул:

— Из красного дерева. Жуткая вещь. Не делает чести вкусу покойного.

Аллейн вытащил связку ключей, выбрал один и вставил в замочную скважину. Дверца письменного стола распахнулась под напором вороха бумаг, которые высыпались на пол.

— О Боже! За дело, Батгейт: счета в одну кучку, квитанции в другую. Письма — отдельно. Все просмотрите. Наткнетесь на что-нибудь стоящее — скажете мне. Нет, пожалуй, личную переписку я прочту сам. Постарайтесь расположить счета в хронологическом порядке. Итак, начнем!

Счетов было великое множество, как и повторных напоминаний о просрочках оплати, поначалу учтивых, затем настойчивых и, наконец, грозящих судом. Впрочем, до суда дело как будто ни разу так и не дошло. Проработав с полчаса, Найджел сделал первое открытие.

— Послушайте, Аллейн. Примерно год назад, когда все кредиторы разом на него ополчились, он вдруг уплатил по счетам, но с тех пор снова накопилось множество долгов, и в последние дни над ним опять сгущались тучи. Вероятно, Сэйнт выплачивал ему ежегодное пособие.

— Дядюшка утверждает что в последнее время не давал Артуру ни гроша. Оплатив долги племянника в Кембридже, он пристроил его в театр и заявил Артуру напрямик, что умывает руки, пусть, мол, впредь полагается на самого себя.

— Вот как? Однако судя по запискам из магазинов, где он брал в кредит, Сюрбонадье ждал со дня на день каких-то денежных поступлений.

— Сколько в общей сложности выплатил он кредиторам год назад?

— Сейчас подсчитаю.

Найджел, пыхтя, принялся складывать в столбик и, наконец управившись с этим нелегким делом, объявил победным тоном:

— Две тысячи фунтов — столько он уплатил по счетам в мае прошлого года, и примерно столько же задолжал кредиторам на день своей гибели.

— Что эго вы вертите в руках? — спросил Аллейн.

— Его чековую книжку, с нее снято все до последнего пенса, никаких сумм на его банковский счет в мае прошлого года не поступало. Вероятно, он получил тогда деньги наличными.

— Ясно, — задумчиво произнес Аллейн, — ясно.

— Уверен, это деньги Сэйнта! Дядя поддался на шантаж.

— Возможно.

— Вы как будто сомневаетесь?

— Как будто. А вот и старина Фокс!

Старший инспектор выслушал доклад своего помощника без энтузиазма.

— Вы по-прежнему настаиваете на виновности бутафора? — Аллейн явно подтрунивал над своим коллегой. — Дался вам этот бедолага! Однако приступим к самому неприятному. Увы, кому-то надо делать и грязную работу.

— Покойный, видать, бережно хранил всю свою корреспонденцию, — заметил Фокс. — Вот целая связка от некоего Стефа.

— Стеф? — резко переспросил Аллейн. — Дайте-ка сюда.

Он подошел с пачкой писем к окну, быстро пролистывая страницы и кладя их по прочтении на подоконник.

— Свинья! — неожиданно воскликнул он.

— Феликс назвал его тем же именем, — заметил Найджел.

— Кто этот Стеф?

— Стефани... мисс Воэн.

— О, теперь все ясно! — с чувством произнес Найджел. — Эти письма от нее.

— Господи! — Аллейн поглядел на журналиста с неудовольствием. — Вы еще здесь?

— Нашли что-нибудь полезное, сэр? — спросил Фокс.

— Много такого, от чего делается скверно на душе. В начале переписки дамская манерность, вычурный стиль, восторги, элегантный флирт. Затем Артур, вероятно, обнажил свою сущность, и в ее письмах — ужас, однако слог по-прежнему цветист. И так вплоть до самых последних дней. Позавчера тон ее посланий резко изменился. Вот короткая записка, датированная вчерашним утром: «Артур, прошу тебя, пойми, с прошлым покончено. Извини, но я к тебе переменилась и ничего не могу с собой поделать».

— Мисс Воэн, судя но всему умудрялась флиртовать одновременно и с Сюрбонадье, и с Гарденером, — заметил Фокс, — Но это не приближает нас к разгадке.

— Все-таки немного приближает, — возразил Аллейн. — Ну ладно, продолжим поиски.

Наконец все содержимое письменного стола было прочитано и рассортировано, и во главе с Аллейном они перешли в незанятую спальню, где обыск был возобновлен с не меньшей дотошностью и методичностью. Полицейские извлекли на свет старый сундук, запрятанный в платяной шкаф. Найджел зажег свет и задвинул шторы — за окном уже смеркалось. Аллейн открыл сундук, в нем хранились письма от несчетного числа дам, однако для следствия эти послания никакой ценности не представляли, добавляя лишь несколько штрихов к нравственному облику покойного.

Но на самом дне сундука отыскались две старые газеты, аккуратно сложенные вчетверо. Аллейн набросился на них, развернул, глянул на даты. Фокс и Найджел, заглядывая через плечо инспектора, прочли набранный жирными буквами заголовок: «Кокаин!» Ниже шло: «Поразительные факты о подпольной торговле наркотиками».

Это был номер «Морнинг экспресс», датированный мартом 1929 года.

— Смотрите, Аллейн, смотрите! — заорал Найджел. — Та самая статья! А вот подпись Уэйкфорда, воспроизведенная факсимильным способом.

— Его публикации всегда сопровождались таким факсимиле?

— Да, в то время он вел постоянную колонку.

— Подпись воспроизведена очень четко и разборчиво, — заметил Аллейн. — Ее легко подделать, скопировать.

— Конечно, — согласился Фокс, цедя слова. — Но то, что Артур хранил эти газеты, еще не доказательство его авторства. Статья о дяде не могла его не заинтересовать.

— Верно, — Аллейн казался рассеянным, думал о чем-то своем. — Тут еще один номер «Морнинг экспресс», скорее всего, с отчетом о суде.

— Вы правы, сэр, так оно и есть.

— Отлично. Теперь перейдем в спальню Артура. Мы ищем маленький сейф. Вроде тех, какими пользуются в магазинах для хранения выручки. На что вы уставились, Батгейт?

— На вас, — искренне ответил журналист.

Спальня была столь же безвкусно обставлена, что и гостиная, и вся пропахла тяжелым, сладковатым ароматом духов.

— Отвратительно! — буркнул Аллейн, настежь распахивая окно. И снова принялись искать. Фокс занялся ванной комнатой. Ему посчастливилось сделать важную находку — в шкафчике над раковиной он отыскал медицинский шприц. В тумбочке у кровати Найджел наткнулся на второй такой же шприц, там же лежал продолговатый пакетик.

— Наркотик, — сразу определил Аллейн. — Я подозревал, что Артур продолжает колоться. Дайте-ка взглянуть. — Он тщательно обследовал пакет, — Точно такие же были конфискованы у Вонючки Кварлза.

— Верно, — поддакнул инспектор Фокс, возвращаясь в ванную.

— Обожаю Фокса, — признался Аллейн, — он воплощение здравого смысла и житейской мудрости. В этом комоде ничего нет, и в карманах костюмов тоже. А это что такое?

Он извлек на свет божий еще одно письмо, даже не письмо, а записку на дешевой бумаге. Аллейн передал ее Найджелу, и тот прочитал вслух:

— «Дорогой мистер Сюрбонадье! Я жалею о том, что было между нами, и папаша на меня сердится. Он все знает, а Берт добрый, я ему все рассказала, и он меня простил. Но говорит, ежели вы еще глянете в мою сторону, он вас уделает, поэтому, пожалуйста, даже на меня не глядите. Трикси. P. S. Я ничего не сказала про подарки, только больше их мне не посылайте».

— Кто такой Берт? — спросил Найджел.

— Это бутафор — Альберт Хиксон, — пояснил Аллейн.

— Да, обрадуется наш славный Фокс. Ох уж эта Трикси! Необходимо снова с ней побеседовать.

Аллейн пододвинул стул к платяному шкафу, залез на него, встал на цыпочки и пошарил рукой по верхней полке.

— Внимание! — внезапно выкликнул он.

Найджел подскочил к нему. Отодвинув в сторону кожаную шляпную коробку, старший инспектор вытащил из шкафа кованую шкатулку.

— Вот то, что мы искали! — засиял от радости Аллейн.

ГЛАВА 13

СОДЕРЖИМОЕ ШКАТУЛКИ

— Черт возьми, откуда вы могли знать, что она у него есть? — выкрикнул Найджел.

Аллейн слез со стула, порылся в кармане и извлек оттуда ключик на тонкой стальной цепочке.

— Этот вот ключик он носил на шее, это и навело меня на мысль о шкатулке. Такие ящички производит одна-единственная фирма, и ключи у всех разные.

Он вставил ключик в скважину, дважды повернул его, замок громко щелкнул, и Аллейн откинул крышку.

— Снова бумаги, — разочарованно вздохнул Найджел.

— Бумаги бумагам рознь, — назидательно сказал Аллейн.

Он поставил шкатулку на стеклянную поверхность туалетного столика, и, ловко орудуя пинцетом, извлек из нее голубой листок. Развернув его, старший инспектор склонился над ним, затаив дыхание.

— Взгляните, — подозвал он журналиста, — только не дотрагивайтесь.

Найджел увидел, что на листке написано всего два слова, повторяющиеся множество раз: «Эдвард Уэйкфорд, Эдвард Уэйкфорд, Эдвард Уэйкфорд».

Аллейн молча вышел из спальни и вернулся с газетой, хранившейся в сундуке, сличил факсимиле с упражнениями на голубом листке. Подписи оказались совершенно идентичны.

— Господи, чего ради он хранил такую улику? — шепнул Найджел.

— Остается только гадать, — пожал плечами Фокс, — Чужая душа — потемки. Может, им двигало тщеславие.

— Это все ерунда, — пробормотал скороговоркой Аллейн. Нет, Фокс, тут причина в другом.

В конверте, извлеченном затем из шкатулки, оказалось письмо. Оно начиналось обращением: «Дорогой мистер Сэйнт!» и вместо подписи в конце стояли инициалы: «Г.Д.М.»

— Ура! — воскликнул Аллейн. — Бывший лакей осеняет себя ореолом сомнительной славы. Теперь мы убеждаемся в его правдивости. Это письмо от Мортлейка!

«Дорогой мистер Сэйнт! Посылаю Вам чек на пятьсот фунтов в погашение своего должка. Все товары удалось сбыть, как мы уславливались. Особенно бойко расходится шантунгский шелк, однако еще большие надежды я возлагаю на цейлонский чай, который должен привезти в июне наш мистер Чарльз. Искренне Вам преданный, Г. Д. М».

— Вот это удача! Фокс, мой дорогой, ведь это рука самого Мортлейка! Ценнейшая реликвия, намять о былых сражениях. Надеюсь, вы не забыли, Фокс?

— Как можно, сэр! «Шантунгский шелк» — это героин, а «цейлонский чай» — кокаин. Мы схватили тогда всю шайку, только Мортлейк вышел сухим из воды.

— А Чарльз — не кто иной, как Вонючка Кварлз, отхвативший на суде пять лет, спаси Бог его грешную душу! Будь у нас тогда это письмецо, несдобровать бы мистеру Мортлейку. Вот чем пугал племянник дядюшку!

— Похоже, сэр, Джекоб Сэйнт и есть тот, кто нам нужен. Хотя, согласитесь, записка Трикси подтверждает мою версию с бутафором.

— Вы оба, должно быть, сильно взволнованы новым оборотом дела? — лукаво прищурясь, спросил Аллейн.

— А какие еще у нас в жизни удовольствия? В шкатулке-го больше ничего нет.

Аллейн сложил листки, стараясь не оставлять на них отпечатков пальцев, сунул в лакированный футляр, который ему подал Фокс, потом запер шкатулку, поставил ее назад в шкаф и закурил сигарету.

— Бейли поищет на бумагах следы. Здесь нам больше нечего делать. Я, пожалуй, отправлюсь с визитом к мисс Воэн. Нет, лучше позвонить.

Он сел на кровать, сомкнул пальцы обеих рук на колене, задумчиво покачиваясь взад-вперед. Выражение брезгливости скользнуло по его лицу. Потом он взял с тумбочки телефонный справочник, нашел нужный номер и, обреченно пожав плечами, покрутил диск телефонного аппарата. Остальные молча ждали.

— Это квартира мисс Стефани Воэн? Могу ли я поговорить с ней? Скажите, что звонит мистер Родерик Аллейн. Благодарю вас.

Наступила пауза. Аллейн медленно водил пальцем по краям аппарата.

— Мисс Воэн? Извините ради всего святого, что потревожил вас. Я звоню из квартиры Сюрбонадье. Мы собирались просмотреть его бумаги, их тут очень много, в том числе и писем. — Аллейн помолчал, — О да, я понимаю, насколько это неприятно. Пожалуй, лучше всего нам встретиться здесь, и я смогу задать вам вопросы, если таковые возникнут. Вы чрезвычайно любезны. Я сейчас запру квартиру и уйду по делам, но думаю вернуться сюда часам к девяти. Вам это время удобно? Хотите, я за вами заеду? Ну, как угодно. Тогда до девяти. Прощайте! — И он повесил трубку. — Который теперь час?

— Ровно пять, — ответил Найджел.

— Фокс, отвезите бумаги в Скотланд-Ярд, пусть Бейли ими займется. И отпустите констебля, который дежурит у дома — он больше не понадобится.

— Слушаюсь!

— Заменять констебля не нужно. Я останусь здесь сам.

— До девяти?

— До девяти, а может, пораньше освобожусь. Вы, Найджел, сходили бы снова к Гарденеру, скажите ему, что полиция уверена: статью в «Морнинг экспресс» написал Сюрбонадье. Пусть расскажет подробнее об образе жизни Сюрбонадье в Кембридже. Все, что помнит. Может статься, он что-то утаивает. Сами говорите: он как на иголках. Если он боится, что мы его в чем-то подозреваем, то логичнее было бы отрицать прежнее знакомство с Сюрбонадье.

Найджел снова надулся, обидевшись за друга.

— Не могу устраивать Феликсу допрос с пристрастием — не по душе мне ваше задание...

— Тогда я в вас больше не нуждаюсь и побываю у Гарденера сам. Все любители таковы. Вам и хочется быть в курсе расследования, но в то же время брезгуете замарать руки. Батгейт, я вас отпускаю. Незачем было напрашиваться ко мне в помощники.

— Если вы заверите меня, что Феликсу ничего не угрожает...

— Никаких заверений я вам давать не стану. Все, кто был на сцене и за кулисами, пока под подозрением. У меня есть своя версия, но скорее всего ошибочная. Все так нетвердо. Любая новая улика может направить нас по иному пути. Повторяю, от Гарденера и до старого Блэйра — каждый может оказаться убийцей. Вы хотите, чтобы я ручался положа руку на сердце, будто меня Феликс совсем не интересует. Но я не могу этого сделать. Конечно же, он представляет для меня как для следователя интерес. Он выстрелил из револьвера. Я мог его арестовать тогда же. Еще надо доказать, что это не Феликс подменил патроны. Подобно остальным, он не очень-то со мной любезен, и каждый факт приходится буквально вытягивать из него клещами. Если же он невиновен, то с его стороны просто глупо мешать полиции докопаться до истины. Нет, у него должны быть на то веские причины. Он влюблен — задумайтесь над этим. Если хотите, изложите ему версию с Сэйнтом. Он может подкрепить ее какими-то фактами из прошлого Сюрбонадье. В противном случае придется мне, как любому другому полицейскому, выполнять свой долг. И не рассчитывайте, что я буду снабжать вас сведениями, к которым у представителей других газет доступа нет. Надеюсь, я достаточно ясно выразил свою мысль?

— Более чем достаточно. Только чувство собственного достоинства и учтивость дают мне силы снести удар по самолюбию, который вы мне нанесли, — пролепетал Найджел с жалким видом.

— Мне жаль, что вы восприняли это как личную обиду, посягательство на ваше личное достоинство. Каково же ваше решение?

— Можно немного подумать? Если я решу выйти из игры, не сомневайтесь: ни одна живая душа не узнает о сегодняшних находках. И я по-прежнему буду визировать у вас свои репортажи.

— Ответ, достойный джентльмена. А теперь прошу вас обоих удалиться.

Найджел вслед за Фоксом поплелся в коридор, но с порога обернулся и глянул на Аллейна.

— Что же... до вечера! — пробормотал он.

— До вечера, старина! — весело отозвался старший инспектор.

Фокс отослал в участок дежурившего на улице констебля, потом подбодрил огорченного Найджела:

— Сэр, вы не должны обижаться на шефа. Речь ведь идет о профессиональной этике. Шеф любит вас, и он так... чертовски честен, другого слова, извините, не подберу, дьявольски честен! На первом месте у него — работа. Не тревожьтесь вы за мистера Гарденера. Он лишь слепое орудие в руках убийцы и ничего более. Если же он что-то утаивает, то это чертовски глупо.

— Не думаю, что он со мной неискренен, — вступился за друга Найджел.

— Тем лучше. Если захотите помочь нам, мистер Батгейт, уверен, вы потом об этом не пожалеете. И старший инспектор Аллейн такому вашему решению очень обрадуется.

Найджел посмотрел на широкое, добродушное лицо Фокса и внезапно проникся к нему горячей симпатией.

— Так мило с вашей стороны, инспектор, принимать мои проблемы близко к сердцу. Вы правы, у меня нет повода для обид. Просто старший инспектор выставил меня круглым дураком. Но все равно я им восхищаюсь.

— И вы в этом не одиноки, сэр. Что же, мне надо торопиться. Нам не по пути?

— Мне — на Честер Террес.

— А мне в контору, то бишь в Скотланд-Ярд. Проклятая жизнь — ни минуты покоя. Доброй ночи, сэр!

— Доброй ночи, инспектор!

Найджел снимал квартиру на Честер Террес, откуда рукой подать до Джералдз Роу. Он шел быстрым шагом, все еще не оправившись после устроенной ему Аллейном головомойки. Прошагал он всего ярдов двести, когда заметил двигавшееся по-черепашьи вдоль тротуара такси, будто бы водитель искал пассажира. Найджел замотал было головой, но тут заметил, что в машине есть пассажир, вернее — пассажирка. Свет уличного фонаря упал на ее лицо, и Найджел узнал Стефани Воэн. Она же либо не заметила, либо не узнала его. Он обернулся, проводив такси взглядом. Мисс Воэн не так поняла Аллейна, подумал журналист, и едет на квартиру Сюрбонадье задолго до назначенного часа. Но такси проехало мимо окон Артура, не останавливаясь, потом свернуло налево и исчезло из вида.

«Что за чертовщина!» — думал Найджел, шагая дальше.

— Очень странно! — произнес он вслух.

Придя к себе, он включил свет и первым делом решил поднять себе настроение, а для этого не было вернее средства, чем черкнуть несколько строк Анжеле Норт.

Анжела — страстная поклонница старшего инспектора Аллейна, восхищающаяся его профессиональным мастерством, и только ей Найджел мог излить свою обиду и горечь. Будь она рядом, что бы она посоветовала: выходить или не выходить Найджелу из игры? Посчитала бы она, что его сомнения относительно выуживания из Феликса нужных инспектору сведений смехотворны? Но он не может задать ей даже эти невинные вопросы, не разглашая обстоятельств дела. Черт возьми, что же делать? Самое правильное — отправиться немедля в ресторан «Квинз» на Сиведен-Плейс и вкусно поужинать, хоть он и не голоден. Аллейн выставил его зеленым юнцом, к тому же еще и прилипчивым занудой. Бог свидетель, Феликс не убивал Артура Сюрбонадье, и коли Найджел в этом абсолютно уверен, у него есть моральное право расспросить Феликса о прошлом — для его же собственного блага!

В этот миг затрезвонил телефон. Найджел недовольно поворчал что-то, но трубку все-таки снял.

— Это ты, Найджел? — услышал он взволнованный голос Гарденера. — Мне срочно надо тебя увидеть. Утром я не все рассказал тебе о Кембридже, это очень глупо с моей стороны. Можешь сейчас ко мне приехать?

— Да, — охотно отозвался Найджел на призыв друга, — конечно же.

Вот и отлично, поужинаем вместе.

— Спасибо, Феликс.

— Приезжай поскорее.

— Бегу, Феликс! — и оба повесили трубки.

Найджел едва не закричал от радости. Проблема решена! Он помчался в ванную, принял душ, причесался, надел свежую сорочку. Желая восстановить свою репутацию в глазах Аллейна, он набрал номер квартиры Сюрбонадье, звонил долго, но на другом конце провода никто не отвечал. Значит, Аллейна там уже нет. Что же, Найджел дозвонится ему позднее. Схватив шляпу, он стремглав скатился по лестнице, остановил такси, назвал водителю адрес Гарденера и откинулся на сиденье. Только тут он оценил прозорливость старшего инспектора: ведь Аллейн знал, что Гарденер может рассказать кое-что еще о художествах Артура Сюрбонадье в студенческие годы. Постепенно Найджела все больше захватывала неотступная, навязчивая мысль. Он бы и рад был отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, но она упорно преследовала его. И тут на журналиста будто снизошло озарение.

— Вот оно что! — зашептал он. — Господи, какой же я осел!

Догадка превратилась в неопровержимую истину, про себя он воскликнул: «Бедный Феликс!»

Тем временем в квартире Сюрбонадье уже совсем стемнело...

ГЛАВА 14

ГАРДЕНЕР ПРЕДАЕТСЯ ВОСПОМИНАНИЯМ

— Найджел, если не возражаешь, — начал Гарденер, — я сразу выложу то, что меня тяготит, как говорится, выпущу пар.

Феликс уже не выглядел таким измученным. У него был вид человека, принявшего решение и обретшего душевное равновесие.

— Когда ты утром был здесь, я места себе не находил. Всю ночь меня преследовала мысль об ужасной участи Артура Сюрбонадье, а с рассвета стал одолевать страх: Аллейн видит во мне преступника, подозревает меня в злом умысле. Это чувство передать на словах невозможно. Будь я виновен, и то, наверное, так не боялся бы. Меня охватила паника: полиции ничего не докажешь! Что бы Найджел ни говорил, всем представляется очевидным — убийца я!

— Ерунда!

— Надеюсь, что так, но в тот момент я думал иначе, Впрочем, я вообще толком не мог ни о чем думать. Утром ты спросил о процессе, и я сразу решил, что ты ко мне подослан. Аллейн, мол, рассчитывает, что я не стану скрытничать перед другом. Это было ужасно — нет, нет, не перебивай! Вот почему я не сказал всей правды, солгал, что едва был знаком с Артуром в те дни. Неправда, мы с ним сразу сошлись, и лишь впоследствии я осознал, какой он негодяй. Я был молод и глуп, спешил «прожигать жизнь», «испить чашу удовольствия до дна»... Однажды Артур позвал меня на вечеринку, оказавшуюся на поверку сборищем наркоманов.

— Господи! — ужаснулся Найджел.

— Да, я был там, правда, всего раз, и вынес самое мерзкое впечатление. Я едва притронулся к зелью, и меня оно почти не разобрало, но наутро мне стало стыдно, и я решил положить всему конец, начать жизнь заново. Я отправился к Сюрбонадье, чтобы объявить о своем решении. Но он еще не протрезвел и вдруг — ни с того, ни с сего начал мне исповедоваться. Наговорил всякой всячины про дядю, а потом еще завел речь о... о Стефани Воэн.

Гарденер замолчал, но, поколебавшись, продолжил:

— Я видел ее, она приезжала с театром — ставили «Отелло». Если скажу, что полюбил ее с первого взгляда, ты сочтешь это высокопарной банальностью. Однако это правда. И когда он стал хвастаться своей близостью с ней, я возненавидел Сюрбонадье. Он похвалился, что через дядю добывает ей главные роли. Потом обрушился на Сэйнта: он, мол, замешан в торговле наркотиками и погряз во всех смертных грехах. Стефани же казалась мне воплощением чистоты и целомудрия, и я представил, каково приходится ей в подобном окружении. Мне чуть не сделалось дурно, все это походило на кошмар. И вот когда Сюрбонадье похвастался, что мог бы при желании нанести дяде страшный удар, я стал его раззадоривать. Он жаловался, что дядя не дает ему денег, пришлось залезть в долги. «Я знаю о нем все и могу его погубить!» — распалялся Артур. Тут-то ему и пришло в голову написать под чужим именем в газету, я горячо поддержал его затею. Мысли о статье целиком завладели им. Я ушел, с тех пор наши отношения прервались. Когда статья появилась в «Морнинг экспресс», я сразу понял, кто ее автор. Однажды мы с ним случайно встретились, и я его успокоил: меня он может не опасаться. И, действительно, сегодня я впервые нарушил данное ему слово.

— Что тебя побудило мне это рассказать? — спросил Найджел.

Гарденер ответил не сразу.

— Я подумал, полицейские начнут копаться в прошлом Сюрбонадье, и выяснится, что мы давно были знакомы.

— Покрывая Сюрбонадье, ты едва не навлек подозрение на самого себя. Теперь же ни у кого и мысли подобной не возникнет.

— Все были напуганы — даже Стефани. Бог мой, неужто и на нее пала тень?

— Не беспокойся о ней, подумай о себе.

— Найджел, скажи мне правду: не закралась ли и тебе в душу сомнение на мой счет?

— Честное слово, нет!

— Ия даю тебе слово, что не виновен в смерти Сюрбонадье. Стефани тоже абсолютно чиста. Есть одно обстоятельство, о котором я не могу пока рассказать, но, поверь, мы оба ни при чем.

— Я тебе верю, старина!

— Мне делается легче от твоих слов, — приободрился Феликс Гарденер. — Давай ужинать.

Еда была отменной, вино — на редкость хорошим. За столом разговор шел на самые разные темы, не боялись касаться и убийства, и уже не было между друзьями недавней натянутости.

Вдруг Гарденер сказал:

— Лучше не думать об этом, но будущее семьи Саймсов рисуется мне в самых мрачных тонах.

— Тебе-то что за дело? Расскажи лучше, как идут дела в «Единороге».

— Ты о спектакле? Представляешь, Сэйнт всерьез поговаривает о возобновлении «Крысы и Бобра» — и как можно скорее.

— Что?!

— То, что слышишь. Как только полиция уберется из театра. Конечно, я отказался от роли, и Стефани сделала то же самое. Однако остальные поворчали, согласились. Сэйнт считает, что убийство Сюрбонадье — лучшая реклама для спектакля и народ теперь на него валом повалит.

— А что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, там видно будет. Ведь «Единорог» — не единственный театр в Лондоне. Этот несчастный случай послужил и мне отличной рекламой: сочувствие обывателей плюс нездоровый интерес к убийцам и покойникам.

Они перешли в гостиную, расположились у камина, и тут в дверь позвонили. Вошел слуга и подал хозяину письмо.

— Его только что доставил рассыльный, сэр. Ответ не требуется.

Гарденер вскрыл конверт и достал из него сложенный листок.

Найджел, закурив сигарету, стал расхаживать из угла в угол, в задумчивости постоял у фотографии, на которой был изображен брат Гарденера. Его размышления были прерваны неожиданным возгласом Феликса.

— Господи!.. — бормотал он. — Кому это понадобилось?!

Он протянул листок Найджелу: одна-единственная напечатанная на машинке фраза, смысл которой поверг журналиста в трепет:

«Если твоя работа и жизнь тебе дороги, не суйся в чужие дела, иначе будет «бобо» не только ножке!»

Найджел и Гарденер недоуменно уставились друг на друга.

— Ты что-нибудь понимаешь? — наконец спросил журналист.

— Не больше, чем ты.

— У тебя и впрямь болит нога?

— Да, я же говорил, мне кто-то наступил на нее в потемках.

— Кто-то, от кого пахло духами Джекоба Сэйнта?

— Я не ручаюсь, мне так показалось.

— Послушай, это не шутка. Мы должны показать письмо Аллейну.

— Избави Бог!

— Нельзя скрывать от полиции подобные вещи. Позволь, я ему сейчас же позвоню.

— Где можно застать его в такой час?

Найджел задумался: Феликсу, пожалуй, незачем знать, что Аллейн находится в квартире Сюрбонадье.

— Его может не быть дома, — сказал журналист вслух, чтобы утаить от Феликса, куда звонит инспектору. Долгие гудки в трубке — снова в квартире на Джералдз Роу никто не отвечал. Найджелу стало немного не по себе, в душу закралось легкое беспокойство.

— Никто не подходит?

— Можно набрать служебный номер в Скотланд-Ярде, но повременим с этим.

Следующий час они провели, строя самые различные предположения относительно авторства письма. Гарденер не допускал и мысли, что к этому может быть причастен Сэйнт, а Найджел утверждал, что такой человек, как Джекоб способен на все.

— Если убийца он... — начал очередную фразу журналист, но Гарденер перебил его:

— Я не уверен, что это так. Возможно, впрочем, он опасается, что я знаю от Сюрбонадье о его махинациях и могу вывести его на чистую воду.

— Сэйнт знает о вашей кембриджской дружбе?

— Да. Артур тогда представил меня дяде. Потом, когда я решил стать актером, Сэйнт видел меня в одной из первых ролей и взял меня на заметку. Вскоре я получил приглашение в «Единорог». Кстати, Артур, — нехорошо теперь это говорить, — чуть не лопнул тогда от злости. Он всем твердил, что я воспользовался дружбой с ним, его семейными связями. Господи, сколько вокруг грязи! Помнишь, что я говорил об актерах?

— Помню.

— Взять хоть их вчерашнее поведение, когда труп бедняги еще не остыл. Все они были черствы и неискренни — кроме Стефани.

Найджел посмотрел на друга с любопытством, в его ушах звучал язвительный возглас Аллейна, брошенный вслед удалившейся мисс Воэн: «Эффектный уход!» Еще Найджел припомнил кокетливую интонацию, с какой та отвечала на вопросы старшего инспектора. И даже Аллейн как будто поддался ее чарам, задержал ее ладонь в своей дольше, чем следовало. Тут Найджелу вспомнилась его целомудренная Анжела, и при мысли о невесте он испытал чувство торжества.

— Интересно, что она теперь делает, — дошел до его сознания голос хозяина дома. — Хотел навестить ее, но она велела дожидаться ее звонка.

— Чего Стефани бояться? — вырвалось у Найджела, и Гарденер побелел, снова стал таким, каким журналист застал его утром.

— Это естественно, — справился с собой Феликс. — Ей кажется, будто Аллейн догадался о том, что Сюрбонадье не давал ей прохода и даже угрожал. После вчерашней сцены и впрямь догадаться нетрудно. Она все от меня скрывала, и лишь сегодня утром я понял, как ей было несладко. Артур был способен на любую низость! Стефани показала мне синяк: едва я оставил их вдвоем, он ее ударил. Господи, если бы я только знал!

— Твое счастье, что ты ничего не знал, — возразил Найджел. — Теперь, Феликс, его больше нет, он мертв.

— Стефани сказала, что и следователь видел синяк. Ей кажется, что Аллейн подозревает ее в убийстве Артура. Она в ужасном состоянии!..

— Ты из-за нее так расстроен?

— О да! До сегодняшнего утра я был бездумным эгоистом, меня интересовала только собственная персона. Но сама мысль, что подозрение может пасть на нее, чудовищна!

— Не тревожься. Я не слышал, чтобы хоть один полицейский высказал подобное предположение. Каждый из них разрабатывает свою версию, однако большего я сказать не могу, поскольку связан словом. А теперь, Феликс, мне пора. После предыдущей ужасной ночи тебе надо отдохнуть. Прими пару таблеток аспирина, запей глотком виски и отбрось все заботы. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Найджел. Мы не были с тобой особенно близки, но надеюсь, теперь наша дружба окрепнет. Я тебе очень благодарен за все.

— Да не за что! Доброй ночи!

Когда Найджел вошел в свою квартиру на Честер Террес, была уже половина одиннадцатого. Он вдруг ощутил смертельную усталость, однако необходимо было засесть за очередной репортаж для газеты.

Он едва доплелся до пишущей машинки, вставил в каретку чистый лист бумаги и, подумав с минуту, застучал по клавишам:

«Убийство в «Единороге»

Новые факты. Дело о клевете на Сэйнта извлекается из архивов».

Работая, он все время неотступно думал об Аллейне. Инспектору необходимо знать, что добавил к своим воспоминаниям Феликс. Наконец Найджел потянулся к телефону — Аллейн наверняка уже дома. Он набрал номер, и подперев щеку, стал ждать ответа.

ГЛАВА 15

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

Найджел и Фокс вышли из комнаты, в прихожей хлопнула дверь. Инспектор Аллейн стоял недвижно, прислушиваясь к их удаляющимся шагам. До него донесся голос Фокса, отсылавшего дежурившего внизу констебля, и наконец все стихло.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что Аллейн хмур от невеселых мыслей. Уголки его рта опустились, кустистые брови тяжело нависли над глазами, на лбу прорезались складки. Когда Аллейн оставался один, его лицо делалось на редкость выразительным. Порой на нем читалось крайнее отвращение; так бывало, когда ему приходилось в каком-то деле превозмогать себя и поступать против собственной воли, либо же предстояло нечто такое, от чего заранее делалось тошно.

Взглянув на часы, Аллейн вздохнул и выключил все лампы, потом подошел к окну и, прячась за портьеру, выглянул на улицу. По Джералдз Роу беспорядочно катили машины. Прошло не более двух минут после ухода Найджела и Фокса, когда Аллейн заметил медленно движущееся вдоль кромки тротуара такси, оно будто плыло мимо жилища Сюрбонадье. Аллейн наблюдал за машиной сверху, как бы с высоты птичьего полета, и ему почудилось, будто пассажир на заднем сиденье скрючился в крайне неудобной позе, стоя на коленях на полу кабины, и заглядывает в окна верхнего этажа, стараясь при этом никому не попасться на глаза. Инспектор, заметив все это, ухмыльнулся, припоминая, где находится ближайший телефон-автомат. Такси исчезло из виду, он отошел от окна, достал было портсигар, но передумал и снова сунул его в карман. Прошло минуты три-четыре, и его размышления прервали резкие звонки телефонного аппарата, установленного на тумбочке у изголовья. Инспектор насчитал двадцать звонков, прежде чем аппарат затих.

Аллейн вернулся к окну. На улице теперь все стихло, движение транспорта почти прекратилось, так что еще издали он услышал чьи-то торопливые шаги со стороны Элизабет-стрит. Аллейн отпрянул от окна и, скорбно кряхтя, полез под кровать. Она была довольно низкой, и ему пришлось буквально распластаться на животе. Он раздвинул оборки покрывала, сшитого из пошлой розовой тафты, и затаился.

Вскоре кто-то вставил ключ в замок входной двери. Неизвестный, судя по всему, проник в квартиру, снял в прихожей обувь и почти неслышно стал красться по коридору. Затем Аллейн услышал, как поворачивается ручка в двери спальни, и разглядел сквозь прозрачный подзор, что и сама дверь медленно поворачивается на петлях. В сгущавшемся мраке мелькнула тень, раздался легкий шорох и позвякивание портьерных колец. Теперь в спальню свет с улицы не проникал. Тишина сделалась совсем невыносимой, но тут над головой Аллейна вновь задребезжал телефон, звонки были долгие и настойчивые. Матрас опустился, мягко коснувшись плеч Аллейна — кто-то сел на кровать. Аллейн догадался, что телефон накрыли подушкой, режущий ухо звон превратился в глухие гудки. И снова Аллейн насчитал ровно двадцать звонков.

Это звонил Найджел из своей квартиры на Честер Тэррес, прежде чем отправиться на ужин к Гарденеру.

Когда телефон замолк, Аллейн различил негромкий вздох облегчения. Он бы сам охотно издал подобный же вздох, но тут снова зашелестело покрывало и матрас приподнялся, освобождая плечи Аллейна. Донесся звук передвигаемого по ковру стула, скрипнула дверца платяного шкафа. Снова пауза, затем шорох перебираемого на полках белья и наконец негромкий стук по металлу.

— Мисс Воэн, вам будет удобнее, если вы включите свет, — кашлянув, произнес он из-под кровати.

Она не вскрикнула, только короткий стон отчаяния сорвался с ее уст.

— Кто здесь? — шепнула она, собрав все свое мужество.

— Закон! — изрек Аллейн с несвойственной ему помпезностью.

— Это вы?'

— Ну да, зажгите же свет, нет никакого смысла прятаться в потемках. Выключатель у самой двери. — Он громко чихнул, — Будьте здоровы, мистер Аллейн! — учтиво пожелал он сам себе.

Комнату залил розоватый свет, и Аллейн выкарабкался из-под кровати.

Стефани стояла у двери, все еще держа руку на выключателе. В другой руке у нее была кованая шкатулка. Ее зрачки расширились, как у испуганного ребенка, она была в этот момент прекрасна.

Аллейн встал на ковре, распрямясь во весь рост.

— Пожалуй, матрасная пыль — это гнуснейшая разновидность пыли! — посетовал он.

Ее пальцы скользнули по дверной ручке, но не удержались на ней, вся ее фигура обмякла, подалась вперед, но Аллейн успел ее подхватить, только шкатулка со стуком упала на ковер.

— Нет, только не это, — ровным тоном произнес инспектор, — подобные номера не пройдут. Вы не из тех дам, что падают в обморок по поводу и без повода, у вас стальные нервы. И пульс ровный.

— А вот ваш отчего-то бьется слишком часто, — шепотом парировала она.

Он поставил ее на ноги, поддерживая лишь за локотки.

— Садитесь, — предложил он не слишком учтиво.

Она высвободилась из его рук и села в кресло, которое он ей пододвинул.

— И все-таки вы меня действительно напугали, — Она смотрела на него, не мигая, — Какая же я дура! Могла бы сообразить, что это западня.

— Сам удивляюсь, что вы в нее попались. Разглядев вас в такси, я понял, что мой план увенчался успехом, потом вы звонили по телефону, — я и это предусмотрел. Знал также, что у вас должен быть ключ — Сюрбонадье не мог вам его не дать.

— Я не успела вернуть.

— В самом деле? До сих пор ломаю голову: ну что вы в нем нашли? Скорее всего, у вас дурной вкус.

— Не всегда.

— Хотелось бы верить.

— В конечном счете у вас нет против меня никаких улик. Почему мне нельзя сюда прийти? Вы ведь сами предложили встретиться здесь.

— В девять вечера. Что вы искали в этой шкатулке?

— Мои письма! — ответ был у нее наготове, — Хочу их сжечь.

— Но они хранятся в другом месте.

— Тогда, Офелии подобно, обманута вдвойне я.

— Никто вас не обманывал, — сказал он с горечью.

— Мистер Аллейн, верните мне мои письма. Я даю вам слово, честное благородное слово, что они не имеют никакого отношения к его гибели...

— Я их прочел.

Она сделалась белой как мел.

— Все до единого?

— Да, даже вчерашнюю записку.

— И что вы собираетесь сделать... Арестуете меня? Вы здесь один?

— Вряд ли вы станете закатывать истерику, тем более оказывать сопротивление.

— Да уж, это было бы совершенно непристойно.

Она заплакала, но без громких всхлипываний и конвульсий. Слезы наворачивались на глаза и текли по щекам, она утирала их платочком.

— Здесь холодно, — пожаловалась она. — Я замерзла.

Он стащил с кровати гагачье одеяло и накрыл Стефани, заботливо подоткнув края. Для этого ему пришлось склониться над ней, и она вдруг вцепилась в ворот его пиджака.

— Только взгляните на меня! — воскликнула Стефани Воэн. — Взгляните: похожа я на убийцу?

Он сжал ее запястья, стараясь высвободиться, но Стефани не отпускала его.

— Клянусь вам, я и не помышляла приводить свою угрозу в исполнение. Он меня все время шантажировал, я в ответ хотела слегка припугнуть его.

Аллейн, все-таки оторвав ее руки от своего пиджака, выпрямился.

— Вы мне сделали больно! — пожаловалась Стефани.

— Сами виноваты. Лучше не затягивать дело.

— Но позвольте хотя бы объяснить. Если вы и после этого будете считать меня виновной, я с кротостью отправлюсь за решетку.

— Должен предупредить...

— Меня ничто не остановит — я все скажу. Сядьте и слушайте — это займет не больше пяти минут. Я не убегу, но если хотите, можете запереть дверь.

— Ладно, будь по-вашему.

Аллейн запер дверь, положил ключ в карман, сел на краешек кровати и стал ждать.

— Я познакомилась с Артуром Сюрбонадье шесть лет назад, — помедлив, заговорила Стефани. — В Кембридже устраивали благотворительный спектакль, и я дала согласие в нем участвовать. Мне предстояло сыграть Дездемону. Я была тогда еще очень молода, лишь недавно дебютировала на сцене. Артур в том время был хорош собой и вообще умел нравиться женщинам. Он познакомил меня с Феликсом, но Гарденера я не запомнила. Он же, если верить его словам, с тех пор уже не мог меня забыть. Артур тоже мною увлекся. Он устроил мне встречу с Джекобом Сэйнтом, что стало подлинным началом моей профессиональной карьеры. Мы с Артуром получили роли в пьесе, которая должна была пойти в одном из принадлежащих Сэйнгу театров. Артур уверял, что кроме меня, для нею ничего на свете не существует. Мне это льстило, я подпала под его обаяние. Множество раз он мне делал предложение, но я не торопилась замуж. А через некоторое время мне открылась вся его порочная сущность. Он сам все выкладывал, прямо-таки кичился своей гнусностью. Его обуревала животная ненависть к дяде, и однажды, еще будучи в Кембридже, он сочинил статейку, обвинив в ней Сэйнта во всех смертных грехах. Вы, вероятно, помните — Сэйнт судился с газетой, но ему ни разу и в голову не пришло, что это дело рук Артура, ведь племянник был всем ему обязан, целиком от него зависел. Мне же Артур похвалялся своей подлой проделкой. Тем не менее я не порывала с ним, пока вновь не встретила Феликса...

Тут Стефани всплеснула руками, Аллейн сразу узнал театральный, отрепетированный жест.

— С того самого дня я мечтала об одном: порвать с Артуром. Почуяв это, он начал терроризировать меня, грозился наговорить Феликсу... всякую гадость обо мне. — Она помолчала, потом в ее голосе зазвучали романтические нотки. — Феликс — совершенно другой, он принадлежит как бы к иной касте. По-своему он нетерпим, но и это свойство проявляется в нем крайне трогательно. Превыше всего для него вопросы чести, он маниакально порядочен. И если Артур очернит меня... да, я испугалась! Я писала эти письма из Нью-Йорка, куда ездила на гастроли. Артур ни за что не соглашался оставить меня в покое. Вчера — кажется, это было давным-давно — он пришел ко мне и устроил очередную сцену. После его ухода я отправила эту записку — с единственной целью: припугнуть его.

— И вот что в ней говорится: «Если ты сегодня же не оставишь меня в покое, как бы тебе самому не упокоиться навек!»

— Боже, я только хотела намекнуть, что могу открыть Сэйнту, кто написал статью в «Морнинг экспресс»!

— Артур долгие годы шантажировал Сэйнта. Вы не могли об этом не знать.

При этих словах Аллейна мисс Воэн точно гром поразил.

— Знали вы или не знали?

— Нет, он мне об этом никогда не говорил.

— Вот как!

Она смотрела на Аллейна загнанно, ища сочувствия.

— Вы не способны мне поверить, меня... пожалеть? — шепнула Стефани чуть слышно.

Оба замолчали, потом он мгновенно оказался рядом с ней, его ладони крепко сжали ее руку, его голова склонилась как бы в глубоком раздумье.

— Ваша взяла! — изрек он наконец.

Она подалась вперед, припала щекой к его щеке.

В последовавшей за этим тишине оба услышали торопливые шаги по узкой мостовой. Эти звуки словно бы вернули ее к действительности. Она высвободила руку и поднялась.

— Поздравляю вас! — сказала она.

— С чем?

— С мудрым решением. Арестовав меня, вы совершили бы непоправимую оплошность. Можно мне теперь уйти?

— Если вам пора, конечно.

— Да, мне действительно пора. Скажите — почему вы заподозрили, что Артура убила я?

— Ваша косметика обнаружена на патронах.

Она подошла к окну, поглядела на улицу.

— Уму непостижимо, — сказала она негромко. — Флакон на моем туалетном столике опрокинул сам Артур. — Она задумалась. — Выходит, убийца побывал в моей уборной?

— Да, пока вы были в уборной Гарденера.

— Артур опрокинул флакон, и молочко выплеснулось на него. Возможно, когда он заряжал револьвер, его пальцы были выпачканы им. Он готов был сам погибнуть, лишь бы отправить Феликса на каторгу. А заодно и меня. Наверняка, он вымазал патроны умышленно, это очень на него похоже.

— Ах, злодей! Бедная вы, бедная!..

— Увы, я успела его изучить.

— Может, вы и правы, кто знает?

— Да я просто уверена!

— Что же, обещаю вам серьезно рассмотреть и эту версию, — сказал Аллейн, думая при этом совершенно о других вещах.

— Я должна идти. Можно... забрать письма, или вам необходимо приобщить их к делу?

— Забирайте.

Он прошел в соседнюю комнату и принес письма, она тщательно пересчитала их.

— Одного не хватает.

— Не может быть!

— И все-таки одного нет. Вы его не обронили?

— Нет, здесь все, что мы нашли.

— Позвольте мне еще поискать! — настаивала Стефани, озираясь по сторонам. — Его он грозился показать Феликсу в первую очередь.

— Мы просеяли тут все сквозь мелкое сито. Наверно, Артур его сжег.

— Нет, уверена, что он его припрятал. Я знаю здесь все потайные местечки.

Она принялась лихорадочно рыскать по комнатам, потом остановилась как вкопанная перед Аллейном.

— А это не вы его?..

— Даю вам слово, ни одного вашего письма у меня нет.

— Извините, — она снова взялась за поиски, но они так ничего и не дали.

— Если оно найдется, его вам отдадут, — заверил ее Аллейн.

Стефани вяло поблагодарила, но настроение ее вконец испортилось.

— Я вызову по телефону такси, — предложил Аллейн.

— Не надо, дойду до угла — там есть стоянка.

— Я вас провожу, только надо запереть квартиру.

— Нет, расстанемся здесь. Нам нельзя появляться вместе на людях, — Стефани невесело улыбнулась. — Прохожие чего доброго решат, что я арестована. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Стефани. Не будь я полицейским...

— Что тогда?

— Отдайте мне ключ, мадам.

— От квартиры? Куда подевала?

— Он был на цепочке?

Старший инспектор потянул за цепь у нее на шее — из разреза платья показался ключ. Поневоле Аллейн при этом приблизился к ней вплотную и заметил, что Стефани бьет мелкая дрожь.

— Вы нездоровы. Позвольте, я провожу вас до дому. Доставьте мне это удовольствие.

— Нет, прошу вас, не надо. Еще раз спокойной ночи.

— Спокойной ночи!

Заглянув ему в глаза, она улыбнулась, и в следующий миг он стиснул ее в объятиях.

— Что это со мной? — заговорил Аллейн с хрипотцой, — Ведь мне вас надо бояться, как черт ладана, пуще огня, а я тем не менее... Можно поцеловать вас?

— Так и быть...

Внезапно Аллейн разомкнул руки:

— Прошу вас, уходите!

Секунду спустя ее как не бывало. Он высунулся в окно и увидел, как выйдя из подъезда, Стефани свернула в сторону Сауф Итон Плейс.

Через несколько мгновений из проулка вынырнул какой-то мужчина, остановился, закурил и не спеша зашагал в том же направлении.

Аллейн тщательно закрыл окно и выключил повсюду свет. Идя к двери, он споткнулся о шкатулку. Нагнувшись, инспектор откинул крышку, и на его лице появилось лукавое выражение. Подхватив шкатулку, он вышел на лестничную площадку.

И снова, теперь уже в пустой квартире, настойчиво зазвонил телефон.

И Найджел рассказал инспектору, какое признание сделал накануне Гарденер, а потом передал Аллейну анонимное письмо, доставленное Феликсу при нем, и Аллейн внимательно его прочел.

— Я рад, что он решился вам открыться. Как вы думаете, согласится ли Феликс повторить все это в официальной обстановке и подписать протокол?

— Думаю, что да. По-моему, пережив первое потрясение сразу после гибели Сюрбонадье, он решил, что вы подозреваете его в преднамеренном убийстве. Потом, после того как я нечаянно услышал мольбу мисс Воэн, он вообразил, что тучи сгущаются над ней и что его долг — рассказать все вам, лишь бы отвести подозрения от нее. Он отдает себе отчет и в том, что теперь как бы указывает пальцем на Сэйнта, да и ему самому вряд ли удастся остаться в стороне. Феликс вовсе не уверен в том, что Артура отправил на тот свет дядя, он склонен поверить в версию самоубийства.

— И сам мистер Сэйнт допускает лишь одну эту версию, — мрачно сообщил Аллейн и нажал на кнопку звонка, вмонтированного в его стол.

— Попросите зайти ко мне инспектора Фокса, — приказал он заглянувшему из коридора констеблю.

— Добрые вести, Фокс! — выпалил Аллейн, едва тот переступил порог. — Наш маленький убийца обнаружил литературные склонности. Он пишет письма, и это для нас как путеводный луч.

— Неужто? — недоверчиво переспросил Найджел.

— Безусловно. Фокс, это письмо было доставлено на квартиру мистера Гарденера с нарочным вчера, примерно в восемь тридцать вечера. Вот конверт. Надо прочесать все лондонские рассыльные конторы. Поищите пальчики на листке. Естественно, отыщутся отпечатки самого Гарденера и «неизвестного лица». Так вот, я готов спорить: мне известно, кто это «неизвестное лицо».

— Нельзя ли полюбопытствовать, кто? — с юношеской пытливостью спросил Фокс.

— Человек, которого — говорю это со всей прямотой — мы ни разу в ходе наших рассуждений не заподозрили в совершенном убийстве; человек, который своей показной готовностью сотрудничать с полицией, своими часто высказываемыми предположениями и в немалой степени исключительным личным обаянием, а также прекрасными манерами абсолютно сбил нас с толку. Имя этого человека...

— Моя голова пуста, сэр, хоть обыщите!

— ...Его имя — Найджел Батгейт!

— Вот болван! — возмутился Найджел и добавил специально для сконфуженного Фокса: — Извините, инспектор. Как и мистер Сэйнт, я не всегда способен оценить по достоинству юмор вашего шефа. Это правда, мистер Фокс, мои отпечатки непременно отыщутся на этом листке, но не повсюду, а лишь с одного краешка. Я помнил, что имея дело с такими сыщиками, как ваш начальник, следует быть осмотрительным.

— Ваше счастье, сэр, на этот раз вы избежали тюрьмы, — с серьезной миной произнес Фокс, но не выдержал и прыснул. — Ну и лицо у вас было, мистер Батгейт, посмотрели бы вы на себя со стороны!

— Хорошо же, — подытожил Аллейн. — Продемонстрировав с блеском свое искусство лицедейства, я призываю вас теперь заняться неотложным делом. В списке театрального реквизита значится пишущая машинка?

— Конечно, тот «ремингтон», который используется в первом и последнем действии.

— Где она хранится?

— В реквизитной, среди прочего хлама. Как правило, после окончания спектакля рабочие сразу ставят декорации первого действия, так что машинка уже была на сцене, когда актеры пришли в театр, а после окончания спектакля — в реквизитной. Мы сразу поискали на ней отпечатки пальцев, так, знаете ли, на всякий случай, и нашли следы мистера Гарденера, — на клавишах, а сбоку — отпечатки бутафора, он держал ее двумя руками, когда носил на сцену и со сцены.

— В наше время об отпечатках пальцев так много говорят и пишут, что любой, даже самый никудышный преступник остерегается их оставлять. Кто пользовался машинкой по ходу третьего действия? Ах да, вспомнил, Гарденер. Снимите с письма копию, Фокс, а оригинал отдайте Бейли. Пусть он снова проверит машинку — самым тщательным образом. Нет, я не зануда и не педант. А теперь необходимо привести все в порядок перед предварительным судебным разбирательством. Слава Богу, хоть повезло с судьей — вполне приличный джентльмен.

— Да, — согласился Фокс, — можно так сказать.

— Что вы имеете в виду? — спросил Найджел.

— Некоторые из них, — пояснил Аллейн, — в брючном кармане носят черные шапочки палачей. Въедливое старичье, крючкотворы! Но нам достался неглупый юрист, и мы должны живо управиться с дознанием.

— Я должен вернуться на Флит-стрит, — сказал Найджел. — Мы договорились с Феликсом, что я зайду за ним и в суд мы придем вместе. Там будет и его адвокат.

— Их там будет целая свора, вот увидите! Мне донесли, что святой Джекоб уже нанял на всякий случай Филиппа Филипса. Это брат того Филипса, что выиграл для Джекоба процесс по делу о клевете шесть лет назад. Словом, предстоит большая заваруха.

— Ну что же, — сказал Найджел с порога, — до скорого...

— Всего доброго, Батгейт!

Найджел провел в редакции часа два, сочиняя краткие жизнеописания основных действующих лиц. Скупой на похвалы редактор дал понять, что подготовленные им материалы об убийстве вполне сносны и он не имеет к Найджелу претензий, что в его устах было высочайшим поощрением.

Без двадцати одиннадцать Найджел был уже на станции метро «Слоан Сквейр», откуда рукой подать до квартиры Гарденера. Адвокат, молодой, но не по годам серьезный человек, опередил Найджела. Им подали по рюмке шерри, Найджел попробовал разрядить напряжение, рассказав пару забавных историй, но из этого ничего не вышло. Адвокат, имевший не слишком подходящую для его профессии фамилию Промахью, по-совиному поглядывал на журналиста, а Гарденеру было не до шуток. Допив шерри, они отправились на стоянку такси.

Дознание разочаровало многочисленную толпу явившихся на него зевак: практически не было сказано ни слова о предпринимаемых полицией шагах. Аллейн кратко изложил обстоятельства дела. Председательствующий выказывал старшему инспектору подчеркнутое уважение, и Найджел наполнялся гордостью, сродни той, что испытал однажды в детстве, когда на торжествах в Итоне был представлен коронованной особе.

— Нет ли каких-либо особенностей у револьвера и патронов? — спросил судья.

— Серийный Смит-Вессон, обычные боевые патроны калибра 455. И никаких отпечатков пальцев.

— Работали в перчатках?

— Вероятно.

— Ну, а что вы можете сообщить относительно бутафорских патронов?

Аллейн подробно описал их, упомянув и о том, что отыскал возле суфлерской будки крупицы песка, высыпавшиеся из разболтанной гильзы. Песчинки обнаружены также в обоих ящиках письменного стола.

— К какому выводу вы пришли?

— Убежден, что, как обычно, бутафор вручил «пустышки» заведующему сценой, а тот положил их в верхний ящик.

— Стало быть, кто-то переложил их потом в нижний ящик, подменив на настоящие?

— Да, сэр.

— Что еще примечательного можете вы нам сообщить?

— На патронах обнаружены беловатые пятна.

— Как вы склонны это объяснить?

— Установлено тождество состава пятен с косметическим средством, которым пользуются актрисы.

— Не актеры?

— Нет как будто, в мужских артистических такой жидкости ни у кого не оказалось.

— Удалось выяснить, чья именно косметика попала на патроны?

— Проведенная экспертиза определила, что пятна идентичны косметическому средству исполнительницы главной роли. Накануне спектакля в ее уборной был опрокинут флакон с этой жидкостью.

— Кто же эта дама?

— Мисс Стефани Воэн. Ей прислуживает костюмерша мисс Бидл. В тог вечер в уборной, мисс Воэн побывали другие актеры. И сам я заходил к ней перед началом спектакля. Заглядывал туда и покойный Артур Сюрбонадье, который был явно нетрезв.

— Расскажите присяжным о ваших действиях сразу же после происшедшей трагедии.

Аллейн дал исчерпывающий ответ.

— При осмотре сцены удалось обнаружить что-либо, проливающее свет на обстоятельства дела?

— В сумке, которой пользовалась по ходу пьесы одна из героинь, найдена пара мужских лайковых перчаток, а в нижнем ящике письменного стола — бутафорские патроны.

— Что дал осмотр перчаток?

— На одной из них обнаружено пятно, состав которого оказался идентичным пятнам на патронах.

Это сообщение вызвало оживленную реакцию в зале. Аллейн затем поведал о своих разговорах с актерами, отметив, что все они подписали протокол своих показаний. О дальнейших действиях полиции старший инспектор предпочел не распространяться, председательствующий же не стал задавать дополнительных вопросов.

Затем перед присяжными предстал Феликс Гарденер. Он был бледен, но говорил без запинки, признал, что является владельцем револьвера, доставшегося ему от брата, и добавил, что сам вручил шесть боевых патронов бутафору, из которых тот изготовил реквизит, «пустышки».

— Вы заходили в уборную мисс Воэн перед тем, как произошла трагедия?

— Да, я был там до начала спектакля вместе со старшим инспектором Аллейном и нашим общим другом.

— Вы не заметили перевернутый флакон на туалетном столике мисс Воэн?

— Нет, сэр.

— Мистер Гарденер, опишите непосредственные обстоятельства гибели Сюрбонадье.

Голос Гарденера дрогнул, он еще сильнее побледнел, но все же нашел в себе силы подробно ответить и на этот вопрос.

— Вы тотчас поняли, что случилось?

— Нет, думаю, не сразу. Меня оглушил звук выстрела. Первая мысль была о том, что, наверное, мой револьвер по ошибке зарядили холостым патроном, которыми палят за кулисами, когда я спускаю курок.

— И вы продолжали еще какое-то время вести роль?

— Да, — негромко ответил Гарденер, — совершенно автоматически, и лишь постепенно до нас дошло...

— До нас?

Гарденер заколебался.

— Мисс Воэн тоже занята в этой сцене.

Затем Гарденеру были предъявлены для опознания лайковые перчатки.

— Они принадлежат вам?

— Нет! — Гарденер облегченно перевел дух.

— Вы их видели на ком-нибудь?

— Не помню.

— Вслед за этим перешли к анонимному письму. Гарденер рассказал, как его доставили, и пояснил смысл намека на больную ногу.

— У вас нет ни малейшего представления о том, кто именно ее вам отдавил?

Гарденер вновь заколебался, посмотрел на Аллейна.

— У меня мелькнула смутная догадка, однако настолько бездоказательная, что ее нельзя принимать в расчет.

— С кем же все-таки она связана?

— Должен ли я отвечать на этот вопрос?

И снова Гарденер бросил взгляд на Аллейна.

— Старшего инспектора Аллейна вы в это посвятили?

— Да, хотя сразу оговорился, что это всего лишь предположение.

— Чье имя назвали старшему инспектору?

— Я не называл имен. Инспектор спросил, не уловил ли я особого запаха, на что я ответил утвердительно.

— Вы имеете в виду духи или что-то в этом роде?

— Да.

— С кем же ассоциируется для вас этот запах?

— С мистером Джекобом Сэйнтом.

Адвокат Филипп Филипс тут же вскочил, клокоча от праведного гнева. Председательствующий, утихомирив его, отпустил Феликса:

— Благодарю вас, мистер Гарденер.

Следующей вызвали Стефани Воэн. Она была спокойна, держалась с достоинством, па вопросы отвечала просто и ясно. Она подтвердила все, что сказал Аллейн относительно лосьона, и добавила, что флакон перевернул Сюрбонадье, когда они остались вдвоем. По ее убеждению, это было самоубийство. Присяжных она растрогала, но не убедила.

Затем поочередно заслушали всех занятых в спектакле актеров. Барклей Крэммер замечательно сыграл роль неудачливого джентльмена старой выучки. Джанет Эмералд с блеском изобразила «гамму сложных, противоречивых и изменчивых эмоций». Когда ее попросили объяснить поразительные расхождения ее показаний со свидетельством мисс Макс и заведующего сценой, она, очень натурально расплакавшись, пожаловалась, что сердце ее разбито и горе безутешно. Председательствующий сухо заметил, что она уклоняется от дачи правдивых показаний. Зато мисс Димер подкупила всех девической непосредственностью и искренностью, этот эффект создавался особым придыханием, однако все, что она говорила, не имело никакого отношения к делу. Мистер Симпсон и Сузан Макс держались прилично и разумно, зато бутафор Хиксон выглядел точь-в-точь как убийца и тем самым навлек на себя самые серьезные подозрения. Трикси Бидл твердила одно: «Я невинная девушка!», она была до смерти напугана, ее пощадили и обращались с ней мягко.

— Вы говорите, что хорошо знали покойного. Хотите ли вы этим сказать, что между вами была интимная близость?

— Да, это как будто так называется, — призналась бедная Трикси.

Ее отец был лаконичен и держался солидно. Говард Мелвилл говорил проникновенно, искренне, но без всякого толку. Старый Блэйр и тут показал свой нрав. Его попросили назвать имена тех, кто вошел в тот вечер в театр через служебный вход. Он перечислил всех включая инспектора Аллейна, мистера Батгейта и мистера Джекоба Сэйнта. Видел ли он на ком-нибудь из них эти вот перчатки?

— Да, — ответил Блэйр с раздражением в голосе.

— Кто же это был?

— Мистер Сэйнт.

— Мистер Джекоб Сэйнт? Если в зале не прекратится шум, я велю удалить публику. Так вы уверены, что это был мистер Сэйнт?

— Уверен, — буркнул старый Блэйр и вернулся на свое место.

Мистер Джекоб Сэйнт начал с того, что он владелец театра, покойный доводился ему племянником. Он видел Артура перед началом спектакля. Да, это его перчатки, он обронил их где-то за кулисами. Он побывал в уборной мисс Эмералд, но к тому времени перчаток у него на руках уже не было. Скорее всего, он забыл их на сцене. Найджел удивился, что никто из присяжных не спросил, каковы были отношения между дядей и племянником. Минсинга, бывшего лакея, председательствующий вообще не вызвал для дачи показаний. По словам Сэйнта, он вновь попал за кулисы лишь после того, как трагедия совершилась.

В заключение председательствующий выступил с довольно пространной речью. Он коснулся версии самоубийства, но посчитал ее маловероятной, искусно подводя присяжных к тому, что следует вынести обвинение в убийстве, что и было сделано после длившегося двадцать минут совещания. Оставалось лишь отыскать виновного или виновных.

Выйдя из зала суда, Найджел поравнялся с Аллейном, позади них шли Джекоб Сэйнт и Джанет Эмералд. Найджел хотел было заговорить с инспектором, но оттерев его, мисс Эмералд вцепилась в руку Аллейна. Тот остановился, выжидательно глядя на актрису.

— Это все вы подстроили, инспектор! — заговорила она негромко, но злобно. — Вы подговорили судью так со мной обращаться. Мне одной достались все унижения, а Феликс Гарденер вышел сухим из воды. Почему он до сих пор на свободе? Возмутительно, ведь это он застрелил Артура! — Ее голос взметнулся истерическим воплем, прохожие стали оглядываться на них.

— Джанет, — поспешил вмешаться Сэйнт, ты с ума сошла! Идем отсюда.

Она обернулась, уставилась на Джекоба и вдруг разразилась душераздирающим плачем, потом обмякла и позволила себя увести.

Аллейн проводил ее задумчивым взглядом.

— Нет, мистер Сэйнт, с ума она не сошла, — пробормотал он.

— Эмералд себе на уме! Правда, порой злоба помрачает ей рассудок.

И инспектор поспешил по своим делам, оставив Найджела на тротуаре.

ГЛАВА 16

ЧЕРЕЗ СЛОАН-СТРИТ В СКОТЛАНД-ЯРД

Всю вторую половину дня Найджел составлял для газеты отчет о судебном дознании. По непонятным ему причинам множество сведений было сокрыто. Председательствующий лишь вскользь упомянул процесс о клевете, выигранный шесть лет назад Джекобом Сэйнтом, никак не комментировал тот факт, что Артур был пьян, сосредоточив все внимание на событиях в артистической уборной Стефани Воэн. Присяжные вели себя, как послушные овечки, и сами никаких вопросов не задавали. Найджел мог себе представить, как, удалившись на совещание, они поспешили вынести самый заурядный вердикт. Аллейн не скрывал, что доволен таким исходом.

Найджел же теперь, по зрелом и неторопливом рассуждении, окончательно утвердился в мысли, что в убийстве повинен Джекоб Сэйнт. Правда, у Сэйнта надежнейшее алиби: он весь спектакль сидел в ложе и Блэйр готов был присягнуть, что владелец «Единорога» не появлялся за кулисами в антрактах. Из ложи, однако, Сэйнт мог незамеченным пройти за кулисы во время затемнения, через дверь на просцениуме. Дверь эта запиралась, но ведь Сэйнту ничего не стоило заполучить ключ. И вот, пока горит свет, он красуется в ложе, на глазах у всего зрительного зала, но едва свет погас, Сэйнт пробирается на сцену, направляется прямиком к письменному столу, сталкиваясь в темноте с Гарденером, выдвигает ящики и подменивает патроны. А когда затемнение кончается, он уже снова в зале. Найджел пришел в восторг от собственного открытия и тотчас позвонил в Скотланд-Ярд. Аллейна на месте не оказалось, журналист попросил передать инспектору, что будет у него в половине пятого по очень важному делу.

Он ерзал от нетерпения, не мог усидеть на месте, чем-либо заняться; внезапно решил пойти пешком на Слоан-стрит и нагрянуть к Феликсу без звонка, чтобы поделиться своими соображениями насчет Сэйнта. Если Гарденера не окажется дома, то у Найтсбриджа Найджел сядет в автобус и доедет до Скотланд-Ярда. Прогулка пойдет ему на пользу, поможет унять волнение.

Прошагав от Интони до Чесли, он очутился на залитой ласковым солнышком Слоан Сквейр. Купив гвоздику, Найджел вдел ее в петлицу пиджака, отправил нежнейшую телеграмму своей Анжеле и праздной походкой зашагал дальше. Слоан-стрит, улица богатых бездельников, была запружена гуляющими. Найджелу хотелось подпрыгнуть, засвистеть, подкинуть в воздух трость. Вот и дом Гарденера. Какой-то оборванец разглядывал мебель в витрине; окна Феликса на втором этаже были открыты настежь.

Найджел весело поздоровался с консьержем, не стал дожидаться лифта и взлетел, перепрыгивая через две ступени, но устланной толстым ковром лестнице к двери Гарденера.

Она оказалась не заперта, и Найджел, не позвонив, вошел в небольшой холл, откуда можно было попасть в гостиную-студию. Он уже набрал в легкие воздуху, чтобы кликнуть хозяина, но так и замер с раскрытым ртом, услыхав донесшийся из гостиной женский голос.

— Если я это сделала, — взволнованно говорила женщина, — то лишь ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом.

— Я не могу, просто не могу в это поверить, — запинаясь, произнес в ответ Гарденер.

Послышался ее невеселый смех.

— Все впустую! Однако я ни в чем не раскаиваюсь, слышишь? Но теперь я вижу — ты не стоишь подобных жертв.

Охваченный стихийной паникой Найджел громко хлопнул входной дверью и заорал:

— Феликс, привет! Ты дома?

Мертвая тишина. Затем послышались шаги, дверь гостиной отворилась.

— А, это ты, Найджел.

За спиной Гарденера журналист разглядел Стефани Воэн в кресле у окна.

— Здравствуйте, Найджел Батгейт! — воскликнула она тем же тоном, как и в тот раз, когда Феликс привел их с Аллейном к ней в уборную.

— Вы ведь знакомы, не так ли? — невпопад брякнул Гарденер.

Найджел, что-то бормоча, пожал протянутую ему узкую ладонь.

— Я на секунду, — сказал он Феликсу.

— Неправда, улыбнулась мисс Воэн. — Судя по вашему виду, вы пришли ради дружеской беседы, что не обходится без вина, сигарет, многозначительных недомолвок и рискованных анекдотов. Не смущайтесь моим присутствием — я уже ухожу.

Она выпорхнула из кресла, одарив Найджела своей неподражаемой улыбкой.

— Велите Феликсу привести вас ко мне, — скомандовала она шутливо. — Вы ведь мне нравитесь, Найджел Батгейт. Слышишь, Феликс?

— Это твое? — Гарденер подал Стефани сумочку, и она, что-то щебеча, вышла в холл. Вскоре хлопнула входная дверь, и Феликс возвратился в гостиную.

— Как славно, что ты пришел, Найджел, но мне нездоровится.

Вид у него снова был подавленный. Подсев к камину, он протянул руки к огню. Найджел заметил, что Феликса бьет дрожь.

— Нужно вызвать врача, — рискнул предложить журналист.

— Нет, нет, это обычные последствия перенесенного шока. Я оправлюсь. Вот лягу сейчас и постараюсь уснуть — больше суток глаз не смыкал.

— Правильно, и не откладывай этого. Прими аспирин, выпей виски, а я уйду, чтобы тебе не мешать.

— Нет, побудь минутку. Есть новости?

Оба тщательно избегали говорить о мисс Воэн. Найджел, невольно подслушав ее слова, обращенные к Феликсу, приуныл: его версия относительно Сэйнта трещала по всем швам. Догадывается ли Гарденер, что Найджел слышал ее признание? Нет, скорее всего ему такое и в голову не приходит. Феликс, по его собственным словам, еще не оправился от шока. Найджел не знал, что сказать, его молчание могло показаться странным. Против собственной воли журналист оказался втянут в чуждый ему мир, его заставляют принимать участие в разыгрываемом спектакле, а ему больше но душе место в зрительном зале. Молчание становилось зловещим, но тут Гарденер внезапно нарушил его:

— Как она держалась в разговоре с Аллейном?

— Кто?

— Стефани.

— С большим мужеством.

Тон Найджела насторожил Гарденера, он посмотрел на друга затравленным взглядом.

— Найджел, помнишь, что я сказал: ни она, ни я ни в чем не виноваты. Я дал тебе честное слово, ты ответил, что веришь мне.

— Я все помню, — смущенно пробормотал Найджел.

— А теперь... колеблешься?

— Феликс, ты... абсолютно уверен в Стефани? Она... о Господи!

Гарденер печально ухмыльнулся.

— Значит, сомневаешься. Боже, если бы ты знал, что это за женщина!

— Ну так скажи мне, Феликс, скажи все, без утайки.

— Нет, не могу. Это не моя тайна, я связан обещанием. Но и тебя понять можно; все улики против нас... Как относится Аллейн к версии самоубийства?

— Он далеко не во все меня посвящает.

— Вердикт присяжных — ошибка, — Гарденера словно прорвало. — Это типичное самоубийство. Я сам пойду к Аллейну, постараюсь его убедить, представлю неопровержимые доказательства. — Феликс вдруг умолк, но, помедлив, добавил: — Он будет вынужден признать, что это самоубийство.

— Я должен идти. Постарайся уснуть.

— Уснуть! «Сон, способный залатать худой мешок забот». Ох, опять из меня актерство прет! До свиданья, Найджел.

— Не провожай меня. До свиданья.

Найджел спустился по лестнице и мрачно побрел по нарядной Слоан-стрит. Ему предстояло сделать непростой выбор: рассказать ли Аллейну о подслушанной тираде Стефани? О женщины!.. Если держать язык за зубами, то Феликс из любви к Стефани свалит всю вину на Сэйнта. Вспомнив отповедь Аллейна в связи с его, Найджела, сомнениями нравственного порядка, журналист признался сам себе, что в первую очередь печется о собственном душевном покое. Он уже достиг Найтсбриджа и брел по направлению уголка ораторов в Гайд-парке, когда в нем созрело бесповоротное решение: нет, он не вправе что-либо утаивать от Аллейна!

С тяжелым сердцем Найджел остановил такси:

— В Скотланд-Ярд!

Еще не было четырех, однако старший инспектор оказался на месте и сразу его принял.

— Привет, Батгейт! Что это с вами? Отыскали еще одного убийцу?

— Прошу вас, не дразните меня. Я пришел не для того, чтобы изложить очередную версию, а дать показания.

— Садитесь. Итак, я весь внимание.

— Аллейн, ручаюсь, вам не понять, в каком затруднительном положении я оказался. Вам легко быть беспристрастным, но меня связывают узы дружбы с некоторыми персонажами нашей драмы... Тайна, которую я вам открою, касается женщины!

— Что вы несете? — резко перебил его Аллейн. — Выкладывайте ваши сведения — сами сказали, что пришли сюда ради этого... Простите, Батгейт, в последние дни я стал несносен.

Найджел проглотил комок, подкативший к горлу:

— Я ненароком подслушал признание.

Аллейн помедлил, потом взял в руку карандаш.

— Когда?

— Примерно час назад.

— Где?

— В квартире Феликса.

— Так, продолжайте.

— Легко сказать!.. Я вошел в прихожую без стука и услыхал голоса в гостиной, которую сам он называет «студией». Сначала женщина сказала: «Если я это сделала, то лишь ради тебя, Феликс! Он был твоим заклятым врагом». А Феликс ответил: «Я не могу в это поверить, не могу». Тогда она принялась хохотать, странным таким смехом, а потом говорит: «Все впустую. Однако я ни в чем не раскаиваюсь, слышишь? Но теперь, я вижу, ты не стоишь подобных жертв». Тут я нарочно хлопнул входной дверью и позвал Феликса. Он вышел в холл и провел меня в гостиную. Там была она.

— Кто?

— Стефани Воэн.

— Невероятно! — разозлился Аллейн.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что я лгу. Такими вещами не шутят, я не забуду их разговора до гробовой доски!

Аллейн молчал так долго, что Найджел стал поглядывать на него с тревогой. Наконец старший инспектор заговорил:

— И все же, Батгейт, этого недостаточно для бесповоротного вывода о ее виновности. «Если я это сделала, то лишь ради тебя. Он был твоим заклятым врагом». Допустим, она открыла Гарденеру, что чем-то пригрозила Сюрбонадье и это могло подтолкнуть Артура к самоубийству. Можно предположить и другое: разговор шел вовсе не о Сюрбонадье.

Если бы вы видели Феликса, то не стали бы делать такие предположения.

— А что с ним такое?

— Он совершенно подавлен! — воскликнул Найджел, не подобрав других слов.

— «Совершенно подавлен». Вы заразились от них театральной аффектацией. Барклей Крэммер, этот старый болван, сегодня на слушании в суде тоже корчил из себя «конченого человека».

Найджел поднялся со стула.

— Ну что же, мне нечего добавить. Если вы не находите мое сообщение заслуживающим внимания, остается только извиниться, что отнял у вас время.

Аллейн, облокотясь на стол, уставился на Найджела, как на музейный экспонат.

— Диогену бы повстречать вас, — пошутил он, — вот бы старик обрадовался! Вылез бы из бочки, наполнил ее пивом до краев и устроил бы большую потеху.

— Похоже, вы сделали мне комплимент, — смягчился Найджел.

— Именно так. Ну, а что же было потом?

— Мисс Стефани пригласила меня к себе, просила бывать у нее запросто!

— Не смейте даже мечтать об этом!

— А мне и не надо!

— Послушайте. Больше к Гарденеру — ни ногой! Вам ясно?

— Ясно, не ясно только, какая муха вас укусила.

— Пишите себе свои статейки, но не суйте нос в чужие дела.

— Вот благодарность за все, что я для вас сделал, а ведь какой гадостью пришлось заниматься!

— Мой дорогой Батгейт, я это высоко ценю и выражаю вам искреннюю признательность. И все же в дальнейшем прошу вас неукоснительно следовать моим указаниям и советам. А в награду передаю вам исключительное право напечатать в своей газете сногсшибательную новость.

— Что же за новость такая?

— Можете информировать читателей, что мистер Джекоб Сэйнт арестован, однако пока что неизвестно, какое обвинение ему предъявлено.

ГЛАВА 17  АРЕСТ

— В интересах точности, — продолжал Аллейн, в то время как журналист глазел на него, разинув рот от неожиданности, — мистер Сэйнт пока еще на свободе. Однако я сейчас же отправлюсь исполнить свой долг. Хотите со мной?

— Еще бы, будто сами не знаете! Можно я позвоню в редакцию? Новость успеет попасть в вечерний выпуск.

— Звоните. Но скажете им ровно столько, сколько слышали от меня, и предупредите, чтобы подождали минут двадцать. Если Сэйнта не окажется на месте, вы им перезвоните. Видите, как я добр и любезен с вами?

— В высшей степени! — горячо отозвался Найджел и набрал номер редакции, где ему обещали полное содействие. — Я готов, поехали!

— Вот только дождемся сигнала от моего человека, он караулит добычу. Напомните мне, чтобы я захватил наручники. Господи, я волнуюсь, как новичок!

— При аресте вы предъявите Сэйнту обвинение в убийстве?

— Вас так и разбирает любопытство, однако потерпите.

Раздался короткий стук в дверь, и на пороге кабинета появился инспектор Фокс.

— Наш агент только что позвонил, — объявил он. — Высокочтимый джентльмен в своем кабинете в театре «Единорог».

— Тогда вперед! — закричал Аллейн.

— Наручники! — напомнил Найджел.

— Что бы я без вас делал? Фокс, вы взяли наручники?

— Так точно, сэр. Надели бы пальто, шеф. Вечер прохладный.

— Так, ордер с собой! — хлопнув себя по карману, пробормотал Аллейн, поспешно влез в пальто и нахлобучил фетровую шляпу, лихо ее заломив. — Ну как, я достаточно элегантен? — спросил он. — Процедура ареста — весьма торжественный ритуал.

Найджел, бесстрастно оглядев старшего инспектора, решил, что тот неотразим. «Интересно, находят ли женщины в Аллейне ту самую изюминку, — подумал он, — надо будет у Анжелы спросить».

Аллейн первым вышел в коридор, и, воспользовавшись этим, инспектор Фокс хриплым шепотом сообщил журналисту:

— Шеф очень озабочен ходом дела, мистер Батгейт. Уж я-то знаю: эта его веселость — первый признак!

У Фокса был вид няни, приставленной к шаловливому малышу.

В машине их уже ждали полисмен и двое в штатском.

— В «Единорог», — скомандовал Аллейн.

— У театра караулят газетчики, черт бы их побрал! — сообщил Фокс. — Простите, мистер Батгейт, я не хотел вас обидеть.

— Вот как? — хмыкнул Аллейн. — Остановимся в переулке на задах «Единорога», пройдем пешком к служебному входу, а в его кабинет проникнем через зрительный зал. Вы, Батгейт, шагайте к фасаду и притворитесь перед коллегами, будто тоже пребываете в неведении, а потом, этак невзначай, юркнете за кулисы через боковой вход. Покажете эту вот карточку полисмену, и он вас пропустит. Не волнуйтесь, поспеете вовремя, мы без вас не начнем. Наплетите вашим собратьям каких-нибудь небылиц!

— За этим дело не станет, можете на меня положиться! — радостно воскликнул Найджел.

Аллейн пересказал Фоксу приключения Найджела в квартире на Слоан-стрит, и Фокс уставился на журналиста, покачивая головой, — так смотрят любящие родители на проштрафившихся отпрысков.

Машина кружила по лабиринту узких улочек, но вот Фокс подал водителю знак остановиться.

— Мы позади «Единорога», — сказал Аллейн. — Вылезайте, Батгейт. Пройдете вперед, свернете налево и окажетесь у главного входа в театр. А я посижу в машине — дам вам фору.

Найджел с громко колотящимся сердцем помчался по мостовой, но на подступах к внушительному театральному фасаду в стиле «модерн», с барельефным изображением усыпанного звездами единорога, сбавил шаг. И верно, у подъезда маячили двое знакомых репортеров.

— Что-нибудь разнюхали? — весело спросил Найджел.

— А вы?

— Мне назначила встречу одна актриса. Советую не спускать глаз с бокового входа, не исключено, что увидите нечто весьма занимательное.

— На что вы намекаете? — спросили оба с подозрением. У вас ведь, как известно, влиятельные дружки в Скотланд-Ярде.

— Глядите в оба — не пожалеете!

Найджел, будто прогуливаясь, побрел к боковому входу, возле которого дежурил констебль в форме. Завидев журналиста, констебль изобразил на лице суровую неприступность, но прочтя визитную карточку Аллейна, осклабился и распахнул перед Найджелом дверь.

— Прямо по лестнице — вверх, — напутствовал журналиста констебль. Найджел подмигнул менее удачливым коллегам и вошел в театр.

Лестница, застеленная мягким ковром, вела в фойе бельэтажа. Здесь его поджидали Аллейн, Фокс, два сыщика в штатском и еще какой-то мужчина, Найджел видел его впервые.

— Сэйнт приехал в театр минут пятнадцать назад, — тихо докладывал незнакомец. — Я находился здесь, дежуривший внизу констебль имел указание его впустить. Проходя мимо меня, он скривился и спросил, скоро ли полиция очистит помещение и даст наконец ему возможность быть хозяином в собственном театре. Сказал, что в его кабинете скопилось множество бумаг и писем, требующих ответа. Я начал с умыслом с ним пререкаться, чтобы задержать его подольше в фойе. Констебль тем временем позвонил в Скотланд-Ярд. Мы с Сэйнтом только что расстались, сэр. Он у себя, в конце коридора.

— Отлично сработано! — похвалил Аллейн. Вперед!

— Вы вооружены, сэр? — спросил Фокс.

— Нет, понадеялся на вас, старина, ваша кровожадность всем известна. Батгейт, вы войдете последним, мы не можем подставлять вас под шальную пулю.

Пока шагали по длинному коридору, Найджелу ударил в нос характерный канцелярский запах. Полицейских будто подменили. «Маршируют, как на параде», — промелькнуло в голове у журналиста.

Процессия остановилась возле дубовой двери, окантованной нержавеющей сталью. Найджел услышал за ней какой-то шорох, движение. Аллейн коротко постучал, повернул ручку и вошел, остальные устремились за ним. Фокс сунул руку в карман пиджака.

Между широкими спинами полицейских Найджел увидел Джекоба Сэйнта с сигарой во рту, роющегося в ворохе бумаг на письменном столе.

— Что это значит? — раздраженно спросил он.

Полицейские расступились, пропуская вперед Аллейна.

— Мистер Сэйнт, — негромко, но внятно произнес старший инспектор, — у меня имеется ордер на ваш арест!..

Сэйнт издал нечленораздельный звук. Аллейн выдержал паузу.

— Вы с ума сошли, — прохрипел владелец «Единорога», — Я никого не убивал, весь спектакль просидел в зрительном зале.

— Сначала выслушайте, какое обвинение вам предъявляется.

Сэйнт рухнул во вращающееся кресло, обвел взглядом набившихся в кабинет людей, его рука скользнула вниз, к ящику стола.

— Без глупостей! Вы у меня на мушке, мистер Сэйнт! — внезапно гаркнул Фокс, и хозяин кабинета, криво ухмыльнувшись, опустил слабеющие руки па подлокотники кресла.

— В чем же меня обвиняют? — спросил он.

— В подпольной торговле наркотическими средствами. Фокс, огласите ордер на арест, у вас замечательная дикция.

Инспектор Фокс монотонно забубнил по бумажке, Сэйнт, неаппетитно грызя ногти, жадно ловил каждое слово.

— Возмутительно! — протрубил он, когда Фокс дочитал до конца. — Чудовищная ложь! Аллейн, вы станете всеобщим посмешищем, лишитесь должности!

— Что послужит мне хорошим уроком, — смиренно произнес Аллейн. — Пойдемте, мистер Сэйнт.

Сэйнт поднес руку к губам, потом прижал ее к сердцу и, медленно поднявшись, стал к полицейским вполоборота.

В следующий миг Аллейн крепко стиснул его запястье: в толстых пальцах магната все увидели смятый листок.

— Извините, мистер Сэйнт, — доброжелательно заговорил Аллейн. — Мы не можем этого допустить: есть бумагу вредно для пищеварения.

Но Сэйнт, не вняв голосу рассудка, оказал представителю закона отчаянное сопротивление. Он словно обезумел: перевернул кресло, повалился на стол, увлекая за собой Аллейна; чернильница полетела на пол, окропив светлые клетчатые брюки магната. Пришлось другим полицейским усмирять разбушевавшегося толстяка. Аллейн, так и не выпустив из своих железных пальцев руку Сэйнта, заломил ее за спину и тот затих, только складки жира на его загривке продолжали колыхаться.

— Поставьте кресло, — резко приказал Аллейн, и Найджел, державшийся поодаль от пыхтящих мужчин, поднял тяжелое кресло с пола и поставил его на колесики.

— Усадите его, да поосторожней. Все сейчас пройдет, мистер Сэйнт, успокойтесь, придите в себя, и вам полегчает. Эй, кто-нибудь, откройте окна!

Сэйнт откинулся на спинку кресла, беспомощно запрокинув голову. Его лицо побагровело, дыхание сделалось нервным, прерывистым. Аллейн развязал на нем галстук, расстегнул ворот сорочки. На шее Сэйнта лихорадочно пульсировала вена.

Распахнув на толстяке пиджак, Аллейн потянулся к телефону.

— Скотланд-Ярд? Говорит инспектор Аллейн. Срочно пришлите дежурного врача в театр «Единорог». У нашего подопечного сердечный приступ. Врача будет встречать констебль у служебного входа. Спасибо!

Он положил трубку.

— Вам всем лучше пройти в фойе, — распорядился Аллейн. — Сэйнту нужен покой. А вы, Фокс, останьтесь.

Трое детективов, неслышно ступая, удалились. Фокс ждал указаний шефа, а Найджел притаился в тускло освещенном углу, стараясь не попадаться Аллейну на глаза.

— Сердечный приступ? — шепотом переспросил Фокс.

— Очевидно. Думаю, однако, на сей раз он выкарабкается.

Оба молча уставились на багровое лицо Сэйнта. Аллейн, включив настольный вентилятор, направил его на Джекоба. Редкие пряди волос владельца «Единорога» разметались под напором воздушной струи. Вскоре Сэйнт приоткрыл налитые кровью глаза.

— Вам нельзя волноваться, помолчите, — сказал ему Аллейн. — Сейчас приедет врач.

Инспектор, придвинув стул, поместил на него ноги Сэйнта, потом подошел к окну, в его руке Найджел разглядел злополучный листок, послуживший причиной потасовки. В свете догоравшего дня Аллейн прочел бумагу и спрятал ее в карман.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Сэйнта. Фокс подошел к Аллейну, и тот шепотом отдал распоряжение. Электрический вентилятор деловито урчал, волосы Сэйнта то взметались над черепом, то снова ниспадали на лоб. Найджел разглядывал грубое лицо Джекоба, гадая, неужто этот старик и впрямь убийца.

В коридоре раздались голоса, дверь отворилась и вошел врач из полицейского управления. Склонившись над Сэйнтом, он приступил к осмотру, проверил пульс, не сразу нащупав его на дряблом запястье, потом сделал больному укол. Губы Джекоба разомкнулись.

— Мне лучше, — прошептал он, ловя ртом воздух.

— Опасность миновала, — подтвердил доктор, — но необходим полный покой, мы отвезем вас в больницу, там будет обеспечен надлежащий уход.

Врач перевел взгляд на Аллейна.

— Лучше на время оставить больного одного, — сказал он.

Аллейн проследовал за врачом в коридор, Фокс пропустил Найджела вперед, затворил дверь.

— Это несомненно сердечный приступ, — подтвердил диагноз доктор, — причем довольно серьезный. Кто его лечащий врач?

— Сэр Эверард Сим, — ответил Аллейн.

— О, это знаменитость. Хорошо бы его пригласить. Что, Сэйнт под арестом?

— Да.

— Гм, это меняет дело. Я вызову «скорую». Дайте мне пару констеблей. Он в тяжелом состоянии, однако случай не смертельный.

— Надеюсь! — буркнул Аллейн. — Оставляю вам в помощь Фокса.

— Едва не забыл! — хлопнул себя по лбу доктор. — Вам просили передать из Скотланд-Ярда, что некто Альберт Хиксон добивается встречи с вами. Как раз в связи с этим делом. Он отказывается говорить с кем-либо, кроме вас, Аллейн.

— Альберт Хиксон? — воскликнул Найджел. — Да это же бутафор!

— Ага, — повернулся к журналисту Аллейн, — очнулись от очередного потрясения? Между тем вам здесь решительно нечего делать. Мне не нужно возвращаться на службу.

Найджел сначала сделал вид, что удаляется, однако дерзнул сесть в машину Аллейна, тот смолчал, и лишь на подъезде к Скотланд-Ярду обратился к журналисту:

— Батгейт, ваша заметка об аресте уже напечатана?

— Конечно, — заверил его журналист. — Новость к этому времени известна всему Лондону. Замечательная оперативность, не правда ли? — скромно добавил он.

— Всему Лондону, говорите? — задумчиво переспросил Аллейн. — Ну что же, так тому и быть.

Найджел поплелся за старшим инспектором в его кабинет. Первым делом Аллейн вызвал дежурного констебля, с которым говорил бутафор.

— У него была в руках газета?

— Так точно, сэр.

— Не заметили, какая именно?

Констебль оказался наблюдателен, за что заслужил похвалу шефа: у бутафора под мышкой была газета, в которой сотрудничал Найджел.

— Э, да вам давно пора на оперативную работу, — воздал должное Аллейн усердию младшего чина. — У вас острый глаз!

Констебль, залившись краской от радости, протянул старшему инспектору записку:

— Это он просил передать вам, сэр, и еще сказал, что обязательно снова придет.

— Благодарю вас.

Когда констебль вышел, Аллейн достал картонную папку и вложил в нее тот листок, что отобрал у Сэйнта, и записку бутафора.

— Что это такое? — полюбопытствовал Найджел.

— Именно то, что называется вашим любимым словечком — досье! Дело об убийстве в «Единороге».

— И вы только что приобщили к нему два новых документа? — Найджел подошел к столу.

— Сможете прочесть их на таком расстоянии, — предупредительно спросил Аллейн, — или пододвинуть ближе?

Найджел смолчал.

— Бумага, которую едва не слопал Сэйнт, — это письмо от Мортлейка, наносящее святому Джекобу сокрушительный удар. А записка бутафора... — тут Аллейн сделал паузу. — Ладно, прочтите сами.

Найджел с трудом разобрал каракули:

«Я знаю, кто это сделал, а вы сцапали не того, Джекоб Сэйнт тут ни при чем, зачем только арестовали невиновного? С уважением к вам, А. Хиксон».

— Что это значит? — удивился Найджел.

— Это значит одно: бутафор отправился с визитом к убийце и будет у него с минуты на минуту!

ГЛАВА 18

НАЙДЖЕЛ ПОЛУЧАЕТ НАГОНЯЙ

— И прошу вас, больше никаких вопросов, — взмолился Аллейн. — Хотите остаться — оставайтесь, но сидите тихо. У меня полно дел.

Он повесил на крючок шляпу, нажал на звонок, закурил сигарету, потом схватил телефонную трубку.

— Соедините меня с инспектором Бойзом. Хэлло, это вы, Бойз? Кто следит за тем чудилой, Хиксоном? Ага, Томпсон. Когда он сменяется? Через четверть часа. Он звонил? Значит, звонил. Откуда? Ясно. Большое спасибо!

Вошедшему тем временем констеблю Аллейн приказал:

— Вызовите ко мне того парня, который говорил с Хиксоном.

Усердный полисмен не заставил себя ждать. Он вытянулся по стойке «смирно» — будто служит в армии, а не в полиции. Найджел невольно вспомнил бутафора.

— Ваше имя? — спросил Аллейн.

— Нэзби, сэр!

— Так вот, Нэзби, у меня есть для вас работенка. Вы знаете констебля Томпсона?

— Так точно, сэр.

— Он ходит за Хиксоном — тем самым, с газетой. В данный момент оба они в закусочной на углу Вестборн-стрит и Пимлико-роуд. Отправляйтесь туда на такси. Дождитесь, когда Хиксон выйдет и как бы невзначай столкнитесь с ним. Скажите, что идете домой после дежурства и что, мол, сразу его узнали. Втяните его в разговор, но так, чтобы не вызвать ни малейших подозрений. Упомяните, что передали мне записку и что ему незачем, по-вашему, снова приходить в Скотланд-Ярд. Вы якобы случайно услыхали, как я заметил присутствующему здесь мистеру Батгейту: «Этот Хиксон тронутый, мы наверняка арестовали настоящего убийцу, тут и сомневаться не в чем». И еще, мол, я велел его не впускать, если он явится. Он должен поверить, будто мне неинтересен ни он сам, ни те сведения, которые он собирался сообщить. Хиксон только вошел в заведение, так что вы, пожалуй, успеете сесть с ним за один столик и даже угостить его пивом. Добавьте также, что, по вашему мнению, Сэйнта обязательно вздернут. И не старайтесь что-либо выудить из него — пусть у Хиксона сложится впечатление, будто следствие закончено и дело закрыто. Потом вы расстанетесь, а Томпсон продолжит слежку. Передайте ему, что если он потеряет Хиксона, я его уволю. До тех пор, пока бутафор не отправится на боковую, агент должен ходить за ним как тень. Мне особенно важно засечь адреса и номера домов, которые будет посещать Хиксон. Итак, вам все ясно?

— Так точно, сэр. Разрешите идти?

— Идите, желаю удачи. Жду вас с докладом. — И когда за Нэзби закрылась дверь, Аллейн одобрительно добавил: — Толковый малый!

Затем он потребовал отчета о том, что дала проверка рассыльных бюро. Выяснилось, что полученное Гарденером анонимное письмо отправлено из конторы, расположенной на Пиккадилли. У служащих в тот момент было особенно много дел, и они толком не разглядели господина, принесшего письмо. Запомнили только, что на нем было застегнутое на все пуговицы пальто, шарф, мягкая шляпа и перчатки. Положив письмо на прилавок, он сказал: «Немедленно доставьте адресату, рассыльный может оставить сдачу себе». И тут же ушел. Какого он роста? Среднего. Голос? Обычный. Бритый или с бородой? Вроде бритый; массивный, плотно сложен.

— Да, — хмыкнул Аллейн, — старый наш приятель — человек с улицы, любой прохожий, первый встречный.

Он послал за сержантом Бейли, и тот сразу явился, всем своим видом выказывая недоумение.

— Насчет пишущей машинки, сэр, — начал он с порога. — Чудно получается: анонимное письмо напечатано на ней, это как дважды два! В тот вечер, когда произошло убийство, мы ее тщательно осмотрели и нашли только отпечатки Гарденера и бутафора. Мистер Гарденер печатает на ней по роли, так что с ним все ясно. Но, следуя вашим указаниям, сэр, мы вновь подвергли машинку осмотру, и теперь на ней не оказалось чьих-либо следов, только лишь на клавише «к». И снова это рука Гарденера. Сначала я совсем опешил, но теперь, сдается, нашел этому объяснение.

— Я вас слушаю, Бейли.

— Видите ли, сэр, после первого осмотра машинку отнесли в реквизитную. Все актеры, как вы помните, были тогда в гардеробной, и только Джекоб Сэйнт появился позже. Предположим, что это он пробрался в реквизитную и настучал письмецо. Двери были затворены, и, находясь на сцене, мы не могли слышать пишущей машинки. Заняло это у него не более минуты: лист был заправлен в каретку, готовое письмо он сунул в карман и был таков. Ведь вы его к тому времени уже обыскали. Он протер клавиши, но буква «к» расположена сбоку — он ее пропустил.

— Где помещается реквизитная? — спросил Найджел.

— В конце коридора, у выхода в проулок. Это самый настоящий склад, с воротами во двор, их не видно из закутка вахтера. Понятно, к чему я клоню, сэр? Когда Сэйнт вместе с мисс Эмералд уходил из театра, он прошел мимо констебля, дежурившего у служебного входа, вышел во двор и прошмыгнул назад в реквизитную через имеющуюся в воротах калитку. Затем он включает свет, отстукивает письмо, протирает клавиатуру и выскальзывает на улицу. А дама караулит — он ее во все посвятил.

— По-прежнему охотитесь за бедной Эмералд? — заметил Аллейн.

Тут Найджел повторил свою версию относительно Сэйнта и двери в просцениуме. Сержант Бейли выслушал его учтиво, но с ревнивым сомнением.

— Что же, — подытожил Аллейн, — может, вы и правы, Бейли. Однако любой другой мог проделать то же самое. Например, Симпсону не составило бы труда незаметно прокрасться на склад, не говоря уже о старом ворчуне.

Бейли вытаращил глаза.

— Черт возьми! — изрек он.

— Вы имеете в виду Блэйра... — запинаясь, спросил Найджел.

— ... который крепко спал, — бесстрастно закончил за него Аллейн.

Теперь уже оба: и Бейли, и Батгейт — разинули рты.

— Все это не более, чем предположения, не подкрепленные фактами, — продолжал Аллейн, — но нельзя их сбрасывать со счетов. Одно вытекает из другого и складывается в нечто целое.

— Я рад, сэр, что угодил вам, — произнес Бейли с неожиданным сарказмом.

— А чьи отпечатки на письме?

— Только мистера Гарденера и мистера Батгейта.

— Ну а на бумаге из шкатулки Сюрбонадье?

— На ней обнаружено множество следов Артура и еще чьи-то давние, но четкие, хорошо сохранившиеся. Я заказал увеличенное фото, и пока оно не готово, не могу сказать ничего определенного.

— Немедленно сообщите мне о результатах. Я хотел бы сам взглянуть на фотографию.

— Слушаюсь, сэр.

Бейли направился к двери, но Аллейн окликнул его.

— Кстати, сержант, до сих пор не удалось установить, где приобретены боевые патроны, хотя инспектор Фокс уверяет, что запросил все охотничьи и спортивные магазины Англии.

— Увы, сэр, наши усилия в этом направлении пока ничего не дали. — Бейли покачал головой и вышел из кабинета.

— Аллейн, — помолчав, обратился к старшему инспектору Найджел, — нельзя ли заставить бутафора назвать имя того, чей силуэт он якобы узнал в темноте?

— Нет, Хиксон будет стоять на своем: мол, не разглядел, и все тут! Ведь он тогда сказал: «Мне почудилось, будто кто-то проскользнул в темноте — то ли мужчина, то ли женщина». Это к делу не подошьешь.

— Но теперь он может изменить показания, хотя бы ради того, чтобы спасти Сэйнта, которого считает невиновным.

— Больше всего бутафор стремится... выгородить убийцу...

— То есть Сэйнта, ведь скорее всего это он укокошил Артура. А как насчет Стефани Воэн? Если бы вы были на моем месте и слышали, что и как она говорила... Господи, я все больше утверждаюсь в мысли, что это она!.. Я просто убежден в этом!

— Послушайте, Батгейт, не могли бы вы завтра отпроситься в редакции и съездить за город по моему поручению?

— Исключено. Ведь у меня есть и своя работа, не забывайте. Л что за поручение на этот раз?

— Необходимо отправиться в Хай Вайкомб и поискать там некоего Септимуса Кэриви.

— Вы просто надумали от меня отделаться! — возмутился журналист. — Септимус Кэриви, как же! Да человека с таким именем нет в природе!

— Что вы, я вполне серьезно.

— На кой черт он вам сдался?

— Это пока секрет.

— А чем вы сами намерены заняться завтра?

— Буду ставить спектакль в «Единороге».

— Что еще за ерунда?

— Всей труппе велено ежедневно отмечаться в полицейском участке. А завтра в одиннадцать они явятся в «Единорог». Я устраиваю следственный эксперимент, попытаюсь воссоздать обстоятельства убийства.

— Я должен при этом присутствовать.

— А я этого не допущу!

— Но почему, что за причина.

— Это не доставит вам удовольствия. Могу сказать заранее, что конечный результат расследования многих ошеломит.

— Выходит, вы щадите мои чувства? — обиженно воскликнул Найджел.

В этот момент в кабинет вошел инспектор Фокс.

— Все в порядке? — спросил Аллейн.

— Так точно. Сэйнта уложили в постель и послали за врачом, этим светилом — Эверардом Симом.

— А я только что говорил мистеру Батгейту, что ему не следует быть завтра в театре, и вот он на меня дуется.

— Инспектор Аллейн абсолютно прав, сэр, — поддержал начальника Фокс, — Лучше вам держаться подальше, особенно после того, что вы ненароком услыхали утром.

— Боитесь, как бы мисс Воэн не угостила меня пирожным с мышьяком? Ну вот что, с меня довольно. Я ухожу!

— Всего доброго! — весело, с неприкрытой насмешкой в голосе напутствовал журналиста Аллейн.

Найджел в сердцах хлопнул дверью. Оказавшись на улице, он испытал жалость к себе — ни с того ни с сего оказался в дураках! — и еще пуще разозлился на Аллейна, нанесшего ему столь незаслуженную обиду. Часы показывали семь, и голод давал себя знать. Найджел торопливо зашагал по Риджент-стрит, зашел в подвальный ресторанчик при гостинице «Хангэрия» и заказал обильный ужин, однако настроение его не улучшилось. На десерт он выпил коньяку и спросил сигару, но и это удовольствия ему не доставило. Заплатив по счету и оставив официанту щедрые чаевые, он побрел без цели дальше.

«Проклятье! — мысленно чертыхнулся он. Я буду завтра в театре, хочет он того или нет!»

Взяв такси, Найджел отправился к себе на Честер Террес.

Старший инспектор Аллейн в этот вечер тоже ужинал в одиночестве — в кафе неподалеку от Скотланд-Ярда. В начале девятого он вернулся в свой служебный кабинет, и вместе с Фоксом они еще по меньшей мере два часа корпели над материалами дела, пока не явился с докладом констебль Нэзби. Он отыскал бутафора и завел с ним непринужденный разговор. Хиксон был явно огорчен и раздосадован. Когда они с Нэзби расстались, Хиксон зашел в телефонную будку на Кингз-роуд, и в дальнейшем его снова взял под наблюдение Томпсон.

Аллейн и Фокс попытались сложить в единое целое события трех последних дней. Аллейн говорил — Фокс слушал. В какой-то момент Фокс откинулся в кресле, беззвучно тараща глаза на шефа.

— Вы согласны со мной? — спросил Аллейн.

— О да, — помедлив ответил Фокс. — Согласен.

Подумав еще какое-то время, он добавил:

— В наиболее запутанных делах об убийстве либо вообще нет мотивов преступления, либо их слишком много. В данном случае их слишком много. Джекоба Сэйнта покойный шантажировал, Стефани Воэн он преследовал, Трикси Бидл он скорее всего расстроил замужество. Бутафору, как выражаются юристы, он причинил моральный ущерб. То же можно сказать и об отце Трикси. Эта дамочка, Эмералд, в случае смерти Сюрбонадье становится единственной наследницей миллионера. Не скрою, каждого из них но очереди я был склонен считать убийцей.

— Понимаю вас, как никто, — подхватил Аллейн. — Со мной происходило то же самое. Однако, Фокс, в этой головоломке есть несколько ключевых деталей. Во-первых, чего ради Сюрбонадье хранил все эти годы листок, на котором подделывал подпись Эдварда Уэйкфорда? Этот факт представляется необъяснимым, если подходить к нему в свете выдвигавшихся нами версий. Во-вторых, отпечатки пальцев на пишущей машинке. В-третьих, вчерашнее поведение Стефани Воэн в квартире Сюрбонадье. Зачем она солгала, будто одного письма недостает, и заставила меня его искать? Я вложил в шкатулку сложенный вчетверо чистый лист бумаги, и пока отсутствовал в спальне, она эту бумажку извлекла, приняв за то, что на самом деле искала.

— Письмо Мортлейка или же листок с подписями?

— Нет, не письмо Мортлейка. Она не стала бы так рисковать ради Сэйнта.

— Выходит, подписи?

— Вероятнее всего. Теперь сопоставим это с обрывками беседы, услышанными утром мистером Батгейтом, и что получается в итоге?

— Да, сэр, думаю, вы правы. Но достаточно ли у вас доказательств, чтобы убедить присяжных?

— Я отправил детектива в Кембридж покопаться в не столь уж отдаленном прошлом. Даже если он ничего не отыщет, все равно я буду стоять на своем. Да и завтрашний судебный эксперимент на многое прольет свет.

— Но там не будет Сэйнта.

— Придется вам, мой милый Фокс, его заменить!

Зазвонил телефон, и Аллейн сразу снял трубку.

— Алло! Да. Где? А что же наши люди у подъезда? Возвращайтесь на место, и едва он выйдет, арестуйте сто. Я выезжаю.

Аллейн бросил трубку.

— Фокс, едем в «Единорог».

— Сейчас?

— Немедленно! Я все объясню по пути.

ГЛАВА 19

БУТАФОР СХОДИТ СО СЦЕНЫ

— После того как Нэзби расстался с Хиксоном, — ввел Фокса в курс дела старший инспектор, когда машина отъехала от Скотланд-Ярда, — бутафора «повел» констебль Томпсон. Он видел, как Хиксон дважды звонил куда-то, а потом побрел не спеша в сторону Уэст-Энда. Томпсон только что позвонил с улочки, расположенной на задах «Единорога». Там, в лабиринте закоулков наш бравый констебль потерял Хиксона. Бутафор свернул в тупик, носящий название Саймонз Элли. Тупик упирается в ворота, за ними — двор театра. Томпсон перелез через забор и увидел распахнутое окно на первом этаже. Внутри было темно, и Томпсон растерялся. Не зная, что дальше делать, он позвонил в Скотланд-Ярд из ближайшего автомата. Ну вот, приехали.

Они вылезли из машины. Подъехал еще один полицейский автомобиль с констеблями. Аллейн, коротко проинструктировав их, зашагал в сторону «Единорога», легко ориентируясь в паутине улочек, и вскоре они уперлись в театральный забор. На фоне вечернего неба вырисовывался высокий купол «Единорога». Со стороны Пиккадилли и Трафальгарской площади доносился приглушенный гул автомобилей. Часы на Биг Бене пробили одиннадцать. Из мрака навстречу им шмыгнул мужчина.

— Это вы, Томпсон? — шепотом спросил Аллейн.

— Так точно, сэр. Уж извините, он как сквозь землю провалился.

— Все в порядке. Хиксон наверняка в театре.

— Ворота оставались без присмотра не более восьми минут, пока я бегал звонить.

— Караульте здесь. Пошли, Фокс.

Аллейн ловко вскарабкался на высокий забор и спрыгнул вниз, Фокс без промедления последовал за ним. Двор был усеян всяким хламом, пришлось передвигаться на ощупь, вдоль стены, пока не наткнулись па распахнутые оконные створки. Ухватившись за подоконник, Аллейн подтянулся и залез внутрь, Фокс вновь не заставил себя ждать. Сняв обувь, они застыли в темноте, прислушиваясь.

Постепенно их глаза привыкли к мраку; Аллейн разглядел, что они находятся в каком-то чулане, в нем пахло затхлостью и мышами. Выбравшись в узкий коридор, они осторожно двинулись вперед. Коридор круто заворачивал направо, почти под прямым углом. Еще один поворот, и вдали забрезжил тусклый свет. Аллейн тронул Фокса за плечо: здесь им уже доводилось бывать раньше, и теперь они ориентировались без труда. Двери вдоль левой стены вели в артистические уборные. Крадучись, они достигли того места, где в злосчастный вечер мимо Аллейна и Найджела промчался заведующий сценой. Вот уборная Гарденера, а на следующий двери — полустертая звездочка.

В этот миг со сцены донесся странный звук, легкое шуршание. Полицейские замерли, прислушиваясь, и уловили еще какой-то скрип.

— Это декорации, — шепнул Фокс. — Покачиваются от сквозняка.

— Возможно. — Аллейн добрался до конца коридора, отсюда видна была сцена, освещенная единственной лампой в суфлерской будке. Старший инспектор обратил внимание на то, что занавес поднят. Там, в темном зрительном зале притаились его люди. Аллейн не сомневался: констебли заняли указанные им посты и терпеливо ждут, когда придет их черед вступать в дело. Но где же Хиксон?

Едва Аллейн ступил на сцену, кто-то тронул его за рукав.

— Ни здесь, ни в реквизитной нет ни души, сэр.

Фокс проворно обшарил кулисы, а Аллейн устремился к суфлерской будке. Наставив фонарик в сторону партера, он на миг включил его в снопе света возникло лицо констебля. Тем временем шуршание и скрип продолжались, доносились эти звуки сверху.

Может, Хиксон на колосниках, притаился с концом каната в руке и ждет очередной жертвы, готовясь обрушить на нее смертоносный груз. Но зачем шуршать и скрипеть, ведь он этим выдаст себя?!

Став на середине сцены, Аллейн громко заговорил, слегка оробев от звука собственного голоса, нарушившего таинственное оцепенение пустого зрительного зала.

— Фокс! Вы где?

— Здесь, сэр!

— Подойдите к пульту с рубильниками, залейте театр огнями. Я отказываюсь играть с мистером Хиксоном в жмурки.

Фокс затопал по сцене, в зале сдавленно кашлянул констебль. И вот вспыхнул свет на галерке, затем в партере, выхватив из мрака дежуривших в проходе между кресел констеблей. Зажглись огни рампы и софиты, тепло зардел просцениум, ожил стоявший на прежнем месте торшер, который по ходу пьесы включал покойный Сюрбонадье. Театр пробудился.

Аллейн невольно зажмурился. Из кулис на сцену вышли двое констеблей, прикрывая глаза ладонями.

— В таком зареве и невидимку можно разглядеть! — пробасил Фокс.

Аллейн, по-прежнему жмурясь, перегнулся через рампу.

— Обыщите зрительный зал, фойе, кабинеты на втором этаже, гардероб для зрителей, а мы займемся сценой и кулисами.

Затем старший инспектор обратился к тем, кто был поблизости:

— Этого парня контузило на войне, так что будьте начеку — он может выкинуть любой номер.

— Сэр, как по-вашему, зачем он сюда явился? спросил Фокс.

— Можно только гадать, но скорее всего ему тут назначил свидание убийца... Который час?

— Двадцать три двадцать, сэр.

— Что это за шелест, черт возьми?! — Аллейн задрал голову. Изображающая потолок парусина была натянута на уровне первого яруса колосников. Старший инспектор подошел к вертикально поднимавшейся по боковой стене лестнице, постоял возле нее в раздумье, потом заговорил сдавленным голосом:

— Кажется, он там.

И Аллейн ступил на железную перекладину.

— Нет, сэр, одного я вас не пущу, — засуетился Фокс. — Этот тип только ждет случая кого-нибудь угробить.

— У него нет причин желать моей смерти. Однако полезем вместе, если хотите.

Аллейн карабкался по лестнице, постепенно погружаясь в отбрасываемую потолочной парусиной тень, Фокс преданно следовал за ним. И вот уже голова старшего инспектора исчезла за краем полотнища, лестница слегка вибрировала.

— Одну секунду, Фокс.

Голос Аллейна ничего хорошего не предвещал. Фокс остановился, вцепившись в поручни.

Донеслись мягкие шаги старшего инспектора по дощатому настилу колосников, парусина заходила ходуном и упала вниз, вздымая клубы пыли — инспектор отвязал натягивавшие ее канаты.

Когда пыль осела, стоявшие на сцене увидели резиновые подошвы теннисных туфель. Обутые в них ноги медленно повернулись вправо, остановились, затем качнулись влево, но шуршания не было слышно, потому что туфли уже не касались парусины, зато по-прежнему при каждом повороте поскрипывала на деревянной балке веревка, на другом конце ее болтался в петле мертвый Хиксон...

ГЛАВА 20

НЕСЛЫХАННАЯ ДЕРЗОСТЬ!

Инспектор Фокс давно привык к тому, что сам он называл «неаппетитными подробностями», но тут и он едва не грохнулся с железной лестницы.

— Бутафор, — заикаясь, пролепетал он. — Так вот он где!

— Скорее наверх! — приказал Аллейн.

Они достигли второго яруса колосников. Труп висел на той самой веревке, к которой крепилась люстра. Другой ее конец был намотан на балку под самой крышей. Фокс, перегнувшись через перила, коснулся рукой мертвеца.

— Еще теплый.

— Это случилось, пока Томпсон звонил в Скотланд-Ярд, — уверенно произнес Аллейн, сжимая перила. — Я мог это предотвратить, если бы не тянул с арестом.

— Вам не в чем себя укорять, — возразил Фокс. — Никто не мог предвидеть такого исхода.

— Такой неслыханной дерзости! — поправил Фокса Аллейн. — Бедняга Хиксон!

— Люди, подобные ему, довольно часто кончают с собой.

— Нет, Фокс, это не самоубийство, он жертва нового преступления. Лезем на самый верх.

Достигнув последнего яруса колосников, Аллейн, не ступая на дощатый настил, посветил с лестницы.

— Подметено! — воскликнул он едва ли не с триумфом. — Теперь, мой красавец, ты попался!

— Чему вы так обрадовались, сэр? — спросил стоявший на несколько ступеней ниже Фокс.

— Настил подметен, а самоубийце незачем прибираться там, где он решил свести счеты с жизнью. Чуть дальше — толстый слой пыли. Пишущая машинка была отполирована до блеска, и этот эшафот — в образцовом порядке. Никаких отпечатков пальцев, однако преступник все равно наследил — его почерк легко узнать. Я здесь еще немного побуду, а вы спускайте тело вниз.

Труп сначала затащили на первый ярус колосников, потом снесли по железной лестнице. Работенка не из легких, но в конце концов бутафора положили на сцену, на которой столпились полицейские. Томпсон весь побелел при виде трупа и не мог вымолвить ни слова.

— Увы, Томпсон, сегодня удача изменила нам, — обратился к нему Аллейн.

— Тут целиком моя вина, сэр.

— Нет, все дело в том, что этот мерзавец действовал слишком стремительно.

— До сих пор не понимаю, что произошло.

— Предположим, у нас с вами назначено в театре свидание, причем я убил человека, а вы об этом знаете. Я прихожу сюда заранее, поднимаюсь на колосники, делаю на конце веревки петлю, а другой ее конец надежно закрепляю. Потом спускаюсь вниз. Являетесь вы, в сильном возбуждении; говорите, что за вами слежка, однако вам удалось улизнуть от шпиков. Начинаем беседу, и вдруг я говорю, будто слышу чьи-то шаги в коридоре. «Это за нами! — восклицаю я. — Скорее наверх!» Я карабкаюсь по лестнице первый, вы — за мной. Добравшись до верхнего яруса, я жду с петлей наготове. Едва ваша голова показывается над краем настила, я накидываю на нее петлю и сильно дергаю за веревку. Вы разнимаете пальцы на перекладине, хватаетесь за горло, и тут я резко толкаю вас вниз. Вот как это произошло.

— Пресвятая Богородица! — ужаснулся Фокс.

— Убийца заранее приволок метлу наверх, зная, что оставит следы на толстом слое пыли. И пока Хиксон, корчась, болтается в петле, злодей тщательно метет настил. Трупа не видно ни со сцены, ни из зала, его надежно прикрывает парусина, и по меньшей мере до завтрашнего дня никто бутафора не хватится, а за сутки все снова покроется пылью. Кончив дело, негодяй спускается вниз, прихватив метлу, ставит ее в обычное место, потом бежит по переходам в чулан с окном на двор. Томпсон как раз отлучился звонить, это счастливый шанс убийцы, и он его не упускает. Когда Томпсон возвращается, пташка уже улетела.

— Так, — просипел Фокс. — Похоже, вы правы.

— Вот, полюбуйтесь, — Аллейн склонился над трупом. — Голова и плечи — в пыли, ее смахнули с колосников, когда бедняга бился в петле. Экспертиза это подтвердит.

— Итак, убийца — не Сэйнт, и тем более не Хиксон, — подытожил Фокс. — Что лишний раз доказывает правоту вашей теории, сэр.

— Верно.

— Я позвоню в Скотланд-Ярд.

— Да, Фокс, звоните. С особым нетерпением я жду вестей из Кембриджа.

— Понятно, сэр.

— И еще от этого бравого малого — сержанта Уоткинса. Если он сменился, пусть сразу явится ко мне.

— Будет исполнено, сэр.

— Свяжитесь также с Бейли. Бедняга, наверное, уже в постели, однако ничего не поделаешь — придется его поднять. И вновь нужен полицейский врач.

Фокс ушел звонить, а Аллейн побрел назад по каменным переходам к чулану с разбитым окном, зажег там свет, внимательно исследовал пол, стены, подоконник. Затем выбрался во двор, направил фонарик на ворота, залез на них и нашел крошечный лоскуток черной материи.

Вернувшись на сцену, он собрал в конверт немного пыли с пиджака Хиксона, потом вскарабкался по лестнице на верхний ярус колосников, чтобы и там взять пыль для экспертизы. При помощи лупы и фонарика он тщательно осмотрел веревку, уделив особое внимание петле. Затем настала очередь перил и половиц. Он также установил на глазок высоту падения тела. Спустившись вниз, Аллейн отыскал метлу под мостками электрика и с нее тоже собрал пыль. Тем временем в театр прибыли сержант Бейли и полицейский врач.

— Итак, вы уверены, что это убийство? — спросил врач у старшего инспектора после осмотра трупа. — Вам виднее. С медицинской точки зрения смерть наступила от удушья и перелома шейных позвонков. Никаких других следов насилия я не обнаружил, если не считать небольшой ссадины на плече.

— Мог этот синяк возникнуть от удара ногой сверху вниз? — спросил Аллейн.

— Да, мог, — ответил врач, окинув взглядом ведущую на колосники лестницу. — Теперь и мне ваша версия кажется достоверной.

Из фойе возвратился ходивший звонить Фокс.

— Что Уоткинс? Есть от него вести?

— Он ушел домой, но его привезут сюда.

— А Кембридж?

Слуга из Питерхауза дал пространные показания. Наш сотрудник, выезжавший на место, представит вам полный отчет. Фургон из морга уже здесь.

— Труп можно уносить.

Фокс сходил к служебному входу и вернулся с двумя санитарами, Хиксона положили на носилки, когда часы пробили полночь.

— Мне не по себе, как было Гамлету, заколовшему Полония, — признался Аллейн.

— Опять Шекспир! — вздохнул Фокс. — Я предпочитаю более развлекательное чтение.

Зато доктор, подхватив мысль Аллейна, негромко продекламировал:

— «Прощай, вертлявый, глупый хлопотун!» Полагаю, эти слова звучали здесь не раз, — добавил он, точно размышляя вслух.

— Однако при иных обстоятельствах, — уточнил Аллейн.

— А вот и Уоткинс.

Сержант Уоткинс был коренаст, с густой рыжеватой шевелюрой.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — настороженно обратился он к Аллейну.

— Доложите, Уоткинс, что вы видели в течение дня.

Ничего примечательного, сэр. Мой подопечный с утра до вечера пробыл дома и на улицу не выходил.

— Вы в этом уверены?

Уоткинс зарделся.

— Я караулил в садике напротив, глаз с парадного не спускал.

— Кто входил и выходил из подъезда?

— Жильцы из других квартир. Интересующий нас субъект изредка выглядывал в окно, таким образом я убеждался, что не упустил его.

— В котором часу он выглядывал в последний раз?

— Без четверти десять, сэр! — приободрился Уоткинс.

— После этого кто-нибудь выходил на улицу?

— Да, сэр, разные люди. Большинство из них я признал — постоянные жильцы.

— А были среди выходивших такие, кого вы видели в первый раз?

— Одна служанка, еще какая-то парочка, а до них — пожилой господин в мягкой шляпе, вечернем костюме, а сверху — что-то вроде пелерины. Он слегка прихрамывал. Консьерж сходил для него за такси, и я слышал, как господин этот назвал водителю адрес: «Театр Плаза». Я потом расспросил консьержа: женщина приходит убираться в одну из квартир, а пожилого джентльмена он не знал, видел только, что спустился тот со второго этажа, должно быть, ужинал у кого-то. Парочка же — из квартиры на первом этаже.

— Это все?

— Нет, сэр. Приходил еще молодой человек в дорогом двубортном костюме, котелке и темно-синем галстуке в полоску. Я слышал, как он назвал лифтеру этаж, на котором живет мой подопечный.

— У него светлые усы и гвоздика в петлице?

— Да, сэр.

— Долго ли он пробыл? резко спросил Аллейн.

— Нет, минут через пять вышел и зашагал к площади. В двадцать два пятнадцать меня сменил сержант Аллисон, он и сейчас на посту.

— Спасибо, Уоткинс.

— Я в чем-то оплошал, сэр?

— Не думаю, что вас можно в этом упрекнуть, но вы приняли убийцу за порядочного человека. Пусть кто-нибудь сменит Аллисона, а его немедленно пришлите сюда.

Уоткинс изменился в лице:

— Если позволите, сэр, я сам подменю Аллисона.

— Отлично, Уоткинс. Кто бы ни вышел из подъезда, будь то мужчина или женщина, всех останавливайте, записывайте имя и адрес, а главное — убедитесь, что они те, за кого себя выдают. Томпсон, можете составить компанию Уоткинсу. И не стройте из себя обиженных карапузов. В этом деле все мы допустили немало просчетов.

Томпсон, пристыженно потупившись, сказал:

— Видит Бог, сэр, мы не хотели вас подводить. А ежели я лгу, служить мне в рядовых полисменах до конца моих дней, да к тому же в ночной смене!

— Ия, сэр, готов под этим подписаться! — воскликнул Уоткинс.

— Ладно уж, проваливайте, простофили, — незлобиво отозвался Аллейн и заговорил с Фоксом: — Я должен кое-куда позвонить. С минуты на минуту сюда доставят протокол допроса слуги из Питерхауза. Если Аллисон прибудет без меня, спросите его в том же духе, что Уоткинса.

— Идете просить ордер на арест?

— Нет пока, не хочу срывать завтрашний спектакль.

Аллейн прошел через зрительный зал в фойе. Со стен кокетливо улыбались актрисы. На фотографиях были автографы: «Всего лучшего!», «Дорогому Роберту», «Твоя навек». На самом видном месте висел портрет женщины, изображенной у раскрытого окна, на раме — лаконичная надпись: «Стефани Воэн».

Отыскав телефон, Аллейн набрал нужный номер.

— Алло! — раздался заспанный голос в трубке.

— Алло! Мы как будто условились, что вы не станете больше наносить визитов.

— Это вы, Аллейн?

— Он самый, — мрачно подтвердил старший инспектор.

— Не бранитесь, я пять минут трезвонил, но мне так и не открыли. А что у вас нового?

— Новость не из приятных: в «Единороге» совершено еще одно убийство.

— Что?!

— Отправляйтесь назад в постельку и не вздумайте никого навещать!

Аллейн повесил трубку, и, чертыхнувшись, поспешил назад на сцену.

ГЛАВА 21

ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ

На следующий день, в десять сорок пять утра старый Блэйр повесил свой заношенный котелок на гвоздь в каморке у служебного входа, взглянул на стенные часы и неодобрительно прищелкнул языком: снова стоят! В ящиках для писем была одна-единственная открытка, адресованная мисс Сузан Макс. Блэйр, приблизив нос к ее глянцевитой поверхности, прочел:

«Сузан, милочка, это ужасно! Сердцем я с тобой в этот трагический час испытаний. Представляю, каково вам всем. Гастроли проходят успешно, сборы недурны.

Всего наилучшего, Дейзи».

В проулке раздались шаги. Блэйр, покряхтывая, вернулся на свой пост. Дежуривший у входа констебль отдал честь, приветствуя старшего инспектора Аллейна, Фокса, сержанта Бейли и трех агентов в штатском.

— Доброе утро, Блэйр! — поздоровался Аллейн.

— Доброе утро, сэр.

Процессия зашагала по длинному коридору к сцене, где уже находились Томпсон и Уоткинс.

— Все готово? — спросил Аллейн.

— Так точно, сэр.

Аллейн, задрав голову, посмотрел наверх. Потолочную парусину вновь подняли, натянули и привязали к первому ярусу колосников.

— Прислушайтесь, сэр, — обратился к Аллейну Томпсон.

Все умолкли, и сверху донеслось шуршание вперемежку с негромким скрипом. В одном месте парусина слегка провисла, будто бы какой-то предмет надавливал на нее. Вмятина то пропадала, то появлялась вновь, с равномерными интервалами.

— Отличная работа! — похвалил Аллейн. — Двери артистических уборных не забыли отпереть?

Оказалось, что все его инструкции были неукоснительно исполнены. На сцене стояли декорации той картины, в которой Сюрбонадье заряжал револьвер. Занавес был поднят, зачехленные кресла в зрительном зале серели в полумраке.

За кулисами раздались шаги — это был Джордж Симпсон.

— Вот и вы! — обрадовался Аллейн. — Слава Богу, а то какой из меня помреж! Все ли правильно расставлено?

Симпсон попятился к рампе и оттуда обозрел сцену, в этом маленьком человечке сразу проснулся профессионал:

— Все на месте.

— Дождемся, когда соберется труппа, и я объясню смысл моей затеи.

К Аллейну подошел дежуривший у центрального подъезда констебль.

— Что это у вас в руке, Уилкинс?

— Ваша визитная карточка, сэр. Тот молодой человек, которого я видел вчера — помните, с цветком в петлице, — предъявил мне ее вместо пропуска.

— Дайте-ка взглянуть.

Он мрачно покрутил карточку, где его собственной рукой было начертано: «Пропустить подателя сего в театр. Инспектор Аллейн». Та самая записка, которую он дал Найджелу перед арестом Сэйнта. Мистер Батгейт предусмотрительно сохранил ее и теперь ловко ею воспользовался.

Старший инспектор подошел к краю сцены, вглядываясь в зрительный зал.

— Мистер Батгейт! — выкликнул он.

Никто не отозвался.

— Мистер Батгейт, я вас вижу, — покривил душой старший инспектор.

— Вы смотрите в другую сторону! — раздался негодующий голос из партера.

— Идите сюда. Ну, пожалуйста, я прошу вас, — позвал Аллейн.

— Не пойду!

Найджел упрямо молчал, и тогда Аллейн сказал негромко, обращаясь к заведующему сценой.

— Мистер Симпсон, дайте свет в зрительном зале.

Через мгновение обнажилась будничная неприглядность партера. В шестом ряду, откинув пыльные покрывала, сидела одинокая фигура. Аллейн замахал рукой, и Найджел застенчиво поплелся по центральному проходу к сцене.

— Вот и вы, мой предприимчивый друг! — приветствовал его старший инспектор, когда журналист достиг барьера оркестровой ямы. — Находчивость — неотъемлемое качество людей вашей профессии, не так ли?

Найджел дурашливо кашлянул.

— У меня сильное искушение приказать, чтобы вас взяли под локоток и вывели отсюда. Однако я так не поступлю, вместо этого верну вам свою визитную карточку с припиской. Если, прочтя ее, вы захотите остаться, дело ваше!

Аллейн что-то написал на обратной стороне кусочка картона и перекинул его через оркестровую яму.

Найджел, поймав карточку, поднес ее к глазам. Инспектор писал бисерными буковками, очень разборчиво. Послание состояло всего из семи слов, но Найджел долго изучал его. Наконец он поднял голову.

— Это ошибка! — произнес журналист.

— К сожалению, нет.

— Но... — Найджел запнулся, нервно облизнул губы и продолжил: — нет никаких мотивов.

— Есть, сколько угодно!

— Я остаюсь! — решительно заявил журналист.

— Отлично. Мистер Симпсон, погасите, пожалуйста, свет в зале.

Партер снова погрузился в темноту.

— Инспектор, все уже в сборе, — доложил заведующий сценой.

— Уилкинс, пригласите сюда актеров.

Исполнители «Крысы и Бобра» гурьбой вышли на подмостки «Единорога»: Сузан Макс, Стефани Воэн, Джанет Эмералд, Далей Димер; вслед за нею — бледный, как мел, Феликс Гарденер. Говард Мелвилл и Барклей Крэммер держались за руки, и головы их были гордо подняты, будто у французских аристократов, ведомых на эшафот.

Актеры выстроились полукругом. Аллейн, как и положено режиссеру, стал у рампы, и они приготовились внимать каждому его слову.

— Леди и джентльмены! — начал старший инспектор. — Я попросил вас прийти сюда, чтобы воспроизвести первую картину третьего действия, ту самую, по ходу которой покойный мистер Сюрбонадье заряжал револьвер, увы, себе на погибель. Как известно, Джекоб Сэйнт арестован и не будет присутствовать при следственном эксперименте. Остальные же здесь, за исключением покойного, за которого любезно согласился подавать реплики мистер Симпсон.

Помреж позволил себе прервать Аллейна:

— Э... не знаю, имеет ли это значение... бутафор не явился, а ведь он передавал мне «пустышки», вот я и подумал...

— Придется обойтись без него. А где костюмеры?

Симпсон заглянул в кулисы, подал знак ладошкой, и к актерам присоединились оробевшие Трикси и папаша Бидл.

— Прошу вас иметь в виду, — продолжал Аллейн, — что у полиции имеется своя, вполне определенная версия совершенного здесь преступления. Следственный эксперимент необходим для того, чтобы подкрепить ее новыми существенными доказательствами. Хочу особо подчеркнуть, что всем вам решительно ничто не угрожает, кроме прискорбных воспоминаний, которые неизбежно возникнут. Я прошу вас сыграть первую картину третьего действия, чтобы проверить свои догадки. Прошу вас, делайте все точно так, как на предыдущем представлении. Вам, таким образом, предоставляется возможность доказать свою непричастность к преступлению и в то же время дать мне важные доказательства, которые изобличат убийцу и убедят присяжных в его виновности. Призываю вас скрупулезно соблюдать правила игры. Согласны?

После недолгой паузы Барклей Крэммер сделал два шага вперед, глянул в зрительный зал и, откашлявшись, спросил:

— А что скажут мисс Воэн и мистер Гарденер?..

— Ничего, — быстро отозвалась Стефани. — Давайте начинать, я готова.

— И я тоже, — сказал Гарденер.

— В таком случае, — продолжил Крэммер густым баритоном, — и я согласен участвовать в этом фарсе — до самого конца! — Он притворился, будто голос его прерывается от нахлынувших чувств. — Коли Господу угодно, мы станем орудием мщения за гибель бедняги Артура.

Крэммер сделал короткий жест, выражающий благородное смирение и едва удержался, чтобы не поклониться пустому зрительному залу; прятавшийся же в затемненном партере Найджел чуть было не разразился рукоплесканиями.

— Тогда все в порядке, — констатировал Аллейн. — Единственная разница между экспериментом и настоящим спектаклем заключается в том, что у нас не будет затемнения. Прошу тех из вас, кто к концу антракта находился в своих уборных, пройти сейчас туда. Повторите свои передвижения из комнаты в комнату, как в тот вечер. Я поставил вдоль коридора полицейских, но ведите себя так, словно их там нет. Особенно важно воспроизвести в точности разговоры между мисс Макс, мистером Сюрбонадье, мисс Эмералд и мистером Симпсоном, имевшие место до поднятия занавеса. В начале и в конце воображаемого затемнения я подам сигнал свистком. Теперь, будьте добры, разойдитесь по своим комнатам.

Актеры ушли со сцены, храня молчание. Симпсон занял место в суфлерской будке, с ним отправился сержант Уилкинс. Предварительно Аллейн с каждым из них о чем-то пошептался.

Фокс и Бейли расположились в правых кулисах, двое других полицейских — напротив. Томпсон с помощником застыли в коридоре, вдоль которого были оборудованы артистические уборные.

— Отлично! — воскликнул Аллейн и отошел к самой рампе.

— Приглашайте актеров, — велел Симпсон Уилкинсу, и тот отправился к артистическим уборным; его зычный голос был слышен и на сцене:

— Последнее действие! Внимание, последнее действие!

Мисс Макс, чья гримерная находилась за поворотом коридора, появилась на сцене первой, села в кресло и достала вязанье. Затем появилась Джанет Эмералд, она прошла к окну в глубине сцены.

— Делайте вид, будто беседуете с Сюрбонадье, — негромко попросил ее Аллейн. — Теперь ваш черед, мистер Симпсон.

Симпсон покинул суфлерскую будку и, подойдя к письменному столу, изобразил, будто кладет что-то в верхний ящик.

— Теперь вы, мисс Эмералд! — как заправский режиссер, скомандовал Аллейн.

— Я... не помню, что говорила тогда.

— Про патроны, милочка, — подсказала мисс Макс.

— «Я всякий раз опасаюсь, как бы вы не забыли о них», — произнесла Джанет Эмералд.

— «Положитесь на старину Джорджа», — подал свою реплику Симпсон.

— «Идите сюда, Джордж, я вам кое-что покажу. Эта дорожка мне мешает, мой дорогой», — вступила Сузан.

— «Что тут не так?»

— «Из-за нее дверь туго открывается, и я не могу уйти со сцены эффектно».

— «А теперь лучше?»

— «Совсем другое дело. Подойдите, Джордж, я хочу померить на вас шарф».

— В этот момент, мисс Эмералд, — подсказал Аллейн, — вы о чем-то говорили с Сюрбонадье.

— Я не... не могу повторить. Это... так ужасно!

— Идите наискосок налево, навстречу мистеру Симпсону, скажите ему: «Артур пьян, Джордж, я нервничаю».

— «Артур пьян, Джордж, я нервничаю».

— «И все равно играет он сегодня замечательно».

— Мисс Эмералд, теперь шепните: «Я бы его своими руками убила!», — затем подойдите к письменному столу и обопритесь об него.

— «Я... бы... его... убила...»

— «Все по местам. Начинаем!»

Джанет Эмералд подошла к рампе, став лицом к зрительному залу.

— «Свет в зале выключить. Полная готовность. Затемнение на сцене».

Аллейн дал протяжный свисток. Симпсон прошел на сцену с текстом пьесы в руках. Аллейн продвинулся в кулисы, став таким образом, чтобы видеть одновременно и сцену, и коридор с артистическими уборными. Мелвилл, находившийся рядом с суфлерской будкой, пошел на цыпочках по коридору и скрылся за поворотом. Из своей уборной вышла мисс Воэн, постучалась в комнату Гарденера. «Входите!» — пригласил Феликс, и Стефани скрылась за дверью, которая вскоре вновь открылась, выпуская старика Бидла. Он постоял в коридоре, сунул в рот незажженную сигарету. Из комнаты со звездой на двери появилась Трикси Бидл, подошла к отцу. Оба пошли по коридору, свернули за угол и скрылись из виду.

Затем в коридоре появился Феликс Гарденер и, мягко ступая, пошел в сторону сцены. Внезапно он вздрогнул, нагнулся и потер ногу, шепча: «Что за черт!», потом сделал несколько шагов, прихрамывая. Симпсон, находившийся на сцене, подал команду: «Пошел занавес!» Актеры начали диалог, а секунд через тридцать Симпсон снова скомандовал:

— «Свет на сцену!»

Аллейн протяжно дунул в полицейский свисток.

— Прошу всех на сцену, — пригласил он.

Актеры не заставили себя ждать, и старший инспектор обратился к ним с краткой речью:

— Большое спасибо! Вы оказали огромную помощь следствию, хотя я прекрасно понимаю, что вам это было нелегко и радости не доставило. Теперь могу объяснить подробнее, в чем заключалась моя цель. Вы вправе знать, зачем все это устраивалось. Эксперимент подтвердил, что никто из тех, кто находился за поворотом коридора, не мог пройти на сцену, не столкнувшись при этом в темноте с костюмерами. Мистер Гарденер утверждает, что кто-то наступил ему на ногу. В то время за кулисами могли быть лишь трое: мистер Симпсон, Хиксон и мистер Джекоб Сэйнт.

При упоминании Сэйнта Джанет Эмералд открыла было рот, чтобы заявить протест, но Аллейн метнул в нее ледяной взгляд, и она умолкла.

— Мистер Сэйнт находился в своей ложе в зрительном зале. По одной версии, он якобы прокрался на сцену через дверь в просцениуме, подменил патроны и вернулся тем же путем в ложу. Уилкинс, подойдите к той двери, откройте ее, затем направьтесь к письменному столу.

Сержант Уилкинс браво шагнул к просцениуму, толкнул дверь, и та громко, на весь театр, заскрипела.

— Это перечеркивает изложенную выше версию, — подытожил Аллейн. — Остаются мистер Симпсон и бутафор. Что касается Хиксона, то он был на сцене в течение всего затемнения и мог подменить патроны, а потом спрятаться на колосниках. Никто не видел его, после того как снова зажегся свет. Куда же он подевался? По версии, которая выдвигается кем-то, он поднялся по лестнице за парусину, имитирующую потолок. Если кто-нибудь согласится мне помочь, мы проверим, могло ли это быть. Мистер Симпсон находится в суфлерской будке; мисс Макс, мисс Эмералд и покойный Артур — на сцене. Мистер Гарденер выходит из коридора и тут сталкивается с бутафором, который только что подменил патроны. Отпрянув к стене, Хиксон карабкается по лестнице вверх. На нем теннисные туфли, поэтому он не производит ни малейшего шума. На руках у него перчатки мистера Сэйнта, Хиксон нашел их на сцене. Мистер Симпсон, соблаговолите сыграть все это за бутафора.

Симпсон облизнул губы.

— Я... я не могу залезть на эту лестницу, у меня сразу же начинает кружиться голова. Рад бы... но... не могу.

Аллейн поглядел с сомнением на дородную фигуру Крэммера, перевел взгляд на позеленевшего от страха Мелвилла и в конце концов был вынужден обратиться к Гарденеру.

— Выручайте, дружище!

— Охотно! — учтиво согласился Феликс.

— А вы, Симпсон, замените на время мистера Гарденера.

— Позвольте мне! — вызвался Мелвилл.

— Спасибо, но я бы предпочел, чтобы это все-таки был мистер Симпсон.

Помреж, вздохнув, отправился в уборную Гарденера.

— Приступайте! — велел Аллейн Гарденеру, тот кивнул и поспешил к письменному столу, выдвинул верхний ящик, сделал вид, будто что-то оттуда достает и что-то кладет в него, потом открыл и захлопнул нижний ящик, заколебался, вопрошающе глянул на Аллейна и вернулся за кулисы.

— Ваш выход, мистер Симпсон! — кликнул Аллейн.

Распахнулась дверь уборной Гарденера, из нее вышел Джордж

Симпсон и по коридору направился в сторону сцены. Гарденер налетел на него, метнулся в сторону и полез наверх по лестнице.

— Подниматься до конца? — спросил Гарденер.

— Да, пожалуйста.

Все наблюдали за тем, как Феликс карабкается, переступая по железным перекладинам. Внезапно каждый, кто был на сцене, услыхал свиристящий шорох и увидел утолщение в «потолке». Голова Феликса скрылась за парусиной, и тут же по всем помещениям и закоулкам театра разлетелся жуткий, душераздирающий вопль.

— Господи, — испугался Симпсон, — в чем дело?

Гарденер едва не свалился с лестницы, подошвы соскользнули с перекладины, он повис на одних руках, но все-таки не упал, удержался и снова укрепил ноги на перекладине.

— Аллейн! — позвал он не своим голосом, — Аллейн!

— В чем дело? — громко спросил снизу старший инспектор.

— Он... здесь... здесь... повесился.

— Кто?..

— Бутафор... Хиксон.

Лицо Гарденера отражало смертельный ужас.

— Это Хиксон! — повторил он.

Фокс, Бейли и Томпсон подошли к подножию лестницы.

— Спускайтесь! — крикнул Аллейн Гарденеру.

Феликс начал спускаться, но когда до пола оставалось всего шесть перекладин он глянул вниз на поджидавших его полицейских, издал невнятный звук и застыл, как изваяние. Губы его безвольно растянулись, обнажив десны, слюна заструилась но подбородку.

— Отчего вы решили, что это бутафор? — спросил Аллейн.

В ответ Гарденер лягнул ногой, норовя заехать инспектору в лицо, но Аллейн успел увернуться.

— Нет, второй раз этот номер не пройдет! А вот Хиксона вы столкнули с лестницы именно таким манером.

Фоксу пришлось буквально стаскивать Гарденера с лестницы за лодыжки. На сей раз Аллейн не забыл прихватить наручники, и в мгновение ока они сомкнулись на запястьях Феликса...

ГЛАВА 22

ФИНАЛ СПЕКТАКЛЯ

Старший инспектор Аллейн, не будучи посвящен в премудрости театрального искусства, соблюл тем не менее закон драматургического единства: финал спектакля был сыгран на той же сцене, где совершилось убийство.

...Гарденера увели. Мисс Эмералд, закатив вполне натуральную истерику, отбыла восвояси. Барклей Крэммер, Джордж Симпсон, Говард Мелвилл и Далей Димер поспешили ретироваться через служебный выход. Отец и дочь Бидл ушли вместе с дряхлым вахтером Блэйром.

Остались только Аллейн, Стефани Воэн и потрясенный до глубины души, до самых ее потаенных уголков, Найджел. Потолочную парусину сняли, подвешенный к верхнему ярусу колосников увесистый мешок опустили на пол. Аллейн оттащил его на склад декораций. Найджел стоял в проеме двери, ведущей со сцены в коридор с артистическими уборными.

— Что же, Батгейт, — обратился к нему Аллейн, — впредь не водите дружбу с полицейскими.

— Из всего, что произошло, я извлеку совсем иные уроки, — серьезно ответил Найджел.

— Вы великодушны.

— Но почему вы сразу мне ничего не сказали?

— А что бы вы тогда сделали?

— Не знаю.

— Вот и я не знал. Неужто у вас самого ни разу не возникло подозрения насчет Феликса?

— Сначала я был уверен, что убийца — Сэйнт, а потом... — Он отвернулся, блуждая взглядом по кулисам.

Стефани Воэн сидела в том самом кресле, что и вечером после убийства, когда Аллейн впервые допрашивал ее.

Судя по ее виду, ее одолевали тяжкие думы.

— Оставьте нас на время, Найджел, — негромко попросил Аллейн.

Найджел вышел, и Аллейн приблизился к мисс Воэн.

— Вернитесь на бренную землю, — произнес он с искренним участием.

Она, точно очнувшись, подняла голову.

— У меня все чувства притупились, — пробормотала она.

Аллейн нежно взял ее за руку.

— Не мудрено, но это пройдет. Вызвать вам такси?

— Погодите, мне надо сначала прийти в себя; не знаю, на каком я свете.

Она сосредоточенно уставилась в пространство, будто силясь вспомнить что-то.

— Полагаю, вы с самого начала знали, какие муки мне пришлось испытать, — после долгой паузы сказала она.

— Не знаю, утешат ли вас мои слова, но поверьте, Гарденер сделал это не ради вас.

— Знаю. Я была лишь орудием, его косвенной соучастницей, но не мотивом преступления.

— В квартире Сюрбонадье я убедился, что ради Феликса вы готовы на огромный риск. Я не мешал вам, более того, притворился, будто во все поверил.

— Вы оказались во сто крат умнее меня.

— Вряд ли это что-нибудь изменит, но могу признаться: я ненавидел себя, держа вас в своих объятьях. Впрочем, и это лишь половина правды. В мыслях у меня была мешанина, я испытывал не только стыд, но и блаженство.

— Что будет с ним? — внезапно спросила она.

— Его будут судить, и на милосердие присяжных вряд ли можно рассчитывать. Вы не любите его, а лишь играете роль пылкой возлюбленной. Если вы дадите себе труд трезво взглянуть на вещи, то не станете отрицать, что он убийца.

— Да, вы нравы.

И она заплакала, заплакала некрасиво, всхлипывая, ее лицо до неузнаваемости исказилось. Он протянул ей платок, сходил в комнату Сюрбонадье, отыскал никелированную фляжку с виски, и, налив в стакан изрядную порцию, отнес ей.

— Выпейте. Это приведет вас в чувство.

Она глотнула, едва не задохнувшись.

— Теперь я пойду за такси.

Увидев выходящих из театра Аллейна и Стефани Воэн, Найджел спрятался под навес.

— До свидания, — сказала она, садясь в такси. — Вы знаете, где меня искать, если... я понадоблюсь.

Стефани протянула руку, и после мгновенного колебания Аллейн поднес ее ладонь к губам.

— Вы скоро оправитесь, — сказал он бодрым голосом. — До свидания.

Он назвал водителю ее адрес и постоял на мостовой, провожая машину взглядом, потом поманил жестом Найджела.

— Ну? начал он. Что бы вы хотели узнать?

— Все! — выпалил журналист.

— Так и быть, слушайте. — Он закурил сигарету. — При расследовании убийства полиция уделяет основное внимание наиболее вероятному из подозреваемых, тому, чья вина представляется очевидной. Чаще всего он и оказывается убийцей. В нашем деле наиболее подозрителен был Гарденер — ведь стрелял-то он. Поэтому с самого начала я занимался им с предельной серьезностью. Кто бы еще рискнул подменить патроны? Гарденер мог и не нажать на спусковой крючок, либо сделать это раньше времени. Кто бы решился полагаться на случай? Лишь один человек мог проделать это, ничем не рискуя — сам Гарденер. Во-вторых, твердил я себе, он великолепный актер, следовательно, его раскаяние и угрызения совести не стоят ломаного гроша. Какой тонкий ход — завести речь об актерском лицемерии и неискренности, ненавязчиво внушая нам, что он не такой, как все, совсем наоборот: естественный, правдивый.

Понятно, поначалу и все другие, кто был за кулисами в тот вечер, оставались в поле моего пристального внимания. Однако я придал особое значение тому, что Гарденер был со Стефани в своей комнате, а ее уборная — ближайшая к сцене — оставалась на это время пустой. Ему не составило бы труда зайти туда, оставив Стефани у себя, надеть перчатки Сэйнта, которые он подобрал по счастливой случайности — не будь ее, он воспользовался бы своими, — убедиться, что в коридоре ни души, проскользнуть на сцену и в полной темноте подменить патроны. Мне сразу показалось, что история о том, будто кто-то наступил ему на ногу, чистейший вымысел, и тогда я подбросил ему идейку насчет духов, за которую он поспешил ухватиться, и таким образом попал в ловушку. Тут мои подозрения окрепли. Потом он, как бы против своей воли, поведал вам подробности тяжбы Сэйнта с «Морнинг Экспресс», поняв, что мы и без него все разузнаем, он заявил, что статью написал Сюрбонадье. Мне же представилось, что он сам ее сочинил, и я утвердился в этом мнении, отыскав в квартире Сюрбонадье листок с подделанными подписями. Не исключено, что Артур шантажировал им Феликса, грозясь разоблачить его перед Сэйнтом. Тогда — прощай сценическая карьера! Сюрбонадье мог очернить Гарденера и в глазах Стефани Воэн, поведав ей про их совместные кембриджские забавы. Все это были предположения, однако довольно основательные. Я отправил своего человека в Кембридж, и тот отыскал бывшего слугу Гарденера. Старик однажды слышал, как Артур обвинял Феликса в истории со статьей. Гарденер лгал, говоря, что лишь однажды пробовал кокаин. На самом деле в студенческие годы он едва не стал наркоманом. Феликс не кривил душой, живописуя вам свое страстное увлечение Стефани Воэн и лютую ненависть к Сэйнту. Эти чувства, подогреваемые дурманным зельем, и побудили его пойти на подлог. Отчет из Кембриджа был представлен мне только вчера, и это решило дело: круг замкнулся,- все детали головоломки стали на свои места.

Далее — лосьон. Его пролили после того, как мы вышли из уборной Стефани. Мисс Воэн сама показала, что после ухода Сюрбонадье в ее уборную никто не заходил, кроме Трикси. Там мог побывать еще один-единственный человек — Гарденер. Любой другой напоролся бы на отца и дочь Бидлов, простоявших некоторое время на углу коридора, прежде чем отправиться в костюмерную. Гарденер, идя на сцену, оставил Стефани в своей комнате. Будь убийцей бутафор, он бы не рискнул на пушечный выстрел приблизиться к уборной премьерши. И Симпсон, проведший все время на сцене, тоже бы не посмел. А Сэйнта вообще не было за кулисами, скрипучая дверь на просцениуме — его лучше алиби. Гарденер, единственный, мог туда зайти и зашел.

— По-вашему, — уточнил Найджел, — он оставил мисс Воэн у себя в комнате, сам отправился к ней, там надел перчатки и как раз в этот момент измазался косметическим молочком?

— Вот именно!

— А как же письмо, в котором ему угрожают расправой?

— Это его первый промах. Он напечатал его прямо на сцене по ходу последнего действия на тот случай, если впоследствии понадобится чем-то подкрепить басенку об отдавленной ноге, но затем сообразил, что после убийства полицейские наверняка обыщут всех актеров, в том числе и его. Он упустил это из виду: ведь затея с письмом возникла экспромтом, уже на сцене. Можно себе представить, как он ругал себя за чрезмерную предусмотрительность, и под влиянием охватившей его паники сунул письмо куда-то, скорее всего в стопку бумаг на письменном столе. После того как я обыскал его, он задержался на сцене, ожидая мисс Воэн, и незаметно снова переложил письмо себе в карман. Вы говорили мне, что в этой сцене он всегда стучал пальцем по одной и той же клавише. Видимо, вспомнив, что вы об этом знаете, он протер клавиатуру, умышленно оставив отпечаток на «к». Эффектнейший трюк, но, к счастью, Бейли успел еще раньше осмотреть машинку — он ведь у нас такой педант, — тогда отпечатки пальцев Гарденера были почти на всех клавишах. А при повторном осмотре — только на букве «к». Не будь Бейли столь дотошным, убийца мог бы выйти сухим из воды.

— Но как в таком случае объяснить собственное признание Стефани Воэн?

— Не в убийстве же она призналась! Речь шла о ее посещении квартиры Сюрбонадье. Ей было известно, что Артур хранил листок с подписями в шкатулке. Она рассказала Гарденеру, что я поймал ее с поличным, но, кажется, поверил, будто она приходила только за своими письмами. Кроме того, она не скрыла, что побывала в моих объятиях, добавив, что я его злейший и опаснейший враг.

Аллейн внезапно замолчал, пауза затянулась, но Найджел не торопил друга.

— А бутафор? — в конце концов не удержавшись, задал очередной вопрос журналист.

— Его я ни секунды не подозревал. Будь он виновен, не стал бы поносить на чем свет стоит покойного Сюрбонадье, и вообще бедняга Хиксон был слишком глуп для столь изощренной затеи. Каким-то образом он узнал Гарденера в темноте, вероятно, они действительно столкнулись, и это подсказало Феликсу выдумку про то, будто ему наступили на ногу. Хиксон не собирался его выдавать, напротив, он был благодарен Феликсу: тот отомстил Артуру за все! Но прочтя об аресте Сэйнта, честный малый бросился на выручку хозяину. Он написал мне записку и позвонил Гарденеру, намекнув, что кое-что знает. Гарденер предложил встретиться в театре: про окно во дворе наверняка ему рассказал Хиксон. Облачившись стариком, накинув пелерину, Феликс легко одурачил нашего Уилкинса. Вообще-то, перевоплощение — плод фантазии сочинителей детективных романов, но тут особый случай: Гарденер — незаурядный актер, он мог рискнуть. Когда вы пять минут кряду звонили в его дверь, он как раз убивал Хиксона.

Аллейн затем изложил журналисту, как было совершено второе убийство. Найджел ужасался, отказывался верить своим ушам.

— Полицейский, сменивший Уилкинса, видел, как старик в пелерине вернулся, но и он не узнал Гарденера. Сегодня утром в квартире Феликса был произведен обыск, и мы отыскали одежду, которой Гарденер воспользовался для маскарада. Убийцам присуще высокомерие, и Феликс Гарденер утратил чувство реального, оценивая собственные способности. Убийство Хиксона — еще один его грубейший просчет, но, с другой стороны, что ему оставалось делать? Этот безумец — бутафор, очевидно, заявил, что не позволит судить ни в чем не повинного человека. Гарденеру надо было его обезвредить, и он немедленно составил план, обладавший множеством достоинств. Если бы не ваш визит, когда его не оказалось дома; если бы не старый слуга из Кембриджа, случайно слышавший разговор Гарденера и Сюрбонадье; если бы не «молочко», попавшее на перчатки, все могло обернуться для убийцы вполне удачно. Мы, полицейские, никаких особых открытий не сделали, и больших заслуг в его разоблачении у нас нет. Я отнюдь не склонен осыпать себя лепестками роз в связи с разгадкой этого преступления.

— Почему вы все время пытались меня куда-нибудь сплавить?

— Дорогой мой, он же был вашим другом. Кроме того, Феликс догадывался, что вы частично подслушали их разговор со Стефани. Словом, я боялся за вас — ведь он закоренелый убийца.

— Нет, Аллейн, вы меня не убедили, тут какая-то иная причина.

— Отказываетесь верить в очевидное, потому что верны дружбе, сильно были к нему привязаны... Видели, как он, спускаясь по лестнице, попытался меня лягнуть? Точно так отправил он в мир иной бутафора.

— О да, я видел его лицо в тот миг.

— Даже я не ожидал от Гарденера подобной выходки. Этим он себя полностью изобличил, никаких других улик и доказательств не требуется. Когда я попросил его слазить на колосники, он принялся лихорадочно обдумывать, как сыграет изумление при виде трупа. Я-то рассчитывал, что он разглядит мешок с песком, и с любопытством ждал его реакции. А он даже не взглянул на чучело и, слыша шуршащие, не усомнился, что это трется о парусину обувь мертвеца. В его воображении не потускнело зрелище раскачивающегося в петле трупа, и он с ходу приступил к исполнению этюда: ужас во взгляде, леденящий душу вопль — он узнал Хиксона! Сыграно грандиозно. Невиновный же увидел бы, что висит на веревке не покойник, а самый обычный мешок.

— Удивляюсь, как это он согласился лезть наверх.

— Ему ничего другого не оставалось. Я притворился, будто подозреваю беднягу Симпсона, действительно боящегося высоты. Несчастный побелел от страха, Гарденеру же это придало уверенности. Нет, ему никак нельзя было отказаться.

— Итак, Артура убил Феликс, убил умышленно. Такой колоссальный риск — и чего ради? Мотивы у Гарденера ничтожные, — сокрушенно заметил Найджел.

— Как выяснилось, не такие уж ничтожные. Если бы Сюрбонадье привел свою угрозу в исполнение, Сэйнт немедленно прогнал бы Гарденера из театра и вообще нанес бы ему неисчислимый вред. Покойный наверняка вымогал у Феликса кругленькие суммы, ведь наркоману постоянно нужны деньги. Наконец, Артур мог своими рассказами навсегда отвратить Стефани от Гарденера. Ведь Феликс наверняка сам ей в своих грешках не исповедовался. Впрочем, кое-что она знала, иначе не пошла бы на квартиру Сюрбонадье. Отважная дама!

Найджел взглянул на Аллейна с любопытством.

— Вы находите ее весьма привлекательной, не так ли? — рискнул спросить он.

Аллейн пожал плечами.

— Пока не начинает корчить из себя примадонну, — спокойно ответил старший инспектор.

— Вы, как я погляжу, головы никогда не теряете. Стреляный воробей!

— Надеюсь, что так. Пойдемте обедать, а потом мне надо возвращаться на службу.

— Я не голоден.

— Аппетит приходит во время еды.

Они зашагали по проулку к театральному фасаду. Огромный единорог из стали и черного стекла уже сверкал огнями. Аллейн и Найджел невольно залюбовались эмблемой.

— Есть в этом деле одна удивительная особенность, — заметил Аллейн, — причем заслуга тут ваша. Впервые я с комфортом наблюдал за убийством, сидя в первом ряду партера по билету, любезно присланному самим преступником.

Аллейн, махнув тростью, остановил такси, и друзья молча покатили прочь.

1

Красавица (франц.).

2

Да-да, это так (франц.).

3

Она актриса (франц.).

4

Как? (франц.).

5

Такое ремесло (франц.).

6

Итак (франц.).

7

Почему бы нет? (франц.).

8

Слава Богу (франц.).

9

То есть (франц.).

10

Продолжайте (франц.).

11

А, прекрасно! (франц.).

12

Как? (франц.).

13

Послушайте (франц.).

14

Макабрическая (франц.).

15

А, этот славный Джепп (франц.).

16

Пустяк (франц.).

17

Самолюбие (франц.).

18

Ну да (франц.).

19

Хорошо (франц.).

20

Но продолжайте (франц.).

21

Это уже слишком! (франц.).

22

Я дал клятву (франц.).

23

Вы совершенно правы (франц.).

24

Потрясающе! (франц.).

25

Несомненно (франц.).

26

Ателье мод (франц.).

27

Так вот (франц.).

28

Ремесло (франц.).

29

В самом деле? (франц.).

30

И все же (франц.).

31

Не правда ли? (франц.).

32

Полный поворот (франц.).

33

Никакой (франц.).

34

Маленький омлет, хорошо? (франц.).

35

Нет, это не так (франц.).

36

Я задаю себе вопросы (франц.).

37

Немного резвым (франц.).

38

Хорошо (франц.).

39

Самолюбие (франц.).

40

Во всяком случае, это возможно, мадам (франц.).

41

Да, это возможно (франц.).

42

И все же (франц.).

43

Правда? (франц.).

44

Вовсе нет (франц.).

45

Ну да! (франц.).

46

Ни единого су! (франц.).

47

Он немного напоминает вас (франц.).

48

Чтобы охотничья собака принесла мне дичь (франц.).

49

Это замечательно! (франц.).

50

Очень хорошо (франц.).

51

Прошу извинить меня (франц.).

52

Да, это идея! (франц.).

53

Да, это идея! (франц.).

54

Да, это идея! (франц.).

55

Достаточно! (франц.).

56

Господи, как я глуп! (франц.).

57

Это потрясающе! (франц.).

58

И всё (франц.).

59

Здравствуйте, мой друг (франц.).

60

Как? (франц.).

61

И все же (франц.).

62

Промаха (франц.).

63

Точно (франц.).

64

Дюжина (франц.).

65

Черт подери! (франц.).

66

"Ныне отпущаеши!" (лат.)

67

Quod erat demonstrandum (лат.) — что и требовалось доказать.

68

Официальная резиденция епископа Лондонского (прим. переводчика).

69

Должностное лицо, разбирающее дело о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах (прим. переводчика).

70

Автор известных мемуаров о Сэмюэле Джонсоне (прим. переводчика).

71

Торндайк, Эдуард (1871-1949) известий американский психолог, сформулировал теорию «проб и ошибок».

Content

Убийца, ваш выход!
Книга 1

Агата Кристи Смерть лорда Эджвера

Глава 1 В ТЕАТРЕ

Глава 2 ЗА УЖИНОМ

Глава 3 ЧЕЛОВЕК С ЗОЛОТЫМ ЗУБОМ

Глава 4 БЕСЕДА С ЛОРДОМ ЭДЖВЕРОМ

Глава 5 УБИЙСТВО

Глава 6 ВДОВА

Глава 7 СЕКРЕТАРША

Глава 8 ВЕРСИИ

Глава 9 ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Глава 10 МЭРИ ДРАЙВЕР

Глава 11 ЭГОИСТКА

Глава 12 ДОЧЬ

Глава 13 ПЛЕМЯННИК

Глава 14 ПЯТЬ ВОПРОСОВ

Глава 15 СЭР МОНТЕГЮ КОРНЕР

Глава 16 ОБМЕН МНЕНИЯМИ

Глава 17 ДВОРЕЦКИЙ

Глава 18 СОПЕРНИК

Глава 19 СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Глава 20 ТАКСИСТ

Глава 21 РАССКАЗЫВАЕТ РОНАЛЬД

Глава 22 СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Глава 23 ПИСЬМО

Глава 24 НОВОСТИ ИЗ ПАРИЖА

Глава 25 ОБЕД

Глава 26 ПАРИЖ?

Глава 27 КОЕ-ЧТО О ПЕНСНЕ

Глава 28 ПУАРО ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ

Глава 29 ПУАРО РАССКАЗЫВАЕТ

Глава 30 КАК ЭТО БЫЛО

Глава 31 ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Алан Александр Милн Загадка Рэд Хауза

ГЛАВА 1 МИССИС СТИВЕНС ИСПУГАНА

ГЛАВА 2 МИСТЕР ГИЛИНГЕМ СХОДИТ НА НЕЗНАКОМОЙ СТАНЦИИ

ГЛАВА 3 ДВОЕ МУЖЧИН И МЕРТВОЕ ТЕЛО

ГЛАВА 4 БРАТ ИЗ АВСТРАЛИИ

ГЛАВА 5 МИСТЕР ГИЛИНГЕМ ВЫБИРАЕТ СЕБЕ НОВУЮ ПРОФЕССИЮ

ГЛАВА 6 СНАРУЖИ ИЛИ ВНУТРИ?

ГЛАВА 7 ПОРТРЕТ ДЖЕНТЛЬМЕНА

ГЛАВА 8 "ПОСЛУШАЙТЕ, УОТСОН"

ГЛАВА 9 СЮРПРИЗЫ КРОКЕТНОГО ЯЩИКА

ГЛАВА 10 МИСТЕР ГИЛИНГЕМ ВАЛЯЕТ ДУРАКА

ГЛАВА 11 ЕГО ПРЕПОДОБИЕ ТЕОДОР АШЕР

ГЛАВА 12 ТЕНЬ НА СТЕНЕ

ГЛАВА 13 ОТКРЫТОЕ ОКНО

ГЛАВА 14 МИСТЕР БЕВЕРЛИ ВХОДИТ НА СЦЕНУ

ГЛАВА 15 МИССИС НОРБЕРИ ИСПОВЕДУЕТСЯ МИЛЕЙШЕМУ МИСТЕРУ ГИЛИНГЕМУ

ГЛАВА 16 ПРИГОТОВЛЕНИЯ К НОЧИ

ГЛАВА 17 МИСТЕР БЕВЕРЛИ НЫРЯЕТ

ГЛАВА 18 ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

ГЛАВА 19 ДОЗНАНИЕ

ГЛАВА 20 МИСТЕР БЕВЕРЛИ ПРОЯВЛЯЕТ ВЫДЕРЖКУ

ГЛАВА 21 КЕЙЛИ ОБЪЯСНЯЕТСЯ

ГЛАВА 22 МИСТЕР БЕВЕРЛИ ОТПРАВЛЯЕТСЯ ДАЛЬШЕ

Найо Марш Убийца, ваш выход!

ГЛАВА 1   ПРОЛОГ СПЕКТАКЛЯ

ГЛАВА 2  «УВЕРТЮРА! ЗАНЯТЫЕ В ПЕРВОЙ КАРТИНЕ — НА СЦЕНУ!»

ГЛАВА 3 ГИБЕЛЬ БОБРА

ГЛАВА 4 АЛЛЕЙН БЕРЕТСЯ ЗА ДЕЛО

ГЛАВА 5 ПОКАЗАНИЯ ПОМРЕЖА

ГЛАВА 6 НОЧЬ НАПРОЛЕТ...

ГЛАВА 7 БУТАФОР

ГЛАВА 9  ПЛЕЧО СТЕФАНИ ВОЭН

ГЛАВА 10  НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

ГЛАВА 11 НАЙДЖЕЛ СТАНОВИТСЯ ДЕТЕКТИВОМ

ГЛАВА 12 КВАРТИРА СЮРБОНАДЬЕ

ГЛАВА 13  СОДЕРЖИМОЕ ШКАТУЛКИ

ГЛАВА 14 ГАРДЕНЕР ПРЕДАЕТСЯ ВОСПОМИНАНИЯМ

ГЛАВА 15  АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

ГЛАВА 16 ЧЕРЕЗ СЛОАН-СТРИТ В СКОТЛАНД-ЯРД

ГЛАВА 17  АРЕСТ

ГЛАВА 18  НАЙДЖЕЛ ПОЛУЧАЕТ НАГОНЯЙ

ГЛАВА 19  БУТАФОР СХОДИТ СО СЦЕНЫ

ГЛАВА 20  НЕСЛЫХАННАЯ ДЕРЗОСТЬ!

ГЛАВА 21 ЗАНАВЕС ОПУСКАЕТСЯ

ГЛАВА 22  ФИНАЛ СПЕКТАКЛЯ

1