Бернард Корнуэлл

Арлекин

Скиталец

Еретик

Bernard Cornwell

HARLEQUIN

Copyright © 2001 by Bernard Cornwell

VAGABOND

Copyright © 2002 by Bernard Cornwell

HERETIC

Copyright © 2003 by Bernard Cornwell

All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Карта выполнена Юлией Анатольевной Каташинской

© М. В. Кононов, перевод, 2016

© В. Э. Волковский (наследник), перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Арлекин

Посвящается Ричарду и Джулии Рутерфорд-Мур

…Много смертельных сражений было сыграно, много людей погибло, много церквей было разграблено, а душ – загублено, многие девушки были лишены девственности, достойные жены и вдовы – обесчещены; много городов, поместий и домов было сожжено, а на дорогах совершались грабежи и зверства и устраивались засады. И из-за всего этого правосудие не действовало. Христианская вера увяла, торговля сошла на нет, а за войнами последовало много прочего зла и ужаса, которые не описать и не перечислить.

Иоанн II, король Франции, 1360 г.

Слово «арлекин», вероятно, происходит от старофранцузского hellequin – «отряд всадников дьявола».

Пролог

Хуктонское сокровище похитили в пасхальное утро 1342 года.

Эта святая реликвия висела на стропилах церкви, и было удивительно, что такая драгоценность хранится в столь глухой деревне. Некоторые поговаривали, что не дело это – держать ее там, что следовало бы поместить ее в раку в каком-нибудь соборе или большом монастыре. Другие, и таких было немало, утверждали, что она не настоящая. Только полные олухи отказывались верить, что многие святые реликвии – подделки. По проселкам Англии шлялись шарлатаны, торговавшие пожелтевшими костями и ребрами – якобы мощами блаженных святых. Иногда кости действительно были человеческие, хотя чаще – свиные или даже оленьи, но глупцы все равно покупали их и молились им. «Человек может молиться хоть святому Гинфорту, – говорил отец Ральф, насмешливо фыркая. – А они молятся свиным костям, свиным костям! Блаженной свинье!»

Это отец Ральф доставил сокровище в Хуктон; он и слышать не хотел о перенесении его в другой собор или монастырь. И так оно восемь лет провисело в маленькой церквушке, покрываясь пылью и зарастая паутиной, которая отливала серебром, когда через высокое окно западной башни на нее падали косые лучи солнца. На святыню усаживались воробьи, и иногда по утрам на ней висели летучие мыши. Ее редко чистили и вряд ли когда-либо спускали вниз, хотя время от времени отец Ральф требовал принести лестницу, и когда сокровище снимали с цепей, он молился над ним и гладил его рукой. Священник никогда не хвалился им. Другие церкви и монастыри, владей они подобной драгоценностью, воспользовались бы ею для привлечения паломников. Но отец Ральф поворачивал гостей обратно. «Да так, ничего особенного, – говорил он, если пришелец спрашивал о реликвии, – безделушка, пустяк». А если гость настаивал, священник начинал сердиться: «Это ничто, пустяк. Сказано вам: ничто!» Отец Ральф был грозным человеком, даже когда не сердился. А в гневе он походил на косматого демона. Его пылающая ярость оберегала святыню, хотя сам он считал, что лучшей защитой является неведение – ведь если люди не узнают о сокровище, то Бог его сохранит. И Он его действительно хранил. Какое-то время.

Заброшенный Хуктон был для сокровища лучшим укрытием. Крохотная деревушка лежала на южном побережье Англии, где по каменистому пологому берегу спешил в море ручей Липп – почти что река. Из деревни в море выходили полдюжины рыбачьих лодок, которые ночью укрывались за Хуком – галечной косой, огибавшей устье Липпа. Во время знаменитого шторма 1322 года море, хлынув через Хук, выбросило лодки на берег и разбило их в щепки. Деревня так по-настоящему и не оправилась от той беды. До шторма от Хука отплывали девятнадцать лодок, а через двадцать лет на волнах за ненадежным барьером у Липпа качалось лишь шесть утлых суденышек. Прочие селяне работали в солеварнях или пасли овец и коров на холмах позади горстки крытых соломой хижин. Ветхие жилища сбились вокруг маленькой каменной церкви, в которой на почерневших балках висела святыня. Таков был Хуктон – селение, полное лодок, рыбы, соли и скотины, с зелеными холмами позади, широким морем впереди и невежеством посредине.

В Хуктоне, как и повсюду в христианском мире, в канун Пасхи устраивали всенощное бдение. В 1342 году эту торжественную обязанность исполняли пять человек. Они смотрели, как отец Ральф освятил пасхальные Святые Дары, а потом возложил хлеб и вино на покрытый белым полотном алтарь. Облатки лежали в простой глиняной чаше, покрытой беленым холщовым лоскутом, а вино было налито в собственный серебряный кубок отца Ральфа. Этот серебряный кубок добавлял ему загадочности. Местный пастырь был очень высок, благочестив и слишком образован для сельского священника. Ходили слухи, что он мог бы стать епископом, но дьявол искушал его дурными желаниями. Доподлинно было известно, что за несколько лет до прихода в Хуктон он был заточен в монастырской келье за одержимость дьяволом. Потом, в 1334 году, бесы покинули его, и священника послали в Хуктон. Здесь он пугал местных жителей, молясь чайкам, либо расхаживал по берегу, проливая слезы о своих грехах или колотя себя в грудь острыми каменьями. Когда грехи слишком давили на совесть, он выл по-собачьи. Впрочем, в заброшенной деревушке он нашел некоторое утешение. Отец Ральф построил себе большой бревенчатый дом, который разделил с домохозяйкой, и подружился с владельцем Хуктона сэром Джайлзом Марриоттом, жившим в каменном замке в трех милях к северу от деревни.

Сэр Джайлз был, несомненно, благородный человек. Таким же казался и отец Ральф, несмотря на свою косматую шевелюру и сердитый голос. Священник держал книги, которые почитались в Хуктоне за величайшее чудо после святой реликвии. Иногда, когда его дверь оставалась незапертой, люди разевали рот, увидев на столе башню из семнадцати томов в кожаных переплетах. Большинство книг было написано на латыни, но небольшая часть – на французском, родном языке отца Ральфа. Не на том французском, на котором говорят во Франции, а на нормандском наречии, языке английских правителей. Деревенские жители решили, что их священник не иначе как благородного происхождения, правда спросить его самого об этом никто не осмеливался. Его слишком боялись, и хотя он выполнял свой долг – крестил, совершал богослужения, заключал браки, исповедовал, отпускал грехи, отчитывал и хоронил, – но свободное время с селянами не проводил. Отец Ральф бродил в одиночестве, мрачный, лохматый, с пылающим взглядом, и тем не менее прихожане гордились им. Большинство деревенских церквей страдало от невежественных мордатых «жрецов», едва ли более образованных, чем их паства. А Хуктон в лице отца Ральфа обрел настоящего ученого, слишком умного для панибратских отношений, возможно, святого, может быть, человека благородной крови, может, раскаявшегося грешника, возможно, сумасшедшего, но, несомненно, настоящего священнослужителя.

Отец Ральф благословил Святые Дары, потом напомнил пятерым мужчинам, что в ночь перед Пасхой Люцифер выходит на промысел, мечтая утащить с алтаря Святые Дары, и потому все пятеро должны бдительно оберегать хлеб и вино. Какое-то время после ухода священника они послушно стояли на коленях, глядя на кубок с выгравированным на боку геральдическим гербом. Герб изображал таинственного зверя с рогами и клыками, который держал чашу Грааля. Этот благородный предмет внушал мысль, что отец Ральф действительно человек благородной крови, павший столь низко из-за козней дьявола. Серебряный кубок мерцал в свете двух неимоверно высоких свечей, которым предстояло гореть всю долгую ночь. Большинство деревенских жителей не могли позволить себе настоящих пасхальных свечей, но отец Ральф каждый год покупал две штуки у монахов в Шафтсбери, и прихожане робко пробирались в церковь, чтобы взглянуть на них. Но в эту ночь после наступления темноты только пятеро селян смотрели на высокое ровное пламя.

Потом Джон, рыбак, громко пустил ветры.

– Пожалуй, это подойдет, чтобы не подпустить старого черта, – сказал он, и все расхохотались.

Они сошли со ступеней алтаря и уселись, прислонившись спиной к нефу. Жена Джона снабдила мужа корзинкой с хлебом, сыром и копченой рыбой, а Эдвард, владелец солеварен на берегу, принес эля.

В крупных христианских церквях такое ежегодное бдение несли рыцари. Они преклоняли колени в полном вооружении, их плащи поверх лат были вышиты поднявшимися на задние лапы львами, падающими вниз ястребами, обоюдоострыми топорами и расправившими крылья орлами, а на шлемах красовались плюмажи. Но в Хуктоне ни одного рыцаря не было. Из пятерых бдящих лишь младший, по имени Томас, сидевший чуть поодаль от остальных, имел при себе оружие – древний меч, тупой и слегка заржавевший.

– Думаешь, этот старый клинок испугает дьявола, Томас? – спросил Джон.

– Отец сказал, что нужно его взять, – ответил тот.

– На кой он сдался твоему отцу?

– Сам знаешь, он никогда ничего не выбрасывает, – сказал Томас, взвешивая оружие на руке.

Меч был тяжелый, но он поднял его легко; для своих восемнадцати лет юноша был высок и необычайно силен. В Хуктоне его любили, поскольку, несмотря на достаток отца – самого богатого человека в деревне, это был работящий парень. Он любил вытягивать из моря просмоленную сеть, сдиравшую с рук кожу и оставлявшую кровоточащие ссадины. Томас умел управлять парусом, а в безветрие ему хватало силы работать веслом; он умел ставить силки, стрелять из лука, копать могилы, холостить телят, крыть соломой крыши или целый день косить траву. Это был рослый, ширококостный деревенский парень, но Бог послал ему отца, который желал, чтобы его Томас поднялся куда выше. Он хотел, чтобы его сын стал священником, вот почему Томас только что закончил свой первый семестр в Оксфорде.

– Чем ты занимаешься в Оксфорде, Томас? – спросил его Эдвард.

– Всем, чем не полагается.

Он откинул черные волосы с лица, такого же скуластого, как у отца. У него были голубые глаза, длинный подбородок и живая улыбка. Деревенские девушки считали его красивым.

– У них есть там девки, в вашем Оксфорде? – лукаво спросил Эдвард.

– Больше, чем нужно.

– Не говори про это отцу, а то он снова тебя выпорет. Он в этом деле мастер.

– Никого нет искусней, – согласился Томас.

– Он хочет тебе добра, – сказал Джон. – Не кляни человека за это.

А Томас клял своего отца. Он всегда клял отца. Он сражался с отцом годами, и ничто не вызывало такой ярости между ними, как пристрастие Томаса к лукам. Его дед по материнской линии изготовлял их в Уилде на продажу, а Томас прожил с дедом почти до десяти лет. Потом отец забрал его в Хуктон, где мальчик познакомился с егерем сэра Джайлза Марриотта – еще одним мастером в этом деле, и егерь стал его новым наставником. В одиннадцать лет Томас сделал свой первый лук, но когда отец нашел это сделанное из вяза оружие, то сломал о колено, а обломки использовал для порки сына. «Ты не какой-нибудь мужлан!» – кричал он, охаживая Томаса сломанной палкой. Но ни слова, ни побои ни к чему не привели. А поскольку отец обычно был занят, Томасу вполне хватало времени на свое пристрастие.

К пятнадцати годам он не уступал в этом искусстве деду, нутром чувствуя, как изогнуть тисовую жердь, чтобы внутренняя часть получилась из твердой сердцевины, а передняя – из более упругой заболони. Когда лук сгибался, сердцевина всегда стремилась распрямиться, а заболонь была мышцей, дающей такую возможность. Живой ум Томаса видел в хорошем луке нечто изящное, простое и прекрасное. Хороший лук, плавно изогнутый и тугой, напоминал плоский живот девушки. В ту ночь, во время пасхального бдения в хуктонской церкви, Томасу вспомнилась Джейн, прислуживавшая в маленькой деревенской пивной.

Джон, Эдвард и двое других говорили о деревенских делах: о ценах на овчину на Дорчестерской ярмарке, о старой лисе на Липпском холме, перетаскавшей за одну ночь целое стадо гусей, и об ангеле, которого видели на крышах в Лайме.

– Думаю, они здорово напились, – сказал Эдвард.

– Я тоже, когда напьюсь, вижу ангелов, – отозвался Джон.

– Это была Джейн, – предположил Эдвард. – Она похожа на ангела, точно.

– Но ведет себя не по-ангельски, – заметил Джон. – Девчонка забеременела.

И все четверо выразительно посмотрели на Томаса, который с невинным видом уставился на висящее на балке сокровище.

На самом деле Томаса пугало, что ребенок действительно может быть от него, и он с ужасом думал, что скажет отец, когда все узнает. Но в эту ночь юноша притворился, что ему ничего не известно о беременности Джейн. Томас с простодушием святого смотрел на сокровище, наполовину затененное вывешенной на просушку рыбацкой сетью. Четверо старших тем временем заснули. Холодный сквозняк колебал пламя двух свечей. Где-то в деревне завыла собака, и, как всегда, Томас услышал ровное сердцебиение моря: волны ударялись о гальку и отползали назад, а потом, выждав, ударяли снова. Он прислушался к храпу четверых мужчин и вознес молитву, чтобы отец никогда не узнал про Джейн, – впрочем, на это не было особой надежды, поскольку она настаивала на женитьбе и Томас не знал, что делать. Возможно, нужно просто бежать. Взять с собой Джейн, лук и бежать. Но он не чувствовал уверенности. Поэтому просто смотрел на реликвию под церковной крышей и молил святого о помощи.

Сокровищем было копье. Огромное, с древком толстым, как предплечье мужчины, и вдвое длиннее человеческого роста, сделанным, вероятно, из ясеня – копье было таким древним, что никто уже не мог сказать точно. Годы искривили почерневшее древко, хотя и не так уж сильно. Копье кончалось не железным или стальным наконечником, а слабо мерцавшим клином из потускневшего серебра. Древко не имело утолщения для защиты руки, а было гладким, как пика. Реликвия и в самом деле напоминала огромную пику погонщика быков, но ни один фермер никогда бы не стал делать наконечник из серебра. Разумеется, копье было самым настоящим оружием.

Не просто каким-то древним копьем, а тем самым оружием, которым святой Георгий поразил змея. И это было английское копье, поскольку святой Георгий был английским святым. Это придавало реликвии величайшую ценность, пусть она и висела под заросшей паутиной церковной крышей в Хуктоне. Многие говорили, что это копье не могло быть копьем святого Георгия, но Томас верил, что это так. Ему нравилось представлять, как поднялась пыль под копытами коня святого Георгия и змей изрыгнул адское пламя, когда конь встал на дыбы и святой замахнулся копьем. Солнечный свет, яркий, как крыло ангела, вспыхнул тогда вокруг шлема святого Георгия. Томас представил рев змея, его колотящий по земле чешуйчатый хвост. Вот конь заржал в страхе, а святой встал на стременах, прежде чем вонзить серебряное острие в покрытую броней шкуру чудовища. Копье вошло прямо в сердце. Вой змея ударился в купол неба, чудище корчилось и истекало кровью, пока не умерло. Потом пыль улеглась, и змеиная кровь запеклась на песке, а святой Георгий, должно быть, вырвал копье. И каким-то образом оно в конце концов попало к отцу Ральфу. Но каким? Священник не скажет. Однако вот оно висит, огромное темное копье, достаточно тяжелое, чтобы пробить чешую змея.

Поэтому в ту ночь Томас молился святому Георгию. Джейн, черноволосая красавица с едва округлившимся животом, спала в пивной. Отец Ральф кричал от страха перед окружившими его в темноте демонами. На холме вопили ведьмы, а бесконечные волны перекатывали и облизывали гальку на Хуке. Это была ночь перед Пасхой.

Проснувшись от крика деревенских петухов, Томас увидел, что дорогие свечи сгорели почти до самых оловянных подсвечников. В окно над белым алтарем смотрелся серый рассвет. Когда-то отец Ральф пообещал деревне, что окно будет украшено витражом с изображением битвы святого Георгия со змеем, но пока каменный проем был закрыт роговыми пластинами, придававшими освещению в церкви желтоватый оттенок.

Томас встал, чтобы пойти помочиться, и тут из деревни донеслись первые жуткие крики.

Наступила Пасха, Христос воскрес, и на берег высадились французы.

Грабители приплыли из Нормандии на четырех кораблях, подгоняемых ночным западным ветром. Их предводитель, мессир Гийом д’Эвек, был бывалым воином, он сражался с англичанами в Гаскони и Фландрии и дважды возглавлял набеги на южное побережье Англии. Оба раза он приводил корабли домой целыми и невредимыми, с грузом шерсти, серебра, скота и женщин. Мессир Гийом жил в прекрасном каменном доме на острове Иль-Сен-Жан в Кане, где был известен как рыцарь моря и суши. Светловолосый тридцатилетний мужчина с широкой грудью и обветренным лицом, веселый и легкомысленный человек, зарабатывавший на жизнь пиратством на море и рыцарской службой на суше, теперь прибыл в Хуктон.

Это место ничего собой не представляло и вряд ли могло принести большую добычу. Но мессира Гийома наняли для определенной задачи. Даже если в Хуктоне у него ничего не получится, если он не отнимет у деревенщины ни одной жалкой монеты, то все равно не останется внакладе, поскольку ему обещали за эту вылазку тысячу ливров. Договор был подписан и скреплен печатью. Согласно ему вдобавок к любой добыче, какую найдет в Хуктоне, мессир Гийом получит тысячу ливров. Сто ливров уже были выплачены, а остаток хранился у брата Мартена в канском мужском монастыре. Мессиру Гийому, чтобы заслужить эти девятьсот ливров, оставалось всего лишь привести свои корабли в Хуктон, взять там, что приглянется, и лишь церковную реликвию отдать человеку, предложившему столь щедрую сделку.

Этот человек стоял за спиной мессира Гийома на носу главного судна.

Он был молод – ему не исполнилось и тридцати, – высок и черноволос, мало говорил и еще меньше улыбался. На нем была дорогая кольчуга до колен, а поверх – иссиня-черный плащ без всякого герба; впрочем, по высокомерию и уверенности, присущим привилегированному сословию, мессир Гийом догадывался, что это человек высокого рода. Он определенно не принадлежал к нормандской знати, так как мессир Гийом хорошо знал всех ее представителей. Рыцарь также сомневался, что молодой человек прибыл из окрестностей Алансона или Мена, поскольку довольно часто мерился силой с тамошней знатью на турнирах. Оттенок кожи незнакомца указывал, что тот приехал из какой-нибудь средиземноморской провинции, возможно из Лангедока или Дофине, а там все они бешеные. Бешеные, как псы. Мессир Гийом даже не смог выяснить имени этого человека.

– Некоторые зовут меня Арлекином, – ответил тот на вопрос рыцаря.

– Арлекин? – Повторив это слово, мессир Гийом сотворил крестное знамение, поскольку такое имя вряд ли могло быть предметом гордости. – Вы хотите сказать, Эллекин?

– Эллекин – это по-французски, – сказал незнакомец, – а в Италии говорят «арлекин». Это одно и то же.

Он улыбнулся, и что-то в его улыбке привело мессира Гийома к мысли, что лучше умерить свое любопытство, если он хочет получить остальные девятьсот ливров.

Теперь человек, назвавшийся Арлекином, неподвижно смотрел на туманный берег, где только что показалась приземистая церковная колокольня, горстка крытых соломой крыш и грязное пятно коптящих костров солеварен.

– Это и есть Хуктон?

– Он говорит, что так, – ответил мессир Гийом, кивнув в сторону шкипера.

– Тогда да смилуется Бог над этим местом, – сказал Арлекин и обнажил меч, хотя четырем кораблям оставалось до берега еще с полмили.

Генуэзские арбалетчики, нанятые для этого похода, перекрестились и стали натягивать тетивы, а мессир Гийом приказал поднять на мачте свое знамя. Это было синее полотнище с тремя устремившимися вниз желтыми ястребами, которые распростерли крылья и растопырили кривые когти, готовые вцепиться в добычу. Мессир Гийом уже ощущал запах соляных костров и слышал крик петухов на берегу.

Петухи еще кричали, когда носы четырех кораблей ткнулись в гальку.

Мессир Гийом и Арлекин сошли на берег первыми. За ними устремилось два десятка генуэзских арбалетчиков, которые были профессиональными солдатами и знали свое дело. Их предводитель повел отряд вверх по берегу и через деревню, чтобы блокировать долину позади и перехватывать жителей, спасающих свои драгоценности. Оставшимся людям мессира Гийома предстояло грабить дома, а морякам – охранять корабли на берегу.

Ночь на море была долгой, холодной и тревожной, но теперь пришла пора вознаградить себя за все. Сорок солдат хлынули в Хуктон. В плотно пригнанных шлемах и кольчугах поверх кожаных панцирей, они с мечами, топорами и копьями набросились на добычу. Большинство были опытными вояками и хорошо знали, что делать. Вышибить ненадежные двери и убить мужчин. Пусть женщины кричат, но мужчин надо прикончить, потому что самый серьезный отпор окажут мужчины. Некоторые женщины убегут, но их должны схватить генуэзские арбалетчики. Когда мужчины будут перебиты, можно начинать грабеж. На это потребуется время, потому что крестьяне прячут ценное повсюду и тайники еще нужно разыскать. Придется раскидать соломенные крыши, обследовать колодцы, обыскать подвалы. Но многое находится на виду. Есть окорока, ждущие первой трапезы после Великого поста, связки копченой или вяленой рыбы, кипы сетей, добрые кухонные горшки, прялки и веретена, яйца, маслобойки, бочки соли – довольно убогие вещи, но вполне пригодные для отправки в Нормандию. Некоторые хижины принесли небольшие клады монет, а дом священника оказался сокровищницей серебряных тарелок, подсвечников и кувшинов. Там нашлись даже несколько свертков добротной шерстяной ткани и огромная резная кровать, а в конюшне – приличная лошадь. Мессир Гийом взглянул на семнадцать книг, но решил, что они не представляют никакой ценности, и вырвал из кожаных переплетов бронзовые замки, а сами книги оставил гореть вместе с домом.

Ему пришлось убить домохозяйку священника, и он немного сожалел об этом. Мессир Гийом не брезговал убивать женщин, но их смерть не приносила чести. Потому он препятствовал такой резне, если только женщина не причиняла хлопот. Но эта домохозяйка пыталась драться. Она набросилась на солдат мессира Гийома с вертелом, назвала их сыновьями шлюх и червями дьявола, и в конце концов мессир Гийом зарубил ее мечом, так как эта женщина не смирилась бы со своей участью.

– Глупая сука, – сказал он, перешагнув через ее труп, чтобы заглянуть в очаг.

В трубе коптились два добрых окорока.

– Вытащи их, – велел рыцарь одному из своих солдат, после чего оставил людей обыскивать дом, а сам отправился в церковь.

Отец Ральф, разбуженный криками прихожан, натянул сутану и бросился в церковь. Из уважения к сану солдаты не тронули его. Но внутри церквушки священник набросился на грабителей с кулаками, и пришедший Арлекин приказал воинам унять святошу. Они схватили его за руки и поставили на колени перед алтарем, покрытым белым полотном.

Арлекин с мечом в руке наклонился к отцу Ральфу.

– Господин граф, – проговорил он.

Священник закрыл глаза, возможно молясь, хотя это больше было похоже на раздражение. Потом он открыл глаза и посмотрел в красивое лицо Арлекина.

– Ты сын моего брата, – проговорил он.

Голос его прозвучал совсем не свирепо, а с глубокой печалью.

– Верно.

– Как поживает твой отец?

– Он умер, – ответил Арлекин, – как и ваш.

– Господь да упокоит их души, – набожно произнес отец Ральф.

– А когда умрешь ты, старик, я стану графом и наша фамилия снова возвысится.

Отец Ральф чуть заметно улыбнулся, покачал головой и взглянул на копье.

– Оно не принесет тебе добра, – сказал он, – поскольку его могущество предназначено для праведных людей. Оно не будет служить нечестивым мерзавцам вроде тебя.

Тут отец Ральф издал странный мяукающий звук, шумно выдохнул и посмотрел на свой живот, куда вонзился меч его племянника. Священник силился что-то сказать, однако не смог произнести ни слова, а когда солдаты отпустили его, он рухнул у алтаря в растекающейся луже крови.

Арлекин вытер меч о запятнанное вином алтарное покрывало и велел людям мессира Гийома найти лестницу.

– Лестницу? – в замешательстве переспросил один из них.

– Они кроют свои крыши, так ведь? Значит, у них есть лестница. Отыщите ее.

Арлекин вложил меч в ножны и посмотрел на копье святого Георгия.

– Я наложил на него проклятие, – тихо выговорил отец Ральф.

Он был смертельно бледен, но его голос звучал на удивление спокойно.

– Ваше проклятие, милорд, волнует меня не больше, чем пускающая ветры прислужница в таверне.

Арлекин швырнул одному из латников оловянный подсвечник, затем смел облатки из глиняной чаши и запихал их в рот. Он поднял чашу, посмотрел на ее потемневшую поверхность и, не найдя в ней никакой ценности, оставил на алтаре.

– А где вино? – спросил он отца Ральфа.

Тот покачал головой.

– Чаша моя преисполнена, – проговорил священник на латыни, но Арлекин только рассмеялся.

Отец Ральф закрыл глаза от боли и простонал:

– О боже!

Арлекин опустился на корточки рядом с дядей:

– Что, жжет?

– Как огнем, – ответил отец Ральф.

– Вы будете гореть в аду, милорд, – сказал ему Арлекин.

Он увидел, как отец Ральф зажал руками рану, чтобы остановить поток крови. Племянник отвел руки священника, а потом встал и со всей силы пнул его ногой в живот.

Задохнувшись от боли, отец Ральф скорчился на полу.

– Подарок от семьи, – сказал Арлекин и отвернулся – в церковь принесли лестницу.

Деревню наполняли крики женщин и детей. Их беды еще только начинались. Все женщины помоложе были изнасилованы, а самых хорошеньких, включая Джейн из пивной, погрузили на корабли, чтобы отвезти в Нормандию и там сделать шлюхами или женами солдат мессира Гийома. Одна женщина кричала, что ее ребенок остался в горящем доме. Но солдаты ударом заставили ее замолчать, а потом передали в руки моряков, которые уложили ее на гальку и задрали юбку. Она безутешно рыдала, пока горел ее дом. Гусей, свиней, коз, шесть коров и лошадь священника под крики чаек загнали на корабли.

Когда над холмами на востоке показалось солнце, деревня уже принесла больше, чем мессир Гийом смел надеяться.

– Можно углубиться на побережье, – предложил командир генуэзских арбалетчиков.

– Мы выполнили то, зачем пришли, – вмешался одетый в черное Арлекин.

Он положил огромное копье святого Георгия на траву кладбища, что у церкви, и теперь смотрел на древнее оружие, словно пытаясь постичь его могущество.

– Что это? – спросил генуэзский арбалетчик.

– Ничего полезного для тебя.

Мессир Гийом осклабился:

– Ударь им, и оно разлетится на куски, как слоновая кость.

Арлекин пожал плечами. Он нашел, что хотел, и мнение мессира Гийома его не интересовало.

– Пойдем вглубь побережья, – снова предложил капитан генуэзцев.

– Ну разве что на несколько миль, – согласился мессир Гийом.

Он знал, что в конце концов в Хуктон явятся наводящие ужас английские лучники, но вряд ли они доберутся сюда раньше полудня. А поблизости могла найтись другая деревня, которую стоило ограбить. Рыцарь посмотрел на перепуганную девочку лет одиннадцати, которую солдат тащил к берегу, и спросил:

– Сколько убито?

– Наших? – Генуэзского капитана удивил этот вопрос. – Ни одного.

– Не наших. Их.

– Человек тридцать. Или сорок. Несколько женщин.

– А у нас ни царапины! – с восторгом воскликнул мессир Гийом. – Жаль останавливаться!

Он взглянул на своего нанимателя, но человека в черном как будто не беспокоило, чем они займутся. Генуэзский капитан только хмыкнул. Это удивило мессира Гийома, ведь он полагал, что генуэзцу не терпится продолжить разбой. Но вдруг он увидел, что сдавленное хмыканье капитана вызвано не недостатком энтузиазма, а вонзившейся ему в грудь стрелой с белым оперением. Стрела прошла сквозь кольчугу и стеганый кожаный панцирь, как шило сквозь холст, и убила арбалетчика почти мгновенно.

Мессир Гийом плашмя упал на землю, и через миг еще одна стрела пропела над его головой и воткнулась в дерн. Арлекин схватил копье и побежал к берегу, а мессир Гийом ползком укрылся за церковной дверью.

– Арбалеты! – крикнул он. – Арбалеты!

Кто-то решил дать отпор грабителям.

Томас услышал крики и вместе с остальными бросился к двери посмотреть, что случилось. Но не успели все пятеро выскочить на паперть, как на церковном кладбище появилась группа вооруженных солдат. Их кольчуги и шлемы в утреннем свете отливали темно-серым. Эдвард захлопнул дверь в церковь, положил на скобы брус, чтобы запереть ее, и перекрестился.

– Благой Иисус! – удивленно пробормотал он и вздрогнул, услышав удар топора в дверь. – Дай мне это!

Он выхватил у Томаса меч.

Томас позволил ему взять оружие. Церковная дверь сотрясалась от ударов, два или три топора рубили старое дерево. Деревенские жители всегда считали, что Хуктон слишком мал для разбойных нападений, но на глазах у Томаса дверь разлеталась в щепки, и он понял, что это не иначе как французы. По побережью ходили рассказы о таких налетах, и на богослужениях произносились молитвы, чтобы уберечь народ от них. И вот враг был здесь. В церкви эхом отдавались удары его топоров.

Томаса охватила паника, однако сам он не замечал этого. Он лишь знал, что нужно вырваться из церкви, и потому бросился к алтарю и вскочил на него, наступив правой ногой на серебряный кубок и сбросив его с алтаря. Потом взобрался на подоконник огромного восточного окна, разбил желтые роговые пластины и сбросил их в церковный двор. Мимо пивной бежали люди в красно-зеленых камзолах, но никто не смотрел в его сторону. Томас спрыгнул во двор и бросился к канаве. Раздирая одежду, он прополз через колючую изгородь, затем пересек дорогу, перескочил через забор в отцовский сад и стал колотить в дверь кухни. Никто не ответил. В нескольких дюймах от его лица в притолоку вонзилась арбалетная стрела. Он пригнулся и побежал по бобовым грядкам к коровнику, где, кроме коров, отец держал лошадь. Спасать скотину не было времени, и вместо этого Томас забрался на сеновал, где прятал свой лук и стрелы. Рядом закричала женщина. Выли собаки. Французы с криками вышибали двери. Схватив лук и мешок со стрелами, Томас разворошил солому на стропилах, протиснулся в образовавшуюся дыру и соскочил в соседский сад.

Он бежал, как будто черти наступали ему на пятки. Когда он достиг Липпского холма, в землю рядом воткнулась стрела из арбалета, и за ним погнались два генуэзских стрелка. Но Томас был молодым, рослым, сильным и проворным. Он побежал вверх по склону через расцвеченное первоцветом и ромашками пастбище, перемахнул через жердь, перегораживающую проход в изгороди, и метнулся вправо, к гребню холма. Добежав до рощи на дальнем склоне холма, он упал на густо заросшую колокольчиками землю, чтобы перевести дыхание. Он так и затаился в ожидании, прислушиваясь, но, кроме блеяния ягнят на соседнем поле, не услышал ничего необычного. Арбалетчики прекратили преследование.

Томас долго лежал среди колокольчиков. Потом осторожно пробрался назад, на вершину, откуда увидел на склоне дальнего холма разрозненную группу старух и детей. Им каким-то образом удалось улизнуть от арбалетчиков, и они явно собирались бежать на север, чтобы предупредить сэра Джайлза Марриотта, но Томас к ним не присоединился. Вместо этого он направился к зарослям орешника, где цвела пролеска и откуда было видно, как гибнет его родная деревня.

Грабители таскали добычу на четыре необычных корабля, стоявшие у Хука. Загорелась первая соломенная крыша. На улице валялись две мертвые собаки рядом с совершенно голой женщиной, которую одни солдаты удерживали на земле, пока другие снимали кольчуги, дожидаясь своей очереди. Томас вспомнил, что недавно она вышла замуж за рыбака, чья первая жена умерла при родах. На свадьбе женщина была так застенчива и счастлива, а теперь, когда она попыталась уползти с дороги, француз ударил ее ногой по голове и скорчился от смеха. Томас увидел, как волокут к кораблям Джейн – девушку, которая забеременела от него, – и со стыдом почувствовал облегчение, что не придется ссориться из-за нее с отцом. Французы бросали горящую солому на крыши других домов, и те тоже занимались пламенем. Томас посмотрел, как клубится и сгущается дым, а потом через заросли направился туда, где можно было укрыться в белой пене боярышника. Там он снарядил свой лук.

Это был лучший лук из всех, какие он сделал за свою жизнь. Его цевье было вырезано из длинной жерди с затонувшего в проливе корабля. Дюжину таких жердей прибило южным ветром к хуктонской гальке. Егерь сэра Джайлза Марриотта заключил, что они, должно быть, из итальянского тиса, поскольку это была самая лучшая древесина, какую он когда-либо видел. Одиннадцать жердей Томас продал в Дорчестере, но лучшую оставил себе. Он остругал ее, распарил концы, чтобы слегка изогнуть против волокна, а потом покрасил лук смесью сажи и льняного масла. Эту смесь он варил у матери на кухне, когда отца не было дома, поэтому тот не знал, что делает сын, хотя иногда жаловался на вонь, и тогда мать Томаса говорила, что готовит яд травить крыс. Покрасить лук было нужно, чтобы предотвратить его от высыхания, иначе дерево стало бы хрупким и сломалось от туго натянутой тетивы. Краска, высохнув, приобрела темно-золотистый цвет, как у тех луков, что обычно делал дед Томаса в Уилде. Но Томас хотел сделать лук темнее и потому втер в дерево немного сажи и намазал его воском. Он продолжал натирать его еще две недели, пока лук не стал черным, как древко копья святого Георгия. На концы лука Томас надел два куска зазубренного рога, чтобы укрепить на них тетиву из витых пеньковых волокон, вымоченных в костном клее, а потом в том месте, куда будет ложиться стрела, дополнительно обвил тетиву пенькой. Он стащил у отца несколько монет, чтобы купить в Дорчестере наконечники для стрел, сделал из ясеня древки и оперил их гусиными перьями. В это пасхальное утро в мешке у него было двадцать три таких стрелы.

Томас натянул на лук тетиву, достал из мешка стрелу с белым оперением и взглянул на троих мужчин у церкви. Они были далеко, но черный лук представлял собой грозное оружие, мощь его тисовой дуги была страшной. Один из врагов был в простой кольчуге, другой в черном плаще без всякой вышивки, а на третьем поверх кольчуги был красно-зеленый камзол. Томас решил, что это, должно быть, главарь и он должен умереть.

Когда Томас наложил стрелу на тетиву, левая рука его дрожала, во рту пересохло от страха. Он понял, что промахнется, поэтому опустил руку и ослабил натяжение тетивы. Вспомни, сказал он себе, вспомни все, чему тебя учили. Лучник не целится, он убивает. Только это наполняет голову, руки и глаза. Убийство человека ничем не отличается от стрельбы в оленя. Натянуть и отпустить – и все. Для этого он и упражнялся более десяти лет – чтобы натягивание и отпускание стало естественным, как дыхание, и плавным, как текущая из источника вода. Взгляни и выстрели. Не думай. Натяни тетиву, и пусть Бог направит стрелу.

Дым над Хуктоном сгущался, и Томас ощутил прилив необычайной злобы. Он выставил левую руку вперед, а правой оттянул тетиву назад. Не отрывая глаз от красно-зеленого камзола, он оттянул тетиву до правого уха и только тогда отпустил.

Впервые Томас из Хуктона стрелял в человека. Он понял, что выстрел хорош, как только стрела оторвалась от тетивы, поскольку лук не дрогнул. Стрела полетела верно, и он следил за ее дугой, как она опускается с холма, чтобы со всей силы поразить красно-зеленый камзол. Он пустил вторую стрелу, но человек в кольчуге упал и поспешно пополз по паперти, а третий схватил копье, бросился к берегу и скрылся в дыму.

У Томаса осталась двадцать одна стрела. По одной за Отца, за Сына и за Святого Духа, и по одной на каждый год его жизни, которая оказалась под угрозой, так как к холму спешила дюжина арбалетчиков. Он пустил третью стрелу и метнулся в заросли. Им вдруг овладела радость, его переполняло чувство силы и удовлетворения. В то мгновение, когда первая стрела взмыла в воздух, он понял, что ничего так не хотел за всю свою жизнь. Он – лучник. Оксфорд может катиться ко всем чертям, поскольку Томас нашел свое счастье. Взбегая на холм, он кричал от восторга. Стрелы из арбалета рвали листья орешника рядом, и юноша заметил, что на лету они издают низкий жужжащий звук. Но он был уже на гребне, откуда пробежал несколько ярдов на запад, прежде чем вернуться наверх. Томас задержался там, чтобы выпустить еще одну стрелу, а потом развернулся и опять побежал вниз.

Он устроил генуэзским арбалетчикам пляску смерти – от холма до живой изгороди, по тропинкам, известным ему с детства, – а они, как болваны, гонялись за ним, поскольку гордость не позволяла им признать свое поражение. Но они проиграли. Двое успели погибнуть, прежде чем с берега донесся звук трубы, призывавший грабителей на корабли. Тогда генуэзцы развернулись. Они задержались, чтобы забрать оружие, мешки, кольчугу и плащ одного из убитых товарищей. Но едва они склонились над телом, Томас убил еще одного, и на этот раз оставшиеся в живых просто дали деру.

Томас преследовал их до окутанной дымом деревни. Он пробежал мимо превратившейся в ад пивной до самого берега, где люди сталкивали корабли в море. Моряки оттолкнулись длинными веслами, а потом стали грести от берега. За собой они буксировали три лучшие хуктонские лодки, а остальные оставили гореть. Сама деревня тоже пылала, к небу вместе с искрами и дымом огненными клоками летела солома. Томас пустил с берега бесполезную стрелу и смотрел, как она нырнула в воду невдалеке от убегающих грабителей. Потом повернулся и пошел сквозь горящую, смердящую, окровавленную деревню к церкви – единственному не подожженному налетчиками зданию. Четверо его товарищей по ночному бдению погибли, но отец Ральф был еще жив. Он сидел прислонившись спиной к алтарю, его ряса потемнела от свежей крови, а лицо было неестественно белым.

Томас опустился на колени рядом со священником:

– Отец?

Отец Ральф открыл глаза и, увидев лук, скривился то ли от боли, то ли от досады – Томас не понял.

– Ты убил кого-нибудь из них, Томас? – спросил священник.

– Да, – ответил юноша. – Четверых.

Отец Ральф поморщился и передернулся. Томас подумал, что священник – один из самых сильных людей, каких он только знал, возможно, с недостатками и все же крепкий, как тисовая жердь. Но теперь он умирал, и в его голосе слышались всхлипы.

– Ты ведь не хочешь быть священником, верно, Томас?

Отец Ральф задал вопрос по-французски, на языке своей матери.

– Нет, – ответил Томас на том же языке.

– Ты собираешься стать солдатом, – проговорил священник, – как твой дед.

Он помолчал и вновь застонал, ощутив новый приступ боли.

Томас хотел помочь ему, но уже ничего нельзя было сделать. Отец Ральф был ранен в живот, и его мог спасти только Бог.

– Я поссорился со своим отцом, – проговорил умирающий, – и он отрекся от меня. Он лишил меня наследства, и с того дня я отказался признавать его. Но ты, Томас, похож на него. Очень похож. И ты всегда спорил со мной.

– Да, отец.

Он взял отца за руку, и священник не сопротивлялся.

– Я любил твою мать, – сказал отец Ральф, – и в этом мой грех, а ты – плод этого греха. Я думал, если ты станешь священником, то сможешь подняться над грехом. Он затопляет нас, Томас, он затопляет нас. Он повсюду. Я видел дьявола, Томас, видел собственными глазами. Мы должны бороться с ним. Только Церковь способна на это. Только Церковь.

По его впалым небритым щекам потекли слезы, и он посмотрел мимо Томаса под крышу нефа.

– Они украли копье, – грустно проговорил священник.

– Я знаю.

– Мой прадед привез его из Святой земли, – сказал отец Ральф, – а я украл его у моего отца, а сын моего брата сегодня похитил его у нас. – Он говорил еле слышно. – И будет творить им зло. Верни это копье, Томас. Верни его на место.

– Верну, – пообещал Томас.

В церкви начал сгущаться дым. Грабители не подожгли ее, но крыша загорелась от летающей вокруг горящей соломы.

– Ты говоришь, его похитил сын твоего брата? – спросил Томас.

– Твой двоюродный брат, – прошептал отец Ральф и закрыл глаза. – Тот, в черном. Он пришел и украл его.

– Кто он такой?

– Зло, – ответил отец Ральф, – зло.

Он застонал и покачал головой.

– Кто он такой? – настаивал Томас.

– Чаша моя преисполнена, – проговорил отец Ральф на латыни еле слышным шепотом.

Томас знал, что это строка из псалма, но счел, что ум отца помутился и душа уже воспарила над близким к агонии телом.

– Скажи, кто был твой отец! – взмолился Томас.

Он хотел спросить: «Скажи мне, кто я такой. Скажи мне, кто ты такой», но глаза отца Ральфа были закрыты, хотя он по-прежнему крепко сжимал руку Томаса.

– Отец! – позвал юноша.

В церковь проникал дым и рассеивался через окно, которое во время бегства разбил Томас.

– Отец!

Но отец так и не заговорил. Он умер, и Томас, боровшийся с ним всю свою жизнь, заплакал, как ребенок. Временами он стыдился отца, но в это дымное пасхальное утро понял, что любил его. Большинство священников отрекались от своих детей, однако отец Ральф никогда не скрывал сына. Он позволял миру думать что угодно и свободно признавал, что является не только священником, но и мужчиной. А если он и грешил, любя свою домохозяйку, то это был сладкий грех, которого он никогда не отрицал, хотя и выражал искреннее раскаяние и боялся, что в последующей жизни понесет за него наказание.

Томас оттащил тело отца от алтаря. Он не хотел, чтобы оно сгорело, когда рухнет крыша. Под окровавленным телом умершего оказался серебряный кубок, который Томас случайно раздавил. Прежде чем вытащить тело на церковное кладбище, он засунул кубок за ремень. Положив отца рядом с человеком в красно-зеленом камзоле, Томас опустился на корточки и заплакал. Он не справился со своим первым пасхальным бдением. Дьявол похитил Святые Дары, копье святого Георгия пропало, а Хуктон погиб.

В полдень в деревню прибыл сэр Джайлз Марриотт с двумя десятками людей, вооруженных луками и кривыми садовыми ножами. На сэре Джайлзе была кольчуга, он был опоясан мечом, но сражаться было не с кем: в деревне остался один Томас.

– Три желтых ястреба на синем поле, – сказал Томас сэру Джайлзу.

– Что? – в замешательстве спросил тот.

Сэр Джайлз был владельцем поместья, человеком уже в возрасте. В свое время он поднимал копье как против шотландцев, так и против французов. Он дружил с отцом Томаса, но самого юношу не принимал, считая его диким и невоспитанным волчонком.

– Три желтых ястреба на синем поле, – с гневом повторил Томас, – на гербе человека, совершившего все это!

Был ли это герб его двоюродного брата? Томас не знал. Отец оставил столько вопросов!

– Не знаю, чья это эмблема, – сказал сэр Джайлз, – но буду взывать к Божьему состраданию, чтобы негодяй корчился в аду за свое злодеяние.

Пока пожары не потухли, не было возможности вытащить тела с пепелища. Обгоревшие трупы почернели и скрючились от жара, так что даже самый крупный мужчина казался ребенком. Мертвых сельчан отнесли на церковное кладбище для погребения. Тела четверых арбалетчиков отволокли на берег и там раздели.

– Это ты сделал? – спросил Томаса сэр Джайлз.

– Да, сэр.

– Тогда благодарю тебя.

– Мой первый мертвый француз, – злобно проговорил Томас.

– Нет, это не французы, – сказал сэр Джайлз и, подняв одежду одного из солдат, показал вышитую на рукаве эмблему в виде зеленой чаши. – Они из Генуи. Французы наняли их как арбалетчиков. Я в свое время убил нескольких, но там, откуда они пришли, осталось еще множество. Ты знаешь, что это за эмблема?

– Чаша?

Сэр Джайлз покачал головой:

– Святой Грааль. Эти люди считают, что он у них в соборе. Мне говорили, что это большая зеленая штуковина, высеченная из изумруда, которую привезли крестоносцы. Надо когда-нибудь ее увидеть.

– Тогда я привезу ее вам, – мрачно проговорил Томас, – так же, как верну наше копье.

Сэр Джайлз посмотрел на море. Корабли налетчиков уплыли далеко. Ничего не было видно, только солнце играло на волнах.

– Зачем они пришли сюда? – спросил он.

– За копьем.

– Сомневаюсь, что оно было настоящим. – В последнее время сэр Джайлз растолстел, лицо его было красным, а волосы поседели. – Ведь это было всего лишь старое копье, и ничего более.

– Оно настоящее, – возразил Томас. – Потому-то они и пришли.

Сэр Джайлз не стал спорить, а сказал:

– Твой отец хотел, чтобы ты закончил обучение.

– Мое обучение завершено, – прямо ответил Томас. – Я отправляюсь во Францию.

Сэр Джайлз кивнул. Он считал, что юноша гораздо больше подходит для ремесла солдата, чем для роли священника.

– Пойдешь в стрелки? – спросил он, глядя на огромный лук за плечом у Томаса. – Или хочешь жить в моем доме и со временем стать рыцарем? – Старик чуть заметно улыбнулся. – Ты ведь благородной крови, знаешь?

– Я незаконнорожденный, – возразил Томас.

– Твой отец был высокого рода.

– Вам известно какого? – спросил юноша.

Сэр Джайлз пожал плечами:

– Он никогда мне не говорил, а если я настаивал, то лишь отвечал, что его отец – Бог, а мать – Церковь.

– А моей матерью была домохозяйка сельского священника, дочь ремесленника, изготовлявшего луки. Я отправлюсь стрелком во Францию.

– Гораздо больше чести быть рыцарем, – заметил сэр Джайлз.

Но Томас не хотел ни чести, ни славы. Он хотел мстить.

Сэр Джайлз дал ему выбрать, что он хочет взять у убитых врагов. Томас взял кольчугу, пару высоких сапог, нож, меч, ремень и шлем. Доспехи были скромными, но годными, только кольчуга требовала починки, поскольку Томас пробил ее стрелой. Сэр Джайлз сказал, что задолжал отцу Томаса деньги, что могло быть правдой, а могло и не быть, но он выплатил их Томасу и подарил четырехгодовалого мерина.

– Тебе нужен конь, – сказал он, – ведь нынче стрелки ездят верхом. И отправляйся в Дорчестер. Может быть, там найдешь кого-нибудь, кто нанимает лучников.

Тела четверых генуэзцев оставили гнить, а головы отрубили и насадили на вбитые вдоль Хука колья. Чайки выклевали мертвые глаза и общипали плоть до самых костей. Теперь черепа врагов бессмысленно таращились на воду.

Но Томас этого уже не увидел. Он отправился за море, взяв с собой черный лук. Он пошел воевать.

Часть первая

Бретань

Стояла зима. С моря дул холодный утренний ветер, принося с собой неприятный запах соли и плевки дождя. Если дождь не перестанет, то он неизбежно ослабит силу тетивы.

– Это бессмысленная трата времени, и больше ничего, – сказал Джейк.

Никто не обратил на него внимания.

– Можно было остаться в Бресте, – снова проворчал он. – Сидели бы себе у огня и пили пиво.

И снова ему никто не ответил.

– Забавное название города, – после долгого молчания проговорил Сэм. – Брест[1]. Впрочем, мне нравится. – Он взглянул на стрелков и высказал предположение: – Может быть, снова увидим Черную Пташку?

– Хорошо бы она сделала нам одолжение и пригвоздила тебе язык стрелой, – проворчал Уилл Скит.

Черной Пташкой прозвали женщину, сражавшуюся на стенах города при каждом штурме. Она была молода, темноволоса, носила черный плащ и стреляла из арбалета. Во время первого штурма, когда стрелки Уилла Скита были в авангарде и потеряли четверых, они оказались достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть Черную Пташку, и все их мысли были теперь заняты ее красотой. Впрочем, после неудачной зимней кампании, холода, голода и грязи почти любая женщина казалась красавицей. Но все-таки в Черной Пташке было что-то особенное.

– Она не сама заряжает арбалет, – сказал Сэм, не тронутый суровостью Скита.

– Ну конечно, черт возьми! – отозвался Джейк. – Еще не родилась женщина, которая могла бы взвести арбалет.

– Сонная Мэри могла бы, – возразил кто-то. – У нее мускулы как у быка.

– И она зажмуривается, когда стреляет, – сказал Сэм, по-прежнему говоря о Черной Пташке. – Я заметил.

– А все потому, что не занимаешься своим делом, черт возьми! – прорычал Уилл Скит. – Так что заткни пасть, Сэм.

Сэм был самым молодым в отряде Скита. Он заявил, что ему восемнадцать, хотя не был в этом уверен, так как потерял счет своим годам. Сын торговца мануфактурой, Сэм обладал лицом херувима, русыми кудрями и черным, как смертный грех, сердцем. Впрочем, стрелял он хорошо, иначе бы не служил у Уилла Скита.

– Ладно, ребята, – проговорил командир, – готовьтесь.

Он увидел шевеление в лагере позади. Враг скоро тоже заметит это, церковные колокола забьют набат, и на городские стены высыпят защитники с арбалетами. Арбалеты выпустят стрелы в нападающих, и задача Скита сегодня – попытаться проредить арбалетчиков на стене своими выстрелами. Как же, угрюмо подумал он. Защитники скрючатся за бойницами, не давая его стрелкам прицелиться, и, разумеется, этот штурм кончится неудачей, как и пять предыдущих.

Вообще вся кампания была сплошной неудачей. Уильям Богун, граф Нортгемптонский, возглавлявший это небольшое войско, начал зимнюю экспедицию в надежде захватить крепость в Северной Бретани, но штурм Каре закончился унизительным поражением, защитники Гингама смеялись над англичанами, а стены Ланьона выдерживали все атаки. Удалось захватить Трегье, но, поскольку он не имел стен, его взятие было не таким уж большим достижением и там было не закрепиться. Теперь же, в суровый конец года, войско графа не нашло ничего лучшего, как подойти к этому городишке, представлявшему собой просто деревню со стенами. Но даже это жалкое поселение бросило войску вызов. Граф устраивал штурм за штурмом, и все их отбивали. Англичан встречал шквал арбалетных стрел, штурмовые лестницы отбрасывались от стен, и с каждой неудачей атакующих защитники все больше воодушевлялись.

– Как называется это чертово место? – спросил Скит.

– Ла-Рош-Дерьен, – ответил высокий лучник.

– Все-то ты знаешь, Том, – сказал Скит.

– Верно, Уилл, – мрачно проговорил тот, – совершенно верно.

Остальные стрелки рассмеялись.

– Если ты так чертовски много знаешь, скажи мне еще раз, как называется этот проклятый городишко.

– Ла-Рош-Дерьен.

– Дурацкое название, – проговорил Скит.

Это был седой узколицый мужчина. Он сражался уже тридцать лет. Скит пришел из Йоркшира и начал свою карьеру стрелком, сражаясь против шотландцев. Ему везло, он был ловок и потому захватил много добычи, пережил много битв и поднимался по службе, пока не разбогател настолько, чтобы набрать собственный отряд. Теперь он возглавлял семьдесят латников и столько же стрелков, которых предоставил графу Нортгемптонскому. Поэтому сейчас он и скрючился за сырым забором в ста пятидесяти шагах от стены города, название которого не мог запомнить. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после предыдущего неудачного штурма. Уилл Скит терпеть не мог неудач.

– Ла-Рош что? – спросил он Томаса.

– Дерьен.

– И что это может значить?

– Честно говоря, не знаю.

– Всеблагой Христос, – с насмешливым удивлением проговорил Скит, – оказывается, он не все знает.

– По звучанию похоже на derrière, что означает «задница», – добавил Томас. – Можно перевести как «скала-задница».

Скит открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут первый церковный колокол в городе забил набат. Колокол был разбит и звучал глухо. Но через несколько секунд добавили звона другие церкви, и сырой ветер наполнился металлическим гулом. Этот шум был встречен приглушенным ревом английских штурмовых частей, которые вышли из лагеря и топали по дороге к южным городским воротам. Передние тащили лестницы, остальные шли с мечами и топорами. Штурм, как и прежние, возглавлял граф Нортгемптонский, выделяющийся среди остальных своими пластинчатыми доспехами, которые наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом со львами и звездами.

– Вы знаете, что делать! – проревел Скит.

Стрелки встали, подняли луки и стали стрелять. На стене целей для них не было, поскольку защитники укрылись за парапетом. Стук стальных наконечников по камню не давал им высовываться. Стрелы с белым оперением свистели на лету. Два других отряда стрелков добавляли своих стрел, многие пускали их высоко в воздух, чтобы они падали вертикально на стену. Скиту казалось невозможным, что под этим градом оперенной стали сможет уцелеть хоть кто-то. Но как только штурмовые колонны графа оказались в ста шагах от укрепления, со стены полетели стрелы из арбалетов.

Рядом с воротами была брешь, проделанная катапультой – единственной осадной машиной, оставшейся в приличном состоянии. Брешь была убогая, поскольку огромные камни снесли только верхнюю треть стены, и горожане заполнили пробоину бревнами и тряпьем. Но все же это было слабое место, и люди с лестницами с криками устремились туда под градом стрел. Они спотыкались, падали, ползли и умирали, но достаточное число добралось до цели, и по приставленным к полуразрушенной стене лестницам первые латники полезли наверх. Лучники стреляли изо всех сил, засыпая верх стены стрелами, но там появился щит, который тут же подперли двумя десятками жердей, и из-за него арбалетчик открыл стрельбу по лестницам, убив того, кто карабкался первым. Появился еще один щит, и еще один арбалетчик открыл стрельбу. На стену притащили огромный горшок и опрокинули его. Вниз хлынула дымящаяся жидкость, и атакующие закричали от боли. Защитники скатывали со стены валуны, а их арбалеты непрестанно щелкали.

– Ближе! – закричал Скит.

Его стрелки продрались через кусты и побежали ко рву, до которого теперь оставалось меньше ста шагов. Там они снова натянули свои длинные луки и стали посылать стрелы в бойницы. Нескольких защитников удалось убить, поскольку им пришлось высунуться, чтобы стрелять вниз, в солдат, столпившихся с лестницами у стены с брешью.

Томас вздернул левую руку, меняя цель, и, разогнув пальцы правой, послал стрелу в грудь высунувшемуся из бойницы человеку. Того прикрывал щитом товарищ, но щит на мгновение сместился, и стрела Томаса попала в узкий промежуток. За ней мгновенно последовали еще две, и сердце защитника перестало биться. Однако другим удалось опрокинуть лестницу.

– Святой Георгий! – закричали англичане.

Но святой, должно быть, спал, поскольку не оказал нападающим никакой помощи.

Со стены покатились новые валуны, потом на англичан обрушилась черная лава горящей соломы. Кто-то сумел забраться на стену, но тут же получил удар топором, который пробил его шлем и расколол череп надвое. Солдат упал на перекладины, загородив путь поднимавшимся сзади, и граф попытался оттащить его, но сам получил удар камнем по голове и рухнул к подножию лестницы. Два графских латника отнесли оглушенного графа в лагерь, и с его отбытием нападающие совсем упали духом. Они больше не кричали. Стрелы все еще летели, и люди еще пытались взобраться на стену, но защитники почувствовали, что уже отбили этот шестой штурм. Их арбалеты разили безжалостно. И тогда на башне над воротами Томас увидел Черную Пташку. Он нацелил стальной наконечник стрелы ей в грудь, чуть приподнял лук и изо всей силы пустил стрелу. Слишком хороша, чтобы убивать, сказал он себе и понял, что это глупо. Женщина выстрелила и скрылась. Полдюжины стрел застучали по башне, где она только что стояла, но Томас заметил, что все шесть стрелков дали ей выстрелить, прежде чем выпустили стрелы.

– Черт побери! – воскликнул Скит.

Штурм не удался, и латники отступали под градом арбалетных стрел. У бреши оставалась лишь одна лестница с застрявшим в верхних ступенях солдатом.

– Назад! – закричал Скит. – Назад!

Стрелки побежали, и, пока они не пробрались сквозь кусты и не укрылись в канаве, вслед им неслись стрелы из арбалетов. Защитники ликовали, а двое с башни над воротами показывали побитым англичанам голую задницу.

– Ублюдки, – прорычал Скит. – Ублюдки! – Он не привык к неудачам. – Ведь где-то, черт возьми, должен быть путь внутрь!

Томас снял с лука тетиву и спрятал под шлем.

– Я же говорил тебе, как попасть внутрь, – сказал он Скиту.

Тот долго не отрывал глаз от юноши.

– Мы уже пытались, парень.

– Я добрался до частокола, Уилл. Говорю тебе, я сделал это. Я пробрался внутрь.

– Тогда расскажи снова, – потребовал Скит, и Томас повторил.

Скорчившись в канаве под насмешки защитников Ла-Рош-Дерьена, он рассказал Скиту, как прорваться в город, и Скит слушал, потому что йоркширец научился доверять Томасу из Хуктона.

Томас пробыл в Бретани уже три года. Хотя это была и не Франция, но захвативший ее герцог постоянно приводил на смерть все новых французов, и Томас обнаружил в себе призвание к убийству. И дело тут было не в его искусстве стрелка – в войске было полно таких и горстка получше, – но он обнаружил, что способен предугадывать действия противника. Он умел наблюдать за врагами, следить за ними, замечать, куда они смотрят, и довольно часто предчувствовал их движение и был готов встретить его стрелой. Это напоминало игру, но такую, где он знал правила, а враг – нет.

И это помогло завоевать доверие Уильяма Скита. Когда они впервые встретились у тюрьмы в Дорчестере, где йоркширец испытывал пару десятков воров и убийц в мастерстве стрельбы из лука, у Скита не возникло желания взять Томаса. Ему требовались новобранцы, а король нуждался в лучниках, и люди, которым светила виселица, получали прощение, если соглашались пойти на войну. Так что добрая половина отряда Скита состояла из таких каналий. А Томас, по заключению старого солдата, никогда бы не вписался в такую компанию. Взяв правую руку юноши, он увидел мозоли на указательном и среднем пальцах, что выдавало лучника, но потом похлопал его по мягкой ладони.

– Чем занимаешься? – спросил он тогда.

– Мой отец хотел, чтобы я стал священником.

– Священником, да? – презрительно переспросил Скит. – Что ж, я думаю, ты мог бы помолиться за нас.

– Я могу убивать за вас.

В конце концов Скит позволил Томасу вступить в отряд, и не в последнюю очередь потому, что у того был свой конь. Сначала командир принял Томаса из Хуктона всего лишь за еще одного неотесанного олуха, ищущего приключений, – смышленого олуха, конечно, – но в Бретани Томас отдался жизни стрелка со всем рвением. Истинной целью гражданской войны был грабеж, и день за днем люди Скита скакали по дорогам в края, которые выразили верность сторонникам герцога Карла, сжигали крестьянские хозяйства, отбирали урожай и угоняли скот. Господин, чьи крестьяне не платят оброк, не может нанять солдат, и потому латники Скита и его конные стрелки налетали на вражеские земли, как чума. Томасу нравилась такая жизнь. Он был молод, его задачей было не только сражаться с врагами, но и разорять их. Он поджигал фермы, отравлял колодцы, отбирал посевное зерно, ломал плуги, сжигал мельницы, обдирал фруктовые сады и жил на свою добычу. Люди Скита хозяйничали в Бретани, как чертово наказание, и франкоговорящие крестьяне на востоке герцогства прозвали их «эллекин», что означало «всадники дьявола». Иногда вражеские отряды пытались поймать их. Тогда Томас узнал, что английский стрелок с большим боевым луком – король в таких стычках. Противник ненавидел лучников. Если врагу попадался английский лучник, его непременно убивали. Латника могли взять в плен, за командира могли получить выкуп, но лучников всегда убивали. Сначала пытали, а потом убивали.

Томас преуспел в такой жизни, и Скит понял, что парень умен, хотя это не помешало ему уснуть как-то раз ночью, когда он стоял на часах. И при свете дня Скит выбил из него этот грех.

– Ты был в стельку пьян! – обвинил он Томаса и крепко вздул парня, используя свои здоровенные кулаки наподобие кузнечных молотов.

Он перебил Томасу нос, сломал ребро и назвал его куском сатанинского дерьма, но парень продолжал ухмыляться, и через шесть месяцев Уилл Скит сделал Томаса винтенаром – старшим над двадцатью другими лучниками.

Почти все из этих двадцати были старше Томаса, но никто как будто не возражал против его назначения, так как все видели, что он не такой, как они. Большинство стрелков коротко стригли волосы, а Томас отрастил их и перевязывал тетивой, так что они пышной черной гривой ниспадали до пояса. Он чисто брился и одевался только в черное. Такая манерность могла бы вызвать неприязнь в отряде, но Томас был трудолюбив, смышлен и щедр. Впрочем, он оставался странным. Все стрелки носили талисманы – дешевый металлический медальон с изображением какого-нибудь святого или высушенную заячью лапку. Томас повесил на шею высушенную лапу собаки, которую называл рукой святого Гинфорта, и никто не смел спорить с ним, поскольку он был самым образованным в отряде – говорил по-французски, как дворянин, и знал латынь, как священник. Стрелки Скита упорно гордились им как своим лучшим достижением. Через три года после вступления в отряд Томас стал у Скита одним из главных лучников. Скит даже порой советовался с ним, хотя редко следовал его советам; а Томас со своим кривым носом продолжал носить собачью лапу и нагло скалиться.

И вот теперь у него возникла идея, как проникнуть в Ла-Рош-Дерьен.

В тот же день, когда мертвый латник с расколотым черепом все еще продолжал висеть на брошенной лестнице, сэр Саймон Джекилл направил коня к городу. Там он стал разъезжать туда-сюда у торчащей из земли маленькой арбалетной стрелы с черным оперением, обозначавшей самую дальнюю точку поражения оружием защитников. Его оруженосец, тупой парень с разинутым ртом и вылупленными глазами, издали наблюдал за господином. Оруженосец держал копье сэра Саймона. Если кто-нибудь из городских солдат принял бы наглый вызов, каким и являлось издевательское присутствие сэра Саймона под стенами, оруженосец дал бы господину копье. Два всадника устроили бы на лужайке бой, пока кто-то из них не уступит. Но этот кто-то был бы не сэр Саймон, поскольку он был одним из искуснейших рыцарей в войске графа Нортгемптонского.

И самым бедным.

Его боевому коню стукнуло десять лет, он плохо слушался узды и имел прогнутую спину. Седло с высокими луками, крепко державшее всадника, раньше принадлежало его отцу, а кольчуга, стальная рубаха, укрывавшая тело от шеи до колен, досталась от деда. Его тяжелый меч, выкованный больше ста лет назад, зазубрился, копье покривилось от сырой зимней погоды, а висевший на передней луке шлем представлял собой старый стальной котелок с потертой кожаной подкладкой. Щит с гербом в виде кулака в стальной перчатке, сжимающего булаву, был потрепан и потерял цвет. Латные рукавицы сэра Саймона, как и остальные доспехи, заржавели – оттого-то у оруженосца и краснело распухшее ухо, а лицо выражало испуг. Впрочем, оруженосец был не виноват. Сэр Саймон не мог себе позволить купить уксуса и мелкого песка, которыми чистят сталь. Он был беден.

Беден, озлоблен и честолюбив.

И доблестен.

Никто не отрицал его доблести. Он выиграл турнир в Тьюксбери и получил кошелек с сорока фунтами. В Глостере наградой за победу стали изящные доспехи. В Челмсфорде призом были пятнадцать фунтов и прекрасное седло, а в Кентербери он чуть не зарубил насмерть француза и получил золоченый кубок с монетами. И куда теперь делись все эти трофеи? Попали в руки ростовщиков, законников и торговцев, наложивших арест на имущество сэра Саймона в Беркшире, которое он унаследовал два года назад. Но на самом деле его наследство состояло из одних долгов, и как только сэр Саймон схоронил отца, его тут же окружили ростовщики, как свора гончих – раненого оленя.

«Женись на богатой наследнице», – посоветовала ему мать и вывела, как на параде, дюжину женщин сыну на смотрины. Но сэр Саймон решил, что его жена должна быть красавицей под стать ему самому. А уж он-то был красавцем. И знал это. Он смотрел в зеркало своей матери и любовался отражением. У него были густые белокурые волосы и широкое лицо с короткой бородкой. В Честере, где он за четыре минуты выбил из седла трех рыцарей, люди приняли его за короля, который был известен тем, что анонимно принимал участие в турнирах. Сэр Саймон не собирался дарить свои царственные взгляды какой-нибудь сморщенной карге только потому, что у нее водились деньги. Он женится на женщине, достойной его. Но амбиции не оплатят долгов, и потому сэр Саймон, чтобы защититься от кредиторов, обратился за охранным письмом к королю Эдуарду III. Это письмо ограждало рыцаря от всех юридических процессов, пока он служит королю в заморской войне. И когда сэр Саймон пересек Ла-Манш, взяв с собой из заложенного поместья шестерых латников, дюжину стрелков и разиню-оруженосца, то оставил своих кредиторов в Англии с носом. Он также увез с собой уверенность, что скоро захватит в плен какого-нибудь французского или бретонского вельможу, выкупа за которого хватит, чтобы выплатить все долги. Но пока что зимняя кампания не принесла ни одного более-менее высокопоставленного пленника и дала так мало добычи, что войско сидело на половинном пайке. А скольких благородных пленников можно взять в жалком городишке вроде Ла-Рош-Дерьена? Это была настоящая дыра.

И все же сэр Саймон разъезжал под стенами в надежде, что какой-нибудь рыцарь примет вызов и выедет из южных ворот города, выдержавшего шесть английских штурмов. Но вместо этого защитники насмехались над ним и называли трусом за то, что он оставался вне досягаемости для их арбалетов. Эти оскорбления уязвили гордость сэра Саймона, и он подъехал ближе. Тут же под копытами его коня начали позвякивать упавшие стрелы. Защитники стреляли в него, но стрелы падали рядом. Теперь настал его черед смеяться.

– Да он просто болван, – сказал Джейк, наблюдавший из английского лагеря. Джейк был одним из негодяев Скита, убийцей, которого тот спас от виселицы в Эксетере. Он косил и тем не менее умудрялся стрелять точнее многих. – Ну что он вытворяет?

Сэр Саймон придержал коня и остановился перед воротами, так что наблюдавшие издали солдаты подумали, что, может быть, кто-то из французов собрался ответить на вызов английского рыцаря. Но вместо этого на башенке над воротами показался одинокий арбалетчик, который знаком пригласил сэра Саймона подойти ближе.

Только дурень попался бы на этот вызов, но сэр Саймон послушно двинулся вперед. Ему было двадцать пять лет, он был озлоблен и храбр. Решив, что его высокомерная беспечность поколеблет уверенность осажденного гарнизона и воодушевит упавших духом англичан, он пришпорил коня и погнал его на ту часть поля, где английские атаки захлебывались в крови под градом французских стрел. Никто из арбалетчиков не стрелял. Всего одна фигура стояла на башне над воротами. Сэр Саймон, подъехав на сто ярдов, понял, что это Черная Пташка.

Впервые сэр Саймон увидел женщину, которую все стрелки звали Черной Пташкой. Он был достаточно близко, чтобы разглядеть, что она действительно прекрасна. Женщина стояла выпрямившись, высокая и стройная, закутавшись в плащ от зимнего ветра, но ее черные волосы были распущены, как у молодой девушки. Черная Пташка насмешливо поклонилась рыцарю, и сэр Саймон ответил ей, неловко согнувшись в седле. Потом он увидел, как она подняла арбалет и приложила к плечу.

«Когда мы войдем в город, – подумал сэр Саймон, – я заставлю тебя заплатить за это. Ты упадешь на задницу, Черная Пташка, а я буду сверху». Он остановил коня. Одинокий всадник в зоне французской бойни. Он подзадоривал женщину прицелиться получше, зная, что ничего у нее не выйдет. А когда она промахнется, он насмешливо отсалютует, и французы воспримут это как дурное предзнаменование.

А что, если попадет?

Сэра Саймона так и подмывало снять с луки седла неуклюжий шлем, но он не поддался этому искушению. Он сам спровоцировал Черную Пташку на выстрел и не спасует перед женщиной. Поэтому он ждал, пока она прицелится. Защитники города смотрели на нее и, несомненно, молились. А может, делали ставки.

«Давай, сука», – пробормотал про себя сэр Саймон. Было холодно, но на лбу у него выступила испарина.

Женщина помедлила, откинула черные волосы с лица, потом положила арбалет на бойницу и снова прицелилась. Сэр Саймон держал голову высоко и смотрел прямо. «Всего лишь женщина, – говорил он себе. – Наверное, не попадет в повозку с пяти шагов». Его конь задрожал, и сэр Саймон похлопал его по шее.

– Скоро пойдешь, парень, – сказал рыцарь.

Под взглядами двух десятков защитников Черная Пташка зажмурилась и выстрелила.

Сэр Саймон увидел маленькое черное пятнышко летящей стрелы на фоне серого неба и серых каменных колоколен за стенами Ла-Рош-Дерьена.

Он знал, что стрела пройдет мимо. Знал абсолютно точно. Это всего лишь женщина, бога ради! И потому не двинулся, увидев, как пятнышко мчится прямо в него. Он не мог поверить в это. Он ждал, что стрела скользнет влево или вправо или воткнется в замерзшую землю. Но она летела прямо ему в грудь. В самое последнее мгновение сэр Саймон рывком поднял тяжелый щит и пригнулся. Левой рукой он ощутил мощный удар – стрела попала в цель и отбросила его на заднюю луку седла. Она ударила в щит с такой силой, что пробила ивовые доски и ее конец прошел сквозь кольчужный рукав, углубляясь в предплечье. Французы радостно закричали, а сэр Саймон, понимая, что другие арбалетчики захотят закончить начатое Черной Пташкой, прижал колено к боку своего коня. Тот послушно развернулся и повиновался шпорам.

– Я жив, – вслух проговорил рыцарь, словно это могло заставить стихнуть улюлюканье французов.

Чертова сука! Он бы достойно отплатил ей, так отплатил, что она бы завизжала. И сэр Саймон придержал коня, чтобы не возникло впечатления, будто он удирает.

Через час, когда оруженосец перевязал ему руку, доблестный рыцарь убедил себя, что одержал победу. Он бросил вызов и остался жив. Это была демонстрация мужества, и он выжил и потому, шагая к шатру командующего, графа Нортгемптонского, считал себя героем и рассчитывал на соответствующий прием. Шатер был сделан из двух парусов, полотно пожелтело, износилось и было густо покрыто заплатами после многолетней службы на море. Приют был убогим. Уильям Богун, граф Нортгемптонский, презирал всякую помпезность, хотя и приходился двоюродным братом королю и был богат, как никто в Англии.

Граф и сам выглядел таким же заплатанным и поношенным, как его шатер. Это был приземистый коренастый человек с лицом, похожим, как говорили, на бычью задницу. Но лицо это отражало графскую душу – грубую, храбрую и прямую. Солдаты любили Уильяма Богуна, графа Нортгемптонского, потому что он был таким же грубым, как и они сами. Сэр Саймон нырнул в шатер.

Русые волосы графа наполовину скрывала повязка. Сброшенный со стены Ла-Рош-Дерьена камень пробил ему шлем, который острым стальным краем поранил голову. Граф кисло приветствовал сэра Саймона:

– Жизнь надоела?

– Глупая сука зажмуривается, когда спускает крючок! – ответил тот, не обращая внимания на тон графа.

– И все же стреляет метко, – злобно ответил граф, – и этим поднимает боевой дух ублюдков. А их и без того не нужно воодушевлять, видит бог.

– Но я жив, милорд, – весело заметил сэр Саймон. – Она хотела меня убить. И не вышло. Медведь цел, а собаки остались голодными!

Он ожидал поздравлений от окружения графа, но советники отвели глаза. Рыцарь принял их подавленное молчание за зависть.

«Этот сэр Саймон – чертов болван», – подумал граф и поежился.

Он бы не так возражал против холода, если бы войско праздновало победу, но уже два месяца англичане и их бретонские союзники испытывали сплошные неудачи и выставляли себя посмешищем, а шесть штурмов Ла-Рош-Дерьена усугубляли несчастья. И теперь граф созвал военный совет, предлагая решительную атаку в тот же вечер. Все предыдущие штурмы начинались до полудня. Возможно, внезапная атака в меркнущем свете зимнего солнца застанет защитников врасплох. Однако даже такое малое преимущество, как внезапность, было подпорчено, поскольку безрассудная выходка сэра Саймона придала горожанам уверенности, а среди командиров графа, собравшихся под пожелтевшей парусиной, царило уныние.

Четверо из них были рыцари, подобно сэру Саймону приведшие на войну собственных солдат, но остальные – наемники, платившие своим людям за службу графу. Трое бретонцев с белыми горностаевыми гербами герцога Бретонского возглавляли солдат, верных герцогу Монфору, а остальные были английские командиры, все низкого рода, загрубевшие на войне. Здесь был и Уильям Скит, а рядом с ним Тотсгем, начавший свою карьеру как простой солдат, а теперь возглавлявший сто сорок латников и девяносто стрелков на службе у графа. Оба никогда не участвовали в турнирах, да их бы никогда и не пригласили, но оба были богаче сэра Саймона, и это его раздражало. «Мои боевые псы» – так граф Нортгемптонский звал наемных командиров, и он любил их; впрочем, граф имел странное пристрастие к компании черни. Уильям Богун, хотя и приходился двоюродным братом королю, с радостью пил с людьми вроде Скита и Тотсгема, ел с ними, говорил по-английски, охотился с ними и доверял им. Сэр Саймон чувствовал себя исключенным из дружеского круга. Если кто-нибудь в войске должен был быть близок к графу – то только он, сэр Саймон, знаменитый победитель турниров. Но граф Нортгемптонский предпочитал валяться в канаве с чернью вроде Скита.

– Как там дождь? – спросил граф.

– Снова начинается, – ответил сэр Саймон, подняв голову к потолку шатра, по которому барабанили капли.

– Все ясно, – угрюмо проговорил Скит.

Он редко называл графа «милорд» и обращался к нему как к равному, что, к удивлению сэра Саймона, вроде бы нравилось графу.

– И это только цветочки, – сказал граф, выглянув из шатра и впустив облако сырости и холода. – Тетивы луков растянутся от влаги.

– Как и арбалетов, – вмешался Ричард Тотсгем и добавил: – Ублюдки.

Больше всего в английских неудачах раздражало то обстоятельство, что защитники Ла-Рош-Дерьена были не солдаты, а простые горожане – рыбаки и лодочники, плотники и каменщики, и среди них воевала даже женщина – Черная Пташка!

– Дождь может перестать, – продолжил Тотсгем, – но земля останется скользкой. Под стенами будет плохая опора.

– Давайте не пойдем сегодня, – предложил Уилл Скит. – Пусть мои парни завтра утром пройдут по реке.

Граф потрогал рану на голове. Целую неделю он штурмовал южную стену Ла-Рош-Дерьена и по-прежнему верил, что его люди могут взять эту крепость, но все же ощущал среди своих боевых псов уныние. Еще одна неудача, еще два-три десятка убитых, и дух в войске совсем упадет, так что придется тащиться назад в Финистер несолоно хлебавши.

– Повтори-ка снова, что ты сказал, – проговорил он.

Скит кожаным рукавом вытер нос.

– Три дня назад мы уже пытались, – возразил один из рыцарей.

– Вы пробовали пройти вниз по реке, – ответил Скит, – а я хочу пойти вверх по реке.

– Там такие же колья, как и внизу, – сказал граф.

– Неплотные, – возразил Скит, и кто-то из бретонских командиров перевел разговор своим товарищам. – Один из моих парней вытащил такой кол и пришел к заключению, что полдюжины других не устоят или сломаются. Они из старых дубовых стволов, а не из вяза и совсем прогнили.

– Насколько глубока там грязь? – спросил граф.

– По колено.

С запада, юга и востока Ла-Рош-Дерьен окружала стена, а с севера город защищала река Жоди, и в тех местах, где полукруг стены сходился с рекой, горожане установили в грязи частокол, чтобы преградить доступ в город во время отлива. Скит предполагал, что через прогнившие колья можно пробраться, но когда люди графа пытались сделать это у восточной стены, они завязли в грязи и горожане расстреляли их из арбалетов. Побоище было страшным – хуже, чем перед южными воротами.

– Но на берегу тоже стена, – заметил граф.

– Да, – признал Скит, – но эти тупые ублюдки кое-где сломали ее и устроили причалы. Один такой прямо у гнилых кольев.

– Так что твоим людям нужно всего лишь убрать колья и взобраться на причалы – на виду у защитников? – скептически спросил граф.

– Они справятся, – твердо заявил Скит.

Граф все еще считал, что лучший шанс на успех – это подвести стрелков к южным воротам и молиться, чтобы их стрелы держали защитников в укрытии, пока графские латники штурмуют брешь. Правда, он признавал, что такой план сегодня провалился, как и накануне. И еще граф знал, что в запасе у них всего лишь несколько дней. У него осталось меньше трех тысяч солдат, треть из них – больные. Если он не найдет им приюта, то придется, поджав хвост, идти обратно, на запад. Нет, ему нужен город – любой, даже такой, как Ла-Рош-Дерьен.

Уилл Скит увидел на лице графа тревогу.

– Мой парень вчера ночью был в пятнадцати шагах от причала, – заявил он. – Он бы мог проникнуть в город и открыть ворота.

– Почему же не открыл? – не удержался от вопроса сэр Саймон. – Христовы мощи! Я был бы уже внутри!

– Вы не стрелок, – хмуро проговорил Скит и перекрестился.

В Гингаме один из его стрелков попал в плен к горожанам. Они раздели ненавистного лучника и прямо на стене разрезали на куски, чтобы осаждавшие могли видеть его муки. Сначала ему отрубили указательный и средний пальцы на правой руке, потом мужское достоинство, и стрелок, истекая кровью на крепостной стене, кричал, как кастрированный поросенок.

Граф знаком приказал слуге наполнить кубки подогретым пряным вином.

– Возглавишь атаку, Уилл?

– Не я, – сказал Скит. – Я слишком стар, чтобы пробираться через вязкую грязь. Я предоставлю это тому парню, который прошлой ночью прошел вдоль кольев и пробрался внутрь. Он хороший парень, поверьте. Смышленый ублюдок, но чудак. Готовился стать священником, вот так, а встретил меня и опомнился.

Графу явно понравилась эта идея. Он поиграл рукоятью меча, потом кивнул.

– Пожалуй, нам надо встретиться с твоим смышленым ублюдком. Он неподалеку?

– Я оставил его у входа, – сказал Скит и повернулся на табурете. – Том, скотина! Заходи!

Томас, пригнувшись, шагнул в графский шатер, и командиры увидели высокого, длинноногого, худого парня, одетого во все черное, не считая кольчуги и вышитого на камзоле красного креста. Все английские войска носили такой крест святого Георгия, чтобы в рукопашном бою отличать, кто свой, а кто чужой. Парень поклонился графу, и тот вспомнил, что уже видел этого стрелка. Да и неудивительно, ведь Томас обладал запоминающейся внешностью. Его черные волосы были заплетены в косу и перевязаны тетивой. У него был длинный кривой нос, вероятно сломанный, чисто выбритый подбородок и настороженные, умные глаза, хотя, возможно, самым замечательным в нем была его опрятность. Да еще этот огромный лук на плече – длиннее, чем было принято, и не только длинный, но выкрашенный в черное. На передней стороне лука виднелась странная серебряная пластина словно бы с выгравированным гербом. «В этом видно тщеславие, – подумал граф, – тщеславие и гордыня». А он одобрял и то и другое.

– Для человека, прошлой ночью увязшего по колено в грязи, – с улыбкой проговорил он, – ты на удивление чистый.

– Я вымылся, милорд.

– Не подхвати лихорадку! – предостерег его граф. – Как тебя зовут?

– Томас из Хуктона, милорд.

– Ну так расскажи мне, Томас из Хуктона, что ты выяснил вчера ночью.

Томас рассказал то же, что и Уилл Скит. В темноте, когда прилив спал, он забрался в грязь у берега Жоди. Там он обнаружил частокол, запущенный, прогнивший и расшатавшийся, вытащил один кол, протиснулся через щель и сделал несколько шагов по направлению к ближайшему причалу.

– Я был достаточно близко, милорд, чтобы услышать, как поет какая-то женщина.

Женщина пела песню, которую пела ему мать, когда он был маленький, и его поразило это совпадение.

Когда Томас закончил, граф нахмурился – не потому, что ему что-то не понравилось в рассказе стрелка. Его беспокоила рана на голове, лишившая его сознания на целый час.

– Что же ты делал на реке ночью? – спросил граф, в основном чтобы дать себе время подумать.

Томас ничего не ответил.

– Чья-то чужая баба, – ответил за него Скит, – вот что он там делал, милорд. Чужая баба.

Собравшиеся расхохотались – все, кроме сэра Саймона Джекилла, который угрюмо смотрел на покрасневшего Томаса. Этот ублюдок был простым стрелком и тем не менее носил кольчугу получше, чем мог себе позволить сэр Саймон! И в нем была самоуверенность, от него разило наглостью. Сэра Саймона передернуло. Жизнь таила в себе несправедливость, которой он не мог понять. Стрелки из захолустья нахапали себе коней, оружия и доспехов, в то время как он, победитель турниров, сумел заполучить лишь пару сапог. Его так и подмывало сбить спесь с этого долговязого невозмутимого стрелка.

– Один бдительный часовой, милорд, – обратился сэр Саймон к графу на нормандском французском, так что лишь немногие благородные господа поняли бы его, – и этот парень умрет, а наша атака завязнет в речной грязи.

Томас бросил на сэра Саймона спокойный взгляд, оскорбительно невозмутимый, и ответил на беглом французском:

– Нам следует напасть в темноте. – Затем снова повернулся к графу. – Завтра перед рассветом уровень воды будет невысоким, милорд.

Граф удивленно посмотрел на него:

– Откуда ты знаешь французский?

– От моего отца, милорд.

– Мы его знаем?

– Сомневаюсь, милорд.

Граф не стал развивать эту тему, а закусил губу и потер рукоять меча – такова была его привычка, когда он размышлял.

– Прекрасно, если вы проникнете внутрь, – проворчал Ричард Тотсгем, сидевший на скамеечке доярки рядом с Уиллом Скитом. Тотсгем привел самый большой отряд наемников и, соответственно, имел наибольший авторитет среди командиров. – Но что вы будете делать, оказавшись в городе?

Томас кивнул, словно ожидал этого вопроса:

– Сомневаюсь, что нам удастся добраться до ворот, но если я смогу поместить пару десятков стрелков на стену у реки, они прикроют ее, пока другие приставляют лестницы.

– А у меня есть две лестницы, – кивнул Скит. – Их можно установить.

Граф продолжал потирать рукоять меча.

– Раньше, когда мы пытались напасть с реки, то вязли в грязи. И там, где вы пойдете, она будет такая же глубокая.

– Мостки, милорд, – сказал Томас. – Я нашел кое-что на ферме.

Это были части ивового плетня, из которых можно быстро соорудить загон для овец – или же мостки, чтобы пройти по грязи.

– Я говорил вам, что он смышлен, – с гордостью сказал Скит. – Ходил в Оксфорд, верно, Том?

– Когда был слишком молод и не знал ничего получше, – сухо ответил тот.

Граф расхохотался. Ему нравился этот парень, и он понимал, почему Скит так верил в него.

– Завтра утром, Томас?

– Лучше, чем в сумерках вечером, милорд. Вечером они будут еще хорохориться.

Томас бросил ничего не выражающий взгляд на сэра Саймона, намекая, что глупая демонстрация рыцарской бравады лишь раздула пыл защитников.

– Значит, завтра утром, – проговорил граф и обернулся к Тотсгему. – Но сегодня держи своих стрелков поближе к южным воротам. Пусть думают, что мы опять пойдем там. – Он снова посмотрел на Томаса. – Что это за эмблема у тебя на луке, парень?

– Так, нашел кое-что, милорд, – солгал тот, передавая лук в протянутую руку графа.

На самом деле он вырезал серебряный знак из раздавленного кубка, найденного под телом отца, и прикрепил его к передней части лука. Там его левая рука отполировала серебро.

Граф рассмотрел герб:

– Зверь с рогами и клыками? Йейл?

– Не знаю, как зовут эту бестию, милорд, – проговорил Томас, прикинувшись невеждой.

– Мне незнаком этот герб, – сказал граф.

Он попытался согнуть лук и приподнял брови, дивясь его тугости. Потом вернул лук Томасу и отпустил стрелка.

– Бог тебе в помощь завтра утром, Томас из Хуктона.

– Спасибо, милорд, – ответил тот с поклоном.

– С вашего позволения я уйду с ним, – сказал Скит.

Граф кивнул и посмотрел вслед уходящим.

– Если мы проникнем внутрь, – обратился он к оставшимся командирам, – то, ради всего святого, не позволяйте своим людям устраивать грабеж. Не давайте им разгуляться. Я собираюсь удержать этот город и не хочу, чтобы жители нас ненавидели. Убивайте, когда нужно, но не устраивайте резни. – Он посмотрел на их скептические лица. – Вы будете отвечать за гарнизонную службу, так что облегчите себе задачу. Держите людей в узде.

Командиры хмыкнули, зная, как это трудно – не дать солдатам полностью разграбить город. Но прежде чем кто-то успел ответить, встал сэр Саймон:

– Одна просьба, милорд.

Граф пожал плечами:

– Валяй.

– Вы позволите мне и моим людям возглавить штурмовой отряд с лестницами?

Граф как будто удивился этой просьбе:

– Думаешь, Скит сам не справится?

– Уверен, справится, милорд, – со смирением ягненка ответил сэр Саймон, – и все же прошу такой чести.

«Пусть лучше погибнет сэр Саймон Джекилл, чем Уилл Скит», – подумал граф и кивнул:

– Конечно, конечно.

Командиры ничего не сказали. Какая тут честь – первому взобраться на уже захваченную другими стену? Нет, этот ублюдок ищет не чести, он хочет оказаться в удобной позиции, чтобы захватить самую богатую добычу в городе. Но никто не высказал своих мыслей вслух. Они были командиры, а сэр Саймон – рыцарь, хотя и без гроша за душой.

Весь остаток этого короткого зимнего дня графское войско готовилось к новому штурму города, но так и не начало его, и у жителей Ла-Рош-Дерьена появилась надежда, что их испытания закончились. Но все же они приготовились к отпору на случай, если англичане устроят новую попытку на следующий день. Они пересчитывали арбалетные стрелы, громоздили валуны на стене и подбрасывали дров в костры, на которых кипели горшки с водой для отражения атаки англичан. «Согрейте мерзавцев!» – говорили городские священники, и горожанам нравилась эта шутка. Они видели, что побеждают, и считали, что испытания скоро завершатся, поскольку у англичан подходит к концу провизия. Ла-Рош-Дерьену оставалось еще немного потерпеть, а потом вознести хвалы и благодарности герцогу Карлу.

В полночь дождик прекратился. Горожане легли спать, но держали оружие наготове. Часовые жгли сторожевые огни и всматривались в темноту.

Стояла холодная зимняя ночь, и у осаждающих оставался последний шанс.

Черная Пташка была крещена как Жанетта Мари Алеви, и когда ей исполнилось пятнадцать, родители взяли ее в Гингам на ежегодный яблочный турнир. Отец ее не был аристократом, и потому семья не могла сидеть в огороженном месте под башней Сен-Лоран. Но они нашли местечко рядом, и Луи Алеви позаботился, чтобы дочь была видна всем, поставив ее кресло на крестьянскую повозку, на которой они приехали из Ла-Рош-Дерьена. Отец Жанетты был преуспевающим шкипером и виноторговцем, хотя его удача в делах не распространялась на остальную жизнь. Один его сын умер от гангрены, порезав палец, а второй утонул во время путешествия в Корунну. Жанетта осталась единственным ребенком.

В поездке в Гингам был расчет. Знатные рыцари Бретани – по крайней мере, те, кто поддерживал союз с Францией, – съехались на турнир. Здесь перед толпой, собравшейся по случаю как ярмарки, так и ежегодных состязаний, они четыре дня подряд показывали свою удаль во владении копьем и мечом. Жанетте все это показалось изрядно скучным, поскольку преамбулы к каждому поединку тянулись долго и зачастую ничего не было слышно. Непрерывной чередой проезжали рыцари, покачивая своими экстравагантными плюмажами, но чуть погодя слышался громовой стук копыт, звон металла, крики, и один из рыцарей падал на траву. По обычаю победитель накалывал на копье яблоко, чтобы преподнести женщине из толпы, которая привлечет его внимание, – потому-то отец и прикатил свою повозку в Гингам. Через четыре дня Жанетта собрала восемнадцать яблок и всю ненависть двух десятков высокородных девиц.

Родители отвезли дочь обратно в Ла-Рош-Дерьен и стали ждать. Они показали свой товар, и теперь дело покупателей – найти дорогу к их роскошному дому у реки Жоди. Спереди домик казался маленьким, но, пройдя под арку, гость оказывался в широком дворе, выходящем на каменный причал, где во время прилива могли пришвартоваться не самые большие суда мсье Алеви. За стеной двора находилась церковь Святого Ренана, а поскольку мсье Алеви давал деньги на строительство церковной колокольни, ему позволили сделать в стене проход, чтобы по пути на мессу его семье не нужно было выходить на улицу. Дом говорил каждому посетителю, что здесь живет богатое семейство, а присутствие приходского священника за ужином давало понять, что это семейство к тому же и благочестиво. Жанетта родилась не для того, чтобы быть игрушкой для аристократов, ей было предназначено стать женой.

Дюжина женихов снизошла до визита в дом Алеви, но только Анри Шенье, граф Арморика, завоевал яблоко. Это была знатная добыча, поскольку граф приходился племянником Карлу Блуаскому, который, в свою очередь, был племянником короля Франции Филиппа. Герцога Карла французы признали правителем Бретани. Герцог позволил Анри Шенье представить свою невесту, но после посоветовал племяннику отказаться от нее. Девушка была купеческой дочкой, чуть выше крестьянского сословия, хотя герцог и признал, что она поистине красавица. Ее черные волосы блестели, лицо оставалось не тронуто оспой, и все зубы были на месте. Она была так грациозна, что один доминиканский монах при дворе герцога, всплеснув руками, заявил, что Жанетта – живой образ Мадонны. Герцог признал ее красавицей, ну и что? Красавиц много. В любой гингамской таверне, сказал он, за два ливра можно найти шлюху, перед которой большинство жен покажутся свиньями. Для жены важна не красота, а богатство.

– Сделай девчонку своей любовницей, – посоветовал он и велел племяннику жениться на богатой наследнице из Пикардии.

Но та была неряхой с поеденным оспой лицом, а красота Жанетты настолько вскружила голову графу Арморике, что он бросил вызов своему дяде.

Граф обвенчался с купеческой дочкой в часовне своего замка в Плабеннеке, расположенном в Финистере, на краю света. Герцог решил, что его племянник наслушался трубадуров. Но граф и его молодая жена были счастливы, и через год после свадьбы, когда Жанетте исполнилось шестнадцать, у них родился сын. Его назвали Шарль, в честь герцога, но если тот и был польщен, то ничем этого не выразил. Он отказался принять Жанетту еще раз и с племянником держался холодно.

Позже в том же году в Бретань пришли английские войска в поддержку Иоанна Монфорского, которого они признали герцогом Бретани. Король Франции послал подкрепление своему племяннику Карлу, которого считал настоящим герцогом. Так началась нешуточная гражданская война. Граф Арморика настоял, чтобы его жена с младенцем-сыном вернулась в дом своего отца в Ла-Рош-Дерьене, поскольку замок в Плабеннеке был мал, плохо укреплен и слишком близок к неприятельским войскам.

В то лето, как и боялся муж Жанетты, замок пал перед англичанами, а на следующий год король Англии провел кампанию в Бретани, и его войска оттеснили войско Карла, герцога Бретани. Ни одного большого сражения не случилось, но то и дело возникали кровавые стычки, и в одной из них, что разгорелась меж крутых склонов в долине, граф Арморика был ранен. Он поднял забрало, чтобы криком подбодрить своих солдат, и стрела попала ему прямо в рот. Слуги принесли своего господина в дом у реки Жоди, где ему потребовалось пять дней, чтобы умереть, – пять дней непрестанной боли, в течение которых он не мог есть и едва дышал, поскольку рана гноилась и кровь сворачивалась в глотке. Графу Анри шел двадцать девятый год, он был победителем турниров, но перед смертью плакал, как ребенок. Он задыхался, и Жанетта кричала от бессилия, гнева и горя.

Потом для Жанетты наступили черные дни. Она осталась вдовой, а не прошло и шести месяцев после смерти мужа, как стала еще и сиротой – оба родителя умерли от кровавого поноса. Ей было всего восемнадцать, а ее сыну, графу Арморике, два года, но Жанетта унаследовала богатство отца и решила воспользоваться им, чтобы отомстить ненавистным англичанам, убившим ее мужа. Она стала снаряжать два корабля, которые могли бы нападать на английские суда.

Мсье Бела, стряпчий ее отца, советовал не тратить деньги на корабли. Богатство не может оставаться вечно, говорил он, а ничто так не высасывает средства, как снаряжение военных кораблей. Они редко приносят деньги, разве что очень повезет. Лучше, советовал он, использовать корабли для торговли.

– В Ланьоне купцы получают неплохую прибыль на испанском вине, – советовал он. Стояла зима, стряпчий простудился и чихал. – Очень неплохую прибыль, – мечтательно повторил он по-бретонски, хотя оба они могли изъясняться по-французски.

– Мне нужно не испанское вино, – холодно проговорила Жанетта, – а английские души.

– От них никакой прибыли, моя госпожа, – возразил Бела.

Ему было непривычно называть Жанетту «моя госпожа» – ведь он знал ее с детства, и для него она всегда была малышкой Жанеттой. Но девочка вышла замуж и стала вдовой аристократа, и к тому же вдовой с характером.

– Вы не сможете продать английские души, – мягко указал Бела.

– Разве что дьяволу, – ответила Жанетта и перекрестилась. – Но мне не нужно испанское вино, Бела. Мы получаем оброк.

– Оброк! – насмешливо воскликнул он.

Это был высокий худой мужчина с редеющими волосами, очень неглупый. Долгое время Бела верой и правдой служил отцу Жанетты, и его обидело, что купец ничего не оставил ему в завещании. Все перешло Жанетте, не считая незначительной суммы, переданной монахам в Понтрё, чтобы они отслужили мессу по душе умершего. И Бела затаил обиду.

– Из Плабеннека ничего не приходит, – говорил он Жанетте. – Там англичане. И как долго, вы думаете, будет поступать оброк с ферм вашего отца? Англичане скоро захватят и их.

Английское войско заняло не имеющий стен Трегье – городок всего в часе ходьбы на север, и там они снесли колокольню собора, так как с нее порой стреляли арбалетчики. Бела надеялся, что англичане скоро отступят, ведь стояла глубокая зима и их запасы должны были иссякнуть. Но он опасался, что до ухода иностранные войска успеют разорить окрестности Ла-Рош-Дерьена. А если так, фермы Жанетты потеряют всякую ценность.

– Сколько оброка вы получите с сожженного поместья? – спрашивал он.

– Мне наплевать! – огрызалась она. – Если придется, я все продам, все!

Кроме доспехов и оружия мужа. Эта драгоценность должна была перейти когда-нибудь к ее сыну.

Бела только вздыхал от ее глупости. Он закутался в черный плащ и склонился к еле теплившемуся огоньку в камине. С моря дул холодный ветер, и дымоход дымил.

– Позволите дать вам совет, мадам? Прежде всего о делах. – Бела замолчал и вытер нос длинным рукавом. – Это неприятно, но я могу подыскать вам надежного человека, чтобы управлять поместьями, как делал ваш отец. Я составил бы договор, согласно которому он выплачивал бы вам с доходов изрядную сумму. А кроме того, мадам, вам нужно подумать о повторном браке.

Он помолчал, ожидая протеста, но Жанетта ничего не сказала.

Бела вздохнул. Она так прелестна! С дюжину горожан женились бы на ней, но брак с аристократом вскружил ей голову. Теперь она согласится только на мужа с титулом.

– Вы вдова, мадам, – осторожно продолжил стряпчий, – владеющая в настоящий момент значительным состоянием. Но я видывал, как такие состояния тают, подобно снегу в апреле. Найдите человека, который позаботится о вас, вашей собственности и о вашем сыне.

Жанетта повернула голову и посмотрела на него.

– Моим мужем был лучший человек в христианском мире, – проговорила она, – и где же, по-вашему, я найду другого такого?

Людей вроде графа Арморики, подумал стряпчий, полно повсюду, в этом-то и беда, поскольку кто же еще, кроме таких болванов в доспехах, считает войну развлечением вроде турнира? А Жанетте следует выйти за расчетливого купца, возможно вдовца с состоянием. Но Бела подозревал, что такой совет пропадет даром.

– Помните старую поговорку, моя госпожа? – проговорил он лукаво. – Поставь кошку стеречь стадо, и волки будут сыты.

При этих словах Жанетта затряслась от злобы.

– Вы переходите границы, мсье Бела, – ледяным голосом проговорила она и отпустила его.

А на следующий день к Ла-Рош-Дерьену подошли англичане. Жанетта, взяв из кладовки, где хранила свои сокровища, арбалет умершего мужа, присоединилась к защитникам на стене. К черту советы стряпчего! Она будет сражаться, как мужчина, и презиравший ее герцог Карл научится восхищаться ею, он поддержит ее и вернет имения умершего мужа ее сыну.

Вот так Жанетта стала Черной Пташкой, и англичане гибли под стенами, и совет стряпчего Бела был забыт, и теперь, считала Жанетта, защитники города так потрепали англичан, что осада скоро будет снята. Все будет хорошо. С этой надеждой Черная Пташка впервые за неделю крепко уснула.

Томас сидел на берегу реки. Он проломился сквозь ольшаник к реке и здесь стянул сапоги. Лучше идти босиком, решил он, чтобы сапоги не увязли в грязи. Наступал холод, мороз, но Томас не мог вспомнить более счастливого времени. Ему нравилась такая жизнь. Воспоминания о Хуктоне, Оксфорде и отце почти стерлись.

– Снимите сапоги, – велел он сопровождавшим его двадцати стрелкам, – и повесьте мешки со стрелами на шею.

– Это еще зачем? – вызывающе спросили из темноты.

– Чтобы удавиться! – рявкнул Томас.

– Чтобы стрелы не намокли, – услужливо объяснил кто-то.

Томас повесил свой мешок на шею. Стрелки, в отличие от охотников, не носили колчанов. Колчаны сверху были открыты, и стрелы могли вывалиться, когда лучник бежал, спотыкался или перелезал через забор. В колчане стрелы намокали во время дождя, а с мокрым оперением летели криво. Поэтому настоящие стрелки пользовались вощеными холщовыми мешками, которые не промокали. Такие мешки затягивались шнурком. В них вставляли лозу, расправлявшую холст, чтобы не помять оперение.

Уилл Скит подошел к краю берега, где дюжина солдат настилала плетень. Он поежился от дувшего с реки холодного ветра. Небо на востоке еще оставалось темным, но от сторожевых огней в Ла-Рош-Дерьене падал какой-то свет.

– У них там тихо и спокойно, – сказал Скит, кивнув в сторону города.

– Помолимся, чтобы они спали, – ответил Томас.

– К тому же на кровати. Я уже забыл, что такое кровать, – проговорил Скит и отодвинулся, пропуская еще кого-то к воде.

Томас удивился, увидев сэра Саймона Джекилла, который так пренебрежительно держался с ним в шатре графа.

– Сэр Саймон хочет поговорить с тобой, – проговорил Скит, едва скрывая презрение.

Рыцарь сморщил нос от вони, издаваемой речной грязью. Бо́льшую часть ее, видимо, составляли городские нечистоты, и он радовался, что ему не нужно шлепать босиком по этой жиже.

– Ты уверен, что пройдешь через частокол? – спросил сэр Саймон Томаса.

– Иначе бы и не пошел, – ответил тот, не утруждая себя почтительностью.

Его тон возмутил рыцаря, но он сдержался.

– Граф, – сухо проговорил сэр Саймон, – оказал мне честь возглавить атаку на стену.

Он замолк. Томас ждал продолжения, но рыцарь только раздраженно смотрел на стрелка.

– Значит, Томас возьмет стену, – наконец проговорил Скит, – чтобы обеспечить безопасность вашим лестницам?

– Чего я хочу, – сказал сэр Саймон, игнорируя Скита и обращаясь к Томасу, – это чтобы ты не пускал своих парней в город раньше моих. Увидев вооруженных людей, мы, вероятно, будем убивать их, ты понял?

Томас едва не плюнул. Английские стрелки вооружены длинными луками, так что их трудно перепутать с защитниками города. Но он придержал язык и просто кивнул.

– Ты со своими лучниками можешь присоединиться к штурму, – продолжал сэр Саймон, – но под моим командованием.

Томас снова кивнул, и сэр Саймон, раздраженный этой затаенной дерзостью, повернулся и пошел прочь.

– Чертов ублюдок, – сказал Томас.

– Просто хочет сунуть рыло в корыто раньше нас всех, – откликнулся Скит.

– Ты дашь этой скотине воспользоваться нашими лестницами? – спросил Томас.

– Если хочет лезть первым – пусть лезет. Лестницы из невыдержанной древесины, Том, и если сломаются, то пусть лучше под ним, чем подо мной. Кроме того, мне думается, нам лучше пойти вместе с тобой по реке, но я не сказал об этом сэру Саймону.

Скит осклабился, а потом выругался – из темноты к югу от реки донесся какой-то треск.

– Проклятые «белые крысы»! – сказал йоркширец и исчез во мраке.

Белыми крысами называли бретонцев, хранивших верность герцогу Иоанну, так как они носили его герб с белым горностаем. Стрелков Скита усилили примерно шестьюдесятью бретонскими арбалетчиками. Их задачей было осыпать стену стрелами, когда приставят лестницы. Это они нарушили ночную тишину, и теперь шум все усиливался. Какой-то дурень в темноте оступился и толкнул другого арбалетчика с большим щитом за спиной – под такими щитами арбалетчики перезаряжали свое сложное оружие. Солдат ответил затрещиной, и внезапно среди «белых крыс» в темноте вспыхнула драка. Защитники, естественно, услышали и начали метать со стен охапки горящей соломы, потом церковный колокол ударил в набат, к нему присоединился другой колокол. Все произошло задолго до того, как Томас пустился через грязь.

Сэр Саймон Джекилл, встревоженный набатом, приказал начинать штурм.

– Тащите вперед лестницы! – ревел он.

По стенам бежали защитники города, и из Ла-Рош-Дерьена в свете яркого огня горящей соломы полетели первые арбалетные стрелы.

– Тащите же эти чертовы лестницы! – прорычал своим людям Уилл Скит и взглянул на Томаса. – Ты как считаешь?

– Думаю, эти ублюдки ополоумели, – сказал тот.

– Значит, пойдешь?

– Ничего не остается, Уилл.

– Чертовы «белые крысы»!

И Томас повел своих людей через грязь. Плетеные мостки отчасти облегчали путь, но не настолько, как он предполагал. Стрелки по-прежнему вязли, пробираясь к частоколу, и Томасу казалось, что от их шума проснулся бы сам король Артур со своими рыцарями. Но защитники производили еще больше грохота. На всех колокольнях били в колокола, пронзительно кричали трубы, вопили люди, лаяли собаки, кукарекали петухи, трещали и щелкали арбалеты.

Справа от Томаса маячила стена, и он гадал, там ли сейчас Черная Пташка. Он видел ее дважды, и его пленили ее яростное лицо и растрепанные черные волосы. Два десятка других стрелков тоже видели ее. Все они могли попасть в браслет со ста шагов, и все же эта женщина оставалась жива.

«Удивительно, – думал Томас, – что может сделать хорошенькая мордашка».

Он бросил последнюю плетенку и добрался до деревянных кольев, каждый из которых представлял собой вбитый в грязь ствол дерева. К Томасу присоединились другие стрелки и налегли на частокол – он сломался, как соломенный. При падении колья произвели страшный грохот, но его заглушил шум в городе. Возле Томаса оказался Джейк, косоглазый убийца из эксетерской тюрьмы. Справа виднелся деревянный причал с грубо сколоченной лестницей на краю. Светало, и в слабом сером свете на востоке вырисовывались очертания моста через Жоди. Это был красивый каменный мост со сторожевой башней на дальнем конце, и Томас испугался, что ее гарнизон может увидеть их. Но никто не поднял тревогу, и ни одна арбалетная стрела не перелетела реку.

Томас и Джейк первыми поднялись по лестнице на причал, за ними последовал Сэм, самый молодой из стрелков Скита. Бревенчатый помост служил складом строевого леса. Среди сложенных бревен бешено залаяла собака, но Сэм с ножом в руке скользнул в темноту, и лай внезапно прекратился.

– Хороший песик, – проговорил вернувшийся Сэм.

– Надеть тетивы, – велел Томас.

Он сам натянул пеньковую тетиву на свое черное оружие и теперь развязывал шнурок на мешке со стрелами.

– Терпеть не могу собак, – сказал Сэм. – Одна укусила мою мать, когда та была беременна мной.

– Вот почему ты такой тупой, – проговорил Джейк.

– Заткните пасти, – приказал Томас.

Все новые стрелки залезали на причал, который угрожающе качался. Томас увидел, что на стене, которую ему предстояло захватить, уже полно защитников. Посверкивая ярким белым оперением в свете зажженного горожанами огня, английские стрелы перелетали через стену и втыкались в соломенные крыши.

– Пожалуй, нам лучше открыть южные ворота, – предложил Томас.

– Идти через весь город? – в панике спросил Джейк.

– Это маленький городишко.

– Ты совсем рехнулся, – сказал Джейк, но его ухмылка говорила об одобрении.

– Я все-таки пойду, – проговорил Томас.

На темных улицах никто не должен заметить их длинные луки. Томас решил, что большой опасности не будет.

За Томасом последовало двенадцать человек, остальные начали грабить ближайшие дома. Все больше и больше солдат проникало через сломанный частокол – их послал на берег Скит, не дожидаясь, пока будет захвачена стена. Защитники заметили людей, пробирающихся по грязи, и начали стрелять в них со стены, но первые штурмовики уже ворвались на улицы.

Томас и его люди блуждали в городе. В узких улочках стояла кромешная тьма, и было трудно разобрать, куда идти. Взобравшись на холм, на котором был построен город, он решил, что если теперь спуститься с него, то в конце концов выйдешь к южным воротам. Мимо бежали горожане, но никто не замечал, что он и его товарищи – англичане. Колокола оглушали. Плакали дети, выли собаки, кричали чайки. Шум ужаснул Томаса. Глупая идея, подумал он. Может быть, сэр Саймон уже поднялся на стену? Может быть, они тут зря теряют время? Но стрелы с белым оперением по-прежнему втыкались в крыши городских домов, говоря, что стена еще не взята, и потому Томас ускорил шаг. Дважды лучники оказывались в тупике и во второй раз, вернувшись на улицу пошире, чуть не наткнулись на священника, который вышел из церкви, чтобы вставить факел в скобу на стене.

– Идите на стену! – сурово велел священник, но потом заметил в руках у стрелков длинные луки и открыл рот, порываясь крикнуть.

Но крикнуть он не успел, так как в живот ему вошла стрела из лука Томаса. Священник согнулся, хватая ртом воздух, и Джейк мимоходом перерезал ему горло. С бульканьем несчастный осел на булыжную мостовую, а когда он затих, Джейк нахмурился.

– За это я попаду в ад, – проговорил он.

– Ты все равно туда попадешь, – заметил Сэм. – Как и все мы.

– Мы попадем на небеса, – возразил Томас, – если только не будем попусту терять время.

Он вдруг обнаружил, что уже не так боится, будто смерть священника забрала страх. Одна стрела попала в церковную колокольню и упала в переулок. Томас провел своих людей мимо церкви и оказался на главной улице Ла-Рош-Дерьена, которая спускалась к сторожевому огню у южных ворот. Томас юркнул обратно в переулок у церкви. На улице было полно народу, но все бежали в ту сторону, где стене угрожал штурм, и, когда он выглянул во второй раз, поблизости никого не оказалось. Только над воротами виднелись двое часовых, и Томас указал на них своим стрелкам:

– Они, наверное, перепуганы до смерти. Убьем ублюдков и откроем ворота.

– Поблизости могут быть другие, – сказал Сэм. – Здесь должно быть караульное помещение.

– Тогда убьем и их, – сказал Томас. – Ну, за мной!

Они вышли на улицу, пробежали несколько ярдов и натянули луки. Просвистели стрелы, и двое часовых упали. Из караульного помещения в башне над воротами вышел человек и вытаращился на стрелков. Но не успели они натянуть луки, как он скрылся внутри и забаррикадировал дверь.

– Ворота наши! – крикнул Томас и с яростным воодушевлением повел своих людей к арке.

Караульное помещение оставалось запертым, так что никто не помешал стрелкам поднять засов и распахнуть ворота. Солдаты графа, увидев открытые ворота и очертания английских лучников на фоне сторожевого огня, издали в темноте дикий крик, который дал понять Томасу, что в ворота хлынул поток разъяренных солдат.

И это означало, что для Ла-Рош-Дерьена настала пора скорби. Англичане взяли город.

Жанетта проснулась от звона колоколов. Казалось, что настал Страшный суд, когда мертвые встают из могил и для грешников широко распахиваются ворота ада. Первым ее порывом было броситься к кроватке сына, но с маленьким Шарлем все было в порядке. В темноте, чуть рассеиваемой рдеющими в очаге углями, она увидела его глаза.

– Мама! – позвал мальчик, протягивая к ней ручки.

– Тише, – сказала она и подбежала к окну, чтобы открыть ставни.

Над восточными крышами занимался рассвет. На улице раздался топот. Высунувшись из окна, Жанетта увидела людей, выбегающих из домов с мечами, арбалетами и копьями. В центре города пропела труба, потом в уходящей ночи забили набат новые колокола. Колокол в церкви Богородицы треснул и издавал глухой звук, как будто молот стучал по наковальне, и от этого было еще страшнее.

– Мадам! – выкрикнула служанка, вбегая в комнату.

– Похоже, англичане напали.

Жанетта старалась говорить спокойно. На ней была лишь льняная сорочка, и вдруг ее охватил озноб. Она натянула плащ, завязала его у шеи и взяла на руки ребенка.

– Все будет хорошо, Шарль, – попыталась она утешить сына. – Англичане снова пошли на штурм, вот и все.

Но сама она не была в этом уверена. Колокола били так неистово! Это был не размеренный бой, обычный сигнал о штурме, а панический звон, как будто звонари силились отбить атаку. Жанетта снова выглянула из окна и увидела мелькающие на фоне крыш английские стрелы. Было слышно, как они втыкаются в солому. Городские ребятишки считали за подвиг вытаскивать вражеские стрелы, и двое покалечились, упав с крыши. Жанетта подумала, что нужно одеться, но потом решила сначала выяснить, что происходит. Она отдала Шарля служанке, а сама побежала вниз по лестнице.

У черного хода ей встретилась одна из кухарок.

– Что происходит, мадам?

– Еще один штурм, вот и все.

Жанетта открыла засов и бросилась через двор к частному входу в церковь Святого Ренана в тот самый момент, когда одна стрела попала в колокольню и соскользнула во двор. Открыв дверь, молодая женщина ощупью поднялась по крутым ступеням, построенным ее отцом. Возвести колокольню Луи Алеви вдохновило не простое благочестие, но также и возможность смотреть на подходящие по реке корабли. К тому же с высокого каменного парапета открывался прекраснейший вид на Ла-Рош-Дерьен. Жанетту оглушил бой раскачивавшегося во мраке колокола. Каждый удар бил по ушам будто не звуком, а всей своей массой. Она пробралась мимо колокола, толкнула люк на верхней лестнице и выбралась на крышу.

В город входили англичане. Она увидела поток людей, текущий вдоль края стены у реки. Они пробирались через грязь и толпились у сломанного частокола, как крысы. «Пресвятая Богородица! – подумала Жанетта. – Пресвятая Богородица! Да они уже в городе!»

Она поспешила вниз и крикнула священнику, тянувшему веревку колокола:

– Они здесь! Они в городе!

– Круши! Хватай! – орали англичане, воодушевляя себя на грабеж.

Жанетта пробежала через двор и вошла в дом. Она стала натягивать одежду, но обернулась, когда под окном раздались голоса, призывавшие к грабежу. Забыв про платье, Жанетта взяла на руки Шарля. «Матерь Божья, – молилась она, – позаботься о нас, позаботься о нас! Пресвятая Богородица, убереги нас!» И заплакала, не зная, что делать. Шарль тоже заплакал, потому что мать прижала его чересчур крепко. Она попыталась успокоить его. На улице раздались ликующие крики, и Жанетта, снова подбежав к окну, увидела, как к центру города течет людская темная река, ощетинившаяся сталью. Рыдая, она рухнула на пол у окна. Шарль ревел. В комнату вбежали две служанки, видимо полагая, что каким-то образом могут найти убежище у госпожи. Но спасения нигде не было. Пришли англичане. Одна из служанок закрыла на засов дверь спальни, но какая от этого могла быть польза?

Жанетта вспомнила о спрятанном оружии мужа, об остром испанском мече, и задумалась, хватит ли у нее мужества направить острие себе в грудь и броситься на клинок. «Лучше умереть, чем быть обесчещенной, – подумала она. – Но что будет с сыном?» Она рыдала от отчаяния, а потом услышала, как кто-то колотит в ворота. Похоже, действовали топором. Жанетта прислушалась к этим сокрушительным ударам, от которых сотрясался весь дом. В городе закричала какая-то женщина, потом другая, и раздались неудержимые радостные вопли англичан. Один за другим колокола в церквях затихали, пока не остался только треснутый колокол, разносивший свой ужас по крышам. Топор все еще рубил ворота. «Меня могут узнать», – подумала Жанетта. Раньше, торжествуя, она поднималась на стену, чтобы стрелять из арбалета мужа в осаждавших. У нее остался синяк на плече, но она радовалась боли, веря, что с каждой ее стрелой у англичан меньше шансов взять город.

Никто не думал, что они смогут чего-то добиться. И вообще, зачем они осадили Ла-Рош-Дерьен? Поживиться здесь нечем. Как порт город почти бесполезен, поскольку большие корабли не могут подняться по реке даже во время прилива. Горожане полагали, что англичане просто устроили наглую демонстрацию своей силы и скоро бросят это дело и уберутся прочь.

Но теперь они были здесь. Когда звуки топора стихли, Жанетта закричала. Англичане пробрались внутрь и, несомненно, пытаются поднять засов. Она закрыла глаза и вздрогнула, услышав, как ворота скребут по булыжной мостовой. Они открылись. «О Матерь Божья, – молилась Жанетта, – пребудь с нами!»

Внизу с лестницы послышались голоса. По ступеням загромыхали сапоги. Мужские голоса что-то кричали на чужом языке.

«Пребудь с нами в наш смертный час, ибо пришли англичане!»

Сэр Саймон Джекилл пребывал в раздражении. Он приготовился лезть на стену, если стрелки Скита когда-нибудь захватят ее, в чем он сомневался. Но если все-таки захватят, он собирался первым оказаться в городе. Сэр Саймон уже видел, как прорубается сквозь охваченных паникой горожан и находит для грабежа огромный дом.

Но все пошло не так, как он воображал. Город проснулся, на стены высыпали защитники, лестницы так и не выдвинули к стенам, а люди Скита просто пробрались внутрь по грязи у кромки реки. Потом радостные крики у южной стены города возвестили, что ворота открылись, и это означало, что все чертово войско вошло в Ла-Рош-Дерьен раньше сэра Саймона. Он выругался. Теперь ему ничего не оставят!

– Мой господин? – прервал его размышления один из латников.

Он хотел узнать, как же они доберутся до женщин и добра за стенами, покинутыми защитниками города, которые бросились защищать свои дома и семьи. Все получилось бы быстрее, гораздо быстрее, если пройти по грязи. Но сэру Саймону не хотелось пачкать новые сапоги, и потому он велел выдвинуть вперед лестницы.

Лестницы были сделаны из непросохшего дерева, и, когда сэр Саймон взбирался наверх, ступени угрожающе прогибались. Но на стене не было защитников, чтобы помешать ему, и лестница выдержала. Забравшись в бойницу, он обнажил меч. На парапете лежало с полдюжины защитников, пораженных стрелами. Двое были еще живы, и сэр Саймон заколол того, что был ближе. Горожанин, видно, вскочил с постели, на нем не было ни кольчуги, ни даже кожаного камзола. И все же старый меч с трудом добил его. Этот меч не был рассчитан на колющие удары. Новые мечи из лучшей южноевропейской стали способны пробивать кольчугу и кожаный панцирь. Но с этим древним клинком сэру Саймону пришлось приложить всю свою зверскую силу, чтобы проткнуть грудную клетку. И каковы шансы, мрачно подумал он, найти оружие получше в этом, с позволения сказать, городе?

Лестница вела на улицу, забитую английскими лучниками и латниками, измазанными в грязи по самые бедра. Они вламывались в дома. Один тащил убитого гуся, другой – кусок сукна. Грабеж начался, а сэр Саймон все еще был на стене. Он велел своим людям поспешить, и когда достаточное число собралось наверху, спустился и повел их по улице. Какой-то стрелок катил из погреба бочку, другой тащил за руку девушку. Куда же двинуться? Вот что волновало сэра Саймона. Ближайшие дома были уже разграблены, а крики из южной части возвещали, что туда вошло основное войско графа. Некоторые горожане, осознав, что все пропало, бежали от стрелков в надежде пересечь мост и скрыться в полях.

Сэр Саймон решил двинуться на восток. Солдаты графа были на юге, стрелки Скита оставались у западной стены, и восточный квартал обещал лучшую надежду на добычу. Рыцарь протолкался мимо грязных стрелков Скита и направил своих людей к мосту. Мимо пробегали перепуганные горожане, не замечая его и уповая, что он тоже их не заметит. Он перешел главную улицу, что вела к мосту, и увидел дорогу, уходящую к большим домам вдоль реки. «Купеческие, – подумал сэр Саймон. – Здесь живут жирные купцы с жирными доходами». А потом в свете поднимающегося солнца он увидел арку, украшенную гербом. Дом благородного рыцаря.

– У кого есть топор? – спросил сэр Саймон своих солдат.

Один из латников вышел вперед, и сэр Саймон указал на тяжелые ворота. На первом этаже дома были окна, но их защищали крепкие ставни. Это хороший знак. Сэр Саймон отошел, уступая латнику право сокрушить ворота.

Тот знал свое дело. Он прорубил дыру там, где, по его представлениям, должен был находиться засов. Когда дыра была проделана, латник просунул руку внутрь и отодвинул запор, чтобы сэр Саймон со своими людьми мог распахнуть ворота. Сэр Саймон оставил двоих охранять вход, дав наказ не подпускать грабителей к имуществу, а остальных повел во двор. Первым делом он увидел два корабля, пришвартованные у речного причала. Это были небольшие корабли, но любое судно представляло ценность, и сэр Саймон велел четверым своим стрелкам подняться на борт.

– Всем, кто придет, говорите, что корабли мои. Поняли? Мои!

Перед ним стоял выбор: кладовые или дом? А конюшня? Он велел двоим латникам разыскать конюшню и установить охрану у всех лошадей, какие там окажутся, потом пинком распахнул дверь дома и повел шестерых оставшихся солдат на кухню. Две женщины закричали. Он не обратил на них внимания: это были старые, безобразные кухарки, а он пришел за добычей побогаче. В дальнем конце кухни оказалась дверь, и сэр Саймон указал на нее одному из своих стрелков, а сам, держа меч перед собой, прошел через маленький темный зал в переднюю комнату. На стене там висел гобелен с изображением Бахуса, бога вина, и сэру Саймону пришла мысль, что за такими стенными покрытиями иногда прячут ценности. Поэтому он изрубил гобелен мечом, а потом сорвал с крючков, но там оказалась лишь штукатурка. Он раскидал стулья и тут увидел сундук с огромным темным висячим замком.

– Откройте, – приказал он стрелкам. – Все содержимое – мое!

Не обращая внимания на две книги, не нужные ни мужчине, ни скотине, вернулся в зал и взбежал по темной деревянной лестнице.

Наверху оказалась дверь в комнату, выходящую к фасаду дома. Дверь была заперта, и когда он попытался высадить ее, в комнате закричала женщина. Рыцарь отступил и, ударом каблука выбив замок, распахнул дверь настежь, так что она ударила в стену. Потом, сверкая мечом в бледном свете утра, вошел внутрь и увидел черноволосую женщину.

Сэр Саймон считал себя практическим человеком. Его отец, очень разумный человек, не желал, чтобы сын попусту тратил время на образование; впрочем, сэр Саймон выучился читать и мог, если припрет, что-нибудь написать. Но любил он полезные вещи – гончих собак и оружие, лошадей и доспехи – и презирал модный культ светскости. Его мать обожала трубадуров и вечно слушала баллады о рыцарях, таких благородных, что, по заключению сэра Саймона, в рукопашном бою они бы не продержались и двух минут. Баллады и стихи воспевали любовь, будто это была некая редкость, придававшая жизни очарование. Но сэр Саймон не нуждался в поэтах для определения любви, он понимал это чувство очень конкретно: завалить крестьянскую девку в поле или засадить пропахшей элем шлюхе в таверне. Однако, увидев эту черноволосую женщину, он вдруг понял, что воспевали трубадуры.

Для сэра Саймона не имело значения, что женщина дрожит от страха, что ее волосы растрепались, а лицо залито слезами. Он сразу распознал красоту, и она поразила его как стрела. У него перехватило дыхание. Так вот что такое, оказывается, любовь! Это внезапное осознание, что он никогда не будет счастлив, пока эта женщина не станет принадлежать ему. И все сложилось чрезвычайно удачно, поскольку она была врагом, город подвергся разграблению, а он, сэр Саймон, в кольчуге, разгоряченный боем, нашел ее первым.

– Пошли прочь! – прорычал он прислуге в комнате. – Пошли прочь!

Служанки убежали в слезах, а сэр Саймон захлопнул ногой сломанную дверь и приблизился к женщине, которая съежилась с ребенком на руках у детской кроватки.

– Кто вы? – спросил он по-французски.

Женщина попыталась говорить твердым голосом:

– Я графиня Арморика. А вы, мсье?

Сэр Саймон собрался было наградить себя званием пэра, чтобы произвести впечатление, но соображал он туго и потому услышал, как произносит свое настоящее имя. Постепенно до него доходило, что обстановка комнаты говорит о богатстве. Полог у постели покрывала густая вышивка, массивные подсвечники были из серебра, а стены по обе стороны от каменного камина были украшены дорогими резными панелями. Сэр Саймон придвинул маленькую кроватку к двери, сочтя, что это обеспечит некоторое уединение, и подошел погреться у огня. Он сгреб угли к слабому огоньку и поднес к жару свои промерзшие перчатки.

– Это ваш дом, мадам?

– Мой.

– А не вашего мужа?

– Я вдова, – сказала Жанетта.

Богатая вдова! Сэр Саймон чуть не перекрестился от благодарности. Вдовы, которых он встречал в Англии, были нарумяненные старухи, а эта… Эта была совсем другое дело. Эта женщина была достойна победителя турниров и казалась достаточно богатой, чтобы спасти его от позора потерять все имущество и лишиться рыцарского звания. Может быть, ему даже хватит денег купить титул барона. Или… графа?

Он отвернулся от огня и улыбнулся ей:

– Это ваши корабли у причала?

– Да, мсье.

– По праву войны, мадам, теперь они мои. Все здесь теперь мое.

При этих словах Жанетта нахмурилась:

– По какому такому праву?

– По праву меча, мадам, но я думаю, вам повезло. Я предложу вам мою защиту.

Жанетта присела на край кровати и прижала к себе Шарля.

– Право рыцарства, милорд, обеспечивает мне защиту.

Она вздрогнула от крика женщины в соседнем доме.

– Рыцарства? – переспросил сэр Саймон. – Рыцарства? Я слышал упоминание о нем в балладах, мадам, но здесь у нас не баллада, а война. Наша задача – покарать сторонников Карла Блуаского за его мятеж против законного господина. А наказание мятежников и рыцарство – вещи несовместные. – Он прищурился, вглядываясь в ее лицо. – Вы – Черная Пташка! – воскликнул он, вдруг узнав ее в свете разгоревшегося огня.

– Черная пташка? – не поняла Жанетта.

– Вы стреляли в нас со стены! И стрела поцарапала мне руку!

Сэр Саймон был не столько разгневан, сколько изумлен. Он ожидал, что при встрече с Черной Пташкой придет в ярость, но реальность изменила его планы. И он осклабился.

– Вы зажмуриваетесь, когда стреляете из арбалета, вот почему промахнулись.

– Я не промахнулась! – в негодовании воскликнула Жанетта.

– Царапина, – сказал сэр Саймон, показывая прореху в рукаве кольчуги. – Но зачем же, мадам, вы сражались за ложного герцога?

– Мой муж, – с усилием выговорила она, – был племянником герцога Карла.

«Боже милостивый! – подумал сэр Саймон. – Боже милостивый! Вот уж действительно награда». И поклонился ей.

– Значит, ваш сын, – сказал он, кивая на Шарля, который тревожно смотрел на него, – нынешний граф?

– Да, – подтвердила Жанетта.

– Прекрасный мальчик, – заставил себя польстить сэр Саймон.

На самом деле Шарль показался ему досадной помехой, чье присутствие удерживало его от естественного порыва повалить Черную Пташку на спину и таким образом показать ей сущность войны. Но он четко сознавал, что эта вдова – аристократка, красавица и родственница Карла Блуаского, племянника короля Франции. Эта женщина означала богатство. Сэру Саймону нужно было заставить ее понять, что в ее же интересах разделить его планы.

– Прекрасный мальчик, мадам, – продолжил он, – которому нужен отец.

Жанетта уставилась на него. У сэра Саймона было тупое лицо: нос картошкой, крепкий подбородок и ни малейшего признака ума или сообразительности. Впрочем, ему хватило самоуверенности полагать, что она может выйти за него замуж. Неужели он серьезно говорил это? Жанетта испуганно вскрикнула, когда под окном раздалась злобная ругань. Несколько стрелков пытались прорваться через охраняемые ворота. Сэр Саймон открыл окно.

– Этот дом – мой! – прорычал он по-английски. – Идите поищите других цыплят для ощипывания. – Он снова повернулся к Жанетте. – Видите, мадам, как я вас защищаю?

– Значит, на войне существует рыцарство?

– На войне существует удача, мадам. Вы богаты, вы вдова, и вам нужен мужчина.

Она посмотрела на него огромными пленительными глазами, словно не веря в такую беззастенчивость, и просто спросила:

– Зачем?

– Зачем? – Вопрос удивил сэра Саймона, и он указал в сторону окна. – Послушайте эти крики! Вы женщина, а что, по-вашему, делают с женщинами в павшем городе?

– Но вы сказали, что защитите меня.

– Да.

Он начал теряться в этой беседе и подумал: «Эта женщина при всей своей красоте удивительно глупа», а вслух сказал:

– Я обеспечу вам защиту, а вы позаботитесь обо мне.

– Каким образом?

Сэр Саймон вздохнул.

– У вас есть деньги?

Жанетта пожала плечами:

– Внизу есть немного, милорд, спрятаны на кухне.

Рыцарь сердито нахмурился. Она принимает его за дурака? Думает, что он заглотит эту наживку и уйдет вниз, чтобы она вылезла в окно?

– Я кое-что понимаю в деньгах, мадам. Деньги никогда не прячут там, где их могут найти слуги. Их прячут в жилых комнатах. В спальне.

Сэр Саймон вытянул сундук и вывалил на пол белье, но там больше ничего не было, и тогда в приливе вдохновения он начал простукивать стенные панели. Он слышал, что такие панели часто скрывают тайники, и почти тут же был вознагражден сладостно гулким звуком.

– Нет, мсье! – воскликнула Жанетта.

Пропустив ее слова мимо ушей, сэр Саймон вынул меч и стал рубить известняковые панели. Они раскололись и вывалились из креплений. Он вложил клинок в ножны и схватился руками в перчатках за деревянные рамы.

– Нет! – вопила Жанетта.

Сэр Саймон остолбенел. За панелями были спрятаны деньги, целый бочонок монет, но главной добычей были не они. Главной добычей были доспехи и оружие, о которых сэр Саймон мог только мечтать. Блестящие латы с гравировкой на каждой пластине, инкрустированной золотом. Итальянская работа? А меч! Когда он вынул его из ножен, ему показалось, что он держит в руках сам Экскалибур[2]. Клинок отливал синевой. Он был легче старого меча сэра Саймона и чудесно сбалансирован. Возможно, из знаменитых кузниц Пуатье, а то даже испанский.

– Они принадлежали моему мужу, – взмолилась Жанетта, – и это все, что у меня осталось от него. Они должны перейти к Шарлю!

Сэр Саймон не слушал. Пальцем в перчатке он провел по золотой инкрустации нагрудника. Один он стоит целого состояния!

– Это все, что осталось у него от отца, – умоляла Жанетта.

Рыцарь расстегнул перевязь. Старый меч упал на пол, и он опоясался мечом графа Арморики. Потом обернулся и посмотрел на Жанетту, любуясь ее гладким, чистым лицом. Он давно мечтал о такой военной добыче и уже начал опасаться, что она никогда не встретится на его пути: бочонок монет, поистине королевские доспехи, клинок, выкованный для победителя, и женщина, которая вызовет зависть во всей Англии.

– Доспехи мои, – заявил он, – как и меч.

– Нет, мсье, пожалуйста!

– А что вы сделаете? Купите их у меня?

– Если надо, то куплю, – сказала Жанетта, кивнув на бочонок.

– Это тоже мое, мадам, – ответил сэр Саймон и в доказательство отодвинул от двери заграждение, открыл ее и кликнул своих стрелков.

– Спустите все это, – велел он, указывая на бочонок и доспехи, – и чтобы все было в сохранности. Только не думайте, что я не пересчитал деньги. Ступайте!

Жанетта смотрела на этот грабеж. Она хотела заплакать, чтобы разжалобить его, но заставила себя сохранять спокойствие.

– Если вы украли все, что я имела, как же я выкуплю доспехи?

Сэр Саймон снова придвинул детскую кроватку к двери и обворожительно улыбнулся.

– У вас есть кое-что, чтобы выкупить доспехи, моя милая, – проворковал он. – То, чем обладает всякая женщина. Можете воспользоваться этим.

Жанетта закрыла глаза и в течение нескольких секунд слушала, как бьется ее сердце.

– И все рыцари Англии таковы? – спросила она.

– Во владении оружием не многие сравнятся со мной, – с гордостью проговорил сэр Саймон.

Он уже хотел рассказать о своих триумфах на турнирах, уверенный, что это произведет на нее впечатление, но она ледяным тоном прервала его:

– Я хотела узнать, все ли английские рыцари воры, трусы и грубияны.

Сэра Саймона удивило это оскорбление. Женщина, похоже, просто не понимала, как ей повезло. Он отнес это на счет ее прирожденной глупости и потому объяснил:

– Вы забываете, мадам, что победители на войне получают добычу.

– И я – ваша добыча?

«Нет, это хуже, чем просто глупость», – подумал сэр Саймон. Но кому нужен в женщине ум?

– Мадам, – сказал он, – я ваш защитник, покровитель. Если я покину вас, если сниму свое покровительство, то на лестнице выстроится очередь, чтобы вспахать вас. Теперь вы наконец поняли?

– Я думаю, – холодно проговорила Жанетта, – что граф Нортгемптонский обеспечит мне лучшую защиту.

«Боже правый! – подумал сэр Саймон. – Да эта сучка совсем тупая. Бесполезно пытаться ее образумить, поскольку с такой тупостью она все равно ничего не поймет, так что надо проламывать брешь».

Он быстро прошел через комнату, выхватил Шарля из рук матери и швырнул в кроватку. Жанетта закричала и попыталась оттолкнуть обидчика, но сэр Саймон перехватил ее руку и перчаткой ударил женщину по лицу. Когда она замерла от боли, он разорвал завязки у нее на плаще и грубо разодрал сорочку от груди донизу. Жанетта закричала и попыталась прикрыть наготу, но сэр Саймон развел ее руки и застыл в изумлении. Она была безупречна!

– Нет! – рыдала Жанетта.

Сэр Саймон грубо швырнул ее на кровать.

– Вы хотите, чтобы ваш сын унаследовал доспехи вашего изменника-мужа? Или его меч? Тогда, мадам, вам лучше быть поласковее с их новым владельцем. Я готов быть с вами добрым.

Он отцепил меч и уронил его на пол, потом задрал кольчугу и стал нащупывать завязки своих рейтуз.

– Нет! – вопила Жанетта, пытаясь выбраться с кровати, но сэр Саймон схватил ее за сорочку и так дернул, что ткань сползла до пояса.

Мальчик кричал, сэр Саймон возился со своими ржавыми перчатками, и у Жанетты было такое чувство, что в ее дом вошел дьявол. Она попыталась прикрыть наготу, но англичанин еще раз ударил ее по лицу и снова задрал свою кольчугу. За окном треснувший колокол в церкви Богородицы наконец затих. Пришли англичане, у Жанетты появился поклонник, и весь город рыдал.

Когда ворота открылись, первой мыслью Томаса была не добыча. Он мечтал смыть с ног речную грязь. Что и проделал под бочкой эля в первой же встретившейся таверне. Хозяин таверны, здоровенный лысый верзила, по тупости своей встретил английских стрелков дубиной, и Джейк остановил его выстрелом из лука, а потом перерезал горло.

– Глупый сукин сын, – сказал стрелок. – Я и не собирался обижать его.

Сапоги убитого пришлись Томасу впору, и это было приятной неожиданностью, поскольку такое случалось редко. Найдя деньги хозяина таверны, стрелки пошли искать других развлечений. Граф Нортгемптонский, пришпоривая коня, носился туда-сюда по главной улице с бешеными глазами и криком предупреждал солдат, чтобы они не подожгли город. Он хотел, чтобы Ла-Рош-Дерьен остался крепостью: в качестве груды пепла город принес бы меньше пользы.

Грабежами занимались не все. Кое-кто постарше и даже некоторые молодые испытывали отвращение к этому и пытались обуздать дикий разгул. Но гораздо больше было других, видевших в павшем городе лишь удобный случай обогатиться. Отец Хобб, английский священник, питавший слабость к стрелкам Уилла Скита, пытался убедить Томаса и его отряд взять под защиту церковь, но у них на уме были другие удовольствия.

– Не марай свою душу, Том, – сказал отец Хобб, напоминая, что тот, как и прочие, накануне отстоял мессу.

Но Томас счел, что душа все равно замарается, так лучше пусть это случится раньше, чем позже.

Он искал себе девушку, любую, так как большинство стрелков Уилла держали в лагере женщин. Раньше Томас жил с маленькой милой бретонкой, но перед самым началом зимней кампании она подхватила лихорадку, и отец Хобб отслужил по ней панихиду. Глядя, как тело девушки без савана швырнули в неглубокую яму, Томас вспомнил могилы Хуктона и свое обещание, данное умирающему отцу. Но теперь он постарался забыть об этом. Томас был молод и не страдал угрызениями совести.

Ла-Рош-Дерьен пал перед яростью англичан. В поисках денег солдаты разбирали крыши домов и ломали мебель. Всякого горожанина, пытавшегося защитить своих женщин, убивали. Всякую женщину, стремившуюся защитить себя, усмиряли кулаками. Некоторым удалось бежать, перебравшись через мост. Небольшой гарнизон на сторожевой башне отошел перед неминуемым нападением, и башенку заполнили графские латники. Это означало, что Ла-Рош-Дерьен закрыт и предоставлен своей судьбе. Некоторые женщины обрели убежище в церквях, и те, кому повезло, нашли там защитников. Но большинству не повезло.

Томас, Джейк и Сэм наконец отыскали еще не разграбленный дом, принадлежавший кожевнику, вонючему парню с безобразной женой и тремя малолетними детьми. Сэм, чье невинное лицо вызывало у незнакомых доверие, приставил к горлу младшего ребенка нож, и кожевник вдруг вспомнил, где спрятал свои деньги. Томас следил за Сэмом, боясь, что тот в самом деле перережет мальчику горло, поскольку этот парень, несмотря на розовые щеки и веселые глаза, был одним из самых страшных головорезов в отряде Уилла Скита. И Джейк, по мнению Томаса, был не лучше Сэма, хотя обоих он считал друзьями.

– Этот тип не богаче нас, – удивленно сказал Джейк, перебрав монеты кожевника и пододвинув треть кучки Томасу. – Хочешь его жену? – щедро предложил он.

– Боже, нет! Она косая, как ты.

– Правда?

Томас оставил Джейка и Сэма развлекаться, а сам пошел искать таверну, где можно поесть, выпить и обогреться. Он решил, что всех достойных внимания девиц уже переловили, и потому снял с лука тетиву, протолкался мимо людей, растаскивающих содержимое стоявшей у дороги повозки, и нашел постоялый двор. Там по-матерински заботливая и к тому же умная вдовушка сберегла свое добро и дочерей, радушно встретив первых же латников, выставив им угощение и эль, а потом отчитав их за то, что они заляпали пол своими грязными ногами. Она как раз кричала на них, хотя мало кто понимал ее слова, и один из солдат буркнул Томасу, чтобы тот оставил в покое вдову и ее дочерей.

Томас поднял руки, показывая, что никому не собирается причинить вреда, а потом взял тарелку с хлебом, яйцами и сыром.

– А теперь заплати ей, – потребовал латник, и Томас покорно выложил на стойку несколько монет кожевника.

– Симпатичный паренек, – сказала вдова дочерям, и те захихикали.

Томас обернулся и стал их рассматривать.

– Самые красивые девушки в Бретани, – сказал он по-французски их матери, – потому что похожи на вас.

Этот комплимент, пусть и откровенно лживый, вызвал визгливый смех. Снаружи таверны стояли вопли и плач, а внутри было тепло и спокойно. Томас набросился на еду, но тут заявился отец Хобб, и хотя лучник пытался скрыться у вдовы в чулане, священник все равно его нашел.

– Я все высматриваю людей, кто взялся бы охранять церкви, Томас.

– А я собираюсь напиться, святой отец, – радостно проговорил тот. – Так напиться, чтобы одна из этих девушек показалась милой.

Он мотнул головой в сторону дочерей вдовушки. Отец Хобб критически осмотрел их и вздохнул:

– Ты умрешь, если столько выпьешь, Томас. – Он уселся за стол и, махнув девушкам рукой, указал на кружку Томаса. – Я выпью с тобой.

– А как же церкви?

– Все равно скоро все напьются и этот ужас кончится. Так всегда бывает. Видит бог, эль и вино – великие источники греха, но они же делают его кратковременным. Клянусь Богом, а на улице холодно. – Он улыбнулся. – Как твоя черная душа, Том?

Томас рассматривал священника. Ему нравился отец Хобб, маленький и жилистый, с копной непослушных черных волос и веселым лицом, покрытым крапинками от перенесенной в детстве оспы. Он был низкого рождения, сыном суссекского колесного мастера, и, как любой деревенский парень, здорово умел натягивать лук. Иногда он составлял компанию стрелкам Скита в их набегах на владения герцога Карла и охотно присоединялся к лучникам, когда они спешивались и вставали в боевой строй. Церковные законы запрещали священникам владеть острым оружием, но отец Хобб всегда заявлял, что пользуется тупыми стрелами, хотя они пробивали вражескую кольчугу не хуже других. Короче, отец Хобб был хорошим человеком, и единственным его недостатком был повышенный интерес к душе Томаса.

– Моя душа растворяется в эле, – сказал тот.

– Удобное слово, – отозвался священник. – Растворяется, а? – Он взял большой черный лук и грязным пальцем ткнул в серебряный значок. – Что-нибудь разузнал про это?

– Нет.

– А кто украл копье?

– Нет.

– Тебя это больше не заботит?

Томас откинулся на скамье и вытянул длинные ноги.

– У меня и без того куча дел, святой отец. Мы побеждаем в этой войне, а что будет через год? Кто знает? Может быть, мы расшибем нос королю Франции.

Отец Хобб согласно кивнул, хотя, судя по его лицу, слова Томаса показались ему неуместными. Он провел пальцем по луже эля на столе.

– Ты дал обещание своему отцу, Томас, и сделал это в церкви. Разве не так ты сам говорил мне? Торжественно обещал, Томас, что вернешь копье! Бог прислушивается к таким клятвам.

Томас улыбнулся:

– За стенами этой таверны, святой отец, столько насилия, убийств и воровства, что на небесах не хватит перьев, чтобы записать все грехи. А вы беспокоитесь обо мне!

– Да, Томас, беспокоюсь. Некоторые души лучше других. Я должен присматривать за ними всеми, но если у тебя в стаде чудесный агнец, то стараешься уберечь его.

Томас вздохнул:

– Когда-нибудь, святой отец, я разыщу человека, совершившего кражу, и воткну это чертово копье ему в задницу, да так, что оно проделает дырку в черепе. Когда-нибудь. Хорошо?

Отец Хобб блаженно улыбнулся:

– Хорошо, Томас, но пока что есть небольшая церковь, которой пригодился бы лишний человек у дверей. Она полна женщин! И некоторые из них так прекрасны, что твое сердце разорвется от одного взгляда на них. А напиться сможешь потом.

– Неужели так прекрасны?

– О чем ты думаешь, Томас? Большинство из них похожи на летучих мышей и воняют как козлы, и все равно им нужна защита.

И Томас помог охранять церковь, а потом, когда войско так перепилось, что больше не могло бесчинствовать, вернулся в таверну вдовы, где напился до беспамятства. Он взял город, хорошо послужил своему господину и был доволен.

* * *

Томаса разбудил пинок. Пауза, потом новый пинок и кружка холодной воды в лицо.

– Боже!

– Это я, – сказал Скит. – Отец Хобб сказал мне, что ты здесь.

– О боже! – снова простонал Томас.

Голова трещала, в животе было кисло, к горлу подкатывала тошнота. Он слабо зажмурился на дневной свет, потом хмуро вгляделся в Скита:

– Это ты.

– Наверное, приятно быть таким умным. – Скит осклабился на Томаса, который совершенно голым лежал на соломе в конюшне у таверны с одной из дочек вдовы. – Ты, видать, напился по-королевски, раз нашел такие ножны для своего меча, – добавил он, взглянув на девицу, натянувшую на себя одеяло.

– Я был пьян, – простонал Томас. – И пьян до сих пор.

Он, пошатываясь, встал на ноги и надел рубашку.

– Тебя хочет видеть граф, – сообщил Скит, забавляясь.

– Меня? – встревожился Томас. – Зачем?

– Возможно, хочет выдать за тебя одну из своих дочерей. Боже правый, Том, посмотри на себя, в каком ты виде!

Томас натянул рейтузы и кольчугу, потом достал из соломы сапоги и надел поверх кольчуги суконный камзол. На камзоле был герб графа Нортгемптонского – три красно-зеленые звезды, выбитые на тройке львов. Томас плеснул в лицо водой и острым ножом поскреб щетину.

– Отпусти бороду, парень, – посоветовал Скит. – Это спасет от лишних хлопот.

– Зачем Билли хочет меня видеть? – спросил Томас, называя графа по прозвищу.

– После того, что творилось в городе вчера? – задумался Скит. – Он решил, что кого-нибудь надо повесить в назидание другим, и спросил, нет ли у меня какого-нибудь никудышного ублюдка, от которого нужно избавиться, и я вспомнил про тебя.

– Я чувствую себя так, что в самый раз повеситься.

Его едва не стошнило, и он выпил воды.

Вернувшись в центр города, Томас с Уиллом Скитом разыскали графа Нортгемптонского при исполнении служебных обязанностей. Здание, на котором красовался его флаг, видимо, было ратушей, хотя, вероятно, уступало размерами караульному помещению в собственном замке графа. Перед графом выстроилась череда просителей, умолявших о справедливости. Они жаловались на грабежи. Это было бессмысленно, учитывая, что жители отказывались сдать город. Но граф слушал довольно вежливо. Наконец один стряпчий по имени Бела, с хитрой, как у ласки, мордой, поклонился графу и долго причитал о том, какое обращение испытала графиня Арморика. Сначала Томас не вникал в его слова, но настойчивость в голосе господина Бела заставила его прислушаться.

– Если бы не вмешательство вашей светлости, – делано улыбаясь, говорил Бела графу, – графиня подверглась бы надругательству со стороны сэра Саймона Джекилла.

В стороне стоял сэр Саймон.

– Это ложь! – запротестовал он по-французски.

Граф вздохнул:

– Так почему же, когда я вошел, ваши штаны были спущены ниже колен?

Люди в зале засмеялись, а сэр Саймон покраснел. Томас перевел сказанное Уиллу Скиту, который кивнул, поскольку уже слышал эту историю.

– Ублюдок собирался осчастливить одну титулованную вдовушку, – пояснил он Томасу, – и тут входит граф. Понимаешь ли, услышал ее крики. И увидел герб на воротах. Аристократы не дают друг друга в обиду.

А стряпчий продолжал выдвигать обвинения против сэра Саймона. Похоже, тот объявил вдову и ее сына своими пленниками, за которых требовал выкуп. Он также похитил у вдовы два корабля, доспехи ее мужа, его меч и все деньги. Возмущенно изложив жалобы, Бела поклонился графу и подобострастно добавил:

– Вы имеете репутацию справедливого человека, милорд, и я вверяю судьбу вдовы в ваши руки.

Графа Нортгемптонского удивили слова о его репутации.

– Чего вы хотите? – спросил он.

Бела приосанился:

– Возврата всего указанного, милорд, и защиты вдовы и ее благородного сына именем короля Англии.

Граф побарабанил пальцами по подлокотнику, потом хмуро посмотрел на сэра Саймона и сказал:

– Нельзя требовать выкуп за трехлетнего ребенка.

– Но он же граф! – запротестовал сэр Саймон. – Титулованная особа!

Граф вздохнул. Сэр Саймон, понял он, обладает умом бесхитростным, как у ищущего корм быка. Рыцарь не признавал другой точки зрения, кроме собственной, и думал лишь об удовлетворении своих аппетитов. Возможно, это и делало его столь грозным воином, и тем не менее он оставался болваном.

– Мы не захватываем трехлетних детей с целью выкупа, – твердо сказал граф, – и не берем в плен женщин, если это не дает выгод, перевешивающих галантность, а тут я не вижу таковых. – Граф обернулся к стоявшим у него за спиной секретарям. – Кого поддерживал Арморика?

– Карла Блуаского, милорд, – ответил один из них, высокий бретонец в сутане священника.

– У Арморики богатые поместья?

– Очень маленькие, милорд, – припомнил бретонец, шмыгая носом. – У него есть владения в Финистере, которые уже в наших руках, несколько домов в Гингаме, кажется, и больше ничего.

– Ну, – сказал граф, снова обращаясь к сэру Саймону, – какие же выгоды мы получим от трехлетки без гроша за душой?

– Не без гроша, – запротестовал сэр Саймон. – Я взял там богатые доспехи.

– Которые отец мальчика, несомненно, выиграл в бою!

– И дом богат. – Сэр Саймон начинал злиться. – Там корабли, склады, конюшни.

– Дом, – скучным голосом произнес секретарь, – принадлежал тестю графа. Кажется, торговцу вином.

Граф вопрошающе приподнял бровь в сторону сэра Саймона, который только качал головой, злясь на секретаря.

– Этот мальчик, милорд, – ответил рыцарь с подчеркнутой учтивостью, граничащей с дерзостью, – родственник Карла Блуаского.

– Но без гроша за душой, – сказал граф, – вряд ли он вызовет у него нежные чувства. Он скорее обуза, вам не кажется? И вообще, чего вы от меня хотите? Чтобы я заставил ребенка присягнуть истинному герцогу Бретани? Истинному герцогу, сэр Саймон, пять лет, и он сейчас в Лондоне. Это будет детский фарс! Трехлетний мальчик, приседающий перед пятилетним! И рядом их няньки? А потом будет пир с молочком и булочками? Или после церемонии устроим игру в «отними туфлю»?

– Графиня сражалась против нас на стене! – выдвинул последний аргумент сэр Саймон.

– Не спорьте со мной! – вскричал граф, стукнув по подлокотнику. – Вы забываете, что я здесь представитель короля и имею его полномочия!

Кипя гневом, он откинулся на спинку кресла, и сэр Саймон проглотил свою ярость, но не удержался и пробурчал себе под нос, что графиня стреляла из арбалета в англичан.

– Это Черная Пташка? – спросил Скита Томас.

– Графиня? Да, так говорят.

– Она красавица.

– После той девицы, с которой я нашел тебя нынче утром, что ты можешь понимать в красоте? – усмехнулся Скит.

Граф раздраженно взглянул на него и Томаса, а потом снова на сэра Саймона:

– Если графиня сражалась против нас на стенах, то я восхищаюсь ее силой духа. Что касается остального…

Он замолчал и вздохнул.

Бела посмотрел на него в ожидании, а сэр Саймон с подозрением.

– Два корабля, – объявил граф, – являются военной добычей и будут проданы в Англии или же поступят на службу королю, а вы, сэр Саймон, получите треть их стоимости.

Такое правило соответствовало закону. Одну треть получит король, одну треть – граф, а остальное достанется захватившему добычу.

– Что касается меча и доспехов…

Граф снова замолк. Он спас графиню от надругательства, и она ему нравилась. Он видел страдание на ее лице и слышал ее страстные жалобы, что у нее ничего не осталось от мужа, кроме драгоценных доспехов и прекрасного меча. Но такие вещи по самой своей природе являлись законным военным трофеем.

– Доспехи, оружие и кони – ваши, сэр Саймон, – сказал он, сожалея о таком решении, но зная, что оно справедливо. – Что касается ребенка, я объявляю над ним покровительство английской короны, а когда он достигнет должного возраста, то сам сможет решить, кому присягнуть в вассальной верности.

Граф взглянул на секретарей, удостоверяясь, что они записывают его решение.

– Вы говорите, что хотите встать на постой в доме вдовы? – спросил он сэра Саймона.

– Я захватил его, – коротко ответил тот.

– И, как я слышал, разграбили до основания, – холодно заметил граф. – Графиня заявляет, что вы похитили ее деньги.

– Она лжет. – Сэр Саймон принял возмущенный вид. – Лжет, милорд, лжет!

Граф сомневался в этом, но вряд ли он мог бы обвинить рыцаря во лжи, не вызвав этим поединка. Уильям Богун никого не боялся, кроме своего короля, но ему не хотелось биться из-за такого пустяка. Он решил замять это и продолжил:

– Однако я обещал даме защиту против притеснений. – С этими словами он пристально посмотрел на сэра Саймона, а потом перевел взгляд на Уилла Скита и перешел на английский: – Ты бы хотел держать своих людей всех вместе, Уилл?

– Хотел бы, милорд.

– Тогда занимайте дом вдовы. И обращайтесь с ней почтительно, ты слышишь? Почтительно! Скажи это своим людям, Уилл!

Скит кивнул.

– Кто к ней прикоснется, тому я отрежу уши, милорд.

– Не уши, Уилл. Отрежь что-нибудь более соответствующее. Сэр Саймон покажет вам дом, а вы, сэр Саймон, – граф снова перешел на французский, – найдете себе ночлег где-нибудь в другом месте.

Рыцарь открыл было рот, но один лишь взгляд графа заставил его замолчать. Вперед вышел новый проситель, желая получить возмещение за разграбленный винный погреб. Но граф направил его к секретарям, чтобы те записали жалобы на пергамент и граф мог бы прочесть их позже, если найдет время, в чем сам сомневался.

Затем он подозвал к себе Томаса.

– Должен поблагодарить тебя, Томас из Хуктона.

– Поблагодарить меня, милорд?

Граф улыбнулся:

– Это ты нашел способ проникнуть в город, когда все прочие наши попытки кончились неудачей.

Томас покраснел:

– Рад стараться, милорд.

– Можешь просить награду. Таков обычай.

Томас пожал плечами:

– Я и так счастлив, милорд.

– Значит, ты счастливчик, Томас. Но я запомню, что в долгу перед тобой. И тебе спасибо, Уилл.

Уилл Скит ухмыльнулся:

– Если этот рехнувшийся осел не хочет награды, то я ее возьму.

Графу пришлись по душе его слова.

– В награду, Уилл, я оставляю тебя здесь. Даю тебе все вновь захваченные окрестности на опустошение. Клянусь, скоро ты станешь богаче меня. – Он встал. – Сэр Саймон проводит вас на постой.

Как ни унизителен для сэра Саймона был приказ исполнить роль проводника, рыцарь не проявил никакой досады и подчинился – возможно, ища новой возможности встретиться с Жанеттой – и в полдень повел Уилла Скита и его стрелков по улицам к большому дому у реки. Он облачился в новые доспехи и не надел плаща, так что полированные пластины и золотая чеканка ярко сияли на скупом зимнем солнце. Въезжая в ворота, сэр Саймон склонил голову в шлеме, и тут же из двери кухни, что слева примыкала к воротам, выскочила Жанетта.

– Убирайтесь! – закричала она по-французски. – Убирайтесь!

Томас, следовавший прямо за сэром Саймоном, уставился на нее. Это и в самом деле была Черная Пташка. Вблизи столь же прекрасная, как и в те минуты, когда она стояла на городской стене.

– Убирайтесь! Все убирайтесь! – кричала она, уперев руки в бока.

Рыцарь поднял свиное рыло забрала и с довольным видом проговорил:

– Этот дом конфискован, моя госпожа. Приказ графа.

– Граф обещал, что меня оставят в покое! – горячо запротестовала Жанетта.

– А потом его светлость передумал.

Она плюнула в рыцаря.

– Вы уже украли все, что у меня было, а теперь забираете и дом?

– Да, мадам, – сказал сэр Саймон и направил коня вперед, оттесняя ее. – Да, мадам, – повторил он и натянул поводья – его конь повернулся и опрокинул Жанетту на землю. – Я возьму ваш дом и все, что захочу, мадам.

Он смотрел, как веселятся стрелки при виде ее стройных голых ног. Жанетта одернула юбки и попыталась подняться, но сэр Саймон подогнал коня вплотную и заставил ее униженно проползти по двору.

– Дайте девчонке встать! – сердито крикнул Уилл Скит.

– Мы с ней старые друзья, мастер Скит, – ответил сэр Саймон, по-прежнему угрожая Жанетте тяжелыми конскими копытами.

– Я сказал, дайте ей встать и оставьте в покое! – прорычал Скит.

Сэр Саймон, оскорбленный приказом простолюдина, к тому же на глазах у стрелков, гневно обернулся. Но что-то в Уилле Ските заставило рыцаря промолчать. Скит был вдвое старше его и все эти годы провел в боях. Сэру Саймону хватило здравого смысла не устраивать ссоры.

– Дом ваш, мастер Скит, – снисходительно проговорил он, – но приглядывайте за его хозяйкой. У меня на нее есть планы.

Отогнав коня от Жанетты, которая была вся в слезах от унижения, рыцарь направил его прочь со двора.

Жанетта не знала английского, но поняла, что Уилл Скит вступился за нее, и поэтому, встав, обратилась к нему.

– Он украл у меня все! – сказала она, указывая на удалявшегося всадника. – Все!

– Ты понимаешь, что говорит эта девчонка, Том? – спросил Скит.

– Она не любит сэра Саймона, – лаконично ответил Томас.

Он прислонился к луке седла и смотрел на Жанетту.

– Ради бога, успокой ее, – велел Скит и повернулся в седле. – Джейк! Обеспечь коней водой и сеном. Питер, зарежь двух телок, чтобы мы могли поужинать, пока не стемнело. Остальные – хватит глазеть на девчонку! Устраивайтесь!

– Вор! – крикнула Жанетта вслед сэру Саймону, а потом обратилась к Томасу: – Кто вы такие?

– Меня зовут Томас, мадам. – Он соскочил с коня и бросил поводья Сэму. – Граф велел нам встать здесь на постой. И защищать вас.

– Защищать меня! – набросилась на него Жанетта. – Все вы воры! Как вы можете меня защищать? Для воров вроде вас есть место в аду, и оно похоже на Англию. Вы воры, все вы! Убирайтесь! Пошли вон!

– И не подумаем, – сказал Томас.

– Возможно ли, чтобы вы остались здесь? Я вдова! Вам не подобает здесь быть.

– Мы здесь, мадам, и нам с вами придется притерпеться друг к другу. Мы вас не тронем. Только покажите мне, где ваши личные комнаты, и я обеспечу, чтобы никто туда не вторгся.

– Ты? Обеспечишь? Ха! – Жанетта отвернулась и тут же снова повернулась к нему. – Хочешь, чтобы я показала мои комнаты, да? Чтобы узнать, где мои богатства? Так? Хочешь, чтобы я показала, как меня обокрасть? Почему бы мне просто все вам не отдать?

Томас улыбнулся:

– Кажется, вы сказали, что сэр Саймон уже все забрал?

– Он забрал все, все! Он не благородный рыцарь. Он свинья. Свинья! – Жанетта замолкла, подыскивая оскорбление повыразительнее. – Он англичанин! – Она плюнула Томасу под ноги и открыла дверь в кухню. – Видишь эту дверь, англичанин? Всё, что за ней, – личные помещения. Все! – Жанетта зашла, захлопнув за собой дверь, но тут же снова ее открыла. – А герцог еще придет. Настоящий герцог, не ваш сопливый, и вы все умрете. Вот так вот!

И дверь снова захлопнулась.

Уилл Скит усмехнулся:

– Ты ей тоже не понравился, Том. Что она говорила?

– Что все мы умрем.

– Да, это верно. Но у себя в постели, с Божьей милостью.

– И сказала, чтобы мы не входили в эту дверь.

– Здесь и кроме этого много места, – миролюбиво проговорил Скит, глядя, как один из стрелков замахивается топором, чтобы убить телку.

По двору потекла кровь, привлекая собак, а тем временем двое стрелков начали свежевать еще дергающееся животное.

– Слушайте! – закричал Скит, забравшись на деревянный чурбан у конюшни. – Граф распорядился не трогать девчонку, которая плюнула на Тома. Поняли, вы, шлюхины дети? Держите штаны завязанными, когда она рядом, иначе я вас выхолощу! Обращайтесь с ней подобающим образом и не входите в эту дверь. Вы уже порезвились и теперь можете взяться за настоящую солдатскую службу.

Через неделю граф Нортгемптонский, взяв бо́льшую часть войска, выступил к крепости города Финистера, в самое сердце сторонников герцога Иоанна. Командиром нового гарнизона он оставил Ричарда Тотсгема, но заместителем назначил сэра Саймона Джекилла.

– Графу самому не нужен этот ублюдок, – сказал Томасу Уилл Скит, – вот он и навязал его нам.

Поскольку Скит и Тотсгем были независимыми командирами, между ними могло возникнуть соперничество, но они уважали друг друга. Когда Тотсгем со своими людьми расположился в Ла-Рош-Дерьене, обеспечивая его защиту, Скит стал рыскать по окрестностям, карая крестьян, плативших оброк и изъявлявших покорность герцогу Карлу. Эллекин вырвался на волю, чтобы стать проклятием Северной Бретани.

Разорять страну – дело нехитрое. Пусть дома и амбары были каменные, но их крыши горели еще как. Скот угоняли, а если его было слишком много, просто резали, а туши бросали в колодцы, чтобы отравить воду. Люди Скита жгли все, что могли сжечь, ломали все, что могли сломать, и отбирали все, что могли продать. Они убивали, насиловали и грабили. Страх перед ними выгонял людей из деревень, оставляя страну безлюдной. Это были всадники дьявола, и, опустошая вражеские земли, они выполняли волю короля Эдуарда.

Они уничтожали деревню за деревней: Кервек и Ланвеллек, Сен-Лоран и Ле-Сеп-Сен, Тонкедек и Бере и два десятка других селений, названия которых даже не удосужились узнать. Было время Рождества, и по скованным морозом полям медленно везли святочные поленья[3] в высокие залы, где трубадуры пели баллады про короля Артура и его рыцарей, песни о благородных воинах, сочетавших в себе силу и сострадание, но в Бретани эллекин вел настоящую войну. Солдаты пришли не из баллад, это были покрытые шрамами свирепые вояки, находившие удовольствие в разрушении. Они швыряли горящие факелы на соломенные крыши и разрушали то, что строилось поколениями. Деревни, слишком маленькие, чтобы иметь название, вымерли. Крестьянские хозяйства остались только на широком полуострове между двумя реками к северу от Ла-Рош-Дерьена, так как они были нужны, чтобы снабжать гарнизон. Некоторые крепостные, оторванные от своей земли, были брошены на работы по надстройке городских стен, расширению зоны поражения перед бастионами и возведению новых заграждений у берега реки. Для бретонцев это была зима крайней нужды. С бушующей Атлантики налетели холодные дожди, а англичане опустошили поля.

Время от времени кто-то оказывал сопротивление. Храбрец мог выстрелить из арбалета с опушки леса, но люди Скита умели ловить и убивать таких врагов. Дюжина стрелков спешивалась и шла на врага спереди, в то время как двадцать других скакали ему в тыл. Вскоре раздавались крики, и к награбленному добавлялся еще один арбалет. Пойманного раздевали, калечили и вешали на дереве в назидание другим, чтобы никто не вздумал покушаться на эллекин. И уроки усваивались – таких засад становилось все меньше. Это было время уничтожений, а люди Скита богатели. Правда, бывали дни невзгод – дни, когда стрелки тащились под холодным дождем с израненными руками, в мокрой одежде. А еще Томас терпеть не мог, когда его людям выпадала обязанность вести в поводу запасных лошадей или отгонять в город угнанную скотину. С гусями было просто – им сворачивали шею и вешали на седло, но коровы были медлительны, козы своенравны, овцы тупы, а свиньи упрямы. Впрочем, в отряде хватало выросших в деревне парней, чтобы обеспечить доставку скота в Ла-Рош-Дерьен. Там животных сгоняли на площадь, ставшую скотобойней и провонявшую кровью. Уилл Скит тоже посылал возы с награбленным в город и бо́льшую часть переправлял морем домой, в Англию. Обычно это были скромные вещи: горшки, ножи, лемеха, зубья для бороны, скамейки, ведра, веретена – все, что можно продать. Говорили, что в Южной Англии не осталось ни одного дома, где бы не имелось хотя бы одного предмета, взятого грабежом в Бретани.

В Англии пели про Артура и Ланселота, про Гавейна и Персиваля, а в Бретани свирепствовал эллекин.

И Томас был счастлив.

Жанетте очень не хотелось признавать этого, но присутствие стрелков Уилла Скита облегчало ей жизнь. Пока они были во дворе, она чувствовала себя в безопасности. Она даже начала бояться долгих отлучек лучников из города, поскольку тогда ей не давал покоя сэр Саймон Джекилл. Жанетта считала его дьяволом. Глупым дьяволом, конечно, но от этого не менее бессовестным. Он был бесчувственным хамом, вбившим себе в голову, что графиня ничего так не хочет, как стать его женой. Иногда он принуждал себя к неуклюжей учтивости, но обычно держался развязно и грубо и всегда смотрел на нее как собака на говяжью вырезку. Он ходил к мессе в церковь Святого Ренана, чтобы приставать к Жанетте, и ей казалось, что, куда бы она ни пошла в городе, обязательно наткнется на него. Однажды, встретив Жанетту в переулке у церкви Богородицы, он притиснул ее к стене и сильными пальцами провел по груди.

– Мне кажется, мадам, мы подходим друг другу, – проговорил он со всей серьезностью.

– Вам нужна жена с деньгами, – ответила графиня, поскольку слышала о состоянии финансов сэра Саймона.

– У меня ваши деньги, – напомнил он, – и это уладило вопрос с половиной моих долгов, а деньги за корабли в большой степени покроют остальное. Но мне нужны не ваши деньги, моя милая, а вы.

Жанетта попыталась вырваться, но он крепко прижимал ее к стене.

– Вам нужен покровитель, дорогая, – сказал сэр Саймон и нежно поцеловал ее в лоб.

У него был противный рот с вечно мокрыми губами, как будто язык не умещался во рту, поэтому поцелуй получился влажный и к тому же вонял винным перегаром. Сэр Саймон провел рукой по ее животу, и Жанетта снова попыталась вырваться. Но он придавил ее всем своим телом и схватил за волосы под шапочкой.

– Вам понравится Беркшир, дорогая.

– Уж лучше жить в аду.

Он нашарил шнуровку ее корсажа. Жанетта тщетно пыталась оттолкнуть его. Ее спасло лишь появление в переулке отряда солдат. Их командир выкрикнул приветствие сэру Саймону, тот обернулся, чтобы ответить, и это позволило Жанетте ускользнуть. Оставив у него в руке шапочку, графиня побежала домой, где забаррикадировала двери и опустилась на пол, вся в слезах от злобы и бессилия. Она ненавидела его.

Она ненавидела всех англичан и все же с течением недель заметила, что горожане начали одобрительно говорить о захватчиках, которые оставляли в Ла-Рош-Дерьене хорошие деньги. Английское серебро вызывало доверие, в отличие от французского, в которое добавляли свинец или олово. Присутствие англичан отрезало город от привычной торговли с Реном и Гингамом, но зато судовладельцы получили свободу торговать с Гасконью и Англией, и их доходы росли. Местные корабли нанимались для подвоза стрел английским войскам, и некоторые шкиперы доставляли кипы английской шерсти, которую перепродавали в других бретонских портах, все еще хранивших верность герцогу Карлу. Мало кому хотелось удаляться от Ла-Рош-Дерьена по суше, так как для этого требовалось разрешение от Ричарда Тотсгема, командира гарнизона. Хотя обрывок пергамента и защищал от эллекина, но от других грабителей, живших на опустошенных людьми Скита фермах, не было никакого спасения. Суда из Ла-Рош-Дерьена и Трегье по-прежнему могли плавать в Пемполь или на запад, в Ланьон, и торговать с врагами Англии. Так из Ла-Рош-Дерьена доставлялись письма, и Жанетта почти каждую неделю писала герцогу Карлу о новостях и о переменах, которые англичане внесли в городские укрепления. Она никогда не получала ответа, но убеждала себя, что ее письма приносят пользу.

Ла-Рош-Дерьен процветал, а Жанетта терпела лишения. Дело ее отца продолжало свое существование, но доходы таинственно исчезали. Корабли побольше постоянно отходили от причалов Трегье, что находились в часе плавания вверх по реке, и, хотя Жанетта посылала их в Гасконь за вином для английского рынка, они никогда не возвращались. Или их захватывали французские корабли, или, более вероятно, капитаны начинали вести торговлю в свой карман. Семейные фермы к югу от Ла-Рош-Дерьена были разорены людьми Уилла Скита, и оброк от них пропал. Плабеннек, вотчина ее мужа, находился в захваченном англичанами Финистере, и Жанетта не видела из этих земель ни гроша уже три года. К первым неделям 1346 года она была в совершенном отчаянии и вызвала к себе стряпчего Бела.

Бела испытал извращенное удовольствие, напомнив ей, как она не учла его советов. Не следовало снаряжать два военных корабля. Жанетта стерпела его напыщенность и попросила составить петицию о возмещении, чтобы послать в английский суд. Петиция касалась оброка с Плабеннека, который захватчики взяли себе. Жанетту уязвляло, что приходится просить денег у короля Англии Эдуарда III, но что еще оставалось? Сэр Саймон Джекилл довел ее до нищеты.

Бела сел за ее стол и сделал кое-какие заметки на куске пергамента.

– Сколько мельниц в Плабеннеке? – спросил он.

– Было две.

– Две, – повторил он, записав цифру, и осторожно добавил: – А вы знаете, что герцог сам заявил притязания на этот оброк?

– Герцог? – удивленно переспросила Жанетта. – На Плабеннек?

– Герцог Карл заявляет на него права как на свое ленное владение, – сказал Бела.

– Возможно, но мой сын – граф.

– Герцог считает себя опекуном мальчика, – заметил Бела.

– Откуда вам все это известно?

Стряпчий пожал плечами:

– Я получал от людей герцога письма о делах в Париже.

– Какие письма? – насторожилась Жанетта.

– О других делах, – успокаивающим тоном сказал Бела, – совсем о других. Оброк от Плабеннека, я полагаю, поступал ежеквартально?

Жанетта с подозрением посмотрела на стряпчего:

– С чего бы это управляющим герцога упоминать в письме к вам Плабеннек?

– Они спрашивали, не знаю ли я владеющее им семейство. Разумеется, я ничего не выдал.

«Лжет», – подумала Жанетта. Она занимала у него деньги. На самом деле она была в долгу перед половиной купцов Ла-Рош-Дерьена. Несомненно, Бела сомневался, что она оплатит свои векселя, и надеялся, что в конце концов с ним рассчитается герцог Карл.

– Мсье Бела, – холодно проговорила графиня, – расскажите мне, что в точности вы сообщили герцогу и зачем.

Тот пожал плечами:

– Мне нечего сказать!

– Как здоровье вашей жены? – сладким голосом спросила Жанетта.

– С окончанием зимы ее боли проходят, слава богу. Она здорова, мадам.

– Надолго ли хватит ее здоровья, – саркастически проговорила Жанетта, – когда она узнает, чем вы занимаетесь с дочкой вашего секретаря? Сколько ей лет, Бела? Двенадцать?

– Мадам!

– Не называйте меня «мадам»! – Жанетта так толкнула стол, что чуть не опрокинула склянку с чернилами. – Так о чем вы переписывались с управляющими герцога?

Бела вздохнул. Он накрыл склянку с чернилами крышкой, положил перо и потер ладонями впалые щеки.

– Я всегда заботился о законных правах вашего семейства. Это мой долг, мадам, и иногда я должен делать вещи, которых предпочел бы избежать, но они тоже входят в мои обязанности. – Он чуть заметно улыбнулся. – Вы в долгах, мадам. Вы можете довольно легко спасти свои финансы, выйдя замуж за человека с состоянием. Но вам, похоже, не хочется идти этим путем, и потому я вижу в вашем будущем только разорение. Разорение. Хотите совет? Продайте этот дом, и вам хватит денег, чтобы прожить два-три года. За это время герцог, несомненно, прогонит англичан из Бретани, и вы с вашим сыном восстановите свои права на Плабеннек.

– Вы думаете, этих дьяволов так легко победить?

Жанетта вздрогнула. Она услышала на улице топот копыт и увидела, как во двор въезжают люди Скита.

Они смеялись и совсем не походили на людей, которых скоро разобьют. Жанетта опасалась, что их просто невозможно разбить из-за этой их беспечной самоуверенности, которая так ее бесила.

– Я думаю, мадам, – сказал Бела, – что вы должны решить, кто же вы есть. Дочь Луи Алеви? Или вдова Анри Шенье? Вы торговка или аристократка? Если вы торговка, мадам, то выйдите замуж и успокойтесь. А если аристократка, то соберите все деньги, какие сможете, отправляйтесь к герцогу и найдите себе нового мужа с титулом.

Этот совет показался Жанетте дерзким, но она не возмутилась, а спросила:

– Сколько мы можем получить за этот дом?

– Я наведу справки, мадам, – ответил Бела.

Он уже знал ответ и знал, что Жанетте он не понравится. За дом в городе, занятом неприятелем, дадут лишь малую долю его истинной стоимости. Так что сейчас было не время сообщать сумму. Лучше подождать, пока она придет в полное отчаяние, и тогда стряпчий сам за гроши купит этот дом и разоренные поместья.

– В Плабеннеке есть мост через ручей? – спросил он, пододвигая к себе пергамент.

– Забудьте о петиции, – сказала Жанетта.

– Как хотите, мадам.

– Я обдумаю ваш совет, Бела.

– И не пожалеете об этом, – с готовностью ответил стряпчий.

Она запуталась, подумал он, запуталась и проиграла. Он получит ее дом и поместья, герцог присвоит Плабеннек, и она останется ни с чем. Чего и заслужила своим упрямством и заносчивостью, поднявшись слишком высоко над подобающим ей положением.

– Всегда к услугам вашей светлости, – смиренно сказал стряпчий.

Из чужого несчастья умный человек всегда сумеет извлечь выгоду, думал он. Жанетта созрела, чтобы ее ощипать. Поставь кошку пасти овец, и волки будут сыты.

Жанетта не знала, что делать. Ей не хотелось продавать дом, и она боялась, что продажа принесет мало денег. Но как их еще можно было достать? Примет ли ее герцог Карл? Он никогда не проявлял признаков дружелюбия с тех пор, как воспротивился ее браку с племянником, но, возможно, теперь смягчился? Может быть, он защитит ее? Решив помолиться, чтобы Бог подсказал ей нужное решение, она накинула на плечи шаль, прошла через двор, не обращая внимания на только что вернувшихся солдат, и направилась в церковь Святого Ренана. Там печально стояла статуя Богородицы, лишенная англичанами позолоченного нимба. Жанетта часто молилась образу матери Христа, веря, что она особенно печется о женщинах в беде.

Сначала ей показалось, что тускло освещенная церковь пуста, но потом Жанетта заметила прислоненный к колонне английский лук, а у алтаря – стрелка, преклонившего колени. Это был красивый парень – тот, что заплетал свои длинные волосы в косу и связывал ее тетивой. Жанетту это раздражало, она считала подобное признаком тщеславия. Большинство англичан стригли волосы, но те, что хотели порисоваться, отращивали их экстравагантно длинными. Она собиралась уже выйти из церкви, но ее заинтересовал оставленный лук; она взяла его и удивилась его весу. Тетива висела ненатянутая, и Жанетта задумалась, сколько нужно силы, чтобы согнуть этот лук и надеть ее на роговой конец. Она уперлась концом лука в каменный пол, пытаясь согнуть его, и тут же по каменным плитам пола к ее ногам подкатилась стрела.

– Если сможете натянуть тетиву, – проговорил Томас, по-прежнему стоя на коленях у алтаря, – получите право выстрелить.

Жанетта была слишком горда, чтобы признаться в неудаче, и слишком задета, чтобы не попробовать. Скрывая усилия, она лишь сумела чуть согнуть черное тисовое цевье и с гневом отшвырнула стрелу прочь.

– Одной из таких стрел убили моего мужа, – с горечью проговорила графиня.

– Я всегда удивлялся, почему вы, бретонцы и французы, не научитесь стрелять ими. Начните учить вашего сына лет в семь-восемь, и в десять он будет разить насмерть.

– Он будет рыцарем, как его отец.

Томас рассмеялся:

– Мы убиваем рыцарей. Их доспехи не настолько прочны, чтобы устоять против английских стрел.

Жанетта содрогнулась:

– О чем ты молишься, англичанин? О прощении?

Томас улыбнулся:

– Я возношу благодарность, мадам, за то, что мы шесть дней скакали по вражеской стране и не потеряли ни одного человека.

Он поднялся с колен и указал на красивую серебряную шкатулку на алтаре. Это была рака с маленьким хрустальным окошком, оправленным каплями цветного стекла. Томас заглянул в окошко и увидел маленький черный комочек плоти примерно с мужской большой палец.

– Что это? – спросил он.

– Язык святого Ренана, – вызывающе ответила Жанетта. – Когда вы вошли в город, его украли, но Господь проявил свою доброту, вор на следующий день умер, а реликвия вернулась на место.

– Господь действительно добр, – сухо заметил Томас. – А кто этот святой Ренан?

– Великий проповедник, изгнавший из наших поместий нэнов и гориков. Они все еще живут в диких лесах, но молитвы святого Ренана отпугивают их.

– Нэнов и гориков? – переспросил Томас.

– Это духи, – объяснила она. – Злые духи. Когда-то они заполонили все эти земли, и я каждый день молюсь святому, чтобы он изгнал эллекин, как раньше изгнал нэнов. Ты знаешь, что такое эллекин?

– Это мы, – с гордостью ответил Томас.

Жанетта поморщилась от его тона.

– Эллекин, – сказала она холодно, – это мертвецы, у которых нет души. Мертвецы, которые вели такую порочную жизнь, что дьявол возлюбил их и избавил от мук ада, он дает им своих коней и напускает на живущих. – Она подняла его черный лук и указала на серебряную пластинку. – У тебя даже на луке образ дьявола.

– Это йейл, – сказал Томас.

– Это дьявол, – возразила Жанетта и запустила в него луком.

Томас поймал его. Он был слишком молод, чтобы не порисоваться, поэтому небрежным движением, будто не прилагая никаких усилий, натянул на него тетиву.

– Вы молитесь святому Ренану, а я помолюсь святому Гинфорту, – сказал он. – Посмотрим, чей святой сильнее.

– Гинфорту? Никогда о нем не слышала.

– Он жил в Лионне.

– Ты молишься французскому святому? – удивилась Жанетта.

– Все время, – сказал Томас, потрогав засушенную собачью лапу у себя на груди.

Больше он ничего не рассказал графине об этом святом, любимце его отца, который в свои лучшие мгновения смеялся над этой историей.

Гинфорт был псом и, насколько знал отец Томаса, единственным животным, которое канонизировали. Пес спас младенца от волка, а потом был замучен хозяином, подумавшим, что это он съел ребенка, хотя на самом деле тот спрятал дитя под кроватью.

– Молитесь блаженному Гинфорту! – говорил отец Ральф в ответ на любые домашние беды, и Томас стал считать Гинфорта своим святым.

Иногда он задумывался, насколько полезен такой заступник на небесах. Впрочем, возможно, лай и поскуливание Гинфорта были столь же действенны, как мольбы любого другого святого. Но Томас был уверен, что мало кто еще использует пса в качестве заступника перед Богом и, возможно, это дает ему преимущество. Отец Хобб был шокирован, узнав о святом псе, но Томас, хотя и разделял иронию своего отца, искренне считал собаку своим покровителем.

Жанетте хотелось побольше узнать о блаженном святом Гинфорте, но она не собиралась заводить близких отношений с кем-либо из людей Скита и потому уняла свое любопытство и снова холодно сказала:

– Я хотела видеть тебя, чтобы сказать, что ваши мужчины и их женщины не должны пользоваться двором как отхожим местом. Я видела их из окна. Это отвратительно! Может быть, так полагается вести себя в Англии, но здесь Бретань. Можете пользоваться рекой.

Томас кивнул, но ничего не ответил. Он отнес свой лук в неф, одну сторону которого затеняли повешенные для починки рыбацкие сети, и отошел в западную часть церкви, разрисованную мрачными картинами Страшного суда. Праведники исчезали под стропилами, а проклятые грешники под радостные крики ангелов и святых падали в пламя ада. Томас остановился перед картиной.

– Вы когда-нибудь замечали, – сказал он, – что самые красивые женщины всегда падают вниз, а безобразные отправляются на небеса?

Жанетта было улыбнулась, поскольку сама часто задумывалась над этим, но прикусила язык и ничего не сказала. Томас снова подошел к нефу и встал у изображения Христа, идущего по морю, серому с белыми барашками, как океан у берегов Бретани. Из воды, взирая на чудо, высунула головы стайка скумбрии.

– Вы должны понять, мадам, – сказал Томас, глядя на любопытную скумбрию, – что наши люди не любят быть непрошеными гостями. Вы даже не позволяете им пользоваться кухней. Почему? Она достаточно велика, а они были бы рады найти место, где можно просушить сапоги после ночной скачки под дождем.

– Почему я должна пускать в свою кухню англичан? Чтобы вы и там устроили нужник?

Томас обернулся к ней:

– Вы не питаете к нам никакого уважения, мадам, так почему же мы должны уважать ваш дом?

– Уважать! – передразнила она. – Как я могу вас уважать? У меня украли все, что было мне дорого! Вы украли!

– Это сэр Саймон Джекилл, – сказал Томас.

– Вы или сэр Саймон – какая разница?

Томас подобрал стрелу и засунул в мешок.

– Разница в том, мадам, что я время от времени разговариваю с Богом, а сэр Саймон думает, что он сам бог. Я попрошу ребят мочиться в реку, но сомневаюсь, что они захотят доставить вам такое удовольствие.

Он улыбнулся ей и ушел.

Весна разбудила землю, зелень дымкой обволокла деревья, а извилистые тропы покрылись пестрыми цветами. На крышах вырос яркий мох, на живых изгородях появились белые кружева цветов, а у реки в листве ракит засуетились зимородки.

За новой добычей людям Скита приходилось уходить все дальше от Ла-Рош-Дерьена. Порой в своих долгих рейдах они оказывались в опасной близости от Гингама, где располагался штаб герцога Карла, хотя городской гарнизон редко выходил, чтобы бросить вызов грабителям. Гингам лежал на юге, а на западе был Ланьон, городок куда меньше, но с гораздо более воинственным гарнизоном, который воодушевлял мессир Жоффрей де Пон-Блан, рыцарь, поклявшийся привести разбойников Скита в Ланьон в кандалах. Он заявил, что англичане будут сожжены на ланьонской рыночной площади как еретики и слуги дьявола.

Уилла Скита не обеспокоила эта угроза.

– Я мог бы на мгновение утратить сон, если бы у глупого ублюдка были настоящие лучники, – сказал он Тому, – но у него их нет, поэтому он может болтать сколько угодно. Как его настоящее имя?

– Жоффрей де Пон-Блан – то есть Джеффри с Белого моста.

– Рехнувшийся болван. Он бретонец или француз?

– Мне говорили, француз.

– Придется преподать ему урок, а?

Мессир Жоффрей упорно не хотел учиться. Уилл Скит раскидывал свои крылья все ближе и ближе к Ланьону, сжигая дома в пределах видимости с городских стен, пытаясь заманить мессира Жоффрея в засаду. Но тот видел, что могут сделать английские стрелы с конными рыцарями. Он отказывался вести своих солдат в лихую атаку, которая неминуемо закончилась бы свалкой ржущих коней и истекающих кровью людей. Вместо этого он с осторожностью преследовал Скита, выискивая место, где бы мог подстеречь англичан. Но Скит тоже не был дураком, и три недели два боевых отряда кружили и ускользали друг от друга. Присутствие мессира Жоффрея затруднило передвижения Скита, но не остановило разрушений. Два отряда дважды сталкивались, и оба раза мессир Жоффрей бросал вперед своих пеших арбалетчиков в надежде, что они перестреляют лучников Скита. И оба раза более длинные стрелы из луков брали верх и мессир Жоффрей отходил, не вступая в бой, который он, скорее всего, проиграл бы. После второй нерешительной стычки он даже попытался воззвать к чести Скита. Французский рыцарь выехал один в таких же прекрасных доспехах, как у сэра Саймона Джекилла, хотя шлем у него был старомодным горшком с пробитыми дырами для глаз. Его плащ и попона на коне были темно-синего цвета, с вышитыми на них белыми мостами. Тот же герб красовался на щите. В руке рыцарь держал синее копье, на котором развевался белый шарф в знак того, что он идет с миром. Скит выехал ему навстречу, взяв с собой Томаса в качестве толмача. Мессир Жоффрей снял шлем и провел рукой по слипшимся от пота волосам. Это был молодой парень с золотистыми кудрями, голубыми глазами и широким добродушным лицом. Томас решил, что этот человек, вероятно, понравился бы ему, не будь он врагом. Два англичанина натянули поводья, и рыцарь улыбнулся им.

– Что за глупое занятие, – сказал он, – пускать стрелы по теням друг друга. Я предлагаю вывести ваших латников на середину поля и встретиться с нами на равных.

Томас даже не дал себе труда перевести, зная, каков будет ответ Скита.

– У меня есть идея лучше: вы выведете своих латников, а мы – наших лучников.

Мессир Жоффрей как будто смешался.

– Ты здесь главный? – спросил он Томаса.

Раньше он принял за начальника старшего по возрасту, поседевшего Скита, но тот хранил молчание.

– Он потерял язык в боях с шотландцами, так что я говорю за него.

– Тогда скажи ему, что я хочу благородного боя, – с пылом проговорил мессир Жоффрей. – Дайте мне выпустить на вас моих всадников.

Он улыбнулся, словно признавая, что его предложение столь же разумно, сколь благородно и нелепо.

Томас перевел слова рыцаря Скиту. Уилл повернул коня и плюнул в клевер.

– Он говорит, – перевел Томас, – что наши лучники встретятся с вашими людьми. Дюжина стрелков против двух десятков латников.

Мессир Жоффрей печально покачал головой.

– Нет в вас духа состязания, англичане, – укоризненно сказал он, надел на голову свой шлем с кожаными завязками и ускакал прочь.

Томас пересказал Скиту, о чем они говорили.

– Чертов болван, – сказал тот. – Чего он хочет? Турнира? За кого он нас принимает? За рыцарей долбаного Круглого стола? Не знаю, что произошло с некоторыми людьми. Они перед своим именем приставили «сэр», и их мозги протухли. Сражаться честно! Кто-нибудь слышал о подобной глупости? Сражайся честно – и проиграешь. Чертов болван!

Мессир Жоффрей с Белого моста продолжал преследовать эллекин, но Скит не давал ему возможности сойтись в бою. За французскими силами всегда следил большой отряд стрелков, и когда солдаты из Ланьона вели себя слишком нагло, их кони могли получить стрелу с белым оперением. И мессир Жоффрей превратился в тень, но тень надоедливую и неотвязную, следовавшую за людьми Скита чуть ли не до ворот Ла-Рош-Дерьена.

Беда случилась на третий раз, когда он, хвостом следуя за Скитом, подошел к самому городу. Сэр Саймон Джекилл слышал о мессире Жоффрее и, предупрежденный дозорным на самой высокой колокольне, велел двум десяткам гарнизонных латников встретить эллекин. Скит был уже почти в миле от города, а мессир Жоффрей с пятьюдесятью латниками и таким же количеством конных арбалетчиков следовал позади Скита на расстоянии в полмили. Француз не доставлял Скиту больших бед. Если мессир Жоффрей хотел отправиться домой, в Ланьон, и заявить, что преследовал эллекин до самого их логова, Скит с радостью был готов предоставить ему такое удовольствие.

Однако появился сэр Саймон, и воздух вдруг напитался хвастовством и высокомерием. Английские копья взметнулись вверх, забрала поднялись, кони гарцевали. Сэр Саймон, громко вызывая на бой, поехал навстречу французским и бретонским всадникам. Уилл Скит устремился за рыцарем, советуя ему оставить ублюдка в покое, но йоркширец только зря надрывал голос.

Латники Скита шли в голове колонны, сопровождая захваченный скот и три повозки с награбленным, а арьергард составляли шестьдесят конных стрелков. Едва эти шестьдесят человек поравнялись с лесом, где во время осады Ла-Рош-Дерьена войско англичан стояло лагерем, как по сигналу Скита они разбились на две группы и скрылись в лесу по обе стороны от дороги. Там они спешились, привязали коней к ветвям и, взяв луки, пробрались на опушку. Дорога, окаймленная широкими зарослями травы, находилась между двумя группами стрелков.

Сэр Саймон повернул коня навстречу мессиру Жоффрею.

– Скит, я хочу взять тридцать твоих латников, – безапелляционно заявил он.

– Хотеть – хотите, – ответил Уилл Скит, – но взять – не возьмете.

– Черт возьми, стрелок, я твой начальник! – Сэр Саймон не мог поверить отказу. – Я твой начальник, Скит! Я не прошу, дурак, а приказываю.

Скит уставился в небо:

– Похоже, дождь начинается, вам не кажется? Нам не помешает дождичек. Поля пересохли, ручьи обмелели.

Сэр Саймон протянул руку и схватил его за локоть, разворачивая старого стрелка к себе:

– У него пятьдесят рыцарей, а у меня двадцать. Дай мне тридцать человек, и я возьму его в плен. Дай хотя бы двадцать!

Он почти умолял, все его высокомерие исчезло. Появилась возможность принять участие в настоящей стычке, всадник против всадника. Победитель получит славу и награду – пленников и коней.

Но Уилл Скит знал все про людей, коней и славу.

– Я здесь не для того, чтобы устраивать игры, – сказал он, освобождая руку, – и вы можете мне приказывать, пока у коров не вырастут крылья, но людей от меня не получите.

На лице сэра Саймона отразилось страдание, но тут дело решил мессир Жоффрей де Пон-Блан. Увидев, что его латники превосходят числом английских всадников, он приказал тридцати своим отъехать назад и присоединиться к арбалетчикам. Теперь два отряда всадников были равны, и мессир Жоффрей выехал вперед на своем вороном жеребце, покрытом сине-белой попоной с маской из вареной кожи, защищавшей морду, – шанфроном. Сэр Саймон двинулся ему навстречу в новых доспехах, но на его коне не было подбитой войлоком попоны и шанфрона, а ему хотелось иметь и то и другое, как хотелось и этого боя. Всю зиму он терпел невзгоды крестьянской войны, навоз и бойню, а теперь противник предлагал ему честь, славу и возможность захватить прекрасных коней, доспехи и хорошее оружие. Двое рыцарей отсалютовали друг другу, чуть опустив копья, представились и обменялись приветствиями.

Уилл Скит присоединился к Томасу в лесу.

– Ты, может быть, болван с шерстью вместо мозгов, Том, – сказал он, – но многие гораздо тупее тебя. Посмотри на этих ублюдков! У обоих в голове совсем пусто. Если потрясти их за пятки, из ушей у них не вывалится ничего, кроме засохшего навоза.

Он сплюнул.

Мессир Жоффрей и сэр Саймон договорились о правилах боя – по сути, правилах турнира, только с возможным смертельным исходом, придающим состязанию дополнительную остроту. По соглашению выбитый из седла рыцарь оказывался вне боя, и его не полагалось добивать, хотя можно было взять в плен. Пожелав друг другу удачи, противники развернулись и поскакали к своим.

Скит привязал коня к дереву и согнул свой лук.

– В Йорке есть место, где можно смотреть на сумасшедших, – сказал он. – Их держат в клетках, и ты платишь фартинг, чтобы войти и посмеяться над ними. Этих двух тупых ублюдков можно посадить туда же.

– Мой отец одно время тоже был сумасшедшим, – поведал Томас.

– Меня это не удивляет, парень, совсем не удивляет, – откликнулся Скит.

Он натянул тетиву на лук с вырезанными крестами.

Его стрелки наблюдали с опушки за латниками. Зрелище было впечатляющим, как турнир, только на этом весеннем лугу не было церемониймейстеров, чтобы спасти жизнь проигравшим.

Две группы всадников приготовились. Оруженосцы затянули подпруги, воины подняли копья и проверили, что ремни на щитах должным образом подтянуты. Забрала с лязгом опустились, превратив мир всадников в темноту, прорезанную лучами дневного света. Рыцари отпустили поводья, чтобы тренированные кони скакали, повинуясь прикосновению шпоры и сжатию коленей: руки всадника заняты щитом и оружием. У некоторых было два меча – тяжелый, чтобы рубить, и полегче, чтобы колоть, и они убедились, что клинки легко выходят из ножен. Некоторые, чтобы перекреститься, передали копья оруженосцам, а потом взяли обратно. Кони топтались на лугу. Потом мессир Жоффрей опустил свое копье в знак того, что все готово, сэр Саймон сделал то же, и сорок всадников пришпорили коней, устремляясь навстречу друг другу. Это были не легкокостные кобылы или мерины, на которых ездили стрелки, а тяжелые скакуны, только жеребцы, достаточно большие и сильные, чтобы нести латника и его доспехи. Кони фыркали, вздергивали голову и тяжело бежали рысью. Всадники взяли наперевес свои длинные копья. Один из людей мессира Жоффрея совершил ошибку новичка, слишком опустив копье, так что конец воткнулся в сухой дерн, и всаднику еще повезло, что он не вылетел из седла. Копье пришлось бросить и вынуть меч. Всадники пустили коней в легкий галоп, и один из воинов сэра Саймона отклонился влево – возможно, оттого, что его лошадь была плохо выезжена, – и столкнулся с соседним всадником; в результате по всему ряду прошла волна столкновений, в то время как шпоры принуждали лошадей продолжать галоп.

И противники сошлись.

Звук деревянных копий, ударивших в щиты и кольчуги, напоминал хруст ломающихся костей. Два всадника были выбиты из седла, но большинству удалось отбить копье щитом, и, проносясь мимо противника, всадники бросили сломанные древки. Они укоротили поводья и обнажили мечи. Но наблюдающим стрелкам стало ясно, что враг получил преимущество. Оба выбитых из седла были англичане, и люди мессира Жоффрея оказались в более плотном строю. Когда они развернулись, приготовив оружие к сече, то действовали как дисциплинированное войско, сойдясь с людьми сэра Саймона меч к мечу. Один англичанин вылетел из сечи с отрубленной рукой. Из-под копыт жеребцов поднималась пыль и летел дерн. Чей-то конь без всадника бросился прочь. Мечи звенели, как молоты по наковальне. Огромный бретонец без герба на щите размахивал фальшионом – полумечом-полутопором – и орудовал его широким клинком с ужасающей ловкостью. Одному из англичан он расколол шлем вместе с черепом, и тот, шатаясь, покинул бой; кровь залила его кольчугу. Его конь остановился в нескольких шагах от гущи битвы, и латник медленно, очень медленно склонился вперед и соскользнул с седла. Одна нога зацепилась за стремя, а конь, будто не заметив его смерти, стал щипать траву.

Два воина сэра Саймона упали, и их отослали назад, где их взяли в плен французские и бретонские оруженосцы. Сам сэр Саймон свирепо сражался с двумя противниками, поворачивая коня то туда, то сюда. Одного он заставил покинуть бой с отрубленной рукой и обрушил удары своего краденого меча на другого. У французов еще сражалось пятнадцать человек, а у англичан всего десять, когда чудовище с фальшионом решило разделаться с сэром Саймоном. Бретонец с ревом бросился вперед, но сэр Саймон принял щитом его удар и воткнул меч в кольчугу врага под мышкой. Когда он выдернул клинок, из прорехи в кольчуге и кожаном панцире гиганта хлынула кровь. Бретонец покачнулся в седле, и сэр Саймон обрушил меч ему на затылок. Потом он развернул коня, чтобы отбить удар другого нападающего, снова повернулся и обрушил сокрушительный удар тяжелого меча на адамово яблоко гиганта. Тот выронил оружие и, схватившись за горло, поскакал прочь.

– Хорош, правда? – безразлично проговорил Скит. – С салом вместо мозгов, но сражаться умеет.

Но несмотря на удаль сэра Саймона, враг брал верх, и Томас собрался уже выдвинуть вперед своих стрелков. Им требовалось пробежать всего тридцать шагов к месту, откуда было бы легко перестрелять берущих верх вражеских всадников, но Уилл Скит покачал головой.

– Никогда не убивай двух французов, если можешь убить дюжину, Том, – укоризненно проговорил он.

– Но наших бьют! – запротестовал Томас.

– Зато это отучит их быть такими болванами, – с ухмылкой сказал Скит. – Подожди, парень, только подожди, и мы разделаемся с ними как следует.

Английских латников теснили, один лишь сэр Саймон мужественно сражался. Он был действительно хорош. Английский рыцарь вывел из строя огромного бретонца, а теперь схватился с четырьмя врагами и дрался с необыкновенной ловкостью. Остальные его воины, видя, что сражение проиграно и им не помочь сэру Саймону, окруженному вражескими всадниками, развернулись и дали деру.

– Сэм! – крикнул Уилл через дорогу. – Как только я дам сигнал, возьми дюжину людей и скачи прочь! Слышишь, Сэм?

– Ладно! – ответил тот.

Английские латники, некоторые истекая кровью, а один еле держась в седле, прогрохотали по дороге к Ла-Рош-Дерьену. Французы и бретонцы окружили сэра Саймона, но мессир Жоффрей с Белого моста был романтиком и не стал убивать отважного противника; он приказал сохранить английскому рыцарю жизнь.

Сэр Саймон, вспотев, как боров, под кожаной и железной броней, поднял свиное рыло забрала.

– Я не сдаюсь, – сказал он мессиру Жоффрею. Новые доспехи английского рыцаря были помяты, лезвие меча зазубрилось, но качество обоих помогло ему в бою. – Я не сдаюсь, – повторил он, – так что продолжим!

Мессир Жоффрей поклонился в седле.

– Приветствую вашу отвагу, сэр Саймон, – великодушно проговорил он. – Вы свободны и можете уйти с честью.

Француз махнул рукой своим латникам, и сэр Саймон, чудом сохранивший жизнь и свободу, с высоко поднятой головой поехал восвояси. Он обрек своих людей на беды и смерть, но сам вышел из положения с честью.

Мессир Жоффрей смотрел, как сэр Саймон едет по длинной дороге, запруженной латниками, за которыми виднелся скот и повозки с награбленным добром под эскортом стрелков Скита. Потом Уилл Скит что-то крикнул Сэму, и мессир Жоффрей вдруг увидел горстку стрелков, в панике скачущих во весь опор на север.

– Он попадется на это, – уверенно проговорил Скит, – спорим?

За последние несколько недель мессир Жоффрей доказал, что он не дурак, но в этот день он потерял голову. Увидев шанс захватить ненавистных стрелков эллекина, он подозвал оставшихся тридцать латников, бросил четверых пленных и девять захваченных коней на попечение арбалетчиков и движением руки послал своих рыцарей в атаку. Несколько недель Уилл Скит ждал этого.

Услышав топот копыт, сэр Саймон в тревоге обернулся. Около пятидесяти закованных в латы всадников на больших конях мчались на него, и на мгновение он подумал, что они хотят схватить его, а потому пришпорил коня и погнал его к лесу. Но французские и бретонские всадники галопом промчались мимо. Сэр Саймон нырнул в густые ветви и обругал Уилла Скита, который не обратил на это внимания. Он следил за противником.

Мессир Жоффрей де Пон-Блан, возглавивший атаку, видел впереди только славу. Он забыл о стрелках в лесу или же уверовал, что все они сбежали после поражения рыцарей сэра Саймона. Мессир Жоффрей был на грани великой победы. Он отобьет награбленное и, что еще лучше, приведет ужасный эллекин на страшную смерть на ланьонской рыночной площади.

– Пора! – крикнул Скит, сложив ладони у рта. – Пора!

По обеим сторонам от дороги были стрелки, они выскочили из молодой весенней листвы и отпустили тетивы. Первая стрела Томаса еще не достигла цели, а вслед ей уже свистела вторая. «Смотри и стреляй, – вспомнил он, – не думай, не надо целиться!» Враги скакали плотной группой, и лучникам оставалось просто посылать длинные стрелы во всадников. Через мгновение атака превратилась в мешанину вставших на дыбы жеребцов, упавших людей, конского ржания и хлещущей крови. У врага не осталось шансов. Нескольким рыцарям, скакавшим в конце, удалось развернуться и умчаться прочь, но большинство попало в плотное кольцо стрелков, которые безжалостно посылали стрелы, пробивая кольчуги. Каждый, кто двигался, тут же получал три или четыре стрелы. Груда железа и плоти была утыкана перьями, но летели все новые стрелы, пробивая кольчуги и глубоко проникая в конские тела. Выжили лишь горстка людей в арьергарде и один всадник на самом острие атаки.

Это был мессир Жоффрей. Он на десять шагов опередил своих рыцарей и, может быть, потому и спасся, а возможно, на стрелков произвело впечатление, как он обошелся с сэром Саймоном. Но как бы то ни было, он скакал впереди бойни как заколдованный. Ни одна стрела не пролетела поблизости. Услышав позади крики и лязг, он придержал коня и оглянулся. Одно мгновение мессир Жоффрей в ужасе, не веря себе, взирал на побоище, а потом повернул коня к утыканной стрелами груде тел, только что бывшей его войском. Скит крикнул нескольким лучникам, чтобы те развернулись и встретили вражеских арбалетчиков. Но последние, увидев судьбу своих латников, не горели рвением встречать английские стрелы. Они отступили на юг.

Воцарилась необычайная тишина. Упавшие кони дергались, некоторые били по дороге копытами. Кто-то стонал, кто-то призывал Господа, а некоторые просто плакали. Томас, все еще держа на тетиве стрелу, слышал пение жаворонков, крики ржанок и шепот ветра в листве. Упала капля, всплеснув дорожную пыль, но она оказалась единственным вестником дождя, ушедшего на запад. Мессир Жоффрей остановил коня рядом со своими мертвыми и умирающими воинами, словно предлагая стрелкам добавить и его труп к окрашенной кровью и утыканной стрелами груде.

– Видишь, что я имел в виду, Том? – сказал Скит. – Подожди подольше, и чертовы болваны всегда сами тебе помогут. Верно, ребята? Прикончим ублюдков!

Стрелки побросали луки, вытащили ножи и бросились к агонизирующим телам, но Томаса Скит удержал.

– Иди и скажи этому тупому болвану с белыми мостами, чтобы улепетывал.

Томас подошел к французу. Тот, видимо, решил, что от него ждут сдачи. Он снял шлем и протянул Томасу меч рукоятью вперед.

– Моя семья не может выплатить большой выкуп, – проговорил он извиняющимся тоном.

– Вы не пленник, – сказал Томас.

Мессира Жоффрея эти слова привели в замешательство.

– Вы отпускаете меня?

– Вы нам не нужны, – сказал Томас. – Вы бы лучше подумали об отъезде в Испанию или в Святую землю. В тех местах найдется не много эллекинов.

Мессир Жоффрей вложил меч в ножны.

– Я должен сражаться против врагов моего короля и потому буду сражаться здесь. Но благодарю вас.

Он взял поводья, и в этот момент из лесу выехал сэр Саймон Джекилл, указывая обнаженным мечом на мессира Жоффрея.

– Это мой пленник! – крикнул он Томасу. – Мой пленник!

– Он ничей не пленник, – ответил Томас. – Мы его отпускаем.

– Вы его отпускаете? – насмешливо улыбнулся сэр Саймон. – А ты знаешь, кто здесь командует?

– Я знаю одно: этот человек – не пленник, – ответил Томас.

Он толкнул коня мессира Жоффрея в покрытый попоной кострец, отправляя скакуна по дороге, и крикнул вслед:

– В Испанию или в Святую землю!

Сэр Саймон повернул было коня вдогонку, но, увидев, что Уилл Скит готов вмешаться и прекратить преследование, снова повернулся к Томасу:

– Ты не имел права отпускать его! Не имел права!

– Он же вас отпустил, – сказал тот.

– Он сделал глупость. И теперь что, я тоже должен быть дураком?

Сэра Саймона трясло от ярости. Пусть мессир Жоффрей заявил о своей бедности и его семья вряд ли могла собрать выкуп, но один его конь стоил по меньшей мере пятьдесят фунтов! Из-за Скита и Томаса эти деньги только что ускакали на юг. Сэр Саймон смотрел, как удаляется француз, а потом опустил меч и приставил клинок к горлу Томаса.

– С первого же момента, как я тебя увидел, ты держишься нагло. Я по рождению выше всех на этом поле, и мне решать судьбу пленников. Ты понял?

– Он сдался мне, – сказал Томас, – а не вам. Так что не важно, в какой постели вы родились.

– Ты, щенок! – процедил сэр Саймон. – Скит! Я хочу получить компенсацию за этого пленника. Ты слышишь?

Скит пропустил его слова мимо ушей, но у Томаса не хватило благоразумия поступить так же.

– Боже, – с отвращением проговорил он, – этот человек отпустил вас, а вы не можете отплатить ему тем же? Какой же вы рыцарь? Вы просто негодяй. Идите и ошпарьте себе задницу.

Меч поднялся вверх, и одновременно взметнулся лук Томаса. Сэр Саймон посмотрел на сверкающий наконечник стрелы с побелевшими от заточки краями, и ему хватило ума не наносить удара. Он со щелчком вдвинул клинок в ножны, развернул коня и поскакал прочь.

Люди Скита остались разбирать вражеские трупы. Их было восемнадцать, и еще двадцать три тяжелораненых. Также было шестнадцать истекающих кровью коней и двадцать четыре убитых – такое количество конины, заметил Уилл Скит, непростительно угробить впустую.

Так мессир Жоффрей получил урок.

В Ла-Рош-Дерьене стояла суматоха. Сэр Саймон Джекилл пожаловался Ричарду Тотсгему, что Уилл Скит не пришел ему на помощь в бою. Рыцарь также присвоил себе заслугу в убийстве и ранении сорока одного вражеского латника. Он похвастался победой в стычке, а потом вернулся к теме предательства Скита. Но Ричард Тотсгем был не в настроении слушать жалобы сэра Саймона.

– Вы выиграли битву или нет? – спросил он.

– Конечно, мы победили! – в негодовании вскричал сэр Саймон. – Столько убитых!

– Тогда зачем вам понадобились латники Уилла? – поинтересовался Тотсгем.

Сэр Саймон попытался найти ответ, но не преуспел в этом.

– Он дерзил, – пожаловался он.

– С этим вы разберитесь сами, без меня, – отрезал Тотсгем.

Но, обдумав этот разговор, он решил вечером встретиться со Скитом.

– Сорок один человек убитых и раненых? – задумчиво проговорил Тотсгем. – Это, пожалуй, треть ланьонских латников.

– Да, пожалуй.

Тотсгем встал на постой в доме у реки. Из его окна было видно, как под сводами моста течет вода. Вокруг сторожевой башни, охранявшей мост с дальнего края, кружили летучие мыши, а домики за рекой освещала щербатая луна.

– Теперь у них не хватает людей, Уилл, – сказал он.

– Да уж, им не повезло.

– А городишко набит добром.

– Похоже на то, – согласился Скит.

Многие в страхе перед эллекином отправили свое имущество в близлежащие крепости, и Ланьон, скорее всего, был полон всякого добра. А главное, Тотсгем нашел бы там провиант. Его гарнизон получал кое-какую провизию из крестьянских хозяйств к северу от Ла-Рош-Дерьена, и еще больше доставляли через Ла-Манш из Англии. Но разорение эллекином окрестностей грозило голодом.

– Оставить пятьдесят человек здесь? – продолжал размышлять вслух Тотсгем, но такому старому солдату, как Скит, не нужно было объяснений.

– Нам понадобятся лестницы, – сказал он.

– А что случилось со старыми?

– Пошли на дрова. Зима была холодной.

– Может, ночной штурм? – предположил Тотсгем.

– Через пять-шесть дней полнолуние.

– Значит, через пять дней, – решил Тотсгем. – И мне потребуются твои люди, Уилл.

– Если протрезвеют к тому времени.

– После сегодняшнего они заслужили выпивку, – тепло проговорил начальник гарнизона и улыбнулся Скиту. – Сэр Саймон жалуется на тебя. Говорит, что ты дерзишь.

– Это не я, Дик, это мой приятель Том. Сказал ублюдку, чтобы тот пошел и ошпарил себе задницу.

– Боюсь, сэр Саймон не из тех, кто следует добрым советам, – мрачно проговорил Тотсгем.

Советам не следовали и люди Скита. Он дал им волю в городе, но предупредил, что если перепьют, то утром им не поздоровится. Они не послушали совета и устроили пирушки в тавернах. Томас с парой десятков своих друзей и их подружек отправился на постоялый двор, где они пустились плясать, петь и попытались завязать драку с компанией «белых крыс» герцога Иоанна, у которых хватило благоразумия не поддаться на провокацию и тихо исчезнуть в ночи. Чуть погодя на постоялый двор вошли два латника в камзолах с эмблемой графа Нортгемптонского – со львами и звездами. Их встретили насмешками, но они все вытерпели и спросили, нет ли среди присутствующих Томаса.

– Это вон тот урод, – сказал Джейк, указывая на Томаса, отплясывавшего под звуки флейты и барабана.

Латники подождали, пока он закончит, а потом объяснили, что Уилл Скит сейчас у командира гарнизона и хочет поговорить с ним.

Томас допил свой эль.

– Дело в том, – объяснил он стрелкам, – что без меня они ничего не могут решить. Без меня как без рук.

Раздался смех. Томас удалился в сопровождении двух латников под добродушные крики стрелков.

Один из латников был из Дорсета и слышал о Хуктоне.

– Там высадились французы? – спросил он.

– Ублюдки разорили его. Сомневаюсь, что от него что-либо осталось, – ответил Томас. – Так зачем я понадобился Уиллу?

– Бог знает, да не скажет, – ответил графский латник.

Сначала он вел Томаса к жилищу Ричарда Тотсгема, но потом свернул в темный переулок.

– Там в конце есть таверна, с якорем на двери, – объяснил он.

– Хорошо, – кивнул Томас.

Будь он не так пьян, то понял бы, что Тотсгем и Скит вряд ли могли вызвать его в таверну, тем более в самую маленькую в городе, расположенную у реки, в глухом темном переулке. Но он ничего не заподозрил, пока не достиг середины узкого прохода. Из ворот ему навстречу вышли двое. Только получив от одного из них кулаком по затылку, Томас начал что-то понимать. Он упал на колени, и второй человек ударил его ногой по лицу. Потом оба обрушили на него удары и пинки и продолжали бить, пока он не перестал сопротивляться. Тогда они схватили его за руки и поволокли через ворота в маленькую кузницу. Его губы были разбиты в кровь, нос снова сломан, ребро треснуло, и его тошнило от выпитого эля.

В кузнице горел огонь. Заплывшими глазами Томас различил наковальню. Потом его окружили какие-то люди. От полученного пинка Томас покатился по полу, тщетно пытаясь защититься от новых ударов.

– Хватит, – раздался чей-то голос.

Открыв глаза, Томас увидел сэра Саймона Джекилла.

Те двое, что привели Томаса из таверны и казались столь дружелюбными, вошли в кузницу и сняли чужие камзолы с эмблемой графа Нортгемптонского.

– Хорошо сработано, – похвалил их сэр Саймон и посмотрел на Томаса. – Простые стрелки не советуют рыцарям шпарить задницу.

Высокий здоровенный парень с жидкими желтыми волосами и почерневшими зубами подошел к Томасу, собираясь дать ему пинка, если тот вздумает ответить какой-нибудь дерзостью. И стрелок прикусил язык, вознеся молчаливую мольбу святому Себастьяну, покровителю лучников. Положение было слишком серьезным, счел он, чтобы полагаться на собаку.

– Сними с него штаны, Колли, – велел сэр Саймон и повернулся к огню.

Томас увидел на раскаленных докрасна углях огромный котел на трех ногах и про себя выругался, поняв, кому сейчас ошпарят задницу. Сэр Саймон заглянул в котел.

– Ты получишь урок учтивости, – сказал он.

Томас застонал. Желтоволосый громила перерезал ремень и стащил с него штаны. Другие обыскали Томаса, взяли найденные монеты и хороший нож, а потом перевернули на живот, так что его голая задница оказалась готова к ошпариванию.

Сэр Саймон с удовлетворением посмотрел на первые струйки пара, поднявшиеся из котла.

– Давайте, – велел он.

Трое солдат сэра Саймона прижали Томаса к полу. Он был слишком избит и слаб, чтобы бороться. И потому сделал единственное, что оставалось: набрав полные легкие воздуха, закричал: «Убивают!» Он орал во всю мочь, надеясь, что в маленьком городке кто-нибудь да услышит его отчаянный призыв о помощи и поднимет тревогу.

– Убивают! Убивают!

Кто-то пнул его в живот, но Томас продолжал кричать.

– Заткните его! – прорычал сэр Саймон.

Колли, желтоволосый громила, опустился на колени и попытался заткнуть Томасу рот соломой, но тому удалось ее выплюнуть.

– Убивают! – вопил он. – Убивают!

Колли, выругавшись, взял пригоршню вонючей грязи и запихал ему в рот. Крики стихли.

– Ублюдок! – сказал он и ударил Томаса ногой по голове. – Ублюдок!

Томас давился грязью, но не мог ее выплюнуть.

Сэр Саймон встал над ним.

– Сейчас тебя научат хорошим манерам, – сказал он, глядя на дымящийся котел.

Но тут ворота отворились и во двор вошел человек.

– Ради бога, что здесь происходит? – спросил он.

Если бы не забитый грязью рот, Томас запел бы гимн во славу святого Себастьяна, поскольку его спасителем оказался отец Хобб, видимо услышавший неистовые крики и прибежавший в переулок узнать, в чем дело.

– Что вы делаете? – спросил священник сэра Саймона.

– Это не ваше дело, святой отец, – сухо ответил сэр Саймон.

– Томас, это ты? – Священник снова перевел взгляд на рыцаря. – Именем Бога, это мое дело! – Отец Хобб был вспыльчив и теперь вышел из себя. – Кем, черт возьми, вы себя возомнили?

– Поосторожнее, священник, – прорычал сэр Саймон.

– Поосторожнее? Мне? Ваша душа будет пылать в аду, если вы сейчас же не уберетесь! – Маленький священник схватил огромную кузнечную кочергу и стал размахивать ею, как мечом. – Все ваши души будут в аду! Убирайтесь! Все вон! Именем Господа, убирайтесь! Прочь отсюда!

Сэр Саймон попятился. Одно дело – пытать стрелка, но совсем другое – драться со священником, чей голос звучал достаточно громко, чтобы привлечь в кузницу нежелательных свидетелей. Рыцарь прорычал отцу Хоббу, что он ублюдок, сующий свой нос куда не следует, но все же отступил.

Отец Хобб опустился на колени рядом с Томасом и выковырял у него изо рта липкую грязь вместе со сгустками крови и осколками зубов.

– Бедняга! – сказал он и помог Томасу подняться. – Я отведу тебя домой, Том, отведу домой и умою.

Томаса стошнило. Натянув штаны, он с помощью священника поковылял к дому Жанетты. Дюжина стрелков встретила его возгласами; всем хотелось узнать, что случилось, но отец Хобб оттеснил их прочь.

– Где кухня? – спросил он.

– Она нас туда не пускает, – неразборчиво прошамкал Томас распухшими губами.

– Где? – настаивал отец Хобб.

Один из стрелков кивнул на дверь. Священник толкнул ее и чуть ли не силой втащил Томаса внутрь. Он усадил его на стул и пододвинул тусклые светильники, чтобы рассмотреть избитое лицо.

– Боже милостивый! Что они с тобой сделали?

Священник ободряюще похлопал стрелка по руке и отправился на поиски воды.

На кухню ворвалась Жанетта. Она тряслась от ярости.

– Что ты делаешь в моей кухне? Убирайся!

Тут она увидела лицо Томаса и осеклась. Если бы раньше кто-то сказал ей, что она пожалеет страшно избитого английского лучника, она бы плюнула этому человеку в глаза. Но теперь…

– Что случилось? – спросила Жанетта дрогнувшим голосом.

– Это сэр Саймон Джекилл, – попытался объяснить Томас.

– Сэр Саймон?

Услышав это имя, из помещения для мытья посуды вышел отец Хобб с большой чашей воды.

– Порочная тварь, полная зла и греха, – проговорил он по-английски и обратился к Жанетте: – У вас есть какая-нибудь тряпка?

– Она не говорит по-английски, – сказал Томас.

Его лицо заливала кровь.

– На тебя напал сэр Саймон? – спросила Жанетта. – Почему?

– Потому что я посоветовал рыцарю ошпарить задницу, – ответил Томас и был награжден улыбкой.

– Неплохо, – сказала графиня.

Она не пригласила Томаса остаться на кухне, но и не прогнала его. Жанетта стояла и смотрела, как священник обмывал ему лицо. Потом отец Хобб снял с Томаса рубашку и перевязал грудную клетку.

– Скажи ей, чтоб помогла мне, – сказал отец Хобб.

– Она не опустится до этого, – ответил Томас.

– Печальный и грешный мир, – заключил отец Хобб и добавил: – Теперь не шевелись, Том. Сейчас будет больно, дьявольски больно.

Он ухватился за перебитый нос, послышался хруст хрящей, и Томас взвыл. Отец Хобб приложил к носу намоченную холодной водой тряпку.

– Держи ее здесь, Том, и все пройдет. Ну, не совсем, но ты привыкнешь. – Качая головой, он сел на пустую бочку из-под соли. – Господи Исусе, Том, что же с тобой делать?

– Вы уже все сделали, – сказал Томас, – и я вам благодарен. Денек-два, и я буду прыгать, как весенний ягненок.

– Ты и так слишком долго прыгал, Том, – серьезно проговорил отец Хобб.

Жанетта, ни слова не понимая, смотрела на мужчин.

– Бог дал тебе хорошую голову, – продолжал священник, – но ты впустую тратишь свои мозги, Том, впустую.

– Вы хотите, чтобы я стал священником?

Отец Хобб улыбнулся:

– Сомневаюсь, что ты сильно доверяешь Церкви, Том. Ты бы мог стать архиепископом, у тебя хватило бы ума и хитрости для этого. Но похоже, тебе куда больше нравится быть солдатом. Однако ты в долгу перед Господом, Том. Помни данное отцу обещание! Ты дал его в церкви, и для твоей души было бы неплохо его сдержать.

Томас рассмеялся и тут же пожалел об этом, поскольку ребра пронзило болью. Он выругался и, извинившись перед Жанеттой, снова обратился к священнику:

– И как же, во имя Господа, мне сдержать свое обещание, святой отец? Я ведь даже не знаю, что за сволочь украла копье.

– Какая сволочь? – спросила Жанетта, уловив только это слово. – Сэр Саймон?

– Он сволочь, – признал Томас, – но не единственная.

И он рассказал про копье, про тот день, когда вся его деревня была перебита, про умирающего отца и про человека, поднявшего флаг с тремя желтыми ястребами на синем фоне. Разбитые губы мешали говорить, он рассказывал медленно. А когда закончил, Жанетта пожала плечами:

– Значит, ты хочешь убить этого человека, так?

– Когда-нибудь.

– Он заслуживает смерти, – признала Жанетта.

Удивленный этими словами, Томас посмотрел на нее заплывшими глазами:

– Вы его знаете?

– Его зовут мессир Гийом д’Эвек.

– Что она говорит? – спросил отец Хобб.

– Я его знаю, – мрачно продолжила Жанетта. – В Кане, откуда он родом, его иногда называют рыцарем моря и суши.

– Потому что он сражается и там и там? – догадался Томас.

– Он рыцарь, – сказала Жанетта, – но также и морской грабитель. Пират. У моего отца было шестнадцать кораблей, и Гийом д’Эвек украл три из них.

– Он воевал против вас? – удивился Томас.

Жанетта кивнула.

– Он считает, что любой не французский корабль – вражеский. А мы бретонцы.

Томас посмотрел на отца Хобба и беззаботно проговорил:

– Вот видите, святой отец, чтобы сдержать обещание, мне нужно всего лишь сразиться с рыцарем моря и суши.

Отец Хобб не понял, о чем они говорили по-французски, но грустно покачал головой:

– Как ты выполнишь свое обещание, Томас, – это твое дело. Но видит Ббог, ты дал обет, а я смотрю, что ты не слишком-то стремишься его исполнить. – Он потрогал деревянный крест, что носил на кожаном ремешке на шее. – А что мне делать с сэром Саймоном?

– Ничего, – ответил Томас.

– Я должен, по крайней мере, сообщить Тотсгему! – убеждал священник.

– Ничего не надо, святой отец, – настаивал Томас. – Пообещайте мне.

Отец Хобб подозрительно посмотрел на него:

– Уж не думаешь ли ты отомстить сам, а?

Томас перекрестился и застонал от боли в ребре.

– Разве наша Мать-Церковь не учит нас подставлять другую щеку?

– Да, – с сомнением проговорил отец Хобб, – но она не оправдывает того, что сегодня совершил сэр Саймон.

– Мы развеем его гнев своей кротостью, – смиренно сказал Томас.

Отец Хобб, впечатленный этим проявлением истинного христианства, согласно кивнул.

Жанетта, насколько могла, следила за их разговором и уловила его суть.

– Вы обсуждаете, что сделать с сэром Саймоном? – спросила она Томаса.

– Я убью гада, – по-французски ответил он.

Жанетта поморщилась:

– Хорошая мысль, англичанин. Ты станешь убийцей, и тебя повесят. И тогда, слава богу, станет двумя англичанами меньше.

– Что она говорит? – спросил отец Хобб.

– Она согласна, что я должен прощать своих врагов, святой отец.

– Добрая женщина, – кивнул отец Хобб.

– Ты действительно хочешь убить его? – холодно спросила Жанетта.

Томас вздрогнул от боли, но все же она была не столь сильной, чтобы он не почувствовал близость Жанетты. С этой женщиной трудно, решил он, но она прелестна, как весна. Подобно остальным стрелкам Скита, Томас таил несбыточные мечты узнать ее получше. А ее интерес давал ему шанс.

– Я убью его, – заверил он графиню, – а убив, верну вам доспехи и меч вашего мужа, госпожа.

Жанетта нахмурилась:

– Ты способен сделать это?

– Если вы поможете.

Она состроила гримасу:

– Каким образом?

И Томас рассказал ей. К его удивлению, Жанетта не ужаснулась и не отвергла эту идею, а согласно кивнула.

– Это действительно может получиться, – чуть помолчав, сказала она. – Это должно сработать.

Так сэр Саймон объединил своих врагов, а Томас нашел союзника.

Жанетту окружали враги. У нее был сын, но все прочие, кого она любила, умерли, а оставшихся она ненавидела. В первую очередь, конечно, англичан, захвативших ее родной город. А также Бела, стряпчего. И шкиперов, обманывавших ее. И чернь, пользовавшуюся присутствием англичан, чтобы не платить оброка. И городских купцов, требовавших уплаты долга – денег, которых у нее не было. Она была графиней, но ее титул ничего не значил. По ночам, размышляя о своем положении, она мечтала встретить великого воина, возможно с герцогским титулом, который войдет в Ла-Рош-Дерьен и накажет одного за другим всех ее врагов. Она рисовала себе приятные картины, как ее мучители скулят от страха, молят о жалости и не получают прощения. Но приходил рассвет, и никакого герцога не было, враги не проявляли страха, и беды Жанетты оставались все теми же. Пока Томас не пообещал ей убить одного, самого ненавистного врага.

В результате ранним утром после разговора с Томасом Жанетта отправилась в штаб Ричарда Тотсгема. Она пришла пораньше в надежде, что сэр Саймон Джекилл будет еще спать. И хотя было важно, чтобы он знал о цели ее визита, ей не хотелось с ним встречаться. Пусть узнает о ее намерениях от других.

Штаб, как и ее собственный дом, выходил к реке Жоди, и во дворе на берегу, несмотря на ранний час, уже выстроилось с пару десятков просителей, ищущих милости у англичан. Жанетте велели подождать вместе с другими.

– Я графиня Арморика, – надменно заявила она секретарю.

– Вы должны ждать, как остальные, – ответил тот на ломаном французском и сделал еще одну зарубку на высокой жерди, где отсчитывал связки стрел, выгруженных с лихтера, который поднялся по реке из глубоководной бухты в Трегье.

Второй лихтер привез бочки с копченой селедкой, и Жанетту передернуло от рыбного запаха. Английская еда! Селедку даже не выпотрошили перед копчением, и рыба в бочке покрылась желто-зеленой плесенью, но стрелки поедали ее с удовольствием. Жанетта постаралась оказаться подальше от вонючей рыбы и подошла к дюжине горожан, которые пилили на козлах длинные бревна. Один из плотников когда-то трудился на отца Жанетты, хотя обычно был слишком пьян, чтобы удержаться на работе больше нескольких дней. Он был бос, имел горб и заячью губу, хотя, когда был трезв, справлялся с работой не хуже других.

– Жак! – окликнула его Жанетта и спросила по-бретонски: – Что ты делаешь?

Жак откинул со лба прядь волос и неловко поклонился:

– Вы хорошо выглядите, госпожа. – Лишь немногие понимали его речь, так как раздвоенная губа искажала слова. – Ваш отец всегда называл вас своим ангелом.

– Я спросила, что ты делаешь.

– Лестницы, моя госпожа, лестницы. – Плотник вытер рукавом нос. На шее у него была гнойная язва, и запах от нее шел не лучше, чем от копченой селедки. – Им нужно шесть таких длинных лестниц.

– Зачем?

Жак осмотрелся по сторонам, не слышит ли их кто-нибудь.

– Этот говорит… – кивнул он на англичанина, видимо наблюдавшего за работами, – этот говорит, что они отправятся в Ланьон. А лестницы-то достаточно длинные для ланьонских стен, верно?

– В Ланьон?

– Он любит эль, – сказал Жак, поясняя болтливость англичанина.

– Эй! Красавец! – крикнул плотнику надсмотрщик. – За работу!

И тот, послав Жанетте виноватую улыбку, взялся за пилу.

– Сделай шаткие ступени! – по-бретонски посоветовала графиня Жаку и обернулась, так как из дома кто-то позвал ее по имени.

В дверях стоял сэр Саймон Джекилл, заспанный и с заплывшими глазами. У Жанетты упало сердце.

– Моя госпожа, – поклонился он графине, – вы не должны ждать вместе с чернью.

– Скажите это секретарю, – холодно ответила Жанетта.

Секретарь, подсчитывавший связки стрел, заскулил, когда Саймон схватил его за ухо.

– Этому? – спросил рыцарь и отвесил бедняге оплеуху. – Это леди, мерзавец! Обращайся с ней как с леди. – Он отшвырнул секретаря прочь и распахнул дверь. – Заходите, моя госпожа.

Жанетта вошла и с облегчением увидела за столами еще четверых чиновников.

– В войске почти столько же писцов, сколько лучников, – сказал сэр Саймон, когда она протискивалась мимо них. – Писцы, коновалы, каменщики, повара, пастухи, мясники и всякие прочие двуногие, умеющие тянуть с короля деньги. – Он улыбнулся графине и провел рукой по своему потертому шерстяному плащу, отороченному мехом. – Если бы я знал, что вы почтите нас своим визитом, моя госпожа, я бы приоделся.

Жанетта с удовлетворением заметила, что сэр Саймон нынче утром в настроении покрасоваться. Он всегда держался либо по-хамски, либо с неуклюжей учтивостью, а она терпеть не могла ни того ни другого. Однако, когда он пытался произвести впечатление хорошими манерами, с ним, по крайней мере, было легче иметь дело.

– Я пришла просить у мсье Тотсгема пропуск.

Писцы украдкой наблюдали за ней, их перья скрипели и оставляли кляксы на выскобленном пергаменте.

– Я сам могу выдать вам пропуск, – галантно проговорил сэр Саймон. – Надеюсь, вы не надолго покидаете Ла-Рош-Дерьен?

– Я лишь хочу съездить в Луаннек.

– И где же, дорогая леди, находится Луаннек?

– На побережье, к северу от Ланьона, – сказала Жанетта.

– От Ланьона, да? – Он присел на край стола и покачал босой ногой. – Я не советовал бы вам путешествовать близ Ланьона. Не на этой неделе. Может быть, на следующей. Да и то только если вы убедите меня, что у вас есть веская причина для поездки. – Он разгладил свои светлые усы. – А я бываю очень сговорчив.

– Я хочу помолиться тамошним мощам, – объяснила графиня.

– Не могу удерживать вас.

Сэр Саймон подумал, не пригласить ли ее в комнату, но этим утром у него не было настроения для любовных игр. Свою неудачу в деле с задницей Томаса из Хуктона он залил вином, и теперь в животе бурлило, в горле пересохло, а голова гудела, как литавры.

– Какой святой получит удовольствие слышать ваш голос? – спросил он.

– Там находятся мощи святого Ива, защитника больных. Моего сына лихорадит.

– Бедный мальчик, – проговорил сэр Саймон с притворным сочувствием. Потом не терпящим возражений тоном велел писцу выписать графине пропуск. – Вы же поедете не одна, мадам? – спросил он.

– Я возьму слуг.

– Вам будет спокойнее с солдатами. Повсюду бандиты.

– Я не боюсь своих соотечественников, сэр Саймон.

– А надо бы, – ехидно заметил рыцарь. – Сколько слуг?

– Двое.

Сэр Саймон велел писцу вписать в пропуск двоих сопровождающих и снова взглянул на Жанетту:

– Вам действительно было бы безопаснее с эскортом солдат.

– Бог меня сбережет, – ответила она.

Сэр Саймон наблюдал, как посыпают песком чернила на пропуске и капают на пергамент горячий воск. Потом он сам приложил печать к воску и протянул документ Жанетте.

– Может быть, мне отправиться с вами, мадам?

– Тогда я лучше вообще не поеду, – ответила она, отказываясь взять пропуск.

– Что ж, в таком случае я перекладываю свои обязанности на Господа.

Жанетта взяла пропуск, заставила себя поблагодарить рыцаря и ушла. Графиня ожидала, что сэр Саймон последует за ней, однако он позволил ей спокойно удалиться. Она чувствовала себя подлой, но и торжествовала. Теперь приманка была в ловушке, и мышеловка была готова захлопнуться.

Жанетта направилась не прямо домой, а свернула в дом стряпчего Бела. Он еще завтракал кровяной колбасой с хлебом. Запах колбасы усилил чувство голода, но Жанетта отказалась от предложенной тарелки, ведь она была графиней, а он – простым стряпчим. Негоже аристократам делить трапезу с чернью.

Бела запахнул плащ, извинившись за холод в комнате, и спросил, не решилась ли она наконец продать свой дом.

– Это было бы разумно, мадам. Вы многим задолжали.

– Я дам вам знать о моем решении, – ответила графиня, – но сейчас я пришла по другому делу.

Бела открыл ставни на окнах.

– Дело стоит денег, мадам, а ваши долги, извините, растут.

– Дело касается герцога Карла, – сказала Жанетта. – Вы все еще посылаете письма его управляющим?

– Время от времени, – осторожно ответил Бела.

– Как вы с ними связываетесь?

Этот вопрос вызвал у стряпчего подозрение, но все-таки он ответил:

– Сообщения поступают на корабле в Пемполь, а потом по суше в Гингам.

– Сколько времени это занимает?

– Дня два-три. Это зависит от того, орудуют ли англичане между Пемполем и Гингамом.

– Тогда напишите герцогу и сообщите от меня, что в конце этой недели англичане нападут на Ланьон. Они делают лестницы, чтобы взбираться на стены.

Жанетта решила послать донесение через Бела, поскольку ее собственными курьерами были рыбаки, приезжавшие только по четвергам продать свой улов в Ла-Рош-Дерьене. Они бы доставили сообщение слишком поздно. А курьеры Бела могли добраться до Гингама вовремя и сорвать планы англичан.

Бела стряхнул с редкой бороденки хлебные крошки.

– Вы уверены, мадам?

– Конечно!

Она рассказала про Жака и лестницы, а также про неосторожного английского надсмотрщика и про то, как сэр Саймон убеждал ее подождать с поездкой в окрестности Ланьона к Луаннекским мощам.

– Герцог будет благодарен, – сказал Бела, провожая графиню до двери.

Он послал донесение в тот же день, хотя и не сообщил, что оно исходит от графини. Он попросту присвоил заслугу себе. Стряпчий отдал письмо шкиперу, который отплывал в тот же день, и на следующее утро из Пемполя уже скакал на юг всадник. В разоренных краях между портом и столицей герцога эллекин не хозяйничал, и донесение дошло благополучно. И теперь в Гингаме, где находился штаб герцога Карла, кузнецы осматривали конские подковы, арбалетчики смазывали оружие, оруженосцы начищали до блеска кольчуги и точили мечи.

Казалось, английский налет на Ланьон был обречен.

Неожиданное соглашение Жанетты с Томасом приглушило враждебность в ее доме. Люди Скита стали мочиться в реку, а не во дворе, а Жанетта позволила им заходить на кухню, что оказалось кстати, поскольку они приносили с собой провизию. Прислуга стала питаться лучше, чем когда-либо после падения города, хотя графиня так и не смогла заставить себя попробовать заплесневевшую копченую селедку. А самым приятным оказался прием, оказанный двум назойливым торговцам, которые пришли требовать возврата долгов: стрелки дали волю кулакам, и оба кредитора убрались восвояси без шапок, хромая, в крови и ничего не получив.

– Я заплачу им, как только смогу, – сказала Жанетта Томасу.

– Сэр Саймон, вероятно, носит деньги с собой, – ответил тот.

– Вот как?

– Только болван прячет деньги там, где их может найти прислуга, – сказал Томас.

Через четыре дня после случая в кузнице лицо его все еще было распухшим, а губы – черными от запекшейся крови. Ребро болело, и все тело покрывали синяки, но он убедил Скита, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы штурмовать Ланьон. Выступление было назначено на вторую половину дня, а в полдень Жанетта увидела Томаса в церкви Святого Ренана.

– Почему ты молишься? – спросила она.

– Я всегда так делаю перед боем.

– Сегодня будет бой? Я думала, вы до завтра никуда не поедете.

– Люблю, когда хорошо хранят секреты! – весело отозвался Томас. – Мы выходим на день раньше. Все готово, зачем ждать?

– И куда вы идете? – спросила Жанетта, хотя прекрасно знала ответ.

– Куда поведут.

Жанетта вознесла молчаливую молитву, чтобы ее донесение достигло герцога Карла.

– Будь осторожен, – сказала она Томасу, не потому, что заботилась о нем, просто он был ее орудием мести сэру Саймону Джекиллу. – Может быть, сэра Саймона убьют?

– Бог прибережет его для меня.

– А что, если он не последует за мной в Луаннек?

– Потащится, как собака, – заверил ее Томас, – но для вас это будет опасно.

– Я получу обратно доспехи, – ответила графиня, – а это главное. Ты молишься святому Ренану?

– Святому Себастьяну. И святому Гинфорту.

– Я спрашивала священника о святом Гинфорте, – с упреком сказала Жанетта, – и он сказал, что никогда о таком не слышал.

– Он, наверное, не слышал и о святой Уайлджефортис, – сказал Томас.

– Уайлджефортис? – с трудом выговорила Жанетта непривычное имя. – Кто это?

– Это была очень благочестивая дева, жившая во Фландрии и отрастившая длинную бороду. Она каждый день молилась, чтобы Бог не лишал ее безобразности, дабы она могла сохранить целомудрие.

Жанетта не удержалась от смеха:

– Этого не может быть!

– Это правда, моя госпожа, – заверил ее Томас. – Моему отцу однажды предложили волос из ее святой бороды, но он отказался купить его.

– Тогда я буду молиться этой бородатой святой, чтобы ты вернулся живым из похода, – сказала Жанетта, – но только ради мести сэру Саймону. А так, надеюсь, вы все погибнете.

Гингамский гарнизон желал того же. Для воплощения своей мечты они собрали значительные силы арбалетчиков и латников, собираясь устроить англичанам засаду по пути к Ланьону. Но их командиры, подобно Жанетте, были уверены, что гарнизон Ла-Рош-Дерьена устроит вылазку в пятницу, и потому не выступали до вечера четверга. В это время войско Тотсгема было уже в пяти милях от Ланьона. Убавившийся местный гарнизон не знал о приближении англичан, потому что военные командиры герцога Карла, командовавшие гингамскими силами в его отсутствие, решили не предупреждать горожан. Если слишком многие узнают, что англичан предали, об этом могут проведать и сами англичане, а тогда они откажутся от своих планов и не дадут людям герцога одержать столь редкую и полную победу.

Англичане тоже рассчитывали победить. Стоял сухой вечер. К полуночи из-за серебристых облаков выглянула полная луна и осветила четкие очертания ланьонских стен. Наступавшие прятались в лесу, откуда наблюдали за немногочисленными дозорными на стенах. Эти дозорные хотели спать и через некоторое время ушли в бастионы, где горел огонь. И потому никто не видел, как через ночное поле подтащили шесть лестниц; никто не заметил и бегущую за лестницами сотню лучников. Дозорные все еще спали, когда лучники забрались по ступеням, а основные силы Тотсгема выступили из леса, готовые ворваться в город через восточные ворота, которые им откроют лучники.

Дозорные были перебиты. Первыми город разбудили собаки, потом зазвонил церковный колокол, и ланьонский гарнизон проснулся. Но слишком поздно. Ворота уже были открыты, и солдаты Тотсгема в своих серых кольчугах орали в темных переулках, а через узкие ворота вливались все новые и новые английские латники и стрелки.

Люди Скита шли в арьергарде. Когда начался грабеж, они ждали за стенами. Церковные колокола неистово били, прихожане проснулись в ужасе, но постепенно набат стих.

Уилл Скит смотрел на залитое лунным светом поле к югу от Ланьона.

– Я слышал, это сэр Саймон Джекилл подправил тебе внешность, – сказал он Томасу.

– Да.

– За то, что ты велел ему ошпарить задницу? – ухмыльнулся Скит. – Ты не можешь упрекнуть его за трепку, но он должен был сначала поговорить со мной.

– И что бы ты сделал?

– Конечно, позаботился бы, чтобы он не слишком тебя искалечил, – ответил Скит, внимательно осматривая ландшафт.

Томас приобрел такую же привычку быть настороже, но все окрестности были спокойны. Над низиной поднимался туман.

– Что ты собираешься предпринять? – спросил старый стрелок.

– Поговорить с тобой.

– Я не участвую в твоих чертовых ссорах, парень, – проворчал Скит. – Что ты собираешься делать?

– Попросить тебя одолжить мне на субботу Джейка и Сэма. И мне нужны три арбалета.

– Три арбалета, вот как? – ничего не выражающим тоном переспросил Скит.

Он увидел, как в город входят последние части Тотсгема, и, засунув в рот два пальца, издал пронзительный свист – сигнал собственному отряду, что можно входить.

– На стены! – крикнул он, когда эллекин двинулся вперед. – На стены!

Заботой арьергарда было занять укрепления павшего города.

– Половина долбаных ублюдков так и не протрезвели, – проворчал Скит, – так что оставайся при мне, Том.

Большинство стрелков Скита выполнили свою обязанность и взобрались по каменным ступеням на городские стены, но некоторые ускользнули в поисках добычи и выпивки. Скит с Томасом и полудюжиной стрелков прочесывали город в поисках этих прохвостов, чтобы загнать их обратно на стены. Два десятка латников Тотсгема делали примерно то же – вытаскивали солдат из таверн и заставляли загружать повозки, укрытые в городе от эллекина. Особенно Тотсгем нуждался в провианте для своего гарнизона, и его самые верные латники прилагали все усилия, чтобы удержать английских солдат от выпивки, женщин и прочего, что могло отвлечь от грабежа и замедлить погрузку.

Городской гарнизон, проснувшись, попытался оказать отпор, но солдаты спохватились слишком поздно. Теперь их тела лежали на залитых лунным светом улицах. Однако в западной части города, у причалов на реке Легер, бой еще продолжался, и Скита привлек шум, раздававшийся оттуда. Большинство солдат не обращали внимания на этот шум, горя желанием повышибать двери в домах и пограбить склады. Но Скит знал, что нельзя считать себя в безопасности, пока не перебиты все защитники города.

Томас пошел за ним и увидел нескольких латников Тотсгема, только что вывернувших из узкой улочки.

– Там какой-то бешеный ублюдок, – сказал один из них Скиту, – и с ним дюжина арбалетчиков.

Бешеный ублюдок со своими арбалетчиками уже перебил часть англичан – там, где улица резко сворачивала к реке, лежали тела с красными крестами.

– Выжечь их, – предложил один из латников.

– Нет, пока не осмотрим здания, – сказал Скит и послал двух своих стрелков принести штурмовую лестницу.

Когда ее принесли, он приставил лестницу к стене ближайшего дома и уставился на Томаса, который, ухмыльнувшись, полез вверх и взобрался на крутую соломенную крышу. Сломанное ребро болело, но он перебрался через конек, снял с плеча лук и наложил стрелу на тетиву. Отбрасывая длинную тень, он прошел по соломенному скату крыши. Она обрывалась как раз там, где притаились враги, и потому, прежде чем добраться до края, Томас натянул во всю силу лук и сделал два шага вперед.

Враги увидели его, и дюжина арбалетов дернулась вверх. Светловолосый человек с обнаженным мечом в руке тоже поднял голову. Томас узнал его. Это был мессир Жоффрей де Пон-Блан, и Томас заколебался: он восхищался этим человеком. Но тут первая арбалетная стрела просвистела так близко от его лица, что он ощутил ветерок на щеке, и тогда он выстрелил сам, понимая, что его стрела летит прямо в раскрытый рот мессира Жоффрея. Впрочем, Томас не видел, куда она попала: когда на других арбалетах зазвенели тетивы и к луне взлетели новые стрелы, он шагнул назад.

– Главный убит! – крикнул Томас.

Послышался топот – это бросились вперед латники, пока арбалетчики не успели перезарядить свое неуклюжее оружие. Томас вернулся к краю крыши и увидел мелькающие мечи, топоры и брызги крови на оштукатуренных фасадах домов. Он заметил, как латники прорубаются к телу мессира Жоффрея, чтобы убедиться, что тот действительно мертв. Какая-то женщина в доме кричала, что мессир Жоффрей всего лишь защищался.

Съехав по скату крыши, Томас соскочил на улицу там, где погиб мессир Жоффрей, и подобрал три арбалета и мешок арбалетных стрел, которые отнес Уиллу Скиту.

Йоркширец ухмыльнулся:

– Арбалеты? Значит, ты прикинешься врагом. Этого не сделать в Ла-Рош-Дерьене, и, стало быть, вы подстережете сэра Саймона где-то за городом. Так?

– Вроде того.

– Я бы мог читать тебя, как книгу, парень, если бы умел читать, но у меня для этого слишком много здравого смысла.

Скит и Томас направились к реке, где были захвачены три корабля, а еще два после опустошения трюмов пылали вовсю.

– Но как вы выманите ублюдка из города? – поинтересовался Скит. – Он же не полный болван.

– Полный, когда дело касается графини.

– Ну, раз так… – усмехнулся Скит. – То-то я думаю, что́ это графиня вдруг стала с нами всеми очень добра. Значит, вы снюхались, ты и она, так?

– Нет, не так.

– Но скоро снюхаетесь, верно?

– Сомневаюсь.

– Почему? Потому что она графиня? И все равно она баба, парень. Но я бы поостерегся.

– Поостерегся?

– Сущая стерва. Снаружи выглядит мило, но внутри – кремень. Она разобьет тебе сердце, парень.

Скит остановился на широком каменном причале, куда люди таскали из складов кожу, зерно, копченую рыбу, вино и рулоны материи. Среди них был и сэр Саймон, он кричал на своих людей, чтобы пригнали еще повозок. Город принес богатую добычу. Ланьон был гораздо больше Ла-Рош-Дерьена и, поскольку успешно выдержал зимнюю осаду графа Нортгемптонского, считался среди бретонцев надежным местом для хранения добра. А теперь его выпотрошили. Мимо Томаса проковылял человек, неся в охапке серебряную посуду; другой тащил полураздетую женщину за обрывки ночной рубашки. Несколько стрелков выбили дно из бочки и лакали из нее, окунув лица в вино.

– Войти в город оказалось довольно легко, – сказал Скит, – но будет чертовски непростым делом привести этих пьяных ублюдков назад.

Сэр Саймон плашмя бил мечом по спинам двух пьяниц, мешавших его людям опустошать склад с материей. Увидев Томаса, он удивился, но, опасаясь Уилла Скита, ничего не сказал, а просто отвернулся.

– Похоже, эта скотина уже разделалась со своими долгами, – сказал Скит, глядя в спину сэру Саймону. – Война – хороший способ разбогатеть, пока тебя не взяли в плен и не потребовали выкуп. Но за нас с тобой вряд ли потребуют выкуп, парень. Нам, скорее, распорют брюхо и выколют глаза. Ты когда-нибудь стрелял из арбалета?

– Нет.

– Это не так просто, как может показаться. Конечно, легче, чем стрелять из настоящего лука, но все равно требуется сноровка. С непривычки чертовы штуковины могут попасть чуть выше. Джейк и Сэм согласны тебе помочь?

– Сказали, что да.

– Еще бы, такие головорезы. – Скит все смотрел на сэра Саймона в новых блестящих доспехах. – Полагаю, этот ублюдок возьмет свои денежки с собой.

– Да, я тоже так думаю.

– Половина моя, Том, и я не задам никаких вопросов насчет субботы.

– Спасибо, Уилл.

– Но сделай все как следует, Том, – сердито проговорил Скит, – сделай все как следует. Я не хочу увидеть тебя повешенным. Я не прочь полюбоваться, как иные болваны исполняют эту пляску на веревке и по их ногам течет моча, но когда ты задергаешься по дороге в ад, это будет позорное зрелище.

Они вернулись к стенам. Оба не взяли никакой добычи: они награбили более чем достаточно за время набегов в Северной Бретани. Теперь настал черед людей Тотсгема насладиться захваченным городом.

Один за другим обыскивались дома и осушались бочки в тавернах. Ричард Тотсгем хотел, чтобы его части к рассвету покинули город, но повозок было захвачено слишком много. Они сбились около узких восточных ворот. Не хватало лошадей, чтобы их тянуть, и солдатам пришлось самим впрягаться в оглобли: не бросать же награбленное! Другие напились до бесчувствия, и латники Тотсгема выискивали их по городу. Пьяниц выгнал из укрытий пожар. Англичане подожгли соломенные крыши, и горожане убежали на юг.

Дым поднимался густым черным столбом. Морской ветерок относил его на юг. Снизу столб светился бледно-красным, и, видимо, это зрелище сообщило идущему из Гингама войску, что они опоздали. Солдаты шли всю ночь, выискивая место, где можно устроить засаду людям Тотсгема, но урон уже был нанесен. Ланьон пылал, а его добро было погружено на повозки, которые все еще вручную выкатывали через ворота.

Однако если ненавистных англичан не удалось подстеречь на пути в город, их можно застать врасплох по пути обратно. И вражеские командиры направили свои войска на восток, к дороге, ведущей в Ла-Рош-Дерьен.

Первым заметил врага косоглазый Джейк. Сквозь поднявшийся над равниной жемчужный туман он увидел во мгле на юге какие-то тени. Сначала он принял их за стадо коров, а потом решил, что это беженцы из города. Но чуть погодя разглядел знамя, копья и серые кольчуги. Он крикнул Скиту, что видит всадников.

Скит всмотрелся со стены.

– Ты что-нибудь видишь, Том?

Это было перед самым рассветом, окрестности посерели и покрылись клочьями тумана. Томас взглянул и увидел в миле от города густой лес и низкую темную ограду над туманом. А потом тоже разглядел в сером свете знамена, серые кольчуги и частокол копий.

– Латники, – сказал он, – и много их, гадов.

Скит выругался. Из людей Тотсгема одни были еще в городе, другие тащились по дороге в Ла-Рош-Дерьен и растянулись так далеко, что не было никакой надежды вернуть их за стены Ланьона. Но даже будь это возможно, это все равно не принесло бы никакой пользы, поскольку вся западная сторона города неистово пылала и пожар быстро распространялся. Отступление за стены было чревато риском изжариться заживо, но и сражаться люди Тотсгема вряд ли могли: многие были пьяны и все перегружены награбленным.

– Кусты, – коротко сказал Скит, указывая на неровную линию терновника и бузины, что шла вдоль дороги, по которой громыхали повозки. – Лучников – в кусты, Том. Мы присмотрим за вашими конями. Бог знает, как мы остановим этих гадов, – он перекрестился, – но у нас нет другого выбора.

Томас угрозами освободил проход в запруженных толпой воротах и провел сорок лучников по болотистому лугу к кустарнику, казавшемуся хрупким барьером против врага, собравшегося в серебристом тумане. Там было по меньшей мере триста всадников, которые пока еще не наступали, но группировались к атаке, а у Томаса было всего сорок человек, чтобы их остановить.

– Растянуться! – крикнул Томас. – Растянуться!

Он быстро опустился на колено и перекрестился. «Святой Себастьян, – молился он, – пребудь с нами. Святой Гинфорт, защити меня!» Он дотронулся до засушенной собачьей лапы и снова перекрестился.

К его отряду присоединилась еще дюжина лучников, но их по-прежнему оставалось слишком мало. Солдат на дороге могли бы перебить два десятка пажей с игрушечными мечами верхом на пони. Кусты были плохой защитой для Томаса и стрелков. Они кончались примерно в половине мили от города. Всадникам стоило лишь обогнуть их, и уже ничто не смогло бы остановить коней. Томас мог бы вывести своих стрелков на открытое место, но его пятьдесят человек были не в состоянии остановить три сотни всадников. Лучники были хороши, когда собирались вместе и обрушивали на противника плотный дождь стрел со стальными наконечниками. Пятьдесят человек могли устроить такой ливень, но всадники все равно бы прорвались и перебили их.

– Арбалетчики, – хмыкнул Джейк.

Томас увидел, как из леса позади закованных в броню вражеских всадников появились люди в красно-зеленых камзолах.

От вражеских кольчуг, мечей и шлемов холодно отражался рассвет.

– Ублюдки теряют время, – нервно проговорил Джейк.

Он воткнул дюжину стрел у основания кустарника, достаточно густого, чтобы остановить всадников, но неспособного замедлить арбалетные стрелы.

Уилл Скит собрал шестьдесят своих латников у дороги, готовый контратаковать противника, чья численность увеличивалась с каждой минутой. С востока уже подъезжали воины герцога Карла и его французские союзники, поглядывая на то место, где кончался кустарник и где к дороге можно было проехать через открытое поле. Томас не понимал, какого черта они медлят. И гадал, не погибнет ли здесь. «Боже милостивый, – думал он, – у нас нет и доли того войска, которое могло бы остановить такого врага». А в Ланьоне продолжал бушевать пожар, заволакивая дымом бледное небо.

Томас перебежал в левый край цепи, где увидел отца Хобба с луком.

– Вам не следует здесь находиться, святой отец.

– Бог меня простит, – ответил священник.

Он заткнул сутану за пояс и рядком воткнул стрелы в землю. Взглянув на прогалину, Томас прикинул, сколько времени его люди продержатся на своих позициях. «Все, что нужно врагам, – думал он, – это полоса голой ровной земли, чтобы разогнать коней». Однако при более внимательном рассмотрении оказалось, что земля была не вполне гладкой: ее испещряли травянистые кочки, среди которых на прямых ногах расхаживали две серые цапли, охотясь на лягушек и утят. Лягушки и утята, подумал Том. Боже милостивый, да это же болото! Весна выдалась необычно сухой, и все же его сапоги намокли, пока он пересекал сырое поле, чтобы добраться до кустов. Осознание этого озарило Томаса, как поднимающееся солнце. Открытое место было болотом! Неудивительно, что враги медлят. Они видят, как растянулись люди Тотсгема на дороге после побоища, но не могут найти пути через вязкую почву.

– Сюда! Сюда! – закричал он лучникам. – Скорее! Скорее! Давайте же, болваны!

Обогнув кустарник, Томас вывел их на болото, где они запрыгали с кочки на кочку и зашлепали по воде в лабиринте топей, бугров и ручейков. Лучники пробрались на юг по направлению к противнику, и когда оказались на расстоянии выстрела, Томас растянул их в цепь и дал им волю в стрельбе по мишеням. Его страх прошел, уступив место возбуждению. Врага сдерживало болото. Их кони не могли идти вперед, а стрелки Томаса свободно перепрыгивали с кочки на кочку, как черти. Как эллекин.

– Бей гадов! – кричал он.

Над болотом зажужжали стрелы с белым оперением, поражая коней и людей. Враги пытались атаковать лучников, но их кони вязли в мягкой почве и становились мишенями для стрел. Арбалетчики спешились и пошли в наступление, но лучники направили стрелы в них, а кроме того, стали прибывать новые силы, посланные Скитом и Тотсгемом. Болото вдруг оказалось заполнено английскими и валлийскими стрелками, обрушившими на растерявшегося противника стальной ад. Это превратилось в игру: лучники заключали пари, попадут или нет в определенную цель. Солнце поднялось выше, отбрасывая тени от убитых коней. Враг попытался укрыться за деревьями. Какой-то отряд храбрецов предпринял последнюю атаку в надежде пройти по краю болота, но их кони увязли, в них впивались стрелы, люди и животные с криками падали. Один всадник пробился вперед, хлеща коня плашмя своим мечом. Томас послал стрелу коню в шею, а Джейк пронзил ему ляжку, и животное с жалобным ржанием задергало ногами и рухнуло в топь. Всадник умудрился выпутать ноги из стремян и, изрыгая проклятия, бросился на лучников, опустив меч и подняв щит. Сэм послал стрелу ему в пах, а потом дюжина других стрелков добавила свои. Лучники роем окружили павших врагов. Они достали ножи и начали делить добычу. С убитых снимали кольчуги, забирали оружие, с коней сдирали седла и сбрую, а пока лучники подсчитывали трофеи, отец Хобб прочел молитву по убитым.

К середине утра противник бежал, оставив четыре десятка трупов и вдвое больше раненых. Ни одного английского или валлийского стрелка убито не было.

Войско герцога Карла вернулось в Гингам ни с чем. Ланьон был уничтожен, враг потерпел унизительное поражение, и люди Уилла Скита в Ла-Рош-Дерьене пировали. Они были эллекином, им не было равных, и никто не мог их разбить.

На следующее утро, еще до рассвета, Томас, Сэм и Джейк покинули Ла-Рош-Дерьен. Они поскакали на запад, к Ланьону, но, въехав в лес, свернули с дороги и привязали коней к деревьям в чаще, а потом крадучись вернулись на опушку. У каждого за плечом был лук, а еще они несли с собой по арбалету. В зарослях колокольчиков на опушке, откуда виднелись западные ворота Ла-Рош-Дерьена, они поупражнялись с непривычным оружием. У Томаса была всего дюжина арбалетных стрел, коротких и с жестким оперением, так что каждый выстрелил лишь по два раза. Уилл Скит был прав: арбалет при стрельбе отдавал назад, и поэтому первые стрелы попали в ствол дерева намного выше цели. Второй выстрел у Томаса получился точнее, но далеко не таким точным, как из хорошего лука. Промах напомнил ему о рискованности этого утреннего предприятия, но и Джейк, и Сэм радовались предстоящему грабежу и убийству.

– Промахнуться невозможно, – сказал Сэм после второго выстрела, когда опять послал стрелу выше цели. – Пусть я не попаду ублюдку в живот, но куда-нибудь мы ему попадем.

Он снова, кряхтя от усилий, натянул тетиву воротом. Ни один человек не мог натянуть тетиву арбалета одной силой рук, для этого использовался механизм. Самые дорогие арбалеты, то есть самые дальнобойные, имели винтовой домкрат. Стрелок накладывал на винт кривую ручку и, поворачивая ее, дюйм за дюймом оттягивал тетиву назад, пока защелка над спусковым крючком не фиксировала ее. Некоторые арбалетчики использовали в качестве рычага свое тело. Они носили толстые кожаные ремни с прикрепленным крючком и, нагнувшись, прицепляли крючок к тетиве, а потом, выпрямляясь, тянули свитые нити назад. Арбалеты, захваченные Томасом в Ланьоне, использовали рычаг в форме задней козьей ноги, который натягивал тетиву и сгибал короткое цевье лука, склеенное слоями из рога и дерева. Рычажные арбалеты были, вероятно, самыми скорострельными, хотя и не обладали дальнобойностью винтовых и были куда медленнее тисового лука. На самом деле ничто не могло сравниться с английским луком, и люди Скита вели бесконечные споры, почему враг не освоит это оружие.

– Потому что дураки, – коротко рассудил Сэм.

По мнению Тома, все дело было в том, что другие народы не начинают обучать своих сыновей с младенчества. Чтобы стать лучником, надо учиться с детства, а потом упражняться и упражняться, пока грудь не станет широкой, мускулы на руках мощными и стрела не будет вылетать в цель, словно стрелок об этом и не думает.

Джейк всадил свою вторую стрелу в дуб и грязно выругался, увидев, что и она не попала в мишень. Он взглянул на лук:

– Дерьмо. Как близко мы будем от него?

– Насколько сможем, – ответил Томас.

Джейк фыркнул:

– Если я смогу упереть чертов арбалет ублюдку в брюхо, то, возможно, не промахнусь.

– Тридцать-сорок футов будет достаточно, – счел Сэм.

– Цельтесь в промежность, – подбодрил Томас, – и мы выпустим ему кишки.

– Но нас же трое, – сказал Джейк. – Хотя бы один да насадит ублюдка на вертел.

– В тень, ребята, – велел Томас, делая знак спрятаться.

Он увидел, как из городских ворот появилась Жанетта. Стража проверила ее пропуск и махнула рукой, разрешая ехать. Графиня сидела боком на маленькой лошадке, которую одолжил ей Скит. Ее сопровождали двое седовласых слуг, мужчина и женщина, которые состарились на службе ее отцу, а теперь шагали рядом с лошадкой молодой госпожи. Если бы Жанетта действительно собиралась ехать в Луаннек, то такой хилый, престарелый эскорт накликал бы беду. Но на это, конечно же, и был расчет, и не успела она приблизиться к деревьям, как эта самая беда возникла в лице сэра Саймона Джекилла, выехавшего верхом из тени арки городских ворот. С ним были еще двое.

– А что, если эти двое ублюдков останутся с ним? – спросил Сэм.

– Не останутся, – ответил Томас.

Он был уверен в этом, как они с Жанеттой не сомневались и в том, что сэр Саймон последует за ней, надев украденные у нее дорогие доспехи.

– Храбрая бабенка, – хмыкнул Джейк.

– У нее хватает духу, – подтвердил Томас, – и она умеет ненавидеть.

Джейк проверил острие стрелы арбалета и спросил Томаса:

– Ты с ней спелся?

– Нет.

– Но ты бы хотел? Я бы – да.

– Не знаю, – сказал Томас.

Он считал Жанетту красавицей, но Скит был прав: в ней была жесткость, которая его отталкивала.

– Пожалуй, да, – признал он.

– Еще бы! – воскликнул Джейк. – Нужно быть болваном, чтобы не хотеть.

Когда Жанетта оказалась среди деревьев, Томас с товарищами последовали за ней, оставаясь невидимыми и сознавая, как быстро приближается сэр Саймон с двумя всадниками. Эти трое, въехав в лес, перешли на рысь и догнали Жанетту в месте, идеально подходящем для устроенной Томасом засады. Дорога проходила в нескольких ярдах от поляны, где петляющий ручеек подмыл корни ивы. Упавший ствол прогнил и зарос плоскими круглыми грибами. Жанетта, притворяясь, что пропускает троих всадников, свернула на поляну и подождала у поваленного дерева. И лучше всего было то, что к стволу ивы примыкали заросли ольхи. Там и укрылся Томас.

Сэр Саймон свернул с дороги, нырнул под ветви и остановил коня рядом с Жанеттой. Одним из его спутников был Генри Колли, тот самый желтоволосый громила, который так избил Томаса. Другим – оруженосец, увалень с вечно разинутым ртом. Он ухмылялся в ожидании предстоящего развлечения. Сэр Саймон снял шлем со свиным рылом и, повесив его на луку седла, торжествующе улыбнулся.

– Это небезопасно, мадам, – путешествовать без вооруженного эскорта.

– Я в полной безопасности, – заявила Жанетта.

Двое ее слуг укрылись за ее лошадкой, а Колли и оруженосец зажали Жанетту своими конями.

Звеня доспехами, сэр Саймон спешился.

– Я надеялся, дорогая госпожа, – сказал он, приближаясь, – что мы сможем поговорить по дороге в Луаннек.

– Хотите помолиться святому Иву? – спросила Жанетта. – О чем вы его попросите? Чтобы он ниспослал вам учтивости?

– Я бы просто поговорил с вами, мадам, – ответил сэр Саймон.

– О чем?

– О вашей жалобе графу Нортгемптонскому. Вы замарали мою честь, леди.

– Вашу честь? – Жанетта рассмеялась. – У вас есть честь, которую можно замарать? Вы когда-нибудь понимали значение этого слова?

Томас в зарослях ольхи шепотом переводил Джейку и Сэму. Все три арбалета были натянуты, и маленькие злобные стрелы лежали на тетивах.

– Если вы не хотите говорить со мной на дороге, мадам, нам придется поговорить здесь, – заявил сэр Саймон.

– Мне с вами не о чем говорить.

– Тогда вам остается только слушать, – произнес он и протянул руку, чтобы стащить женщину с седла.

Она стала барабанить кулачками по его стальным перчаткам, однако сопротивление не помешало рыцарю стянуть ее на землю. Двое слуг закричали, но Колли и оруженосец утихомирили их, схватив за волосы и оттащив с поляны. Жанетта с сэром Саймоном остались наедине.

Жанетта отползла назад и встала у поваленного дерева. Томас поднял арбалет, но Джейк рукой опустил его, так как эскорт сэра Саймона был еще рядом.

Сэр Саймон с силой толкнул Жанетту, опрокинув ее на прогнивший ствол дерева. Затем он вытащил из ножен кинжал и вогнал узкое лезвие глубоко в дерево, пригвоздив ее юбку к поваленной иве. Стальным башмаком он вбил клинок по самую рукоятку и удостоверился, что тот глубоко вошел в дерево. Колли и оруженосец удалились, и шум копыт их коней затих среди зеленой листвы.

Рыцарь улыбнулся. Он шагнул вперед и стянул с плеч Жанетты плащ.

– Впервые увидев вас, моя госпожа, – сказал сэр Саймон, – признаюсь, я подумал о женитьбе. Но вы оказались упрямы, и я передумал.

Он дернул ее за корсаж, вырвав шнуровку из вышитых петель. Жанетта закричала, пытаясь прикрыться. Джейк снова не дал Томасу поднять арбалет.

– Погоди, пусть он снимет доспехи, – прошептал он.

Они знали, что арбалет пробивает кольчугу, но не знали, насколько прочны пластины лат.

Сэр Саймон рывком развел руки Жанетты.

– Что ж, мадам, – сказал он, разглядывая ее груди, – теперь мы можем поговорить.

Он отошел и стал снимать доспехи. Сначала снял стальные перчатки, расстегнул перевязь, потом через голову снял кожаные наплечники. Он нащупал боковые пряжки нагрудника и спинных лат, прикрепленных к кожаной основе, которая также поддерживала броню на руках. Внизу основа имела кольчужную юбку. Из-за веса пластин и кольчуги сэру Саймону пришлось потрудиться, стягивая ее через голову. Он покачнулся, и Томас снова поднял арбалет. Но сэр Саймон переступил с ноги на ногу, ища равновесия, и Томас, потеряв цель, убрал палец со спускового крючка.

Тяжелые доспехи упали на землю, взъерошенный рыцарь остался с открытой грудью, и Томас снова приложил к плечу арбалет. Но тут сэр Саймон опустился, чтобы снять набедренники, наголенники, солереты[4] и сапоги. Он сидел покрытыми броней ногами к засаде, мешая Томасу прицелиться. Жанетта схватилась за кинжал, до безумия испугавшись, что Томаса рядом нет, но как ни силилась, клинок не выходил из дерева.

Сэр Саймон стянул солереты, закрывавшие ступни, и снял кожаные штаны с прикрепленными поножами.

– А вот теперь, – встав и белея голой кожей, сказал он, – пожалуй, можно поговорить как следует.

Жанетта в последний раз попыталась выдернуть кинжал в надежде вонзить его сэру Саймону в белый живот. И тут Томас нажал на спусковой крючок.

Стрела оцарапала рыцарю грудь. Томас целился ему в пах, рассчитывая, что стрела войдет в живот, но она скользнула по ветке ольхи и отклонилась. На коже сэра Саймона выступила кровь, и он с такой быстротой припал к земле, что стрела Джейка пролетела у него над головой. Рыцарь пополз к своим доспехам, но потом сообразил, что все равно не успеет их надеть, и бросился к коню. В это время в правую ляжку ему попала стрела Сэма. Сэр Саймон вскрикнул, чуть не упал и, решив, что коня ему тоже не спасти, хромая, бросился в лес. Томас выпустил вторую стрелу. Она прошла мимо и впилась в дерево, а потом голый человек исчез. Томас выругался. Рыцарь оказался слишком юрким и проворным.

– Я уже думала, вас нет! – сказала Жанетта, когда Томас вышел из ольшаника.

Она прижимала к груди разорванную одежду.

– Мы упустили ублюдка, – сердито проговорил Томас.

Он вытащил кинжал из ее юбок, а Джейк и Сэм запихали в два мешка доспехи. Томас бросил на землю арбалет и достал из-за плеча свой черный лук. Теперь, подумал он, нужно выследить сэра Саймона в лесу и убить гада. Стрелу с белым оперением можно вытащить из раны и воткнуть туда арбалетную, так что нашедший тело решит, что рыцаря убили бандиты или вражеские солдаты.

– Обыщите его переметные сумы, – сказал он Джейку и Сэму.

Жанетта завязала на шее плащ. Ее глаза расширились, когда она увидела посыпавшееся из сумок золото.

– Оставайтесь здесь с Джейком и Сэмом, – сказал ей Томас.

– А ты куда? – спросила она.

– Закончить работу, – мрачно проговорил он.

Он распустил веревку на своем мешке со стрелами и к длинным стрелам для лука добавил одну короткую арбалетную.

– Подождите здесь, – велел он Джейку и Сэму.

– Я помогу тебе, – вызвался Сэм.

– Нет, – отказался Томас, – оставайтесь тут и присмотрите за графиней.

Он злился на себя. Нужно было с самого начала воспользоваться луком, потом удалить предательскую стрелу и выстрелить в сэра Саймона из арбалета, а так вся затея провалилась. Но, по крайней мере, рыцарь побежал на запад, прочь от своих двоих латников. Он голый, раненый и без оружия. Легкая добыча, сказал себе Томас, направившись по кровавому следу среди деревьев. След вел на запад, а когда крови стало меньше, свернул на юг. Очевидно, сэр Саймон направился к своим спутникам, и Томас, отбросив осторожность, просто побежал в надежде отрезать беглеца. Проломившись через заросли орешника, он увидел хромающего сэра Саймона и натянул лук.

Но тут показались Колли и оруженосец, оба с обнаженными мечами пришпоривали коней по направлению к Томасу. Он сменил цель и не думая выстрелил в того, кто ближе. Он был хорошим лучником. Стрела пошла верно, прямо и попала в защищенную кольчугой грудь оруженосца. Тот откинулся в седле назад, выронил на землю меч, а его конь резко метнулся влево и заслонил сэра Саймона.

Колли рванул поводья и поскакал к рыцарю, который вцепился в его протянутую руку и наполовину бегом, наполовину волочась за конем скрылся среди деревьев. Томас достал из мешка вторую стрелу, но когда выстрелил, двое уже почти исчезли из виду, а стрела попала в ветку и потерялась в листве.

Томас выругался: какое-то мгновение Колли смотрел прямо ему в лицо, да и сэр Саймон тоже видел его. С третьей стрелой на тетиве Томас вглядывался в лес, понимая, что все пропало. В одно мгновение. Все.

Он побежал к поляне у ручья.

– Отвезите графиню в город, – велел он Джейку и Сэму, – но, ради бога, осторожнее. Скоро нас будут искать. Вам придется проскользнуть украдкой.

Они уставились на него, ничего не понимая, и Томас рассказал, что случилось. Он убил оруженосца сэра Саймона и таким образом превратился сразу в убийцу и беглеца. Сэр Саймон и желтоволосый Колли видели его, они выступят свидетелями на суде и отпразднуют его казнь.

То же самое он повторил Жанетте по-французски.

– Вы можете положиться на Джейка и Сэма, но нельзя, чтобы вас схватили по дороге домой. Придется пробираться тайком!

Джейк и Сэм возражали, но Томас прекрасно знал, каковы будут последствия убийства.

– Расскажите обо всем Уиллу, – велел он. – Свалите все на меня и скажите, что я жду его в Катр-Ване. – Это была опустошенная эллекином деревня к югу от Ла-Рош-Дерьена. – Мне нужен его совет.

Жанетта пыталась убедить его, что паниковать не следует.

– Может быть, они тебя не узнали? – с надеждой предположила она.

– Узнали, моя госпожа, – мрачно проговорил Томас и уныло улыбнулся. – Все это очень печально, но вы, по крайней мере, вернули доспехи и меч. Спрячьте их хорошенько.

Он сел на коня сэра Саймона.

– Катр-Ван, – повторил Томас Джейку и Сэму и погнал коня через лес на юг.

Теперь он был убийца, беглец, его разыскивали, и это означало, что для любого встречного он добыча, один среди устроенной эллекином пустыни. У него не было ни малейшего представления, что делать и куда идти, он лишь знал, что необходимо выжить и потому он должен скакать, как всадник дьявола, каковым он и был.

И он поскакал.

* * *

Раньше Катр-Ван был маленькой деревушкой, едва ли больше Хуктона, с запущенной, похожей на сарай церковью, с горсткой домов, где люди и скотина ютились под одной соломенной крышей, с водяной мельницей и несколькими удаленными фермами, сгорбившимися в укрытых долинах. Теперь остались только каменные стены церкви и мельницы, остальное превратилось в угли, золу и дикую траву. Когда Томас прискакал сюда на взмыленном от долгого пути коне, его встретили лишь цветы в неухоженных садах. Он отпустил жеребца пастись на густо заросшем огороженном лугу, а сам углубился в лес за церковью. Томас из Хуктона был потрясен, напуган и растерян, поскольку предприятие, казавшееся всего лишь игрой, вдруг повергло его жизнь во мрак. Еще несколько часов назад он был стрелком английского войска, и хотя такое будущее вряд ли порадовало бы молодых людей, с которыми он буянил в Оксфорде, Томас не сомневался, что мог бы подняться так же высоко, как Уилл Скит. Раньше он представлял себя командиром отряда солдат, рисовал в мечтах, как верный черный лук ведет его к богатству и даже высокому положению, а теперь оказался человеком, на которого охотятся. Томас был в такой панике, что даже начал сомневаться насчет Уилла Скита, опасаясь, что, раздраженный неудачной засадой, он арестует Томаса и заставит поплясать на веревке на рыночной площади Ла-Рош-Дерьена. Его также беспокоило, что Жанетту по пути в город схватят. Обвинят ли и ее в убийстве? Наступала ночь, и он поежился. Томасу было двадцать два года, и он потерпел полный крах, остался один и пребывал в совершенной растерянности.

Когда он проснулся, было холодно и моросил дождь. По лугу, где щипал траву скакун сэра Саймона Джекилла, бегали зайцы. Томас достал из-под кольчуги кошелек и пересчитал монеты. Там было золото из переметной сумы сэра Саймона и немного его собственных денег, так что о бедности речи не шло, но, как и многие в эллекине, Томас держал основную часть своих денег у Уилла Скита. Даже когда стрелки рыскали по окрестностям, всегда несколько человек оставались в Ла-Рош-Дерьене, чтобы присматривать за награбленным. Что же делать? У него есть лук и несколько стрел. Можно пойти в Гасконь. Хотя он не имел представления, насколько это далеко, но, по крайней мере, знал, что там стоят английские гарнизоны и они наверняка будут рады принять опытного лучника. Или, возможно, он сумел бы найти способ переправиться через Ла-Манш? Вернуться домой, взять другое имя, начать все сначала. Вот только дома у него не было. Но уж чего наверняка не стоит делать – это оказаться на расстоянии висельной веревки от сэра Саймона Джекилла.

Эллекин появился вскоре после полудня. Первыми в деревню въехали стрелки, а за ними латники, конвоировавшие фургон с натянутым на деревянные обручи коричневым парусиновым пологом. Фургон тянула одна лошадь, а рядом с ним ехали отец Хобб и Уилл Скит. Это вызвало у Томаса замешательство: он никогда не видел, чтобы эллекин пользовался такими повозками. Но потом Скит и священник отделились от латников и, пришпорив коней, поскакали к лужайке, где пасся жеребец.

Они остановились у ограды, и Скит, сложив ладони, крикнул в сторону леса:

– Выходи, ты, тупой ублюдок!

Томас вышел покорно, как баран, и его встретили иронические реплики товарищей. Скит хмуро посмотрел на него.

– Божьи мощи, Том! – сказал он. – Дьявол просчитался, когда взгромоздился на твою мать.

Отец Хобб выразил неодобрение богохульством Уилла, после чего поднял руку для благословения.

– Ты потерял остроту зрения, Том, – дружелюбно проговорил он. – Сэр Саймон вернулся в Ла-Рош-Дерьен полуголый и весь в крови, как покалеченный хряк. Прежде чем мы уедем, я выслушаю твою исповедь.

– Не скалься, глупый ублюдок! – перебил священника Скит. – Боже милостивый, Том, если взялся за дело, делай его как следует. Как следует! Почему ты оставил эту сволочь в живых?

– Я промахнулся.

– И тогда пошел и вместо него убил вонючего оруженосца. Боже милостивый, какой же ты чертов болван!

– Полагаю, меня хотят повесить? – спросил Томас.

– О нет! – Скит разыграл удивление. – Конечно нет! В честь тебя хотят устроить праздник, украсить твою шею венками и дать тебе дюжину девственниц, чтобы они согрели твое ложе. Какого черта, ты думаешь, с тобой хотят сделать? Конечно они желают тебе смерти, и я поклялся жизнью моей матери, что приведу тебя, если найду живым. Он похож на живого, святой отец?

Отец Хобб внимательно осмотрел Томаса:

– Мне кажется, он совершенно мертв, мастер Скит.

– И черт возьми, этот тупой ублюдок заслуживает смерти.

– А как графиня? – спросил Томас.

– Добралась до дому, если ты это имеешь в виду, – ответил Скит, – но чего, как ты думаешь, захотел сэр Саймон, едва только прикрыл свой увядший конец? Обыскать ее дом, Том, в поисках неких доспехов и меча, по праву принадлежащих ему. Он не такой тупой болван и понял, что вы с ней заодно.

Томас выругался. Скит прибавил к его чертыханиям пару крепких слов.

– Так что они придавили ее двух слуг, и те признались, что графиня все спланировала.

– Придавили?

– Придавили, – повторил Скит. – Положили их на землю и стали наваливать на грудь камни. Старушонка выложила все после первого же камня, так что они почти не пострадали. Зато теперь сэр Саймон хочет обвинить ее светлость в убийстве. И естественно, обшарил ее дом в поисках меча и доспехов. Ничего не нашел, поскольку я очень хорошо спрятал их и ее саму. И все же она, как и ты, по уши в дерьме. Нельзя просто так пускать стрелы в рыцарей и убивать их оруженосцев, Том! Это нарушает порядок вещей!

– Мне очень жаль, Уилл.

– Короче, вот что, – сказал Скит. – Графиня хочет обратиться за защитой к дяде своего мужа. – Он щелкнул большим пальцем по повозке. – Она здесь вместе со своим чадом, двумя избитыми слугами, доспехами и мечом.

– Господи Исусе! – воскликнул Томас, уставившись на повозку.

– Это ты запихал ее сюда, – проворчал Скит, – ты, а не Господь. А я выполнил чертову работенку, скрыв ее от сэра Саймона. Дик Тотсгем подозревает, что и я тут замешан, и не одобряет этого, хотя под конец поверил мне на слово. Мне пришлось пообещать приволочь тебя назад за твой паскудный загривок. Но я тебя не видел, Том.

– Мне очень жаль, Уилл, – снова проговорил Томас.

– Еще бы не жаль, – сказал Скит.

Он втайне гордился, что ему удалось так ловко уладить устроенный Томасом кавардак. Сэма и Джейка сэр Саймон и его выживший латник не видели, и им ничего не грозило; Томас оказался в бегах, а Жанетту удалось благополучно вывезти из Ла-Рош-Дерьена, прежде чем сэр Саймон успел превратить ее жизнь в ад.

– Она едет в Гингам, – продолжал Скит, – и я выделил дюжину солдат проводить ее. Одному Богу известно, с уважением ли отнесется враг к их белому флагу. Будь у меня хоть капелька чертова здравого смысла, я бы содрал с тебя живого кожу и сделал из нее чехол для лука.

– Да, Уилл, – кротко проговорил Томас.

– Не говори мне это чертово «Да, Уилл», – сказал Скит. – Что ты собираешься делать в эти последние несколько дней своей никчемной жизни?

– Не знаю.

Скит фыркнул:

– Ты бы мог для начала повзрослеть, хотя на это у тебя, вероятно, мало шансов. Да, парень. – Он сменил тон и заговорил серьезно: – Я взял из сундука твои деньги, они здесь. – Скит протянул Томасу кожаную переметную суму. – А в повозку госпожи я положил три связки стрел – тебе хватит, чтобы протянуть несколько дней. Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла – я сказал «если бы», – ты отправился бы на юг или на север. Ты мог бы добраться до Гаскони, но это чертовски далеко. Фландрия ближе, и там много английских войск, которые, наверное, примут тебя, если окажутся в отчаянном положении. Таков мой тебе совет, парень. Отправляйся на север и надейся, что сэр Саймон никогда не попадет во Фландрию.

– Спасибо, – сказал Томас.

– Но как ты доберешься до Фландрии? – спросил Скит.

– Пешком?

– Божьи мощи! – воскликнул Уилл. – Да ты просто никчемный червивый кусок вшивого мяса! Идти в такой одежде, да еще с луком, – уж лучше самому перерезать себе горло. Получится быстрее, чем у французов.

– Вот, может пригодиться, – вмешался отец Хобб и протянул Томасу черный узел, который оказался рясой странствующего монаха-доминиканца. – Ты говоришь на латыни, Том, и прекрасно сойдешь за проповедника. Если кто-нибудь начнет допытываться, скажи, что направляешься из Авиньона в Ахен.

Томас поблагодарил его.

– И многие доминиканцы путешествуют с луком? – спросил он.

– Мальчик, – печально проговорил отец Хобб, – я могу расстегнуть тебе штаны и повернуть по ветру, но даже с помощью Всевышнего я не могу за тебя помочиться.

– Другими словами, – сказал Скит, – придумай хоть что-нибудь сам. Ты сам устроил эту свистопляску, Том, так что сам и выпутывайся. Мне нравилось твое общество, парень. Хотя при первой встрече я подумал, что из тебя не будет проку, прок был и есть. Ну, удачи тебе, друг.

Он протянул руку, и Том пожал ее.

– Ты можешь отправиться с графиней в Гингам, – закончил Скит, – а потом найти свой собственный путь, но отец Хобб хочет, чтобы ты сначала спас свою душу, бог знает зачем.

Отец Хобб слез с коня и провел Томаса в церковь без крыши, где меж плитами зеленела проросшая трава. Он настоял на исповеди, и от слов покаяния Томас ощутил себя несчастным.

Когда все было кончено, отец Хобб вздохнул.

– Ты убил человека, Том, – горестно проговорил он, – а это великий грех.

– Святой отец… – начал Томас.

– Нет-нет, Том, не оправдывайся. Церковь говорит, что убивать в бою – долг воина перед своим господином, но ты убил вне закона. Бедняга оруженосец, он-то чем тебя обидел? А ведь у него была мать, Том, подумай о ней. Нет, ты тяжко согрешил, и я должен наложить на тебя строгую епитимью.

Преклонивший колени Томас взглянул наверх и между редеющими облаками над обгорелыми церковными стенами увидел парящего канюка. Потом отец Хобб подошел ближе и навис над кающимся.

– Я не заставлю тебя бубнить «Отче наш», Том, – сказал он, – а выберу наказание потяжелее. Кое-что очень тяжкое. – Священник возложил руку на голову Томаса. – Твоей епитимьей будет выполнение обещания, данного твоему отцу.

Он помолчал, ожидая ответа, но Томас не двигался, и отец Хобб сердито спросил:

– Ты слышишь?

– Да, святой отец.

– Ты разыщешь копье святого Георгия, Томас, и вернешь в Англию. Таково твое наказание. А теперь, – он перешел на отвратительную латынь, – именем Отца и Сына и Святого Духа я отпускаю тебе грехи. – Он сотворил крест. – Не трать свою жизнь попусту, Том.

– Похоже, я уже растратил ее, святой отец.

– Ты еще молод. Так кажется, когда молод. Когда ты молод, жизнь – это сплошная радость или страдание. – Он помог Томасу встать с колен. – Ты ведь не висишь на виселице, верно? Ты жив, Том, и в тебе еще много жизни. – Священник улыбнулся. – У меня такое чувство, что мы еще встретимся.

Томас попрощался с друзьями, и Уилл Скит, забрав коня сэра Саймона Джекилла, повел эллекин на восток. В разоренной деревне остался фургон и его маленький эскорт.

Старшего в эскорте звали Хью Болтби, он был одним из лучших латников Скита и считал, что, скорее всего, встретится с врагом на следующий день, где-нибудь близ Гингама. Ему предстояло передать графиню и скакать обратно к Скиту.

– А тебе бы лучше сменить одежду стрелка, Том, – сказал он.

Томас шагал рядом с фургоном, а конем правил Пьер – старик, которого придавил сэр Саймон. Жанетта не пригласила Томаса внутрь, она делала вид, что его не существует. Но на следующее утро, когда они встали лагерем на заброшенной ферме, графиня рассмеялась, увидев Томаса в наряде странствующего монаха.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказал он.

Жанетта пожала плечами:

– Может быть, оно и к лучшему. Пожалуй, мне стоило отправиться к герцогу Карлу еще прошлой зимой.

– Почему же вы не уехали, моя госпожа?

– Он не всегда был добр ко мне, – задумчиво проговорила она, – но, я думаю, теперь все может быть иначе.

Она убеждала себя, что отношение герцога к ней изменилось благодаря письмам, которые она ему посылала и которые могли ему помочь, когда он поведет свои войска на Ла-Рош-Дерьен. Она надеялась, что герцог примет ее, ведь ей отчаянно была нужна безопасная жизнь для сына, Шарля. Мальчик так радовался приключениям и поездке в тряском скрипучем фургоне. Они вместе начнут новую жизнь в Гингаме. И в Жанетте проснулась вера в эту новую жизнь. Ей пришлось покинуть Ла-Рош-Дерьен в лихорадочной спешке, бросив в повозку только возвращенные доспехи, меч и кое-что из одежды; впрочем, у нее были кое-какие деньги, которые, как подозревал Томас, дал ей Скит. Но настоящие ее надежды были связаны с герцогом Карлом, который наверняка подыщет ей дом и одолжит денег в счет пропавшего оброка из Плабеннека.

– И конечно, он полюбит Шарля, как ты думаешь? – спросила она Томаса.

– Разумеется, – ответил Том, посмотрев на мальчика, который размахивал вожжами и цокал языком в тщетных попытках заставить лошадь ехать быстрее.

– А что думаешь делать ты? – спросила графиня.

– Я-то не пропаду, – ответил Томас.

Ему не хотелось признаваться, что он не знает, что делать дальше. Вероятно, отправится во Фландрию, если сможет добраться. Поступит лучником в новое войско и будет по ночам молиться, чтобы никогда больше на его пути не попался сэр Саймон. Что касается епитимьи и копья святого Георгия, у него не было никаких соображений, как найти копье и как его вернуть на место.

На второй день пути Жанетта решила все-таки считать Томаса другом.

– Когда мы приедем в Гингам, – сказала она, – ты найдешь, где остановиться, а я уговорю герцога дать тебе пропуск. Даже странствующему монаху пригодится пропуск от герцога Бретани.

Но странствующие монахи не ходили с оружием, не говоря уж о длинном английском луке, и Томас не знал, куда его деть. Ему претила мысль избавиться от лука. Вид обгорелых бревен на заброшенных фермах подал ему идею. Он отломал короткий конец почерневшей жерди и привязал поперек к цевью лука со снятой тетивой, так что оно стало напоминать крестообразный посох пилигрима. Томасу вспомнился доминиканец, пришедший как-то в Хуктон с точно таким же посохом. Тот странствующий монах так коротко подстригал волосы, что казался лысым, и читал такие страстные проповеди у церкви, что отец Томаса прогнал его, устав от напыщенных речей. Теперь Томас рассчитывал изобразить такого же чудака. Жанетта предложила ему привязать к посоху цветы, чтобы замаскировать лук еще лучше, и он обернул свое оружие высоким загрубевшим клевером, выросшим на заброшенных полях.

Захваченный в Ланьоне фургон, влекомый сухопарой лошадкой, подскакивая и громыхая, катил на юг. Приближаясь к Гингаму, латники стали еще осторожнее, боясь засады арбалетчиков в прилегающем к самой дороге лесу. У одного из англичан был охотничий рог, и он постоянно трубил, чтобы предупредить врага о своем приближении и дать им знать, что отряд идет с миром, а Болтби прицепил к концу копья полоску белой ткани. Засады не было, но в нескольких милях от Гингама впереди показалась река, где путников поджидали вражеские солдаты. Вперед вышли два латника и дюжина арбалетчиков, подняв свое оружие, и Болтби позвал из фургона Томаса.

– Поговори с ними, – велел он.

Томас занервничал:

– Что им сказать?

– Дай им свое благословение, черт возьми, – сердито проговорил Болтби, – и скажи, что мы идем с миром.

С колотящимся сердцем и пересохшим ртом Томас пошел по дороге вперед, его черная ряса непривычно хлопала по лодыжкам. Помахав арбалетчикам рукой, он крикнул по-французски:

– Опустите оружие! Эти англичане идут с миром!

Один из всадников поскакал вперед. На его щите виднелся белый герб с горностаями, как у солдат герцога Иоанна. Сторонники герцога Карла окружали горностая синей гирляндой с геральдическими лилиями.

– Ты кто? – спросил всадник.

Томас открыл рот для ответа, но слова замерли в горле. Разинув рот, он уставился на всадника с рыжеватыми усами и странными желтыми глазами. «Внушительный ублюдок», – подумал Томас и поднес руку к лапе святого Гинфорта. Возможно, святой вдохновил его, так как он вдруг испытал подъем и нашел удовольствие в роли монаха.

– Я всего лишь смиреннейший раб Божий, сын мой, – вкрадчиво проговорил Томас.

– Англичанин? – с подозрением спросил латник.

Томас говорил по-французски почти безупречно, но это был французский английских правителей, а не тот, на котором разговаривали во Франции.

Снова у Томаса похолодело в груди, но он выиграл время, перекрестившись, и с этим движением к нему вернулось вдохновение.

– Я шотландец, сын мой, – сказал он, и это немного успокоило подозрение желтоглазого, поскольку шотландцы всегда были союзниками Франции.

Томас ничего не знал о Шотландии, но сомневался, что и в Бретани многие знают больше. Это была далекая и во всех отношениях непривлекательная страна. Скит всегда говорил, что Шотландия – это край болот, скал и поганых язычников, которых убить вдвое труднее, чем любого француза.

– Я шотландец, – повторил беглец, – и привел родственницу герцога, оказавшуюся в руках англичан.

Всадник взглянул на фургон:

– Родственницу герцога Карла?

– А что, есть другой герцог? – с невинным видом спросил Томас. – Это графиня Арморика с сыном, который приходится внучатым племянником герцогу и сам по рождению граф. Англичане продержали их шесть месяцев в плену, но милостью Божьей теперь смягчились и отпустили. Герцог, я знаю, будет рад принять ее.

Томас раздувал титул Жанетты и ее родственную связь с герцогом, как свежевзбитые сливки, и враг проглотил историю целиком. Солдаты дали фургону проехать. Томас смотрел, как Хью Болтби пустил свой отряд легкой рысью, стремясь держаться по возможности подальше от арбалетчиков. Командир вражеских латников переговорил с Жанеттой, и, похоже, на него произвело впечатление ее высокомерие. Он сказал, что для него будет честью проводить графиню в Гингам, хотя предупредил, что герцога в данный момент в городе нет, но он уже возвращается из Парижа. Говорят, он сейчас в Рене, откуда до Гингама всего лишь день пути.

– Ты доставишь меня в Рен? – спросила Жанетта Томаса.

– А вы хотите, моя госпожа?

– Пьер стар и утратил былую силу, – ответила она. – Молодой человек всегда пригодится. Кроме того, если ты собираешься во Фландрию, тебе нужно в Рене переправиться через реку.

Так и получилось, что Томас составил ей компанию и еще три дня ехал в еле тащившемся фургоне. За Гингамом им не нужен был конвой, поскольку тут, на востоке Бретани, опасность встретить английских мародеров была мала и дороги патрулировались войсками герцога. Местность казалась Томасу странной: он привык к заросшим сорняками полям, заброшенным садам и покинутым деревням, а здесь в хозяйствах трудились люди и фермы процветали. Церкви были больше, в их окнах виднелись витражи, и все меньше и меньше людей говорили по-бретонски. Это все еще была Бретань, но здесь господствовал французский язык.

Путники останавливались в сельских тавернах с блохами в соломе. Жанетте с сыном отводили комнаты, считавшиеся лучшими, а Томас делил со слугами конюшню. По дороге им повстречались два священника, но ни один из них не заподозрил в Томасе самозванца. Он приветствовал их на латыни, на которой говорил лучше их, и оба пожелали ему доброго дня и счастливого пути. Томас почти ощущал их облегчение оттого, что он не ввязывается с ними в более пространную беседу. Доминиканцы были непопулярны среди приходских священников. Странствующие монахи сами были священниками, но считали своим долгом подавление ереси. Поэтому визит доминиканца предполагал, что приходской священник не выполняет свои обязанности, и даже грубый, неотесанный молодой монах вроде Томаса не встречал радушного приема.

В Рен они прибыли во второй половине дня. На востоке небо застилали темные тучи, и маячивший на их фоне город показался Томасу самым большим из когда-либо виденных. Городские стены были вдвое выше, чем в Ланьоне или Ла-Рош-Дерьене, и через каждые несколько ярдов, как контрфорсы, были построены башни с заостренными крышами, откуда арбалетчики могли стрелять по любым наступающим войскам. Над стенами возвышалась крепость из светлого камня с развешенными флагами, превосходившая по высоте крепостные башни и колокольни церквей и соборов. Холодный ветер нес на запад запахи большого города – вонь сточных канав, смрад сыромятен и дым.

Стража у восточных ворот заинтересовалась найденными в фургоне связками стрел, но Жанетта убедила солдат, что это трофеи, которые она везет герцогу. Они также хотели взять таможенный сбор за изысканные доспехи, и Жанетта снова произнесла речь, напирая на свой титул и с привычной естественностью упоминая имя герцога. В конце концов солдаты уступили и пропустили фургон в узенькие улочки с выступавшими на проезжую часть лавками. За фургоном побежали нищие. Правившего лошадью Томаса толкали солдаты. Город был набит ими. Большинство латников носили эмблемы с белым горностаем и гирляндой, но у многих на камзоле было генуэзское изображение чаши Грааля. Присутствие такого количества войск подтверждало, что герцог действительно в городе и готовится к походу, чтобы изгнать англичан из Бретани.

Под маячившими в вышине двумя башнями собора путники нашли таверну. Жанетта хотела подготовить себя к аудиенции у герцога и потребовала отдельную комнату, но за свои деньги смогла получить лишь каморку с пауками под самой крышей. Хозяин постоялого двора, болезненного вида парень, сказал, что Томасу, наверное, лучше остановиться в доминиканском монастыре, что находится рядом с церковью Святого Жермена к северу от собора. Но Томас заявил, что его предназначение – быть среди грешников, а не святых, и хозяин проворчал, что тот может спать во дворе, в фургоне графини.

– И никаких проповедей, святой отец, – добавил он. – Обойдемся без этого добра в «Трех ключах».

Служанка причесала Жанетту: заплела ее черные волосы в косы и свила их наподобие бараньих рогов, закрыв уши. Графиня надела красное бархатное платье, избежавшее разграбления, с юбкой, ниспадавшей от груди до пола, и белым корсажем с замысловатой вышивкой из васильков и маргариток, зашнурованным до самой шеи. Широкие рукава платья были подбиты лисьим мехом и доставали до красных туфель с роговыми пряжками. Подбитая тем же мехом шляпка гармонировала с платьем и была украшена иссиня-черной кружевной вуалью. Поплевав на руку, Жанетта стерла с лица сына грязь и отвела его вниз, во двор таверны.

– Как ты думаешь, вуаль уместна? – обеспокоенно спросила она Томаса.

Тот пожал плечами:

– По-моему, да.

– А цвет? Ничего, что платье красное?

Томас кивнул, скрыв удивление. Никогда еще он не видел такого шикарного платья. Теперь Жанетта выглядела настоящей графиней, а ее сын щеголял в чистой блузе, и волосы его были смочены и приглажены.

– Тебе предстоит встреча с двоюродным дедушкой! – сказала Шарлю Жанетта, лизнув палец и стирая остатки грязи с его шеи. – А он приходится племянником королю Франции. И это означает, что ты тоже родственник короля! Да, ты королевская родня! Разве тебе не повезло?

Шарля раздражала суетливость матери, но она не замечала этого, давая наставления Пьеру, своему слуге, как следует уложить в огромный мешок доспехи и меч. Ей хотелось показать доспехи герцогу.

– Хочу, чтобы он знал, – сказала она Томасу, – что когда мой сын вырастет, то будет сражаться за своего герцога.

Пьер, утверждавший, что ему уже стукнуло семьдесят, взял мешок и чуть не упал под его весом. Томас предложил свои услуги, чтобы отнести поклажу в крепость, но Жанетта и слышать об этом не хотела.

– Ты мог сойти за шотландца среди простого люда, но в окружении герцога могут оказаться люди, бывавшие в Шотландии. – Она разгладила складки на красной бархатной юбке. – Подожди здесь, а я пришлю Пьера назад с сообщением и, может быть, даже передам немного денег. Я уверена, герцог проявит щедрость. И еще попрошу для тебя пропуск. На какое имя? Шотландское? Просто монах Томас? Как только он тебя увидит, – сказала Жанетта сыну, – сразу откроет свой кошелек, ведь правда? Ну конечно же!

Пьеру удалось взвалить доспехи на плечо и не упасть при этом, и Жанетта взяла сына за руку.

– Я пришлю тебе весточку, – пообещала она Томасу.

– Да благословит тебя Бог, дитя мое, – сказал тот, – и да пребудет с тобой блаженный святой Гинфорт.

Жанетта сморщила нос при упоминании святого Гинфорта, который, как ей стало известно от Томаса, на самом деле был псом.

– Я возложу упования на святого Ренана, – с упреком проговорила она и удалилась.

За ней последовали Пьер с женой, а Томас остался ждать во дворе, благословляя конюхов, бездомных кошек и виноторговцев. Его отец как-то раз сказал: «Известная доля безумия – и тебя или посадят под замок, или сделают святым».

Наступила ночь, сырая и холодная, с порывистым ветром, задувающим в соборные башни и шуршащим соломой на крыше таверны. Томасу подумалось о епитимье, наложенной на него отцом Хоббом.

Было ли копье настоящим? Действительно ли оно вошло в чешую змея, проткнуло ребра и поразило сердце с холодной кровью? Томас думал, что да. Его отец верил в это, а его отец мог быть сумасшедшим, но никак не дураком. Копье выглядело старым, очень старым. Раньше Томас молился святому Георгию, но теперь нет, и это наполнило его таким чувством вины, что он упал на колени рядом с фургоном и попросил святого простить ему все прегрешения, простить убийство оруженосца и монашеское одеяние.

«Я не хочу быть плохим человеком, – говорил он победителю змея, – но ведь так легко забыть Небо и святых. А если хочешь, – молился он, – я найду копье, но ты должен мне сказать, что с ним делать».

Вернуть в Хуктон? Но насколько знал Томас, Хуктона больше не существовало. Возвратить его тому, кто владел этим копьем до того, как дед украл его? А кто был его дед? И почему отец скрывался от своей семьи? И почему семья стремилась найти его и отобрать копье? Томас не знал этого и в последние три года не задумывался об этом, но здесь, во дворе таверны, его вдруг разобрало любопытство. Его дед был солдатом и вором, но кто такой он был? Томас добавил к своим молитвам святому Георгию просьбу дать ему разузнать все это.

– Молишься о дожде, святой отец? – спросил один из конюхов. – Полагаю, он должен пойти. Сейчас нужен дождь.

Томас мог бы поесть в таверне, но внезапно его стало раздражать заполненное народом помещение, где солдаты герцога пели, орали и бранились со своими женщинами. Да и не хотелось встречаться с настороженным хитрецом-хозяином. Почему это Томас не пошел в монастырь? А еще любопытнее – почему это монах путешествует с такой красавицей?

– Она моя двоюродная сестра, – сказал ему Томас, и тот притворился, что поверил.

Томасу не хотелось новых вопросов, и потому он остался во дворе и кое-как поужинал тем, что осталось в фургоне, – черствым хлебом, прокисшим луком и засохшим сыром.

Начинался дождь, Томас забился поглубже в фургон, слушая, как стучат капли по парусине. Он представил, как Жанетту и ее маленького сына сейчас угощают засахаренными вкусностями на серебряных блюдах, прежде чем уложить спать на чистые льняные простыни в завешанной гобеленами спальне, и ему стало жаль себя. Он был беглецом, а Жанетта – его единственным союзником. Но она была слишком высока и могущественна для него.

Колокола возвестили о закрытии городских ворот. По улицам прошли дозоры, высматривая огни, которые могут за считаные часы уничтожить весь город. На стенах ежились часовые, а на вершине крепости развевались флаги герцога Карла. Томаса окружали враги, и единственной его защитой были сообразительность и одеяние доминиканца. Он был совсем один.

При приближении к крепости Жанетта все больше нервничала, но убеждала себя, что Карл Блуаский примет ее в свое окружение и признает ее сына, названного в его честь. Муж Жанетты всегда говорил, что герцог полюбит ее, как только узнает получше. Да, в прошлом Карл был к ней холоден, но ее письма должны были убедить его в ее преданности. Она не сомневалась, что у него, по крайней мере, хватит благородства не бросить женщину в беде.

К ее удивлению, попасть в крепость оказалось легче, чем договориться о проходе через городские ворота. Стражники махнули рукой на подъемный мост, она прошла под арку и оказалась в обширном дворе, окруженном конюшнями, клетями и складами. Два десятка латников упражнялись во владении мечом. В вечерних сумерках их клинки высекали искры. Другие искры летели из кузницы, где подковывали лошадей. Жанетта учуяла запах паленого копыта, который смешивался с вонью навоза и смрадом разлагающегося трупа, висевшего на цепях высоко на стене. Безграмотно написанная табличка лаконично объясняла, что казненный был вором.

Распорядитель провел Жанетту через вторую арку в большой холодный зал, где два десятка просителей дожидались приема у герцога. Секретарь спросил ее имя и, когда Жанетта представилась, в молчаливом удивлении приподнял брови.

– Его светлости доложат о вашем присутствии, – нудно и без выражения проговорил он, оставив ее дожидаться на каменной скамье, шедшей вдоль одной из высоких стен зала.

Пьер опустил доспехи на пол и примостился рядом с ними. Некоторые просители ходили туда-сюда, сжимая в руках свитки и шепотом повторяя слова, которые собирались произнести перед герцогом; другие жаловались секретарям, что ждут здесь уже три, четыре, а то и пять дней. Долго ли еще? У столба задрала ногу какая-то собака, потом в зал ворвались два мальчика лет шести-семи с деревянными мечами. Они мельком взглянули на просителей и тут же бросились наверх по охраняемой латниками лестнице. Жанетта предположила, что это сыновья герцога, и ей представилось, как Шарль подружится с этими мальчиками.

– Ты будешь здесь счастлив, – с убеждением сказала она.

– Мама, я хочу есть.

– Уже скоро, милый. Потерпи.

Жанетта все ждала. По верхней галерее лестницы прошли две женщины в светлых платьях из дорогого льна; они словно плыли, и Жанетта в своем мятом красном бархате вдруг почувствовала себя как в обносках.

– Ты должен держаться с герцогом вежливо, – сказала она Шарлю, который от голода начинал капризничать. – Опустись перед ним на колено. Ты умеешь это делать? Ну-ка, покажи мне.

– Я хочу домой!

– Покажи маме, как ты опускаешься на колено. Вот, хорошо!

Жанетта поворошила сыну волосы и тут же постаралась снова привести их в порядок. С лестницы доносились сладкие звуки арфы и томной флейты, и Жанетта с тоской подумала о той жизни, которой всегда хотела. Жизни графини, жизни, окруженной музыкой и красивыми мужчинами, изяществом и могуществом. Она перестроит Плабеннек, хотя и неизвестно, на какие средства, но сделает башню больше и устроит вот такую же каменную лестницу.

Прошел час, потом еще один. Стемнело. Зал тускло освещали два факела, посылая под высокие своды копоть. Шарль совсем раскапризничался, Жанетте пришлось взять его на руки и укачивать, чтобы он уснул. По ступеням, держась под руку, спустились два священника, они смеялись чему-то. Затем сбежал слуга в ливрее герцога. Все просители выпрямились и с надеждой посмотрели на него. Он прошел к столу секретарей, поговорил о чем-то с ними, потом обернулся и поклонился Жанетте.

Она встала.

– Вы останетесь здесь, – велела графиня своим слугам.

Остальные просители обиженно уставились на нее: она последняя пришла в этот зал, а вызвали ее первую. Шарль еле волочил ноги, и Жанетта слегка шлепнула его по затылку, напоминая о манерах.

– Его светлость в добром здравии? – нервничая, спросила графиня.

Слуга не ответил, а просто провел ее по ступеням, потом направо по галерее, куда через открытые окна долетали капли дождя. Они прошли под арку и поднялись еще по одной лестнице, после чего слуга распахнул высокую дверь и объявил:

– Граф Арморика и его мать!

Круглая комната за дверью находилась, очевидно, в одной из башен крепости. Сбоку виднелся большой камин, а крестообразные прорези окон выходили в серую сырую темноту за стенами. Сама круглая комната была ярко освещена сорока или пятьюдесятью свечами, отбрасывавшими желтый свет на гобелены, огромный полированный стол, кресло, аналой с резными изображениями страстей Христовых и покрытую мехом кушетку. Пол был устлан оленьими шкурами, скрадывавшими звук шагов. За столом поменьше работали два секретаря, а за большим столом сидел сам герцог в роскошном темно-синем халате. Рядом с аналоем стоял сухопарый священник средних лет, светловолосый и узколицый. Он с неприязнью смотрел на Жанетту.

Она присела перед герцогом в поклоне и подтолкнула Шарля, шепнув ему:

– На колено!

Мальчик заплакал и зарылся лицом в ее юбку.

Герцог вздрогнул от детского плача, но ничего не сказал. Он был еще молод, хотя ближе к тридцати, чем к двадцати, худощав, со светлой бородкой и усами, с бледным настороженным лицом. Длинные белые костлявые пальцы переплелись под подбородком. Уголки губ были опущены вниз. Он имел репутацию образованного и набожного человека, но на лице читалась раздражительность, встревожившая Жанетту. Ей хотелось, чтобы герцог что-то сказал, но все четверо мужчин в комнате рассматривали ее в полной тишине.

– Имею честь представить вам вашего внучатого племянника графа Арморику, – сказала Жанетта, подтолкнув вперед плачущего сына.

Герцог взглянул на мальчика. Его лицо ничего не выразило.

– Его назвали Шарлем, – продолжала она.

С таким же успехом она могла бы промолчать, поскольку герцог так ничего и не сказал. Тишину нарушали лишь детские всхлипы и потрескивание огня в большом очаге.

– Надеюсь, вы получали мои письма, – нервно добавила Жанетта.

Внезапно заговорил священник, и она подскочила от неожиданности.

– Вы явились сюда, – сказал он резким голосом, – со слугой, который принес какую-то ношу. Что это?

Жанетта поняла, что они приняли мешок за дар герцогу, и покраснела, поскольку у нее не возникло такой мысли. Даже пустячный подарок стал бы жестом вежливости, но она просто забыла о положенной в таком случае учтивости.

– Там лежат доспехи и меч моего умершего мужа, которые я спасла от англичан. Англичане оставили меня ни с чем. Ни с чем. Я берегу доспехи и меч для сына, чтобы когда-нибудь он мог воспользоваться ими, сражаясь за своего сеньора.

Она склонила голову перед герцогом.

Тот рассматривал свои ногти. Жанетте показалось, что за все время он ни разу не моргнул, и это, как и его молчание, вызывало неловкость.

– Его светлость хотел бы взглянуть на доспехи, – заявил священник, хотя герцог не проявил признаков какого-либо желания.

Священник щелкнул пальцами, и один из секретарей вышел из комнаты. Второй, вооружившись ножницами, обошел вокруг комнаты, срезая обгоревшие фитили на свечах в железных подсвечниках. Герцог и священник не обращали на него внимания.

– Вы говорите, что писали письма его светлости, – снова заговорил священник. – Касательно чего?

– Я писала про новые укрепления в Ла-Рош-Дерьене, святой отец, и предупреждала его светлость о нападении англичан на Ланьон.

– Если верить вашим словам… – произнес священник. – Если верить вашим словам…

Шарль по-прежнему плакал, и Жанетта дернула его за руку в надежде усмирить, но малыш заплакал еще громче. Секретарь, не оборачиваясь на герцога, переходил от свечи к свече. Ножницы лязгали, на мгновение взвивался клуб дыма, а потом ровный огонек разгорался еще ярче. Шарль ревел.

– Его светлость не любит хнычущих детей, – сказал священник.

– Мальчик голоден, святой отец, – нервно объяснила Жанетта.

– Вы приехали с двумя слугами?

– Да, святой отец.

– Они могут вместе с мальчиком поесть на кухне, – сказал священник.

Он щелкнул пальцами срезающему фитили секретарю, тот положил ножницы на ковер и взял за руку испуганного Шарля. Мальчик не хотел покидать мать, но секретарь оттащил его. Жанетта с дрожью слышала, как звук плача удаляется вниз по лестнице.

Не считая шевеления пальцами, герцог хранил неподвижность и только смотрел на Жанетту с непроницаемым выражением лица.

– Так вы утверждаете, – продолжил свой допрос священник, – что англичане оставили вас ни с чем?

– Они забрали все, что я имела! – страстно проговорила Жанетта.

Священник вздрогнул от ее голоса.

– Если они оставили вас в нищете, мадам, почему же вы не обратились к нам за помощью раньше?

– Я не хотела обременять его светлость, святой отец.

– А теперь захотели?

Жанетта нахмурилась:

– Я привезла с собой племянника его светлости, законного владельца Плабеннека. Или вы предпочли бы, чтобы он вырос среди англичан?

– Не дерзите, дитя мое, – спокойно проговорил священник.

В комнату вернулся первый секретарь. Он принес мешок, содержимое которого вывалил на оленью шкуру перед столом герцога. Тот несколько секунд рассматривал доспехи, а потом откинулся на спинку резного кресла.

– Весьма тонкой работы, – заметил священник.

– Они очень ценны, – согласилась Жанетта.

Герцог снова уставился на доспехи. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Его светлости нравится, – сказал священник и сделал рукой знак секретарю.

Тот, без слов понимая, чего от него хотят, собрал доспехи и меч и вынес из комнаты.

– Я рада, что они понравились вашей светлости, – проговорила Жанетта и снова присела.

У нее возникла смутная догадка, что герцог, несмотря на сказанные ею слова, принял доспехи и меч за подарок, но переспрашивать не хотелось. Это можно выяснить позже. Через стрельчатые прорези окон ворвался порыв холодного ветра и принес капли дождя; пламя на свечах задрожало.

– Так чего же вы просите у нас? – спросил священник.

– Моему сыну нужно убежище, святой отец, – нерешительно проговорила Жанетта. – Ему нужен дом, место, где он мог бы расти и учиться быть воином.

– Его светлость с радостью удовлетворяет эту просьбу, – ответил священник.

Жанетта ощутила прилив огромного облегчения. Атмосфера в комнате была столь недружелюбна, что графиня боялась, как бы ее не вышвырнули, подобно нищей попрошайке. Слова священника, хотя и прозвучали холодно, подбодрили ее. Герцог брал на себя эту ответственность, и Жанетта в третий раз присела перед ним:

– Благодарю вас, ваша светлость.

Священник собрался что-то сказать, но, к удивлению Жанетты, герцог протянул свою белую руку, и священник преклонил голову.

– Нам это доставит удовольствие, – проговорил герцог высоким тонким голосом, – поскольку ваш сын дорог нам и мы желаем, чтобы он вырос и стал воином, как его отец.

Обернувшись к священнику, он кивнул, и тот с величественным поклоном удалился из комнаты.

Герцог встал и, пройдя к очагу, протянул руки к язычкам пламени.

– До нас дошло, – проговорил он отстраненно, – что уже три квартала Плабеннек не платит нам оброк.

– Этим районом владеют англичане, ваша светлость.

– И вы в долгу передо мной, – сказал герцог, хмурясь.

– Если вы окажете покровительство моему сыну, ваша светлость, я буду в вечном долгу перед вами, – смиренно проговорила Жанетта.

Герцог снял головной убор и провел рукой по светлым волосам. Жанетта подумала, что без шляпы он выглядит моложе, но последовавшие затем слова заставили ее содрогнуться.

– Я не хотел, чтобы Анри женился на вас.

Он замолчал.

Какое-то мгновение Жанетта была просто оглушена его прямотой.

– Мой муж сожалел о недовольстве вашей светлости его браком, – наконец тихо выговорила она.

Герцог пропустил эти слова мимо ушей.

– Ему следовало жениться на Лизетте Пикарской. У нее были деньги, земли, крестьяне. Она бы принесла богатство нашему семейству. В тяжелые времена богатство… – он помолчал, ища нужное слово, – это опора. А у вас, мадам, нет опоры.

– Только доброта вашей светлости, – сказала Жанетта.

– Ваш сын под моей опекой, – продолжал герцог. – Он будет воспитываться в моем доме и обучаться искусству войны и жизненным премудростям, как подобает его рангу.

– Благодарю вас, – попыталась изобразить смирение Жанетта.

Ей хотелось увидеть с его стороны какую-то теплоту, но с тех пор, как герцог подошел к огню, он не поднимал глаз.

И вдруг он повернулся к ней:

– Кажется, в Ла-Рош-Дерьене есть стряпчий по имени Бела?

– Да, действительно, ваша светлость.

– Он утверждает, что ваша мать была еврейкой.

Последнее слово прозвучало с особой резкостью.

Жанетта приоткрыла рот от изумления. Несколько мгновений она была не в силах вымолвить ни слова, голова кружилась. Не верилось, что Бела мог такое сказать. Наконец ей удалось собраться.

– Это ложь!

– Он также сообщает нам, – продолжил герцог, – что вы просили у Эдуарда Английского права получать оброк с Плабеннека.

– Что мне оставалось?

– И просили опеки над вашим сыном со стороны Эдуарда? – язвительно спросил герцог.

Жанетта открыла и снова закрыла рот. Обвинения были так грубы и следовали так быстро, что она не знала, как защититься. Это правда, ее сын был взят под опеку короля Эдуарда, но Жанетта тут была ни при чем; она даже не присутствовала, когда граф Нортгемптонский принял такое решение. Но прежде чем Жанетта успела возразить или объяснить что-либо, герцог заговорил снова:

– Бела сообщает нам, что многие горожане Ла-Рош-Дерьена довольны английскими захватчиками.

– Да, некоторые, – признала Жанетта.

– И что вы, мадам, держите в своем доме английских солдат, которые охраняют вас.

– Они силой ворвались в мой дом! – в негодовании воскликнула графиня. – Ваша светлость должны верить мне! Я не хотела их пускать!

Герцог покачал головой:

– Нам кажется, мадам, что вы оказали гостеприимство нашим врагам. Ваш отец был виноторговцем, не так ли?

Жанетта была слишком изумлена, чтобы что-то ответить. До нее постепенно стало доходить, что Бела предал ее, и все же она не оставляла надежды убедить герцога в своей невиновности.

– Я не оказывала им гостеприимства. Я сражалась против них!

– Торговцы, – сказал герцог, – преданы только деньгам. У них нет чести. Честь нельзя купить, мадам. Она дается от рождения. Как конь получает от рождения резвость и храбрость, а собака – сообразительность и свирепость, так же и благородный человек наследует честь. Как из пахотной лошади не сделаешь скакуна, так и из торговца не сделаешь благородного человека. Это противоречит естеству и божеским законам. – Он перекрестился. – Ваш сын – граф Арморика, и ему дарована честь, но вы, мадам, – дочь торговца и еврейки.

– Это неправда!

– Не кричите на меня, мадам, – холодно проговорил герцог. – Вы утомляете меня. Вы посмели явиться сюда, вырядившись в лисий мех, и ожидали получить у меня убежище? И чего еще? Денег? Я дам приют вашему сыну, а вам, мадам, я дам мужа. – Неслышно ступая по оленьей шкуре, он подошел к ней. – Вы не годитесь в матери графу Арморике. Вы предоставили свой дом врагу, у вас нет чести.

– Я… – снова запротестовала было Жанетта.

Но герцог вдруг ударил ее по щеке:

– Замолчите, мадам. Замолчите! – Он потянул за шнуровку ее корсажа, а когда Жанетта осмелилась оказать сопротивление, ударил ее снова. – Вы шлюха, мадам, – сказал герцог и, потеряв терпение с запутанной шнуровкой, поднял с ковра оставленные слугой ножницы и разрезал шнурки, обнажив грудь Жанетты.

Женщина была так изумлена, оглушена и напугана, что даже не пыталась защититься. Это был не сэр Саймон Джекилл, а ее господин, племянник короля и дядя ее мужа!

– Вы красивая шлюха, мадам, – с ухмылкой проговорил герцог. – Чем вы очаровали Анри? Еврейской ворожбой?

– Нет! – заплакала Жанетта. – Пожалуйста, не надо!

Герцог расстегнул свое одеяние, и Жанетта увидела, что под ним ничего не надето.

– Нет! – снова повторила она. – Прошу вас, нет!

Герцог толкнул ее, и она упала на кровать. Его лицо по-прежнему не выражало никаких чувств – ни похоти, ни удовольствия, ни гнева. Он задрал ей юбку, забрался на кровать и изнасиловал ее без каких-либо признаков наслаждения. Если его лицо что-то и выражало, то только злобу. В конце концов, содрогаясь, он рухнул на нее. Жанетта плакала. Герцог вытерся ее бархатной юбкой.

– Это плата за недоимку с Плабеннека, – сказал он, потом слез с нее, встал и запахнул горностаевые края одежды. – Вас разместят на ночлег поблизости, мадам, а завтра я выдам вас за одного из моих латников. Ваш сын останется здесь, а вы отправитесь туда, куда пошлют вашего нового мужа.

Жанетта рыдала на кровати. Состроив гримасу отвращения, герцог перекрестил комнату и преклонил колени перед распятием.

– Приведите в порядок платье, мадам, – холодно сказал он, – и возьмите себя в руки.

В корсаже осталось достаточно шнурков, чтобы удержать его на груди. Сквозь пламя свечей Жанетта взглянула на герцога.

– У вас нет чести, – прошипела она. – У вас нет чести!

Герцог не слушал ее. Он позвонил в колокольчик, потом сцепил руки и закрыл глаза в молчаливой молитве. И все еще молился, когда вошли священник и слуга. Они без единого слова взяли Жанетту под руки и отвели в маленькую комнатку под спальней герцога. Ее втолкнули внутрь, захлопнули дверь. Она услышала, как снаружи задвигают засов. Во временной темнице был набитый соломой тюфяк и куча метел, но никакой мебели.

Она бросилась на тюфяк и зарыдала. Ее сердце обливалось кровью.

За окном выл ветер, в ставни бил дождь, и Жанетте хотелось умереть.

* * *

Томаса разбудили городские петухи. Утро встретило его холодным ветром и проливным дождем, хлеставшим по промокшей парусине фургона. Томас откинул полог и уселся, глядя на лужи, растекшиеся по мощенному булыжником двору. От Жанетты не было никаких известий, и он подумал, что их и не будет. Уилл Скит был прав. Жанетта жестка, как кольчуга, и теперь она оказалась на своем месте – в это холодное промозглое утро, вероятно, нежится в мягкой постели в теплой комнате с очагом, который заботливо натопили герцогские слуги. Она даже не вспомнит о Томасе.

«А какой весточки ты ожидал?» – спросил себя Томас. Проявления привязанности? Он хотел этого, но убеждал себя, что просто ждет от Жанетты подписанного герцогом пропуска, хотя и понимал, что никакого пропуска не нужно. Он просто должен идти на северо-восток, полагаясь на защиту своего наряда доминиканца. Томас слабо представлял, как добраться до Фландрии, но знал, что где-то поблизости от этой местности находится Париж. Поэтому он считал, что нужно отправиться вдоль реки Сены и она приведет его из Рена в Париж. Больше всего его беспокоила возможная встреча на дороге с каким-нибудь настоящим доминиканцем, который сразу поймет, что Томас имеет весьма смутные представления о порядках братства и о его иерархии. Но он утешал себя тем, что шотландские доминиканцы, вероятно, страшно далеки от цивилизации и потому его невежество будет воспринято как должное. Как-нибудь обойдется, говорил он себе.

Томас смотрел, как по лужам хлещет дождь. «Ничего от Жанетты не дождешься», – подумал он и, подтверждая это унылое пророчество, собрал свой скудный багаж. Кольчугу оставлять было жаль, но она много весила, и он запихнул ее в фургон, потом сунул в мешок три связки стрел. Семьдесят две стрелы тоже были нелегкой ношей, а их наконечники грозили прорвать мешок, но не хотелось путешествовать без этих связок, перевязанных пеньковой тетивой. Еще одной тетивой он воспользовался, чтобы привязать к ноге нож. Его, как и кошелек с деньгами, скрывала черная сутана.

Томас собрался идти, но дождь обрушился на город, как ливень стрел. На западе гремел гром, дождь стучал по соломе, стекал с крыш и вмиг переполнил канавы, так что из двора выплыли нечистоты. Наступил полдень, о чем возвестили приглушенные дождем соборные колокола, а город все заливало. Гонимые ветром темные тучи окутали башни собора, и Томас сказал себе, что отправится, как только ливень поутихнет. Но гроза разыгралась еще пуще. Над собором сверкали молнии, город сотрясали громовые раскаты. Томас поежился, опасаясь небесного гнева. Он смотрел на отражение молний в огромном западном окне собора и поражался: столько стекла! Дождь все лил, и Томас уже начал опасаться, что окажется заточен в фургоне на несколько дней. И тут, когда неистовые громовые раскаты оглушили весь город, он увидел Жанетту.

Поначалу он не узнал ее. Он просто увидел, что под аркой постоялого двора стоит женщина и по ее туфлям течет вода. Все жители Рена забились в убежища, но эта женщина, промокшая и жалкая, возникла из ниоткуда. Ее волосы, некогда столь тщательно уложенные, свисали прямыми черными прядями на промокшее красное бархатное платье. И Томас узнал это платье, а потом увидел ее лицо, искаженное страданием, и выбрался из фургона.

– Жанетта!

Она стонала, ее губы кривились и дрожали. Она была не в состоянии говорить – просто стояла и плакала.

– Моя госпожа! – сказал Томас. – Жанетта!

– Нам нужно уходить, – с трудом выговорила она. – Нужно уходить.

Обычно она пользовалась сажей, чтобы подкрасить глаза. Теперь по ее лицу были размазаны черные полосы.

– Мы не можем идти в такое ненастье!

– Нужно идти! – злобно закричала она на него. – Нужно уходить!

– Я раздобуду коня, – сказал Томас.

– У нас нет времени! – Жанетта дернула его за рясу. – Нужно идти. Сейчас же!

Она попыталась вытянуть Томаса через арку на улицу.

Он вырвался от нее и побежал к фургону, откуда достал замаскированный под посох лук и тяжелый мешок. Там был и плащ Жанетты, Томас взял его и накинул ей на плечи, но она даже не заметила этого.

– Что случилось? – спросил Томас.

– Они найдут меня здесь, разыщут! – в панике объяснила Жанетта и потащила его через ворота таверны.

Томас повел ее на восток по кривой улице, которая вела к изящному каменному мосту через Сену, а потом к городским воротам. Огромные ворота были заперты, но дверца в одной створке оставалась открытой, и стражников не заботило, что какой-то дурень-монах хочет вывести безумно промокшую женщину из города. Жанетта постоянно оглядывалась, боясь погони, но так и не объяснила Томасу своей паники и своих слез. Она просто спешила на восток, не чувствуя дождя, ветра и грома.

Буря улеглась к сумеркам, когда они добрались до деревни, где имелось некое жалкое подобие таверны. Томас нырнул в низкую дверь и попросил ночлега, положив на стол несколько монет.

– Мне нужен приют для моей сестры, – сказал он, полагая, что у любого вызовет подозрение монах, следующий куда-то с женщиной. – Приют, пища и огонь, – проговорил он, добавив еще одну монету.

– Для твоей сестры?

Хозяин таверны, низенький человечек с изрытым оспой лицом и вздутыми венами, уставился на Жанетту, присевшую на крыльце.

Томас постучал по голове, намекая, что она не в своем уме.

– Я веду ее к мощам святого Гинфорта, – объяснил он.

Хозяин таверны посмотрел на монеты, потом снова взглянул на Жанетту и решил, что странная парочка может занять пустующий коровник.

– Можете развести там огонь, – проворчал он, – но только не запалите солому на крыше.

Томас развел огонь, взяв угли на кухне, потом принес еды и пива. Он заставил Жанетту поесть супа и хлеба, а потом пододвинул ее поближе к огню. Потребовалось два часа уговоров, прежде чем она рассказала ему всю историю и снова зарыдала. Томас слушал, побледнев.

– И как же вам удалось убежать? – спросил он, когда Жанетта притихла.

Оказалось, что какая-то женщина отодвинула засов, чтобы взять метлу. Она удивилась, увидев там Жанетту, и еще больше поразилась, когда та метнулась мимо нее. Жанетта покинула крепость, боясь, что солдаты ее задержат, но никто не обратил на нее внимания, и теперь она в бегах. Как и Томас. Но она потеряла гораздо больше его. Она потеряла сына, честь и будущее.

– Ненавижу мужчин, – сказала Жанетта и поежилась, так как убогий огонь от сырой соломы и гнилых дров едва ли мог высушить ее одежду. – Ненавижу мужчин, – повторила она и взглянула на Томаса. – Что нам делать дальше?

– Вам нужно поспать, – сказал он, – а завтра мы отправимся на север.

Жанетта кивнула, но ему показалось, что она не поняла его слов. Она была в отчаянии. Колесо Фортуны, однажды вознесшее ее столь высоко, низринуло ее в бездну.

Жанетта заснула, но когда серым утром, на рассвете, Томас проснулся, то увидел, что она тихо плачет. Он не знал, что сделать или сказать, и просто лежал в соломе, пока не услышал, как со скрипом отворилась дверь таверны. Тогда он пошел принести воды и чего-нибудь поесть. Жена хозяина таверны отрезала ему хлеба и сыра, а сам хозяин поинтересовался, далеко ли предстоит идти Томасу.

– Мощи святого Гинфорта находятся во Фландрии, – ответил тот.

– Во Фландрии! – воскликнул хозяин, словно это было на обратной стороне луны.

– Семья просто не знает, что с ней делать, – объяснил Томас, – а я не знаю, как добраться до Фландрии. И думал сначала отправиться в Париж.

– Не в Париж, – презрительно сказала жена хозяина. – Ты должен идти в Фужер.

Ее отец, объяснила она, часто вел торговлю с северными странами, и она не сомневается, что путь Томаса лежит через Фужер и Руан. Дорогу за Руаном она не знает, но уверена, что нужно добираться туда. Сначала, сказала она, нужно двигаться по небольшой дороге, что идет из деревни на север. Она тянется через лес, добавил хозяин, и нужно быть начеку, поскольку там скрываются люди, избежавшие правосудия, но через несколько миль выйдешь на Фужерский тракт, который патрулируют солдаты герцога.

Томас поблагодарил женщину, благословил приютивший их дом и взял еды для Жанетты, но та отказалась от пищи. В ней как будто иссякли слезы, как и сама жизнь. Но она послушно последовала за Томасом на север. Дорога с глубокими колеями от повозок, скользкая от грязи после вчерашнего ливня, петляла в глухом лесу, где с деревьев капала вода. Несколько миль Жанетта шла спотыкаясь, а потом опять начала плакать.

– Я должна вернуться в Рен, – твердила она. – Я хочу вернуться к моему сыну.

Томас отговаривал ее, но она не желала идти вперед. В конце концов он сдался, но когда повернул назад, на юг, Жанетта заплакала еще пуще. Герцог сказал, что она не годится в матери! Она повторила эти слова:

– Не годится! Не годится! – и прокричала в небеса: – Он сделал меня своей шлюхой! – а потом упала на колени у дороги и безудержно зарыдала.

У нее опять началась истерика, и Томас подумал, что если она не умрет от лихорадки, то ее наверняка убьет горе.

– Мы возвращаемся в Рен, – сказал он, стараясь подбодрить Жанетту.

– Я не могу! – завопила она. – Он сделает меня шлюхой! Шлюхой!

Она выкрикивала эти слова, а потом начала раскачиваться взад-вперед и выть жутким пронзительным голосом. Томас попытался ее поднять, заставить идти, но Жанетта сопротивлялась, твердя, что хочет умереть, просто хочет умереть.

– Шлюха! – выкрикивала она и рвала лисий подбой своего красного платья. – Шлюха! Он сказал, что я не должна носить меха. Он сделал меня шлюхой! – и бросала клочья меха на кусты.

Утро прошло без дождя, но на востоке снова собрались грозовые тучи. Томас беспокойно наблюдал, как душа Жанетты разрывается у него на глазах. Несчастная женщина отказывалась идти. Он взял ее на руки и нес до тех пор, пока не увидел среди деревьев протоптанную тропинку. Томас направился по ней и вышел к избушке, такой низкой и заросшей мхом, что сначала он принял ее за холмик между деревьев, но потом заметил поднимающийся из дыры в крыше синевато-серый дымок. Томаса обеспокоила мысль о преступниках, которыми якобы кишели эти места, но снова начинался дождь, а избушка была единственным убежищем. Он опустил Жанетту на землю и крикнул в напоминавший нору вход. Оттуда выглянул седой старик с красными глазами и закопченным лицом. Он говорил по-французски так неразборчиво, с таким чудовищным акцентом и таким множеством диалектных слов, что Томас едва понимал его, но уловил, что старик – лесник и живет здесь со своей женой. Лесник жадно взглянул на предложенные незнакомцем монеты и разрешил Томасу с женщиной занять пустой свинарник. Там воняло гнилой соломой и навозом, но через крышу почти не проникал дождь, а Жанетта как будто не обращала внимания на смрад. Томас выгреб старую солому и сделал Жанетте ложе из папоротника. Лесник, как только монеты оказались у него в руках, потерял всякий интерес к своим гостям. Но во второй половине дня, когда дождь перестал, Томас услышал, как жена что-то прошипела старику, и тот тут же отправился к дороге, но с пустыми руками – без топора, резака или пилы.

Жанетта спала, совсем обессилев. Томас снял увядший клевер со своего черного лука, отвязал перекладину и приладил роговые оконечники. Он натянул на тисовое цевье тетиву, засунул за пояс дюжину стрел и последовал за стариком до самой дороги, а там затаился в кустах.

К вечеру лесник вернулся с двумя молодыми парнями. Томас предположил, что это те самые преступники, о которых его предупреждали. Видимо, старик счел Томаса и его спутницу беглецами: хотя у них были деньги, они искали укромного убежища, а это у любого вызовет подозрение. Странствующий монах не будет прятаться в лесу, а женщина в платье с остатками меха не станет искать гостеприимства у лесника. Так что, без сомнения, двое парней прибыли, чтобы перерезать Томасу горло и разделить монеты, которые у него найдутся. Жанетту ждала схожая судьба, но чуть позже.

Первую стрелу Томас послал в землю у ног старика, а вторую – в дерево рядом.

– Третья убьет, – предупредил он, оставаясь невидимым в тени кустов.

Трое вытаращили глаза на заросли, и Томас низким голосом медленно проговорил:

– Ты задумал убийство, но я могу вызвать из бездны ада эллекин. Я могу заставить когти дьявола разорвать твое сердце, а мертвецов – преследовать тебя средь бела дня. Оставь монаха и его сестру в покое.

Старик упал на колени. Владевшие им предрассудки были стары как мир, и вряд ли его души коснулось христианство. Он верил в лесных троллей и кроющихся во мгле великанов. Он знал, что в мире водятся драконы, слышал о чернокожих людях, которые живут на луне и падают на землю, когда их дом сжимается до тонкого серпа. Он знал, что существуют призраки, которые охотятся среди деревьев. Все это существовало для него так же явно, как ясень и лиственница, дуб и береза, и он не сомневался, что с ним говорит демон, выплюнувший из кустов странную длинную стрелу.

– Вы должны уйти, – сказал лесник своим товарищам. – Идите!

Двое парней быстро скрылись, а старик коснулся лбом опавшей листвы.

– Я не думал о дурном!

– Ступай домой! – велел Томас.

Он подождал, пока старик уйдет, и вытащил из дерева стрелу.

Ночью Томас пошел к избушке лесника, прокрался через низкий вход и сел на земляной пол перед стариками.

– Я останусь здесь, пока к моей сестре не вернется рассудок, – заявил он. – Мы хотим скрыть ее позор от мира, вот и все. Перед уходом мы отблагодарим вас. Но если вы снова попытаетесь нас убить, я вызову демонов мучить вас и оставлю ваши тела на пир диким лесным птицам. – Он положил на земляной пол еще одну монету. – Будете приносить нам пищу каждую ночь, – сказал он женщине, – и благодарите Бога, что хотя я и способен читать в ваших сердцах, но все же прощаю вас.

После этого у Томаса с Жанеттой больше не было хлопот. Каждый день старик уходил в лес с резаком и топором, и каждую ночь его жена приносила постояльцам кашу и хлеб. Томас брал молоко от их коровы, стрелял оленей и думал, что Жанетта умрет. Несколько дней она отказывалась от пищи, и порой он видел, как она раскачивается взад-вперед в смердящем свинарнике и жалобно скулит. Томас боялся, что рассудок к ней уже не вернется. Отец иногда рассказывал ему, как следует обращаться с сумасшедшими, – так в свое время обращались с ним самим, и единственным способом лечения были голодание и побои.

«Дьявол пробирается в душу, – говорил отец Ральф, – и его следует морить голодом или изгонять побоями. Уговорить его уйти невозможно. Побои и голод, мой мальчик, побои и голод, – дьявол понимает только такие средства».

Но Томас не бил Жанетту и не морил голодом, а заботился о ней как мог. Он следил, чтобы ее подстилка была сухой, уговаривал выпить парного молока, разговаривал с ней ночами, расчесывал ей волосы и умывал лицо. Иногда, когда она спала, а он сидел у свинарника и смотрел сквозь путаницу ветвей на звезды, ему думалось, не оставил ли и он за собой вместе с эллекином таких же женщин с изуродованной судьбой. И он просил святых о прощении. Он много молился в те дни, и не святому Гинфорту, а Богородице и святому Георгию.

Молитвы, видимо, подействовали. Однажды на рассвете он проснулся и увидел, что Жанетта сидит в дверном проеме и ее худое тело вырисовывается в ярком свете нового дня. Она обернулась к нему, и он не увидел на ее лице безумия, а только глубокую печаль. Жанетта долго смотрела на него, а потом проговорила:

– Это Бог послал мне тебя, Томас?

– Если так, Он оказал мне великую милость.

Она улыбнулась, и это была ее первая улыбка, которую он увидел с тех пор, как они покинули Рен.

– Я должна быть довольна, – просто сказала Жанетта, – что мой сын жив и получает должный уход. Когда-нибудь я разыщу его.

– Мы оба должны это сделать, – сказал Томас.

– Оба?

Он поморщился:

– Я не сдержал ни одного из своих обещаний. Копье по-прежнему в Нормандии, сэр Саймон жив, и я не знаю, как разыщу твоего сына. Наверное, мои обещания ничего не стоят, но я постараюсь.

Жанетта протянула руку. Томас взял ее ладонь, и она не отняла ее.

– Мы оба понесли наказание – наверное, за грех гордыни. Герцог был прав. Я не аристократка. Я дочь торговца, а считала себя выше. И вот посмотри на меня.

– Вы похудели, – сказал Томас, – но по-прежнему красивы.

Она вздрогнула от этого комплимента.

– Где мы?

– Всего в дне пути от Рена.

– И всё?

– В свинарнике, – уточнил Том. – В дне пути от Рена.

– Четыре года назад я жила в замке, – задумчиво проговорила Жанетта. – Плабеннек был небольшим, но прекрасным поместьем. Там была башня, и двор, и две мельницы, и речка, и сад, где росли красные яблоки.

– Вы увидите все это снова, – сказал Томас, – вы и ваш сын.

Он пожалел, что упомянул о сыне, так как на глазах у нее выступили слезы, но она вытерла их и проговорила:

– Это все стряпчий.

– Стряпчий?

– Бела. Он оболгал меня перед герцогом. – В ее голосе слышалось изумление предательством Бела. – Он сказал герцогу, что я поддерживала герцога Иоанна. Что ж, так я и сделаю, Томас. Я перейду на сторону твоего герцога. Если это единственный способ вновь завладеть Плабеннеком и найти моего сына, я перейду на сторону герцога Иоанна. – Она сжала Томасу руку. – Я хочу есть.

Еще неделю они провели в лесу, пока Жанетта набиралась сил. Какое-то время, словно зверь, пытающийся вырваться из капкана, она строила планы, как быстро отомстить герцогу Карлу и вернуть сына, но все эти планы были безумны и безнадежны. С течением дней она смирилась со своей судьбой.

– У меня нет друзей, – как-то ночью сказала Жанетта Томасу.

– У вас есть я, моя госпожа.

– Все умерли, – продолжала она, не слушая. – Вся моя семья умерла. Муж умер. Думаешь, я проклятие для тех, кого люблю?

– Я думаю, что нам надо идти на север, – ответил Томас.

Это заявление вызвало у нее раздражение.

– Я не уверена, что хочу идти на север.

– А я хочу, – настойчиво сказал Томас.

Жанетта понимала, что чем глубже зайдет на север, тем дальше окажется от своего сына, но не знала, что делать. В ту ночь, словно принимая факт, что отныне ее ведет Томас, она пришла на его папоротниковое ложе, и они любили друг друга. Потом она плакала, но после снова занялась с ним любовью, на этот раз яростно и неистово, словно могла заглушить горе утешением плоти.

На следующее утро они отправились на север. Наступило лето, одевшее окрестности в густую зелень. Томас снова замаскировал свой лук, привязав к нему палку и украсив его вместо клевера вьюнками и иван-чаем. Его черная ряса обтрепалась, и никто больше не принимал его за странствующего монаха. Жанетта оторвала остатки лисьего меха от грязного, измятого и потертого красного бархата. Они выглядели бродягами, каковыми и были, и передвигались как беглецы, не заходя в города и большие деревни, чтобы избежать неприятностей. Они мылись в ручьях, спали под деревьями и осмеливались заходить лишь в самые убогие деревушки, когда голод вынуждал купить в какой-нибудь грязной таверне сидра и еды. Если их спрашивали, они выдавали себя за бретонцев, брата и сестру, идущих к своему дядюшке-мяснику во Фландрии, а если кто-то не верил, то остерегался возражать Томасу, который был высок, силен и всегда держал на виду нож. Впрочем, они предпочитали избегать деревень и ночевали в лесу. Томас научил Жанетту ловить в ручьях форель. Они жгли костры, готовили рыбу, а для постели рвали папоротник.

Беглецы держались близ дороги, хотя однажды пришлось сделать большой обход вокруг круглой, как барабан, крепости Сент-Обен-дю-Кормье и еще один, у города Фужер, и где-то к северу от него они вошли в Нормандию. Там они подоили коров на лугу и украли из стоявшего у церкви фургона огромную голову сыра. Потом легли спать под звездами. У них не было представления ни какой сейчас день недели, ни какой месяц. Оба загорели на солнце и загрубели от странствий. Горе Жанетты растворилось в новом счастье, особенно когда в ореховой рощице они нашли заброшенный дом без крыши – просто стены из глины с гнилой соломой. Убрав крапиву и ежевику, они прожили в этом доме больше недели, никого не встречая и ни в ком не нуждаясь, отложив свое будущее, поскольку настоящее было столь блаженно. Порой Жанетта еще плакала по своему сыну и часами изобретала замысловатые планы, как отомстить герцогу, Бела и сэру Саймону Джекиллу, но также и наслаждалась свободой этого лета. Томас снова снарядил лук и стал охотиться, а Жанетта, окрепнув, научилась натягивать тетиву почти до подбородка.

Оба не знали, где находятся, и не заботились об этом. Мать часто рассказывала Томасу сказку о детях, которые убежали в лес и жили среди зверей. «У них выросла шерсть по всему телу, когти, рога и клыки», – говорила она. Томас порой посматривал на свои руки, не растут ли на них когти. Когти не росли. Впрочем, если бы Томас превратился в зверя, он был бы счастлив. Он редко бывал счастливее, но знал, что как ни далека зима, когда-нибудь она наступит, и они потихоньку снова двинулись на север в поисках чего-то, сами не зная, чего именно.

Томас помнил о своем обещании вернуть копье и Жанеттиного сына, но не представлял, как выполнить хоть часть обещанного. Он знал только, что должен пойти туда, где кто-нибудь вроде Уилла Скита даст ему работу, хотя не мог обсуждать такие планы с Жанеттой. Она и слышать не хотела о лучниках и войсках или о людях в кольчугах. Но она тоже понимала, что они не могут вечно жить в бегах.

– Я отправлюсь в Англию, – говорила она, – и обращусь за помощью к вашему королю.

Из всех ее планов этот имел хоть какой-то смысл. Граф Нортгемптонский отдал ее сына под покровительство короля Англии, и она могла обратиться к Эдуарду в надежде, что он ее поддержит.

Они шли на север, не теряя из виду дорогу в Руан. Перейдя вброд какую-то реку, они попали в разоренную страну с маленькими полями, густыми лесами и крутыми холмами. И где-то в этой зеленой стране, неслышно для них обоих, снова скрипнуло колесо Фортуны. Томас знал, что это огромное колесо направляет ход событий у людей, оно поворачивается во мраке, одаривая человека добром и злом, высокими и низкими помыслами, здоровьем или болезнями, счастьем или горем. Томас считал, что Бог создал этот механизм, чтобы тот управлял миром, когда сам Он чем-то занят на небесах. И этим летом, когда на токах молотили зерно, на деревьях собирались стрижи, рябины покрылись алыми ягодами, а луга запестрели большеглазыми ромашками, фортуна стала более благосклонна к Томасу и Жанетте.

Однажды они вышли на опушку, чтобы не потерять из виду дорогу. Обычно они мало что видели, разве что кто-нибудь гнал на базар коров или женщины несли на продажу яйца и овощи. Порой на убогой кляче проезжал священник, а однажды они увидели рыцаря в сопровождении слуг и солдат. Но по большей части под летним солнцем расстилалась белая, пыльная и пустая дорога. Однако в этот день она была полна людьми. Они шли на юг, гоня перед собой коров, свиней, коз и гусей. Некоторые катили тележки, другие ехали на запряженных быками или лошадьми повозках, нагруженных стульями, столами, скамейками и кроватями. И Томас понял, что перед ним беженцы.

Подождав до темноты, Томас выколотил грязь из своей доминиканской рясы и, оставив Жанетту в лесу, спустился к обочине дороги, где вокруг маленького дымного костра путники расположились на ночлег.

– Да пошлет вам Бог мир, – приветствовал их Томас.

– У нас нет пищи, чтобы поделиться, святой отец, – сказал один крестьянин, подозрительно посмотрев на него.

– Я поел, сын мой, – ответил Томас и присел у огня.

– Ты священник или бродяга? – уточнил крестьянин.

У него был топор, и он пододвинул его к себе, так как спутанные волосы Томаса были давно не стрижены, а лицо почернело, как у беглого преступника.

– И то и другое, – с улыбкой ответил Том. – Я иду из Авиньона принять епитимью у мощей святого Гинфорта.

Никто из беженцев не слышал про блаженного Гинфорта, но слова Томаса убедили их, поскольку паломничество объясняло его бедственное состояние, в то время как их собственное печальное положение оправдывалось войной. Они идут с побережья Нормандии, что всего в дне пути, и утром им надо рано встать и идти дальше, спасаясь от врага.

Томас перекрестился.

– От какого врага? – спросил он, ожидая услышать о каких-нибудь двух нормандских владыках, которые поссорились и грабят владения друг друга.

Но тяжелое колесо Фортуны неожиданно повернулось. Через Ла-Манш переправился английский король Эдуард III. Этого похода давно ожидали, но король не отправился в свои владения в Гаскони, как думали многие, или во Фландрию, где воевали другие англичане, а высадился в Нормандии. Его войско находилось всего в дне пути, и, услышав это, Томас разинул рот.

– Вам надо бежать от них, святой отец, – посоветовала ему одна из женщин. – Они не знают жалости даже к странствующим монахам.

Томас заверил ее, что так и сделает, поблагодарил всех за новости и пошел обратно на холм, где его ждала Жанетта. Все переменилось.

Его король пришел в Нормандию.

В ту ночь они поспорили. Жанетта вдруг пришла к убеждению, что им нужно вернуться в Бретань. Томас в удивлении уставился на нее.

– В Бретань? – бессмысленно повторил он.

Она отвела глаза, но упрямо смотрела на костры вдоль дороги. Далеко на севере горизонт был окрашен красным заревом, более ярким, чем костры. Томас понял, что английские солдаты опустошают нормандские поля, как тот эллекин, с которым он сам орудовал в Бретани.

– Я смогу быть рядом с Шарлем, если мы вернемся в Бретань.

Томас потряс головой. Он, конечно, понимал, что вид разрушений, чинимых войсками, вернет их обоих к действительности, из которой они были выключены в последние недели своей свободы, но он не мог и предположить, что у Жанетты возникнет желание вернуться в Бретань.

– Ты сможешь быть рядом с Шарлем, – осторожно проговорил он, – но сможешь ли ты его увидеть? Подпустит ли тебя герцог?

– Может быть, он передумает, – без особой уверенности проговорила Жанетта.

– А может быть, снова тебя изнасилует, – жестоко сказал Томас.

– А если я не пойду туда, – пылко возразила она, – я уже никогда не увижу Шарля. Никогда!

– Тогда зачем же мы шли сюда?

– Не знаю. Не знаю!

Она рассердилась, как раньше, когда Томас впервые встретил ее в Ла-Рош-Дерьене.

– Потому что я сошла с ума, – проговорила она подавленно.

– Ты же говорила, что хочешь обратиться к королю, – сказал Томас, – а король там! – Он махнул рукой в сторону огненного зарева. – Так обратись к нему.

– Он мне не поверит, – заупрямилась Жанетта.

– А что мы будем делать в Бретани? – спросил Томас.

Она не ответила, а все так же угрюмо отвела глаза.

– Ты сможешь выйти за герцогского латника, – продолжал он. – Ты этого хочешь, да? Покорная жена покорного слуги, чтобы герцог смог получить удовольствие, когда захочет.

– Как ты? – вскинулась она, прямо взглянув ему в глаза.

– Я люблю тебя, – сказал Томас.

Жанетта ничего не ответила.

– Я люблю тебя, – повторил он и почувствовал себя дураком, так как она никогда не говорила ему ничего подобного.

Жанетта посмотрела сквозь лесную листву на пылающий горизонт.

– А твой король поверит мне? – спросила она.

– Как он может не поверить?

– Я похожа на графиню?

Она была оборванной, бедной и прекрасной.

– Ты говоришь как графиня, – сказал Томас, – а королевские секретари могут расспросить графа Нортгемптонского.

Он не знал, правда ли это, но хотел подбодрить Жанетту.

Она сидела повесив голову.

– Знаешь, что сказал мне герцог? Что моя мать была еврейкой!

Она взглянула на него, ожидая, что он разделит ее возмущение.

Томас нахмурился:

– Я никогда не встречал евреев.

Жанетта чуть не взорвалась:

– А думаешь, я встречала? Тебе нужно увидеть дьявола, чтобы понять, что он злой? И свинью, чтобы узнать, что от нее воняет? Я не знаю, что делать! – заплакала она.

– Мы пойдем к королю, – сказал Томас.

На следующее утро он отправился на север, и Жанетта, несколько мгновений поколебавшись, пошла за ним. Она попыталась отчистить платье, но оно было таким грязным, что ей лишь удалось стряхнуть с бархата сучки и сухие листья. И еще она заплела волосы и заколола их щепками.

– А что за человек король? – спросила она Томаса.

– Говорят, хороший малый.

– Кто говорит?

– Все. Он честный человек.

– И все-таки он англичанин, – тихо сказала Жанетта.

Томас сделал вид, что не слышал.

– Он добрый?

– Никто не говорил о его жестокости, – сказал Томас и поднял руку, призывая Жанетту к тишине.

Он увидел всадника в кольчуге.

Томасу всегда казалось странным, что монахи и писцы, описывая в книгах войну, изображают ее как праздник. Их беличьи кисти рисовали воинов в ярких плащах и коней в блестящих узорчатых попонах. Но по большей части война была серой, пока стрела, попав в цель, не добавит красного. Серым был цвет кольчуги, и Томас увидел среди зеленой листвы что-то серое. Он не знал, француз это или англичанин, но боялся и тех и других. Французы были его врагами, но врагами были и англичане, пока не убедятся, что он тоже англичанин и что он не сбежал из их войска.

Из-за деревьев выехали другие всадники, с луками. Значит, это были англичане. Но Томас все колебался, не зная, как убедить своих, что он не дезертир. Позади всадников за деревьями, по-видимому, находился подожженный дом, поскольку над летней листвой начал подниматься и сгущаться дым. Всадники смотрели в сторону Томаса и Жанетты, но их скрывали заросли можжевельника, и через некоторое время, убедившись, что никакой враг им не угрожает, англичане повернулись и поскакали на восток.

Томас подождал, пока они не скрылись из виду, после чего провел Жанетту через открытый участок в чащу, а оттуда к горящему дому. На ярком солнце пламя казалось бледным. В пределах видимости никого не было, только возле утиного садка среди перьев лежала собака. Она скулила. У нее было проткнуто брюхо. Томас наклонился над животным, погладил по голове и почесал за ушами, а умирающий пес лизнул ему руку и попытался завилять хвостом. Томас вонзил нож прямо ему в сердце, так что пес умер мгновенно.

– Он бы не выжил, – обратился Томас к Жанетте.

Она ничего не сказала, а только смотрела на горящую солому и стропила. Томас вытащил нож и потрепал мертвого пса по голове.

– Отправляйся к святому Гинфорту, – сказал он, вытирая клинок, и признался Жанетте: – В детстве я всегда хотел иметь собаку, но мой отец их терпеть не мог.

– Почему?

– Он был странный.

Томас вложил клинок в ножны и встал. Дорога со следами копыт вела от фермы к ферме на север, и они пошли вдоль нее, осторожно пробираясь между васильков, поповника и кизила. Это была страна маленьких полей, высоких берегов, небольших рощиц и неровных холмов. Страна засад. Но они не видели никого, пока с вершины пологого холма не заметили приземистую каменную деревенскую церковь, а за ней – солдат. Сотни солдат встали лагерем в поле за домами, а другие расположились в самой деревне. Близ церкви виднелись большие шатры. У входа благородные рыцари поставили свои знамена.

Томас все колебался, не желая заканчивать эти счастливые дни с Жанеттой, но понимал, что выбора нет, и потому с луком на плече повел ее в деревню. Солдаты увидели их, и навстречу вышла дюжина лучников во главе со здоровенным командиром в кольчуге.

Первым его вопросом было:

– Из какого вы ада?

Его стрелки по-волчьи оскалились при виде потрепанного платья Жанетты.

– То ли ты хренов монах, укравший лук, то ли хренов лучник, стянувший у монаха рясу.

– Я англичанин, – сказал Томас.

На верзилу это как будто не произвело никакого впечатления.

– У кого на службе?

– Я служил Уиллу Скиту в Бретани.

– В Бретани!

Начальник стрелков нахмурился, не зная, верить ли Томасу.

– Скажи ему, что я – графиня, – по-французски проговорила Жанетта.

– Что она говорит?

– Ничего, – сказал Томас.

– И что вы тут делаете? – спросил верзила.

– Я отбился от своего отряда в Бретани, – нерешительно сказал Томас. Ему не стоило говорить, что он скрывается от правосудия, но он не подготовил другой легенды. – Я просто ушел.

Это было слабое объяснение, и здоровенный лучник отнесся к нему с должным презрением.

– Это означает, парень, что ты хренов дезертир.

– Будь так, я бы вряд ли пришел сюда, верно? – вызывающе спросил Томас.

– Ты бы вряд ли пришел сюда из Бретани, если бы не заблудился! – заметил командир стрелков и плюнул. – Тебя надо отправить к Скорсби, пусть разберется, кто ты такой.

– Скорсби? – переспросил Томас.

– Слышал о нем? – недружелюбно спросил верзила.

Томас слышал об Уолтере Скорсби, который, как и Скит, возглавлял собственный отряд лучников и латников. Скорсби не пользовался хорошей репутацией. Говорили про его угрюмый нрав, но, очевидно, именно ему предстояло решить судьбу Томаса, поскольку лучники окружили их и повели в деревню.

– Это твоя женщина? – спросил Томаса один из солдат.

– Это графиня Арморика, – ответил тот.

– А я долбаный граф Лондонский, – расхохотался лучник.

Испуганная угрюмыми лицами, Жанетта вцепилась в руку Томаса. Ему было тоже не по себе. Когда в Бретани дела шли из рук вон плохо, когда эллекин ворчал и было холодно, сыро и противно, Скит любил приговаривать: «Радуйтесь, что не попали к Скорсби». А теперь Томас, похоже, попал.

– Дезертиров мы вешаем, – с удовольствием сообщил верзила-начальник.

Томас заметил, что лучники, как и остальные войска, которые он видел в деревне, носят на камзолах красный крест святого Георгия. Огромная толпа солдат собралась на пастбище между деревенской церквушкой и цистерцианским аббатством или монастырем, каким-то чудом избежавшим разрушения. Монахи в белых рясах прислуживали священнику, служившему мессу солдатам.

– Сегодня что, воскресенье? – спросил Томас одного из лучников.

– Вторник, – ответил тот, сняв шляпу из уважения к богослужению. – День святого Иакова.

Они подождали на краю пастбища у деревенской церкви. Ряд свежих могил говорил, что появление здесь солдат привело к смерти нескольких жителей. Но большинство селян, вероятно, убежали на юг или запад. Остались лишь двое. Старик, согнутый пополам работой, с белой бородой чуть ли не до земли, что-то шамкал священнику в отдалении, а маленький мальчик лет шести-семи пытался натянуть английский лук на забаву английским стрелкам.

Месса закончилась, и люди в кольчугах поднялись с колен и направились к шатрам и домам. Один из лучников, конвоировавших Томаса, зашел в расходящуюся толпу и вновь появился с несколькими людьми. Один выделялся высоким ростом и новой, отполированной до блеска кольчугой. На нем были высокие сапоги, зеленый плащ и меч с золотой рукоятью в ножнах, отделанных красной материей. Подобное щегольство не шло к его изможденному и мрачному лицу. Он был лыс, зато с раздвоенной бородой, которую заплел в косы.

– Это Скорсби, – шепнул один из лучников, и Томасу не пришлось гадать, кого из приближавшихся он имел в виду.

Скорсби остановился в нескольких шагах, и здоровенный лучник, арестовавший Томаса, усмехнулся.

– Дезертир, – с гордостью заявил он. – Говорит, что пришел из Бретани.

Скорсби сурово посмотрел на Томаса, а на Жанетте задержал взгляд. Ее изодранная одежда не скрывала крутых бедер, ворот платья был разодран, и Скорсби явно хотел увидеть больше. Как и Уилл Скит, он начал свою военную жизнь лучником и поднялся благодаря сообразительности. Томас догадался, что в душе этого человека не осталось сострадания.

Скорсби пожал плечами:

– Если дезертир, повесьте ублюдка. – Он улыбнулся. – Но его женщину мы задержим.

– Я не дезертир, – сказал Томас, – а эта женщина – графиня Арморика, родственница герцога Блуаского, племянника короля Франции.

Многие стрелки осклабились, услышав такую нелепицу, но Скорсби был осторожным человеком и учитывал состав собравшейся на краю церковного двора небольшой толпы. Среди зрителей было два священника и несколько рыцарей в плащах с гербами. Заявление Томаса зародило в уме командира некоторое сомнение. Нахмурившись, он посмотрел на Жанетту. На первый взгляд она была похожа на крестьянку, но, несмотря на свое загорелое лицо, отличалась благородной красотой, а остатки ее платья говорили о былой элегантности.

– Кто она? – переспросил Скорсби.

– Я уже сказал, кто она, – зло ответил Томас, – и могу сказать больше. У нее украли сына, а этот мальчик находится под опекой нашего короля. Она пришла за помощью к его величеству.

Томас торопливо перевел Жанетте сказанное, и, к его облегчению, она согласно кивнула.

Скорсби пристально посмотрел на Жанетту. Что-то в ее внешности усилило его сомнения.

– А ты почему с ней? – спросил он.

– Я ее спас.

– Он говорит, что спас вас, мадам, – по-французски сказал кто-то в толпе, Томасу не было видно, кто это. Говорившего окружали латники в бело-зеленых одеждах. – Это правда?

– Да, – ответила Жанетта и нахмурилась, не видя, кто ее спрашивает.

– Расскажите, кто вы, – потребовал невидимый голос.

– Я Жанетта, вдовствующая графиня Арморика.

– Кто был ваш муж?

Судя по голосу, спрашивавший был молод и очень самоуверен.

Жанетту возмутил тон вопроса, но она ответила:

– Анри Шенье, граф Арморика.

– И почему вы здесь, мадам?

– Потому что Карл Блуаский похитил моего сына! – сердито ответила Жанетта. – Ребенка, находящегося под покровительством короля Англии.

Молодой человек помолчал. Некоторые в толпе нервно отступили от окружавших его латников в бело-зеленых одеждах, и Скорсби встревожился.

– Кто взял его под это покровительство? – спросил голос.

– Уильям Богун, – ответила Жанетта. – Граф Нортгемптонский.

– Я верю ей, – сказал голос.

Латники расступились, и Томас с Жанеттой увидели говорившего. Это был едва ли не мальчик. Томас засомневался, начал ли он бриться, хотя юноша был высок ростом, даже выше Томаса, и латники заслоняли его лишь потому, что носили высокие белые плюмажи на шлемах. Он был светловолос, его лицо слегка опалило солнце, и на нем был зеленый плащ, простые штаны и льняная рубашка. Ничто в его внешности, кроме роста, не объясняло, почему все вдруг опустились на колени.

– На колени! – прошипел Скорсби Томасу, и тот в замешательстве опустился на одно колено.

Теперь на ногах оставались только Жанетта, юноша и его эскорт из восьми рослых латников.

Юноша взглянул на Томаса.

– Ты действительно пешком пришел из Бретани? – спросил он по-английски, хотя, как и у многих вельмож, в его английском сквозил французский акцент.

– Мы пришли вместе, мой господин, – по-французски ответил Томас.

– Зачем? – сурово спросил юноша.

– Искать защиты у короля Англии, который является покровителем сына моей госпожи, коварно взятого в плен врагами Англии.

Юноша окинул Жанетту тем же оценивающим взглядом, как до того глядел на нее Скорсби. Может быть, он еще и не брился, но знал толк в красивых женщинах.

– Добро пожаловать, мадам, – сказал юноша. – Я знал репутацию вашего мужа и восхищался им, и я сожалею, что никогда не получу возможности встретиться с ним в бою. – Он поклонился Жанетте, потом развязал свой зеленый плащ и, подойдя к ней, набросил ей на плечи, скрыв разорванное платье. – Заверяю вас, что к вам будут относиться с почтением, какого требует ваш ранг, и клянусь сдержать все обещания, данные Англией вашему сыну.

Он снова поклонился.

Жанетта, изумленная и обрадованная манерами молодого человека, задала вопрос, на который хотел получить ответ и Томас.

– Кто вы, мой господин? – спросила она, вежливо присев.

– Я Эдуард Вудстокский, мадам, – ответил тот, предложив ей руку.

Для Жанетты это имя ничего не значило, но оно изумило Томаса.

– Это старший сын короля, – шепнул он ей.

Жанетта упала на колено, но гладкощекий подросток поднял ее и повел к монастырю. Это был Эдуард Вудстокский, граф Честерский, герцог Корнуоллский и принц Уэльский. Колесо Фортуны снова вознесло Жанетту ввысь.

К Томасу оно, похоже, осталось безразлично. Его все бросили. Жанетта ушла под руку с принцем и даже не оглянулась. До Томаса донесся ее смех. Он нянчился с ней, кормил ее, заботился о ней и любил ее, и вот, недолго думая, она его бросила, как что-то ненужное. Никому до него не было дела. Скорсби со своими людьми, отпуская шутки о повешении, ушли в деревню. Томас не знал, чего же теперь от него ждут.

– Черт возьми! – громко выругался он, чувствуя себя болваном в изодранной рясе, и повторил еще раз: – Черт возьми!

В нем поднималась злоба, густая, как желчь, способная свести человека в могилу. Но что ему оставалось делать? Он был болваном в рваной рясе, а принц – сыном короля.

Принц отвел Жанетту на невысокий, заросший травой пригорок, где в ряд стояли разноцветные шатры. У каждого шатра возвышался шест с флагом, и на самом высоком развевался разделенный на четыре части флаг принца Уэльского с золотыми английскими львами на двух красных четвертях и золотыми королевскими лилиями на двух голубых. Лилии означали претензии на французский трон, а весь флаг – флаг английского короля – пересекала белая зубчатая полоса, означавшая, что он принадлежит старшему королевскому сыну.

Томас хотел двинуться вслед за Жанеттой и попросить у принца помощи, но тут, поймав ветерок, развернулся один из флагов пониже, самый дальний от него, и Томас уставился на его полотнище.

На флаге голубое поле по диагонали пересекала белая полоса, и три желтых льва, стоящие на задних лапах, держали герб, украшенный тремя красными звездами с зеленой серединой. Томас хорошо знал этот герб, но не смел поверить, что Уильям Богун, граф Нортгемптонский, здесь, в Нормандии. Граф был наместником короля в Бретани, однако, несомненно, это был его флаг. Томас направился туда в страхе, что на развевающемся полотнище окажется не тот герб – похожий на графский, но другой.

Но это действительно был флаг графа, и палатка графа, в отличие от величавых шатров на пригорке, являла собой все то же сшитое из поношенных парусов сооружение. Когда Томас попытался войти туда, путь ему преградили шесть стражников в одеждах цвета графского окружения.

– Ты пришел исповедать его светлость или всадить стрелу ему в брюхо? – спросил один из них.

– Я бы хотел поговорить с его светлостью, – ответил Томас, с трудом подавив злобу, вызванную поведением бросившей его Жанетты.

– Вот как? А захочет ли его светлость говорить с тобой? – спросил стражник, удивленный притязаниями оборванного стрелка.

– Захочет, – ответил Томас с уверенностью, которой на самом деле не испытывал, и добавил: – Передайте ему, что здесь человек, взявший для него Ла-Рош-Дерьен.

Стражник поколебался. Он нахмурился, но тут полог шатра откинулся, и появился сам граф, голый до пояса, с мускулистой грудью, поросшей рыжими волосами. Он грыз гусиную ножку и посматривал на небо, словно опасался дождя. Повернувшись к нему, стражник указал на Томаса и пожал плечами, снимая с себя ответственность за неизвестного сумасшедшего.

Заметив Томаса, граф несколько мгновений рассматривал его, а потом воскликнул:

– Боже! Ты принял сан?

– Нет, милорд.

Граф зубами оторвал от кости шмат мяса.

– Томас, верно?

– Да, милорд.

– Никогда не забываю лиц, а запомнить твое у меня есть особая причина, хотя я никак не ожидал увидеть тебя здесь. Ты пришел пешком?

Томас кивнул:

– Пешком, милорд.

Что-то настораживало в поведении графа: он словно не удивился встрече с Томасом в Нормандии.

– Уилл говорил мне о тебе, – сказал граф, – он все мне рассказал. Значит, Томас, мой скромный герой из Ла-Рош-Дерьена, стал убийцей, так? – мрачно проговорил он.

– Да, милорд.

Граф отбросил обглоданную кость, щелкнул пальцами, и слуга принес ему из шатра рубашку. Он надел ее и заправил в рейтузы.

– Господь милосердный, парень, ты ожидаешь, что я защищу тебя от мести сэра Саймона? Тебе известно, что он здесь?

Томас застыл в изумлении. Сэр Саймон здесь? А он привел Жанетту в Нормандию! Ей сэр Саймон вряд ли сумеет сильно навредить, поскольку она под покровительством принца, но он вполне сможет отыграться на Томасе. И сделает это с огромной радостью.

Заметив, как побледнел Томас, граф добавил:

– Он в королевской свите, поскольку я не хотел брать его с собой. Но он настоял на переводе, так как рассчитывает, что найдет в Нормандии больше добычи, чем в Бретани. Я бы сказал, он прав, но что действительно доставит ему радость, так это встреча с тобой. Тебя когда-нибудь вешали, Томас?

– Вешали, милорд? – тупо переспросил тот.

У него все еще голова шла кругом от известия, что сэр Саймон приплыл в Нормандию. И стоило проделать весь этот путь, чтобы встретить поджидающего его врага?

– Сэр Саймон тебя повесит, – с неприличным удовольствием проговорил граф. – Ты будешь задыхаться в петле, и не найдется ни одной доброй души, чтобы дернуть тебя за ноги и ускорить твой конец. Ты можешь проболтаться час, а то и два в страшных мучениях. А может быть, еще дольше! Помню, я повесил одного парня, так он промучился с рассвета до полудня и при этом умудрялся поносить меня. Так, я полагаю, тебе нужна моя помощь, верно?

Томас с запозданием упал на колено:

– После Ла-Рош-Дерьена вы предложили мне награду, милорд. Могу я потребовать ее теперь?

Слуга принес из шатра табурет, и граф уселся, широко раздвинув ноги.

– Убийство есть убийство, – проговорил он, ковыряя в зубах.

– Половина людей Уилла Скита – убийцы, милорд, – заметил Томас.

Граф задумался над этим, потом неохотно кивнул:

– Но они помилованные убийцы. – Он вздохнул. – Хорошо бы здесь был Уилл. Я хотел взять его, но он не может покинуть Бретань, пока не загонит Карла Блуаского обратно в его клетку. – Он бросил сердитый взгляд на Томаса. – Если я тебя помилую, то наживу себе врага в лице сэра Саймона. Не то чтобы он и сейчас был мне другом, но все же зачем мне тебя спасать?

– За Ла-Рош-Дерьен, – сказал Томас.

– Да, тут я в долгу перед тобой, – признал граф. – В великом долгу. Мы бы выглядели большими дураками, если бы не взяли этот городишко, как он ни жалок. Но черт возьми, парень, почему ты не отправился на юг? В Гаскони куча ублюдков, которых следует убить. – Он посмотрел на Томаса, явно раздраженный необходимостью платить лучнику по долгам, и в конце концов пожал плечами. – Я поговорю с сэром Саймоном, предложу ему денег. Будет достаточно, если он сделает вид, что тебя здесь нет. Что касается тебя… – он помолчал, вспоминая свои прежние встречи с Томасом, – ты ведь тот парень, который не сказал мне, кто был твой отец, верно?

– Я не говорил вам, милорд, потому что он был священником.

Граф счел это прекрасным обстоятельством.

– Помилуй бог! Священником? Так ты – чертов щенок, выходит так? В Гиени детей священников считают щенками дьявола. – Он осмотрел Томаса с головы до ног, и его снова позабавила драная ряса. – Говорят, что из щенков дьявола выходят хорошие солдаты и еще лучшие шлюхи. Полагаю, ты лишился своего коня?

– Да, милорд.

– Все мои лучники на конях, – сказал граф и обернулся к одному из стражников. – Найдите этому ублюдку вислобрюхую клячу, пока он сам не подыщет себе что-нибудь получше, а потом дайте камзол и отведите к Джону Армстронгу. – Он снова посмотрел на Томаса. – Ты поступаешь ко мне в лучники и, значит, должен носить мой герб. Ты мой солдат, щенок дьявола, и, возможно, это защитит тебя, если сэр Саймон запросит слишком много денег за твою ничтожную душу.

– Я постараюсь отплатить вашей светлости.

– Отплати мне, парень, взятием Кана. Ты впустил нас в Ла-Рош-Дерьен, но тот городишко – ничто по сравнению с Каном. Кан – настоящее зло. Мы выступаем туда завтра, но сомневаюсь, что сможем увидеть стены изнутри еще месяц или больше. Если вообще увидим. Дай нам войти в Кан, Томас, и я прощу тебе дюжину убийств.

Он встал, кивнул в знак прощания и вернулся в шатер.

Томас не двинулся. Кан, думал он. Кан. Кан – это город, где живет мессир Гийом д’Эвек. Томас перекрестился, поняв, что это судьба. Судьба направила его стрелу из арбалета мимо сэра Саймона Джекилла и привела его к стенам Кана. Судьбе было угодно, чтобы он исполнил епитимью, наложенную отцом Хоббом. А Бог, решил Томас, забрал у него Жанетту, потому что она мешала исполнению обета.

Но теперь настало время выполнить свои обещания, ведь Бог привел Томаса к стенам Кана.

Часть вторая

Нормандия

Графа Нортгемптонского вызвали из Бретани, чтобы он послужил одним из советников принца Уэльского. Принцу было всего шестнадцать, но Джон Армстронг считал, что мальчик не уступит любому взрослому.

– У молодого Эдуарда все в порядке, – сказал он Томасу. – Он знает свое оружие. Может быть, он слишком упрям, но храбр.

В устах Джона Армстронга это была высшая похвала. Джону было сорок лет, он возглавлял отряд личных стрелков графа. Это был один из тех крепких простых людей, которых так любил Уильям Богун. Армстронг, как и Скит, пришел с севера Англии, и говорили, что он сражался с шотландцами с младенчества. Его личным оружием был фальшион – кривой меч с тяжелым, широким, как у топора, лезвием, хотя из лука он тоже стрелял лучше всех в отряде. Он также командовал шестью десятками хобеларов – легких конников с копьями, скакавших на косматых пони.

– Они довольно невзрачны, – сказал Джон Томасу, смотревшему на малорослых всадников, косматых и кривоногих, – но таких разведчиков еще поискать. Мы засылаем стаи таких негодяев на шотландские холмы разыскивать врага. Иначе – смерть.

Армстронг был при Ла-Рош-Дерьене и помнил заслугу Томаса, когда тот обошел городскую стену с реки. Поэтому он довольно охотно принял молодого стрелка. Он выделил новичку полный вшей хакетон – подбитый войлоком кожаный панцирь, способный выдержать несильный удар меча, – и короткий плащ с графскими звездами и львами на груди и крестом святого Георгия на правом рукаве. Хакетон и плащ, а также штаны и мешок для стрел, дополнившие экипировку Томаса, принадлежали раньше стрелку, умершему от лихорадки вскоре по прибытии в Нормандию.

– Что-нибудь получше добудешь себе в Кане, – сказал Армстронг, – если мы когда-нибудь туда войдем.

Томасу также дали вислобрюхую серую кобылу, упрямую и неуклюжую. Он напоил ее, вытер соломой, а потом вместе с солдатами Армстронга пообедал копченой селедкой с сухими бобами. Отыскав ручей, Томас вымыл голову и перевязал тетивой мокрые космы. Он попросил бритву и сбрил бороду, а волосы побросал в ручей, чтобы никто не мог навести на него порчу. Казалось странным провести ночь в лагере с солдатами, без Жанетты. Он все еще чувствовал обиду на нее, и эта обида железной занозой саднила в душе, когда его подняли среди тьмы. Во время ночного марша Томас чувствовал себя одиноко, было холодно, и все смотрели на него хмуро. Он подумал, как там Жанетта в шатре у принца, и вспомнил о ревности, которую ощутил в Рене, когда она отправилась в крепость к герцогу Карлу. «Она как мотылек, – подумал он, – летит на самый яркий свет. Однажды уже опалила крылышки, но пламя по-прежнему ее манит».

Войско выступило на Кан тремя колоннами, каждая примерно по тысяче человек. Одной командовал король, второй – принц Уэльский, а третья подчинялась приказам епископа Даремского, который предпочитал резню святости. Принц вышел из лагеря затемно и остановил коня у дороги, откуда на рассвете мог наблюдать, как мимо проходят его солдаты. Он был в черных доспехах и шлеме с гребнем в виде льва, его сопровождали дюжина священников и пятьдесят рыцарей. Приблизившись, Томас увидел среди этих всадников, одетых в бело-зеленые цвета, Жанетту. На ней тоже было светло-зеленое платье с белыми манжетами, каймами и корсажем, ее конь был в серебряной сбруе с бело-зелеными лентами в гриве, а седло покрывала белая попона, расшитая английскими львами. Волосы Жанетты были вымыты, расчесаны, завиты и украшены васильками. Подойдя поближе, Томас подумал, что она выглядит очаровательно. Лицо ее излучало счастье, глаза ярко горели. Она была рядом с принцем и держалась примерно на шаг позади. Томас заметил, как часто этот подросток оборачивается, чтобы перемолвиться с ней. Солдаты впереди Томаса сняли шлемы, приветствуя принца. Тот перевел взгляд с Жанетты на них и несколько раз кивнул, а узнав некоторых рыцарей, окликнул их.

Томас на чужой лошади, такой низкорослой, что его ноги почти касались земли, поднял руку, салютуя Жанетте. Она посмотрела на его улыбающееся лицо и равнодушно отвела взгляд, чтобы продолжить разговор со священником, по-видимому капелланом принца. Рука Томаса упала.

– Если ты хренов принц, то и снимаешь сливки, верно? – сказал солдат, шагавший рядом. – Нам – вши, а ему – вот это.

Томас промолчал. Поведение Жанетты привело его в замешательство. Неужели последние недели ему приснились? Он повернулся в седле, оглядываясь на нее, и увидел, как она рассмеялась какому-то замечанию принца. Дурак, сказал себе Томас, дурак. Почему ему так больно? Жанетта никогда не признавалась ему в любви, и все же ее равнодушие отравило его сердце, как змеиный укус. Дорога нырнула в низину, густо заросшую шелковицами и ясенями, и Томас, снова оглянувшись, уже не смог увидеть Жанетту.

– В Кане полно баб, – мечтательно проговорил какой-то лучник.

– Если мы когда-нибудь его возьмем, – откликнулся другой, употребив несколько крепких слов, которые англичане всегда добавляли при упоминании этого города.

Прошедшей ночью Томас наслушался разговоров у костра, и все они были о Кане. Как он понял, это был большой город, один из самых больших во Франции, защищенный массивными башнями и высокой стеной. Французы, похоже, приняли стратегию отступления в такие крепости, в то время как английские стрелки предпочитали открытое поле. Лучники боялись, что застрянут под Каном на многие недели. Город нельзя было оставить без внимания: если его просто обойти, многочисленный городской гарнизон угрожал бы английским путям снабжения. Поэтому Кан должен был пасть. Никто не верил, что взять его будет легко, хотя некоторые считали, что новые пушки, привезенные королем во Францию, снесут городские стены с той же легкостью, с какой трубы Иисуса Навина разрушили стены Иерихона.

Сам король, видимо, скептически относился к мощи пушек. Он решил запугать город многочисленностью своего войска и ждать его сдачи. Три английские колонны двигались на восток по всем тропинкам, дорогам или прямо по лугам, но часа через два после рассвета маршалы, руководившие движением, начали останавливать подразделения. Мимо скопившихся солдат метались потные всадники, призывая сомкнуть ряды. Томас, борясь со своей строптивой лошадью, понял, что войско строится в огромный полумесяц. Впереди лежал пологий холм, и дым над ним говорил о городских трубах Кана. По сигналу весь неуклюжий полумесяц, гремя сталью, двинется на холм. Чтобы защитники увидели сразу все войско и оно показалось невероятной армадой, маршалы призывали обозных тоже встать в строй. К полумесяцу добавлялись повара, писцы, женщины, каменщики, коновалы, плотники, судомойки – все, кто мог ходить, ползать, ехать верхом или стоять, – и над столпившейся массой развевались яркие знамена. Утро было жаркое, люди и кони потели под доспехами. Ветер поднимал пыль. Командовавший движением граф Уорвикский с раскрасневшимся лицом метался на коне перед полумесяцем, ругаясь на чем свет стоит. Наконец, к его удовлетворению, неуклюжая линия приняла нужную форму.

– Когда прозвучат трубы, – крикнул какой-то рыцарь людям Армстронга, – двигайтесь на холм! Только по сигналу труб! Не раньше!

Когда трубы разорвали летнее небо, вызывающе огромное английское войско могло показаться двадцатитысячным. Для защитников Кана оно выглядело ночным кошмаром. Только что горизонт был чист, пусть небо за холмом и затуманилось от поднимавшейся из-под сапог и копыт пыли, – и вдруг возникло войско, орда, тучи солдат в сверкающем на солнце железе, с лесом копий и развевающихся знамен. Весь север и восток города был окружен войсками, которые при виде Кана издали громкий крик. Перед ними была добыча – богатый город, ждущий штурма.

Это был славный, знаменитый город, больше самого Лондона, величайшего города Англии. Кан действительно был одним из самых крупных городов Франции. Вильгельм Завоеватель обогатил его добром, вывезенным из Англии, и это чувствовалось до сих пор. Церковные шпили и башни внутри городских стен теснились, как копья и знамена в английском войске, а с обеих сторон города расположились два огромных монастыря. В северной части возвышалась крепость, и на ее зубчатых стенах, как и на высоких городских стенах из светлого камня, развевались боевые знамена. На рев английского войска собравшиеся меж крепостных зубцов защитники ответили вызывающим криком. Сколько арбалетов, подумал Томас, вспомнив тяжелые стрелы, вылетавшие из бойниц Ла-Рош-Дерьена.

Город раскинулся за границы своих стен, но вместо того, чтобы возводить жилища близ укреплений, как это делалось в большинстве городов, здесь дома построили на острове к югу от старого города. Расположенный в лабиринте притоков, питавших две главные реки близ Кана, этот остров не имел крепостных стен, поскольку его защищала вода. Но ему требовалась защита. Даже с холма Томас смог разглядеть, что основные канские богатства расположились именно на острове. Старый город за своими высокими стенами был клубком узких переулков меж тесными домами, а остров заполняли просторные особняки, большие церкви и широкие сады. Но хотя он представлялся самой богатой частью Кана, его, похоже, никто не собирался защищать. Там не было видно никаких войск. Все защитники собрались на зубчатых стенах старого города. На берег острова напротив городской стены вытащили корабли, и Томас подумал, не принадлежит ли какой-то из них мессиру Гийому д’Эвеку.

Граф Нортгемптонский, вырвавшись из свиты принца, подъехал к стоявшему во главе стрелков Джону Армстронгу и кивнул на городские стены.

– Скотское место, Джон! – весело проговорил он.

– Грозное, – пробурчал Армстронг.

– Остров назван в твою честь, – серьезно сказал граф.

– В мою? – подозрительно переспросил Джон.

– Это Иль-Сен-Жан – остров Святого Джона. – Граф указал на ближний из двух монастырей, огромный, окруженный собственными крепостными стенами, прилегавшими к более высоким городским. – Это Аббе-оз-Омм – мужской монастырь. Знаешь, что случилось, когда хоронили Вильгельма Завоевателя? Его оставили в монастыре слишком надолго, и когда пришло время положить покойника в склеп, он провонял и распух. Его тело лопнуло, и принято считать, что смрад выгнал монахов из монастыря.

– Божья кара, – стоически проговорил Армстронг.

Граф озадаченно посмотрел на него и неуверенно сказал:

– Быть может.

– В северной стране люди не любят Вильгельма.

– Это было давно, Джон.

– Не настолько, чтобы я не плюнул на его могилу, – заявил Армстронг и объяснил: – Пусть он и был нашим королем, милорд, но он не был англичанином.

– Полагаю, не был, – согласился граф.

– Пора отомстить, – сказал Армстронг громко, так что стоявшие вблизи стрелки услышали его слова. – Мы возьмем его город и его чертовых женщин!

Стрелки приободрились, хотя Томас не представлял, как войско может взять Кан. Толстые стены были хорошо укреплены башнями, а защитники своей уверенностью не уступали нападавшим. Томас высматривал среди знамен флаг с тремя желтыми ястребами на синем поле, но флагов было столько и ветер так трепал их, что среди других ярких гербов над бойницами было не различить трех ястребов мессира Гийома.

– Так кто же ты такой, Томас? – Граф поотстал, чтобы двигаться рядом с ним, и говорил по-французски. Он ехал на огромном коне и потому, несмотря на свой небольшой рост, возвышался над Томасом. – Англичанин или норманн?

Томас поморщился:

– Англичанин, милорд. До самой моей натертой задницы.

Он давно не ездил верхом и натер бедра до крови.

– Теперь все мы англичане, так?

Голос графа звучал неуверенно.

– А вы хотите быть кем-то еще? – спросил Томас и оглядел стрелков. – Видит бог, милорд, я бы не хотел сражаться против них.

– И я тоже, – хмыкнул граф, – и я избавил тебя от веревки сэра Саймона. Я спас твою жалкую жизнь. Вчера вечером я поговорил с ним. Не скажу, что он очень охотно отказался от твоей шеи, и я не могу его за это винить… – граф прихлопнул слепня, – но в конце концов алчность в нем взяла верх над злобой. Ты стоил мне моей доли выручки за два корабля графини, молодой Томас. Один корабль – за оруженосца, другой – за дыру, что ты проделал в ноге сэра Саймона.

– Благодарю вас, милорд, – не скрывая радости, отозвался Томас. – Благодарю вас!

– Так что ты теперь свободный человек. Сэр Саймон замял это дело. Писец сделал запись, а священник засвидетельствовал. Только, ради бога, больше не убивай никого из его людей.

– Не буду, сэр, – пообещал Томас.

– А передо мной ты в долгу.

– Признаю, милорд.

Граф хмыкнул, выражая сомнение, что Томас когда-либо выплатит свой долг, а потом бросил на стрелка подозрительный взгляд:

– А насчет графини: ты мне не сказал, что привел ее на север.

– Мне не казалось это важным, милорд.

– Вчера вечером, – продолжал граф, – после того, как я ради тебя надавил на Джекилла, я встретил ее светлость у принца. Она говорит, что ты обращался с ней как настоящий рыцарь. Похоже, ты вел себя осмотрительно и почтительно. Это верно?

Томас покраснел:

– Раз она так говорит, милорд, значит верно.

Граф расхохотался и пришпорил жеребца.

– Я купил твою душу, – крикнул он весело, – так что хорошенько сражайся за меня!

И он свернул в сторону, чтобы присоединиться к своим латникам.

– Он хороший парень, наш Билли, – сказал один из лучников, кивнув на графа.

– Если бы все были такими, – согласился Томас.

– А почему это ты говоришь по-французски? – подозрительно спросил стрелок.

– Нахватался в Бретани, – уклончиво ответил Томас.

Передовые части английского войска достигли открытого места перед стенами, и в дерн предупреждающе воткнулась арбалетная стрела. Обозники, помогавшие создать иллюзию неодолимой силы, уже устанавливали шатры на северных холмах, а бойцы растеклись по равнине вокруг города. Руководившие движением маршалы галопом скакали между частями, направляя солдат принца к самым стенам Аббе-о-Дам, женского монастыря у дальней стороны города. Стояло раннее утро, и, когда солдаты графа шли мимо брошенных ферм, ветер доносил запах канских очагов. А над стенами маячила крепость.

Англичане подошли к городу с запада. Принц Уэльский на крупном вороном коне в сопровождении знаменосца и отряда латников подскакал к женскому монастырю, который был покинут обитателями, поскольку находился вне городских стен. На время осады принц сделал его своей резиденцией. Томас, спешившись, увидел следовавшую за принцем Жанетту. «Таскается за ним, как собачонка», – с горечью подумал он и упрекнул себя в ревности. Что толку ревновать к принцу? С таким же успехом можно обижаться на солнце или проклинать океан. «В мире полно других женщин», – сказал себе Томас и повел лошадь на монастырское пастбище.

Отряд стрелков обследовал покинутые здания близ монастыря. Большинство были жилыми домами. Одно оказалось столярной мастерской, забитой стружками и опилками. За ней располагалась сыромятня, где все еще пахло мочой, известью и навозом, которыми обрабатывали кожу. За сыромятней не было ничего, кроме обширного пустыря, и все пространство до самых городских стен заросло крапивой. Томас увидел, как десятки стрелков, укрывшись в траве, рассматривают стены. День был жаркий, и воздух перед стеной как будто дрожал. Легкий северный ветерок гнал в вышине облака и колыхал высокую траву во рву перед укреплениями. На пустыре уже собралась примерно сотня стрелков, и некоторые приблизились к стене на расстояние арбалетного выстрела. Но французы не стреляли. Два десятка лучников взяли топоры, чтобы нарубить дров, но нездоровое любопытство привело их к стене, а не в лес. Томас тоже направился за ними, чтобы убедиться собственными глазами, какие беды ожидают осаждающих. Обернувшись на скрип несмазанных осей, он увидел две деревенские повозки, катящиеся к монастырю. На обеих были пушки – огромные пузатые штуковины с разинутыми ртами. Том задумался, смогут ли сила и волшебство пушек пробить дыру в городской стене. Но даже если и так, солдатам все равно придется с боем пробиваться через брешь. Он перекрестился. Может быть, он найдет в городе женщину. У него было почти все, что нужно мужчине: лошадь, хакетон, лук и мешок со стрелами. Не хватало лишь одного – женщины.

Однако он не знал, каким образом войско даже вдвое больше обычного могло бы преодолеть огромные канские стены. Они возвышались над заболоченным рвом, как скалы. Через каждые пятьдесят шагов стоял крытый бастион, из которого гарнизонные арбалетчики могли посылать стрелы во фланг атакующим. Томас подумал, что это будет побоище куда хуже тех, что случались каждый раз, когда солдаты графа Нортгемптонского пытались штурмовать южную стену Ла-Рош-Дерьена.

Все больше и больше стрелков собиралось на пустыре, чтобы посмотреть на город. Многие приблизились на расстояние арбалетного выстрела, но французы по-прежнему не обращали на них внимания. Защитники втягивали яркие флаги через бойницы внутрь крепости. Томас высматривал трех ястребов мессира Гийома, но так нигде и не увидел. Большинство флагов украшали кресты или фигуры святых, на одном были изображены ключи от рая, на другом – лев святого Марка, а на третьем – крылатый ангел, летящий на англичан с огненным мечом. Вот исчез и этот флаг.

– Черт возьми, что делают эти ублюдки? – спросил кто-то из стрелков.

– Ублюдки улепетывают! – сказал другой, глядя на каменный мост, соединявший старый город с Иль-Сен-Жаном.

Весь мост забили солдаты – некоторые верхом, большинство пешие. Их поток двигался из города на остров с большими домами, церквями и садами. Томас прошел несколько шагов на юг, чтобы лучше видеть, и заметил, как в переулках на острове появились арбалетчики и тяжеловооруженные латники.

– Они собираются защищать остров, – сказал он тем, кто стоял достаточно близко.

Через мост толкали телеги, и Томас увидел, как латники подгоняют женщин и детей.

Новые защитники пересекали мост. Все больше флагов исчезало со стен, пока не осталась всего горстка. Полотнища великих сеньоров все еще развевались на вершинах замковых башен, и на башнях длинных стен пока висели религиозные флаги, но сами стены остались почти голыми. Теперь на них смотрела, наверное, уже целая тысяча стрелков из войска принца Уэльского. Им следовало нарубить дров, построить хижины и вырыть выгребные ямы, но в их души вкралось подозрение, что французы собираются защищать только остров. Это означало, что город покинут. Такая мысль казалась столь невероятной, что никто даже не посмел высказать ее вслух. Англичане просто смотрели на толпу горожан и солдат за каменным мостом, а потом, когда со стены исчез последний флаг, некоторые из них пошли к ближайшим воротам.

Никто не отдавал никаких приказов. Ни принц, ни граф, ни констебли, ни рыцари не посылали стрелков вперед. Те просто решили подойти к городу. Большинство было одето в бело-зеленые цвета принца Уэльского, но на многих, как и на Томасе, были звезды и львы графа Нортгемптонского. Томас ждал, что вот-вот появятся арбалетчики и встретят наступающих ливнем разящих стрел. Но бойницы оставались пустыми. Это придало дерзости стрелкам, видевшим, как за амбразурами садятся птицы – верный признак, что все защитники покинули стену. Люди с топорами побежали к воротам и начали рубить их, а с выступавших бастионов так и не вылетело ни одной стрелы. Великий укрепленный город Вильгельма Завоевателя остался без защиты.

Люди с топорами прорубили окованные доски, подняли засов и распахнули огромные ворота, за которыми открылась пустынная улица. На булыжнике стояла брошенная ручная тележка со сломанным колесом. Никого из французов не было. Повисла тишина. Стрелки не могли поверить своим глазам. Потом раздались крики:

– Грабь! Грабь!

Первой пришла мысль о добыче, и люди жадно ринулись в дома, но не нашли там почти ничего, кроме стульев, столов и полок. Все сколько-нибудь ценное вместе с горожанами перекочевало на остров.

А в город заходили все новые стрелки. Некоторые поднимались на возвышенность вокруг крепости. Двое были убиты арбалетными стрелами со стены. Остальные разбрелись по пустому городу. Все больше солдат тянулось к мосту через реку Одон, ведущему на Иль-Сен-Жан. На южном конце моста, со стороны острова, возвышалась защитная башенка, ощетинившаяся арбалетами. Французы не хотели, чтобы англичане приближались к ней, и потому на северном конце моста из телег и мебели поспешно соорудили баррикаду, которую защищало два десятка латников и множество арбалетчиков. На дальнем краю острова был еще один мост, но английские лучники не знали о его существовании. Кроме того, он был далеко, а забаррикадированный мост казался кратчайшим путем к вражеским богатствам.

Полетели первые стрелы с белым оперением. Вслед за этим послышался тяжелый скрип вражеских арбалетов и стук стрел по камням церкви у моста. Погиб первый лучник.

Никаких приказов по-прежнему не было. Никто из командиров еще не вошел в город, здесь собралась лишь толпа не думающих ни о чем лучников, по-волчьи почуявших кровь. Они обрушили на баррикаду град стрел, заставив защитников спрятаться за перевернутыми телегами. Потом первый отряд англичан, громко крича, бросился на баррикаду с мечами, топорами и копьями. Пока атакующие взбирались на неуклюжую стену, за ними последовали другие. Полетевшие со сторожевой башни стрелы остановили англичан, а французские латники встали заслоном на баррикаде, и мечи скрестились с топорами. На мосту стало скользко от крови, лучники падали, и их топтали их же товарищи, спешащие в бой. Англичане ревели, французы кричали, на сторожевой башне раздавались звуки трубы, и все колокола на Иль-Сен-Жане били набат.

Томас, не имея меча, стоял на паперти церкви и посылал стрелы в сторожевую башню на другом конце моста, но цель была плохо видна, потому что соломенные крыши города загорелись, застилая реку клубами дыма.

У французов были все преимущества. Их арбалетчики могли стрелять со сторожевой башни и из-за укрытия баррикады. Чтобы атаковать их, англичанам нужно было пройти через узкий проход моста, и его уже устилали тела, залитые кровью и утыканные арбалетными стрелами. На кораблях вдоль берега, оказавшихся после отлива на мели, выстроились в ряд вражеские арбалетчики. Укрываясь за деревянными планширами, они могли стрелять в англичан, которым хватило глупости показаться в этой части не окутанной дымом городской стены. К мосту подходили все новые и новые арбалетчики, и казалось, что арбалетные стрелы наполняют воздух над рекой, как стаи скворцов.

На узкую улицу, ведущую к баррикаде, из переулков с криками хлынула новая волна лучников. Они не пользовались луками, а орудовали топорами, мечами, тесаками и копьями. Копья в основном несли хобелары, среди которых было много валлийцев, и они, устремившись вперед вместе с лучниками, пронзительно кричали. С дюжину атакующих погибло от арбалетных стрел, но оставшиеся перепрыгнули через павших и приблизились к баррикаде, которую теперь защищали по меньшей мере тридцать латников и столько же арбалетчиков. Томас побежал на мост и взял у одного из убитых мешок со стрелами. Нападающие натолкнулись на утыканную стрелами баррикаду, где не было места размахнуться топором, мечом или копьем. Французские латники кололи их пиками, рубили мечами и молотили булавами. Когда первый ряд лучников был уничтожен, под удары защитников попал второй ряд. С укрепленной сторожевой башни, с реки, со стоявших на мели кораблей непрерывно летели арбалетные стрелы. Томас увидел, как кто-то с торчащей из шлема стрелой, шатаясь, свернул с моста. Лицо несчастного заливала кровь, и прежде чем упасть, он издал какое-то странное клокотание, потом опустился на колени и медленно растянулся на дороге. Там его накрыла новая волна атакующих. Несколько английских стрелков пробрались на крышу церкви и успели убить с полдюжины защитников баррикады, пока арбалетчики со сторожевой башни не отбросили их разящими залпами. Подход к мосту был забит телами, они мешали нападающим, и англичане стали сбрасывать трупы в реку. Высокий лучник с топором на длинной рукояти сумел добраться до гребня баррикады, где снова и снова опускал свое увесистое оружие на какого-то француза с лентой на шлеме. Но вскоре лучника поразили две арбалетные стрелы, и он, согнувшись, выронил топор и схватился за живот. Французы стянули его на свою сторону баррикады, где изрубили мечами, а потом его же топором отрубили голову. Защитники водрузили страшный трофей на копье и размахивали им над баррикадой, издеваясь над нападавшими.

Верховой латник со значком графа Уорвикского, изображавшим медведя и зазубренный посох, криком приказал стрелкам отступать. Сам граф находился в городе, его послал король, чтобы вывести стрелков из стихийно вспыхнувшего боя, но они не хотели слушать. Французы смеялись над ними, убивали их, и тем сильнее опьяневшим от крови лучникам хотелось прорвать защиту моста и насладиться богатствами Кана, – так хотелось, что они под летящими с дымного неба стрелами все заполняли и заполняли дорогу. Задние напирали на передних, которые гибли под французскими копьями и мечами.

Французы брали верх. Стрелы их арбалетов впивались в толпу англичан. Передние из нападавших пятились, пытаясь выбраться из побоища. Но задние все напирали, а оказавшиеся в середине, чтобы их не задавили насмерть, проломили деревянное ограждение и вырвались на узкую полоску земли между рекой и городской стеной. За ними следовали другие.

Томас все сидел на корточках на паперти, время от времени посылая стрелы в сторону сторожевой башни, но сгустившийся дым висел, словно туман, и цель была едва заметна. Томас видел, как стрелки устремились с моста на узкий берег реки, но не последовал за ними: это казалось ему еще одним способом самоубийства. Они попали в ловушку, зажатые между высокой городской стеной и бурной рекой. Вдоль дальнего берега выстроились корабли, откуда арбалетчики не скупясь посылали стрелы в эти привлекательные мишени.

Отступление стрелков на берег открыло путь к баррикаде, и вновь прибывшие, кто еще не видел резни первых атак, вступили в бой. Какой-то хобелар сумел взобраться на перевернутую повозку и колол врагов коротким копьем. Из груди его торчали арбалетные стрелы, но он все орал и колол и продолжал сражаться, даже когда французский латник выпустил ему кишки. Они вывалились наружу, но он нашел в себе силы поднять копье и нанести последний удар, прежде чем рухнул на защитников. Полдюжины лучников пытались разобрать баррикаду, другие сбрасывали с моста мертвых, чтобы освободить путь. Одного солдата бросили в воду еще живым, и он отчаянно кричал, падая.

– Назад, собаки, назад!

Граф Уорвикский явился в этот хаос, размахивая маршальским жезлом.

Трубач графа протрубил отступление, а французы подали сигнал к атаке – череду волнующих кровь нот, – и англичане с валлийцами подчинились французскому, а не английскому сигналу. Еще многие – сотни – хлынули в старый город, скрываясь от констеблей графа Уорвикского, и столпились на мосту. Там, не в состоянии преодолеть баррикаду, они были вынуждены соскакивать на берег, откуда стреляли из лука в арбалетчиков на баржах. Люди графа Уорвикского стали оттеснять стрелков с улицы, ведущей к мосту, но на место каждого оттесненного приходилось двое подошедших позднее.

Толпа канских горожан, некоторые вооруженные дубинами, ждала за сторожевой башней нового боя, если атакующие когда-нибудь преодолеют баррикаду. Английское войско охватило какое-то безумие – все ринулись на слишком хорошо защищенный мост. Люди с криками бежали навстречу смерти, а за ними мчались все новые и новые. Граф Уорвикский ревел им, чтобы отступили. Его никто не слышал. Потом с берега донесся оглушительный вызывающий крик. Томас сошел с паперти, чтобы посмотреть, и увидел, как несколько человек пытаются перейти реку Одон вброд. И им это удалось. Лето было засушливое, вода в самом глубоком месте доходила лишь до груди. Уже десятки англичан пустились в реку. Уклонившись от двух графских констеблей, Томас перепрыгнул через остатки ограждения и соскользнул на сплошь утыканный арбалетными стрелами берег. Сюда стекали городские нечистоты, и воняло дерьмом. В реку зашла дюжина валлийских хобеларов, и Томас присоединился к ним, держа лук над головой, чтобы не замочить тетиву. Арбалетчикам на барже пришлось показаться из-за планшира и стоя стрелять в идущих через реку. Они сразу превратились в легкие мишени для лучников, оставшихся на берегу.

Течение было сильным, и Томас передвигался мелкими шагами. Повсюду в воду с плеском входили арбалетные стрелы. Какому-то вояке стрела попала в горло, и он утонул под весом собственной кольчуги, оставив на поверхности окровавленной воды лишь небольшую воронку. Планширы барж были утыканы стрелами с белым оперением. Один француз свесился через борт, и его тело дергалось каждый раз, когда в него попадала стрела. Из шпигата текла кровь.

– Бей гадов, бей гадов, – бормотал кто-то рядом с Томасом.

Он увидел, что это один из констеблей графа Уорвикского, поняв, что не может остановить атаку, решил присоединиться к ней. У констебля был изогнутый фальшион – полумеч, полутопор мясника.

Ветер разогнал дым от горящих домов, отнеся его к реке и наполнив воздух горящими клочками разлетающейся соломы. Некоторые из этих клочков попали на свернутые паруса, и два корабля вовсю запылали. Их защитники перебрались на берег. Остальные вражеские стрелки отступили, увидев, как измазанные грязью английские и валлийские солдаты взбираются на берег между стоящими на мели баржами. Воздух наполнился свистом летевших над головой стрел. Отчаянно звонили городские колокола. Какой-то француз со сторожевой башни над мостом призывал защитников распределиться по берегу и нападать на валлийцев и англичан, вязнущих и скользивших в речной грязи.

Томас продолжал брести через реку. Вода поднялась по грудь, потом стала опускаться. Он боролся с вязкой грязью на дне и не обращал внимания на арбалетные стрелы, повсюду входившие в воду. Какой-то арбалетчик привстал над планширом баржи и прицелился прямо Томасу в грудь, но в него самого попали две стрелы, и он упал навзничь. Томас выбрался из воды. Вот он уже оказался на берегу и, скользя по грязи, бросился в укрытие нависавшей корабельной кормы. Томас видел, что на баррикаде все еще идет бой, но также заметил, что всю реку заполнили английские стрелки и хобелары. Мокрые, перепачканные кровью и грязью, они начали карабкаться на баржи. У оставшихся защитников не было другого оружия, кроме арбалетов, в то время как большинство лучников имели мечи и топоры. Бой на стоящих на мели кораблях стал стремительным и коротким побоищем, после чего неорганизованная, неуправляемая толпа хлынула с залитых кровью палуб на берег и вглубь острова.

Перед Томасом бежал один из латников графа Уорвикского. Латник взобрался по крутому берегу, заросшему травой, и тут же получил в лицо арбалетную стрелу. Он дернулся назад, и из-под шлема у него брызнула кровь. Стрела попала точно в переносицу, он умер мгновенно, с застывшим обиженным выражением на лице. Его фальшион упал в грязь к ногам Томаса. Повесив лук за плечи, Томас подобрал новое оружие, которое удивило его своим весом. В нем не было никакой сложности – просто орудие убийства, предназначенное наносить глубокие раны за счет своего веса и широкого лезвия. Хорошее оружие для рукопашного боя. Уилл Скит однажды рассказывал Томасу, что видел, как одним ударом фальшиона отрубили голову лошади. Сам вид этого оружия вызывал дрожь в кишках.

Валлийские хобелары на барже добивали защитников; закончив трудиться, они издали странный крик на своем непонятном языке и стали спрыгивать на берег. Томас последовал за ними. Он оказался в разрозненном строю нападающих и вместе с ними побежал к ряду высоких богатых домов, защищаемых отступившими с барж арбалетчиками и канскими горожанами. Арбалетчики успели выстрелить, но они нервничали, и большинство стрел прошло мимо цели. Атакующие набросились на них, как свора собак на загнанных зверей.

Томас орудовал двуручным фальшионом. Арбалетчик попытался защититься своим оружием, но тяжелый клинок расколол дерево, как слоновую кость, и вошел в шею француза, как нож в масло. Фонтан крови брызнул через голову Томаса. Он вырвал клинок и пнул арбалетчика ногой в пах. Какой-то валлиец ткнул копьем французу в ребра. Томас споткнулся о чье-то тело, но сохранил равновесие и издал английский боевой клич:

– Святой Георгий!

Он снова взмахнул клинком и прорубил предплечье французу, вооруженному дубиной. Тот был так близко, что ощущался запах его дыхания и вонь его одежды. Другой француз размахивал мечом, а третий колотил валлийца окованной железом булавой. Это больше походило на пьяную драку в таверне, на уголовную потасовку. Томас кричал как дьявол. К черту их всех! Он был залит кровью и пробивался, прорывался и прорубался по улице. Воздух казался неестественно густым, сырым и теплым. Пахло кровью. Окованная железом дубина прошла в дюйме от его головы и врезалась в стену. Томас взмахнул фальшионом и вспорол французу пах. Француз взвыл, а Томас ногой вбил клинок поглубже.

– Ублюдок! – крикнул он, напирая на клинок. – Ублюдок!

Один валлиец проткнул врага копьем, двое других перескочили через упавшее тело; их длинные волосы и бороды были измазаны в крови. Хобелары своими копьями с красными от крови наконечниками стали колоть следующий ряд защитников.

В переулке бились двадцать, а то и больше врагов, а рядом с Томасом не было и дюжины товарищей. Но французы действовали нерешительно, а нападающие были уверены в себе и набросились на них с копьями, мечами и фальшионами, рубя и коля, колотя и проклиная, круша и убивая в азарте буйной злобы. С реки прибывали все новые и новые англичане и валлийцы. Их крики были погребальным плачем, кровожадным воем и насмешливым ревом над врагом. Это были псы войны, вырвавшиеся из своего логова, взявшие город, который, по расчетам их предводителей, должен был задержать наступление на месяц.

Строй защитников в переулке был сломан. Враги побежали. Томас рубанул кого-то сзади и с хрустом вырвал клинок. Хобелары вышибли дверь одного из домов, объявив его своей собственностью. Вслед за Томасом в переулок хлынул поток стрелков в бело-зеленых цветах принца Уэльского. Они достигли большого ухоженного сада с цветами и грушами. Томаса поразило несоответствие этого прекрасного места затянутому дымом небу и вою битвы. В саду был бордюр из фиалок, желтофиоли и пионов и под увитыми виноградной лозой решетками виднелись беседки. На мгновение этот сад показался Томасу райским уголком, но стрелки тут же растоптали цветы, сорвали лозу и сломали решетку.

Отряд французов попытался вытеснить врагов из сада. Французы пришли с востока, от толпы, ожидавшей врага за сторожевой башней моста. Во главе отряда были три всадника в синих плащах с желтыми звездами. На лошадях они перескочили через невысокую ограду и, подбадривая себя криками, подняли мечи.

В коней впились стрелы. Томас не снимал лука, но некоторые лучники принца держали стрелы на тетиве. Стрелы вошли глубоко, лошади заржали, встали на дыбы и упали. Лучники с топорами и мечами набросились на всадников. Томас метнулся вправо, отбиваясь от пеших французов, большинство из которых были горожане, вооруженные лишь топориками, косами и древними двуручными мечами. Он прорубил фальшионом кожаный панцирь, выдернул клинок, снова занес его, так что в воздух полетели кровавые брызги, и снова опустил. Увидев, как из переулка прибывают новые англичане, французы заколебались и бросились назад к сторожевой башне.

Лучники кромсали упавших всадников. Один француз закричал, когда клинок перерубил ему руку и вошел в туловище. Сине-желтые плащи залила кровь. И тут Томас увидел, что это не совсем желтые звезды. Это были ястребы. Ястребы с расправленными крыльями и выпущенными когтями. Люди мессира Гийома д’Эвека! Может быть, сам мессир Гийом! Но, взглянув на перекошенные, залитые кровью лица, Томас понял, что эти трое были слишком молоды. Однако сэр Гийом здесь, в Кане, и копье должно быть где-то рядом. За спиной, в доме, где орудовали хобелары, закричала женщина – первая из многих. Звон колоколов начал стихать.

Эдуард Третий, милостью Божьей король Англии, привел с собой около двенадцати тысяч солдат. К нынешнему времени пятая часть их была на острове, и подходили все новые. Никто их не вел. Им было приказано отступать. Но они не подчинились и захватили Кан, хотя противник по-прежнему удерживал сторожевую башню у моста, откуда летели арбалетные стрелы.

Томас выскочил из переулка на главную улицу и присоединился к отряду лучников, которые осыпали укрепленную башню стрелами. Под их прикрытием ревущая толпа валлийцев и англичан ринулась на французов, поддерживавших стрельбой защитников баррикады. Ее теперь атаковали с обеих сторон. Защитники сгрудились под аркой башни. Поняв, что их ждет, они побросали оружие и закричали, что сдаются. Но лучники были не в состоянии остановиться и продолжали атаку. Французов сбросили в реку, а потом сотни рук разобрали баррикаду, сбрасывая через ограждение телеги и скамьи.

Огромная масса вооруженных людей за сторожевой башней рассеялась по острову. Томас полагал, что большинство бросилось спасать своих жен и дочерей. Их преследовали разъяренные лучники. Эта толпа пронеслась мимо Томаса, направляясь в самое сердце Иль-Сен-Жана. Там не смолкали крики. Повсюду стоял рев грабежа. Французы все еще удерживали сторожевую башню, однако из страха перед английскими стрелами не поднимали свои арбалеты. Никто и не пытался взять башню, хотя небольшой отряд лучников стоял на мосту, разглядывая висящие на зубчатой стене флаги.

Томас как раз собирался броситься в центр острова, когда услышал цокот копыт по камню. Оглянувшись, он увидел дюжину французских рыцарей. Должно быть, они скрывались за сторожевой башней, а теперь выскочили через ворота и с опущенными забралами и копьями наперевес направили коней к мосту. Они явно хотели прорваться через старый город, чтобы укрыться в более безопасной крепости.

Томас сделал несколько шагов в сторону французов, но потом одумался. Никто и не пытался остановить дюжину рыцарей в полном вооружении. Однако, заметив сине-желтый плащ и ястребов на щите одного из них, Томас снял свой лук, достал из мешка стрелу и натянул тетиву. Французы только что въехали на мост, и Томас крикнул:

– Эвек! Эвек!

Он хотел, чтобы мессир Гийом, если это был он, увидел своего убийцу. И человек в сине-желтом плаще действительно обернулся в седле, хотя Томас не смог увидеть его лица из-за опущенного забрала. Он выстрелил, но, едва отпустив тетиву, понял, что стрела кривая. Она полетела низко и попала рыцарю в левую ногу, а не в поясницу, куда целился Томас. Он достал вторую стрелу, но двенадцать рыцарей были уже на мосту. Их кони копытами высекали искры из мостовой, а скачущие впереди всадники опустили копья, чтобы отбить горстку лучников. Всадники прорвались к крепости. Стрела с белым оперением так и торчала из ноги рыцаря, глубоко застряв. Томас послал вторую, но она пропала в дыму. Французы исчезли в тесных улочках старого города.

Крепость не пала, но город и остров оказались в руках англичан. Однако они еще не принадлежали королю, потому что его вассалы – графы и бароны – не взяли ни город, ни остров. Все принадлежало стрелкам и хобеларам, и теперь те растаскивали богатства Кана.

Иль-Сен-Жан после Парижа был самым красивым, роскошным и изящным городом в Северной Франции – с прекрасными домами, широкими улицами, богатыми церквями, благоухающими садами, а здешние горожане, как и положено, пользовались благами цивилизации. И в это милое место ворвалась дикая орда грязных, окровавленных солдат, которые нашли здесь все, о чем мечтали. То, чему эллекин подверг бесчисленные бретонские деревни, настигло наконец и великий город. Пришло время убийства, насилия и бессмысленных зверств. Всякий француз был врагом, а всякого врага следовало зарубить. Командиры городского гарнизона, французские вельможи были в безопасности на верхних этажах сторожевой башни у моста. Они оставались там, пока не высмотрели английских господ, которым могли безопасно сдаться. Дюжина рыцарей скрылась в крепости. Нескольким вельможам и рыцарям удалось спастись от вторгшихся англичан, отступив за южный мост. Но по крайней мере дюжина титулованных особ, выкуп за которых мог бы принести лучникам баснословные богатства, были зарублены, как собаки, искромсаны на окровавленные куски. Рыцари и латники, способные выплатить по сотне-другой фунтов за свое освобождение, были расстреляны из луков в охватившей войско безумной ярости. Что касается более низкого сословия, горожан с дубинами, кирками и просто ножами, то их просто перерезали. Кан, город Вильгельма Завоевателя, разбогатевший на английской добыче, в тот день был разграблен. Его богатства вернулись к англичанам.

Им достались не только богатства, но и женщины. Быть женщиной в Кане в тот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств было предостаточно. Мужчины умоляли не трогать их жен и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины спрятались, но солдаты, привыкшие находить тайники на чердаках и под лестницами, вскоре обнаружили их. Женщин выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Жену одного торговца, чудовищно толстую, голой запрягли в тележку и стегали, гоняя по главной улице, шедшей через весь остров. Час или больше стрелки заставляли ее бегать, хохоча до слез над ее трясущимися складками жира, а когда наскучило, сбросили в реку. Там она сидела, плача и зовя своих детей, пока один из стрелков, испытывавший захваченный арбалет на паре лебедей, не послал стрелу ей в горло. Через мост шли солдаты, шатаясь под грузом серебра, другие все еще рыскали в поисках добычи и вместо этого находили пиво, сидр или вино. И зверства становились еще страшнее. Когда один священник попытался остановить насилие, его повесили на вывеске таверны. Некоторые латники, очень немногие, пытались усмирить разгул, но толпа мародеров загнала их обратно на мост. Церковь Святого Иоанна, где, по слухам, хранились пальцы святого Иоанна Чудотворца, копыто коня, на котором святой Павел въехал в Дамаск, и одна из корзин, в которой когда-то лежали чудесные хлебы и рыба, превратилась в бордель. Женщин, пытавшихся найти убежище в этом святом месте, продавали глумящимся солдатам. Англичане расхаживали в шелках и кружевах, разыгрывая в кости женщин, которых обобрали до нитки.

Томас не участвовал в этом. Что случилось, то случилось. Этого не остановит ни один человек, ни даже сотня. Войско сполна насладится разгулом и насилием, но потом, Томас знал, наступит отупление от пьянства, которым все и закончится. Бродя с улицы на улицу, он искал дом своего врага, пока не наткнулся на какого-то умирающего француза. Томас дал ему воды, а потом спросил, где жил мессир Гийом д’Эвек. Несчастный закатил глаза, хватая ртом воздух, и пробормотал, что дом д’Эвека находится в южной части острова.

– Вы его не пропустите, он из камня, весь из камня, и на двери вырезаны три ястреба.

И Томас пошел на юг. На остров прибывали отряды латников графа Уорвикского, чтобы восстановить порядок. Пока они пытались вразумить лучников у моста, Томас направился в южную часть острова. Она не так пострадала. Над крышами разграбленных лавок он увидел каменное здание. Большинство других домов были построены из бревен и крыты соломой. Двухэтажный особняк мессира Гийома д’Эвека был почти что крепостью. Однако каменные стены, черепичная крыша и маленькие окна, видно, не помешали нескольким английским стрелкам проникнуть внутрь. Из дома до Томаса доносились крики. Он пересек небольшую площадь, где посреди мостовой рос огромный дуб, и поднялся по лестнице в дом под аркой с тремя высеченными ястребами. Томаса удивила глубина злобы, которую вызвал в нем вид этого герба. «Это месть за Хуктон», – сказал себе Томас.

В вестибюле несколько стрелков и хобеларов ссорились из-за кухонных горшков. У очага, где еще тлел огонь, лежали двое убитых слуг. Один из стрелков зарычал на Томаса, что они первые пришли в этот дом и все здесь принадлежит им. Томас не успел ответить. Он услышал крик с верхнего этажа и бросился туда по широкой деревянной лестнице. Из верхнего зала открывались двери в две комнаты; Томас толкнул одну из них и увидел стрелка в бело-зеленых цветах принца Уэльского. Стрелок боролся с какой-то девушкой, он почти сорвал с нее светло-голубое платье, но та сопротивлялась как фурия, царапая ему лицо и отбиваясь ногами. Когда Томас вошел, солдат усмирил ее сильным ударом по голове. Девушка упала навзничь в широкий пустой камин. Англичанин обернулся к Томасу и зло сказал:

– Она моя. Найди себе другую.

Томас взглянул на девушку. Белокурая, худая, вся в слезах. Ему вспомнились страдания Жанетты. Было невмоготу смотреть на беду другой девушки, даже в особняке мессира Гийома д’Эвека.

– Думаю, ты уже достаточно ее помучил, – сказал Томас и перекрестился, вспомнив собственные грехи в Бретани. – Отпусти ее.

Бородатый стрелок, лет на двенадцать старше Томаса, вытащил меч. Это было старое оружие, крепкое, с широким клинком. Стрелок самоуверенно взвесил его на руке.

– Слушай, парень, – сказал он, – я посмотрю, как ты выйдешь через дверь, а если нет, то развешу твои кишки от стены до стены.

Томас приподнял свой фальшион:

– Я дал обет святому Гинфорту защищать всех женщин.

– Чертов болван!

Стрелок бросился на Томаса и сделал выпад. Томас шагнул назад и парировал удар. Из-под клинков брызнули искры. Бородач снова нанес удар, и Томас вновь попятился и отбил меч фальшионом. Девушка наблюдала за боем широко раскрытыми голубыми глазами. Томас взмахнул клинком, промазал и чуть не наткнулся на меч, но успел уклониться в сторону и ногой ударил бородача по колену. Тот зашипел от боли, и тогда Томас своим фальшионом, как косой, нанес другой удар, пришедшийся бородачу прямо по шее. Хлынула кровь, и стрелок без звука рухнул на пол. Фальшион почти отсек ему голову. Кровь толчками била из раны. Томас опустился на колени рядом со своей жертвой.

– Если кто-то спросит, – сказал он девушке по-французски, – это сделал твой отец, а потом сбежал.

На него обрушилось слишком много бед после убийства оруженосца в Бретани, и он не хотел добавлять к ним еще и гибель лучника. Томас достал из кошелька бородача четыре мелкие монеты и улыбнулся девушке, которая сохраняла удивительное хладнокровие, хотя у нее на глазах почти что обезглавили человека.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал он. – Обещаю.

Она молча смотрела на него.

– Не причинишь? – неуверенно спросила она.

– Не сегодня, – мягко ответил Томас.

Девушка встала и помотала головой, чтобы прогнать головокружение. Она натянула платье и связала болтающиеся полосы ткани.

– Ты, может быть, меня и не тронешь, но другие тронут.

– Нет, если останешься со мной. Вот… – Он достал из-за плеча большой черный лук, снял тетиву и протянул ей. – Держи. Все поймут, что ты женщина лучника. И тогда никто к тебе не прикоснется.

Девушка нахмурилась, ощутив вес лука:

– Никто не причинит мне вреда?

– Нет, если будешь держать это, – снова пообещал Томас. – Это твой дом?

– Я работаю здесь.

– У мессира Гийома д’Эвека?

Она кивнула.

– Он здесь?

Она покачала головой:

– Я не знаю, где он.

Томас решил, что его враг в крепости. Наверное, пытается вытащить стрелу из ноги.

– Ты не видела здесь копья? – спросил Томас. – Большого черного копья с серебряным наконечником?

Девушка энергично покрутила головой. Томас нахмурился. Он заметил, что девушка дрожит. Она проявила храбрость, но, возможно, от крови, сочащейся из шеи убитого, ей было не по себе. Он также увидел, что девушка хороша собой, несмотря на синяки на лице и грязь в спутанных белокурых волосах. У нее было немного вытянутое лицо, которому большие глаза придавали серьезный вид.

– У тебя есть семья?

– Моя мать умерла. У меня нет никого, кроме мессира Гийома.

– И он бросил тебя здесь? – с презрением спросил Томас.

– Нет! – запротестовала она. – Он думал, что в городе мы в безопасности, но потом, когда пришло ваше войско, мужчины решили защищать остров. И ушли из города! Потому что все хорошие дома здесь.

В ее голосе слышалось негодование.

– И что же ты делала для мессира Гийома? – спросил Томас.

– Убирала, а еще доила коров на той стороне реки.

Девушка вздрогнула, услышав злобные крики англичан на площади.

Томас улыбнулся:

– Все в порядке, никто тебя не тронет. Держись за лук. Если кто-то посмотрит на тебя, говори: «Я женщина лучника». – Он медленно повторил это и заставил девушку несколько раз проговорить фразу по-английски, пока не удовлетворился результатом. – Хорошо! – улыбнулся он ей. – Как тебя зовут?

– Элеонора.

Томас сомневался, стоит ли обыскивать дом, но все же обыскал. Копья святого Георгия нигде не было. Здесь не было ни мебели, ни гобеленов – ничего ценного, разве что вертела, горшки и тарелки на кухне. «Все ценное, – сказала Элеонора, – еще неделю назад отправили в крепость». Томас посмотрел на разбитую посуду на выложенном плиткой полу кухни.

– Как долго ты у него работала?

– Всю жизнь, – ответила Элеонора и смущенно добавила: – Мне пятнадцать лет.

– И ты никогда не видела огромного копья, которое он привез из Англии?

– Нет, – ответила она, широко раскрыв глаза.

Что-то в выражении ее лица заставило Томаса заподозрить ложь. Однако он не стал выпытывать, а решил спросить позже, когда она научится доверять ему.

– Тебе лучше остаться со мной, – сказал он Элеоноре. – Тогда тебя никто не тронет. Я возьму тебя в лагерь, а когда наше войско пойдет дальше, ты вернешься сюда.

На самом деле он хотел сказать, что она может остаться с ним и стать настоящей женщиной лучника, но это, как и копье, могло подождать денек-другой.

Девушка кивнула, безропотно принимая такую судьбу. Наверное, она молилась, чтобы избежать охватившего Кан насилия, и Томас явился ответом на ее молитву. Он дал ей свой мешок со стрелами, чтобы она больше походила на женщину лучника.

– Нам придется пройти через город, – сказал Томас Элеоноре, ведя ее вниз по лестнице, – так что не отходи от меня.

Они спустились с крыльца дома. На маленькой площади собрались конные латники с гербом, изображавшим медведя и зубчатый жезл. Их послал граф Уорвикский, чтобы остановить резню и разбой. Они сурово посмотрели на Томаса. Он поднял руки, показывая, что ничего не несет, и стал проталкиваться меж коней. Но, пройдя с дюжину шагов, понял, что Элеоноры рядом нет. Ее напугали всадники в грязных кольчугах, их мрачные лица, обрамленные сталью, и она замешкалась у двери дома.

Томас открыл рот, чтобы позвать Элеонору, но тут какой-то всадник пришпорил коня, направляясь к нему. Томас поднял глаза, и в этот момент меч плашмя ударил его, и он с окровавленным ухом ничком упал на мостовую. Фальшион вывалился у него из рук. Конь наступил ему на голову, и перед глазами у Томаса вспыхнули молнии.

Всадник слез с коня и закованной в железо ногой надавил Томасу на лоб. Томас ощутил боль, услышал протесты других латников, а потом, получив пинок, уже ничего не чувствовал. Но за несколько мгновений до того, как потерять сознание, он узнал своего обидчика.

Сэр Саймон Джекилл, несмотря на соглашение с графом, жаждал отмщения.

* * *

Похоже, Томасу повезло. Возможно, его святой-хранитель, собака или человек, присматривал за ним. Останься он в сознании, ему бы пришлось пройти через пытки. Хотя сэр Саймон накануне и поставил свою подпись под соглашением с графом, при виде Томаса это выветрилось из его головы. Ему вспомнилось унижение, когда он, голый, спасался в лесу, припомнилась боль от попавшей в ногу стрелы из арбалета. Хромота все еще не прошла, а память не вызывала ничего, кроме страстного желания подвергнуть Томаса долгим, медленным пыткам, чтобы насладиться его воплями. Но Томас не чувствовал, как двое латников поволокли его к дубу. Поначалу люди графа Уорвикского пытались защитить лучника от сэра Саймона. Но рыцарь заверил их, что это дезертир, вор и убийца. И они решили его повесить.

Сэр Саймон не возражал. Если эти люди повесят Томаса как дезертира, никто не обвинит сэра Саймона в казни лучника. Он сдержит свое слово, и графу Нортгемптонскому придется лишиться своей доли денег за корабли. Томас будет мертв, а сэр Саймон станет богаче и счастливее.

Услышав, что Томас – убийца и вор, латники охотно взялись за дело. У них был приказ повесить внушительное число мародеров, воров и насильников, чтобы охладить задор войска, но в этой части острова, самой удаленной от города, не наблюдалось таких зверств, как в северной половине, и у графских солдат не было возможности найти применение выданным графом веревкам. Наконец-то им досталась жертва. Один из них перекинул веревку через ветку дуба.

Томас ничего не ощущал. Он не чувствовал, как сэр Саймон обыскал его и срезал спрятанный на теле кошелек. Он не сознавал, что ему на шею надели петлю. Но потом смутно ощутил запах конской мочи, почувствовал, как что-то сдавило горло, и к нему вернулось зрение, хотя все виделось в красном тумане. Он ощутил, как взлетает в воздух, и попытался вскрикнуть от давящей боли в горле, но не мог ни пикнуть, ни вдохнуть. Он лишь чувствовал жжение и удушье, а задымленный воздух обдирал глотку. Ему хотелось кричать от страха, но легкие ничего не могли выдавить и лишь доставляли мучение. В миг просветления он понял, что болтается на веревке, дергаясь и крутясь. Он вцепился скрюченными пальцами в удушающую петлю, но ослабить ее не мог. Томас обмочился от ужаса.

– Трусливый ублюдок, – усмехнулся сэр Саймон и ударил Томаса мечом, но клинок лишь слегка оцарапал поясницу лучника и раскачал его тело на веревке.

– Оставьте его, – сказал один из латников, – он покойник.

Они понаблюдали за ним, пока движения Томаса не стали судорожными, а потом сели на коней и ускакали. Группа стрелков у одного из домов на площади также наблюдала за этой сценой, и их присутствие встревожило сэра Саймона, опасавшегося, что среди них могут оказаться друзья Томаса. Когда латники графа покинули площадь, он последовал за ними. Его люди промышляли близ церкви Святого Михаила. Сам сэр Саймон приехал на площадь лишь потому, что увидел высокий каменный дом и решил, что там можно поживиться. Но вместо этого он нашел Томаса, и теперь враг был повешен. Это была не та месть, о которой мечтал сэр Саймон, но все равно она была приятной. Это было расплатой.

А Томас уже ничего не чувствовал. Вокруг была темнота и никакой боли. Он плясал на веревке, отправляясь в ад, его голова свесилась на сторону, тело слегка раскачивалось, руки скрючились, ноги дергались, и с них капало.

Войско оставалось в Кане пять дней. В плен попали триста высокопоставленных французов, способных выплатить выкуп. Их отконвоировали на север, чтобы на кораблях отправить в Англию. Раненых англичан и валлийцев сложили на галереях в женском монастыре. Их раны так смердели, что принц со своим окружением переехал в мужской монастырь, где расположился сам король. Тела зарезанных горожан убрали с улиц. Священник королевской семьи хотел достойно похоронить их, как подобает христианам. Но когда во дворе церкви Святого Иоанна вырыли братскую могилу, туда поместилось лишь пятьсот трупов, а чтобы похоронить остальных, не хватило ни времени, ни лопат. Так что четыре с половиной тысячи трупов свалили в реку. Когда безумие разгула закончилось, оставшиеся в живых горожане повылезали из своих тайных укрытий и бродили по берегу, выискивая среди оставленных отливом трупов тела родных. Их поиски беспокоили бездомных псов и крикливые стаи ворон и чаек, которые отъелись на этом пиршестве.

Крепость по-прежнему оставалась в руках французов. Ее стены были высоки и прочны, и никакие лестницы не могли достать до верха. Король послал герольда, требуя сдачи гарнизона, но французские командиры с большой вежливостью отклонили предложение и посоветовали англичанам потрудиться. Они были уверены, что ни баллисты, ни катапульты не смогут метнуть камни так высоко, чтобы преодолеть стену или проделать брешь. Король счел, что они правы, и вместо этого приказал своим пушкарям разбить ворота крепости. По старому городу на телегах провезли пять самых больших пушек. Три из них представляли собой длинные кованые трубы из листового железа, укрепленные стальными обручами. Две были отлиты из меди колокольными мастерами и напоминали раздутые горшки с овальным пузом, узким горлом и разинутым ртом. Все имели примерно пять футов в длину. Чтобы выгрузить их с телеги на деревянные постаменты, потребовались лебедки.

Опоры были установлены на доски. Землю под ними выкопали так, чтобы жерла смотрели вверх, на ворота крепости. Король приказал вышибить ворота, через которые намеревался послать на штурм стрелков и латников. Пушкари, в большинстве своем фламандцы и итальянцы, славившиеся своим искусством в этом деле, возились с порохом. Его делали из селитры, серы и древесного угля. Селитра была тяжелее прочих ингредиентов и всегда оседала на дно бочек, а уголь поднимался наверх, поэтому пушкарям пришлось тщательно перемешать смертоносный порошок перед погружением его в брюхо горшков. Прежде чем вложить грубо высеченные каменные ядра, они засыпали в узкую часть горловины каждой литой пушки лопату замешанной с водой глины. Глина была нужна, чтобы запечатать пространство взрыва и чтобы огонь не просочился наружу до того, как загорится весь порох. Еще немного глины забили поверх каменных ядер, чтобы заполнить пространство между ядром и стволом, а потом пушкарям пришлось подождать, пока глина затвердеет и надежно запечатает заряд.

Другие три пушки заряжались быстрее. Каждую железную трубу привязали к массивному деревянному ложу длиной с саму пушку, потом повернули под нужным углом, уперев задник пушки в упор из твердого дуба. Этот задник длиной в четверть всей пушки отделили от ствола, сняли с ложа и поставили торчком на землю, чтобы засыпать драгоценный черный порох. Когда все три задника наполнили, их запечатали ивовыми затычками, чтобы сдержать взрыв, и поставили обратно на ложа. Три железных ствола были уже заряжены: два – каменными ядрами, а третий – длинным, в ярд длиной, гарро (огромной железной стрелой).

Три задние части надлежало плотно присоединить к стволам, чтобы сила не вырвалась через соединение между двумя частями. Между задником и дубовой оконечностью ложа пушкари забивали деревянные клинья. Каждый удар кувалды делал соединение все плотнее и плотнее, до полной непроницаемости. Другие пушкари засыпали порох в запасные задники, предназначенные для следующих выстрелов. Все это заняло время. Потребовалось больше часа, чтобы глина в двух пузатых пушках хорошо засохла. Работа привлекла множество зевак, благоразумно стоявших в отдалении. Они опасались осколков, которые могли полететь от любой из этих странных машин. Французы, снедаемые неменьшим любопытством, наблюдали за пушкарями с укреплений крепости. Время от времени кто-нибудь из защитников стрелял из арбалета, но дистанция была слишком большой. Одна стрела воткнулась в землю в дюжине ярдов от пушек, но остальные стрелы не покрыли и этого расстояния, и каждый такой выстрел вызывал улюлюканье смотревших лучников. В конце концов французы бросили эту затею и стали просто наблюдать.

Три трубовидные пушки могли выстрелить раньше, они не требовали засыхания глины, но король хотел, чтобы все сработали одновременно. Он представлял себе, как могучим залпом пять ядер разнесут вдребезги ворота крепости и пушки расширят открывшуюся арку. Старший пушкарь, высокий мрачный итальянец, объявил наконец, что орудия готовы и пора принести фитили. Это были набитые порохом короткие соломинки с запечатанными глиной концами. Их сунули в узкие затравочные отверстия. Старший пушкарь выковырял глину из верхнего конца соломы и перекрестился. Священник уже благословил пушки, окропив их святой водой, и теперь старший пушкарь преклонил колени и посмотрел на короля, сидевшего на высоком сером жеребце.

Король, золотобородый и голубоглазый, взглянул на крепость. На стене вывесили новый флаг с изображением Божьей десницы, благословляющей королевскую лилию. «Пора, – подумал Эдуард, – пора показать этим французам, на чьей стороне Господь».

– Можете стрелять, – торжественно проговорил он.

Пятеро пушкарей, вооружившись пальниками – длинными прутами с тлеющим льном на конце, – встали рядом с пушками и по сигналу итальянца прикоснулись ими к фитилям. Послышалось короткое шипение, из затравочных отверстий вырвался дым, и пять жерл скрылись в сероватом дыму. Из них вырвались пять чудовищных столбов пламени, а сами пушки, надежно прикрепленные к ложам, ударили по деревянным упорам, которые с глухим стуком ткнулись в кучи земли, предусмотрительно насыпанные позади каждой пушки. Звук выстрелов был громче самого громкого грома, он почти оглушил всех и эхом отразился от стен крепости. Когда гром затих, дым рваным занавесом повис перед пушками, которые слегка покосились на своих ложах и дымили жерлами.

Шум вспугнул тысячи птиц, гнездившихся на крышах старого города и высоких башнях крепости, но ворота не пострадали. Каменные ядра разбились о стены, а гарро лишь проделало борозду в подходящей к воротам дороге. Французы, при звуке залпа нырнувшие в укрытия, стояли на стенах и смеялись, а пушкари стоически начали выравнивать свои орудия.

Когда дым рассеялся, тридцатичетырехлетний король, совсем не такой самоуверенный, как предполагала его осанка, нахмурился.

– Вы насыпали достаточно пороху? – спросил он старшего пушкаря.

Священник перевел вопрос итальянцу.

– Еще немного пороху, сир, и пушки разлетятся, – с сожалением ответил тот.

Люди всегда ожидали от его орудий чуда, и он устал объяснять, что даже пушечному пороху для выполнения своей работы нужно время и терпение.

– Вам виднее, – неуверенно сказал король. – Несомненно, вам виднее.

Эдуард скрывал свое разочарование – он-то надеялся, что от удара ядер вся крепость рассыплется, как стеклянная. Окружавшие его придворные, в основном люди постарше, смотрели презрительно. Они питали мало доверия к пушкам и еще меньше – к итальянским пушкарям.

– Что это за женщина с моим сыном? – спросил король одного из приближенных.

– Графиня Арморика, сир. Она бежала из Бретани.

Король содрогнулся – не из-за Жанетты, а от едкого порохового дыма.

– Он быстро растет, – с долей ревности проговорил Эдуард.

Сам он спал с крестьянской девкой, миловидной и знавшей свое дело, но по красоте она не шла в сравнение с графиней, сопровождавшей сына.

Жанетта, не зная, что за ней наблюдает король, смотрела на крепость, выискивая хоть какие-то следы разрушения.

– Что это дало? – спросила она принца.

– Нужно время, – ответил тот, скрывая свое удивление, что ворота крепости не разлетелись в щепки как по волшебству. – Говорят, в будущем мы будем воевать одними пушками. Лично я не могу себе этого представить.

– Они забавные, – сказала Жанетта, глядя, как один из пушкарей принес к ближайшей пушке ведро плотной глины.

Трава перед пушками там и сям горела, и воздух наполнился вонью тухлых яиц, еще более отвратительной, чем смрад трупов с реки.

– Вас это забавляет, моя милая, но я рад, что у нас есть такие машины, – сказал принц и нахмурился, увидев, что его лучники смеются над пушкарями. – А что случилось с человеком, который привел вас в Нормандию? – спросил он. – Я должен отблагодарить его за службу вам.

Жанетта испугалась, почувствовав, что краснеет, но приняла беспечный вид:

– Я не видела его с тех пор, как мы пришли сюда.

Принц повернулся в седле.

– Богун! – позвал он графа Нортгемптонского. – Разве личный стрелок моей дамы не поступил в ваш отряд?

– Поступил, ваше высочество.

– И где же он?

Граф пожал плечами:

– Пропал. Наверное, погиб при переходе реки.

– Бедный парень, – сказал принц. – Бедняга!

И Жанетта, к своему удивлению, ощутила прилив жалости. А потом подумала, что так оно, может быть, и лучше. Она вдова графа, а теперь любовница принца, и Томас, если он на дне реки, никогда не расскажет всей правды.

– Бедняжка, – беспечно проговорила она, – он так галантно держался со мной.

Жанетта отвела глаза от принца, чтобы он не увидел ее зардевшегося лица. Каково же было ее изумление, когда она увидела сэра Саймона Джекилла, который с другими рыцарями пришел поглазеть на пушки. Сэр Саймон смеялся, его явно позабавило, что столько шуму и дыму дало столь мало эффекта. Не веря своим глазам, Жанетта уставилась на него. Она побледнела. Вид сэра Саймона вызвал воспоминания о самых худших днях в Ла-Рош-Дерьене – днях страха, бедности, унижения и незнания, у кого искать защиты.

– Боюсь, мы так и не наградили этого парня, – сказал принц, все еще думая о Томасе, но тут заметил, что Жанетта его не слушает. – Что, моя милая? – спросил он.

Но она все так же смотрела мимо.

Принц повторил громче и коснулся ее локтя.

Сэр Саймон заметил женщину рядом с принцем, но сначала не узнал Жанетту. Он увидел лишь стройную даму в бледно-золотистом платье, сидевшую в дамском седле на дорогом иноходце, украшенном бело-зелеными лентами. На женщине была высокая шляпа с колышущейся на ветру вуалью. Вуаль скрывала ее профиль, но, когда дама посмотрела прямо на него и даже указала рукой, сэр Саймон, к своему ужасу, узнал графиню. Он также узнал флаг молодого человека рядом с ней, хотя сначала не поверил, что она рядом с принцем. Потом он увидел угрюмых людей в кольчугах позади белокурого юноши и испытал желание дать деру, но вместо этого малодушно упал на колени. Когда принц, Жанетта и прочие всадники приблизились к нему, он лежал ничком на земле. Его сердце неистово колотилось, а ум был охвачен паникой.

– Твое имя! – коротко потребовал ответа принц.

Сэр Саймон открыл рот, но не смог издать ни звука.

– Его зовут сэр Саймон Джекилл, – злорадно подсказала Жанетта. – Он пытался меня раздеть, ваше высочество, и, не подоспей помощь, изнасиловал бы. Он похитил мои деньги, доспехи моего мужа, моих лошадей, мои корабли и лишил бы меня чести с такой же нежностью, с какой волк режет ягнят.

– Это правда? – спросил принц.

Сэр Саймон так и не обрел дара речи, но тут вмешался граф Нортгемптонский:

– Корабли, доспехи и лошади, ваше высочество, были военной добычей. Это я отдал их ему.

– А остальное, Богун?

– Остальное, ваше высочество? – Граф пожал плечами. – Остальное сэр Саймон должен объяснить сам.

– Но он, кажется, онемел. Ты проглотил язык, Джекилл?

Приподняв голову, сэр Саймон встретил взгляд Жанетты и увидел в нем столько торжества, что снова уткнулся в землю. Он понимал, что должен что-то сказать, хоть что-нибудь, но его язык словно распух, и из страха выдавить что-то бессвязное сэр Саймон молчал.

– Ты пытался посягнуть на честь дамы, – обвинил его принц.

Эдуард Вудстокский имел высокие представления о рыцарстве, так как его воспитатели читали ему кое-что из романов. Он понимал, что война не так честна, как любят преподносить ее рукописи и летописи, но верил, что люди высокого ранга должны проявлять благородство, что бы ни вытворяла чернь. К тому же принц был влюблен – еще один идеал, вызванный романами. Жанетта увлекла его, и он был полон решимости отстоять ее честь. Принц снова заговорил, но его слова перекрыл звук пушечного выстрела. Все обернулись к крепости. Каменное ядро разлетелось, ударившись о башню над воротами, и не причинило никакого вреда.

– Ты готов сразиться со мной за честь дамы? – спросил принц сэра Саймона.

Сэр Саймон с радостью сразился бы с принцем, будь он уверен, что победа не повлечет за собой наказания. Он знал о боевой репутации этого юноши, однако принц еще не совсем возмужал и силой и опытом не мог сравниться с победителем турниров. Тем не менее только полный болван мог сражаться с принцем и рассчитывать на победу. Король, правда, участвовал в турнирах, но переодевался в простые доспехи, без плаща, чтобы соперники не знали, с кем сражаются. Но если бы сэру Саймону пришлось сражаться с принцем, он бы не посмел пустить в ход всю свою силу, поскольку всякая нанесенная королевскому сыну рана была бы тысячекратно отплачена его окружением. И в самом деле, пока сэр Саймон колебался, мрачные рыцари за спиной принца подогнали своих коней, словно предлагая в соперники себя. Ошеломленный сэр Саймон покачал головой.

– Если ты не согласен сражаться, – заявил принц высоким чистым голосом, – мы вынуждены признать тебя виновным и потребовать возмещения. Ты должен вернуть леди доспехи и меч.

– Доспехи были взяты честно, ваше высочество, – заметил граф Нортгемптонский.

– Никакой мужчина не может честно отнять доспехи у женщины, – оборвал его принц. – Где эти доспехи, Джекилл?

– Утрачены, ваше высочество, – выдавил из себя сэр Саймон.

Он хотел рассказать принцу, как Жанетта устроила ему засаду, но рассказ свидетельствовал бы о его унижении, и ему хватило здравого смысла промолчать.

– В таком случае хватит кольчуги, – заявил принц. – Снимай. И отдай свой меч.

Сэр Саймон разинул рот, но увидел, что принц говорит серьезно. Он расстегнул перевязь и уронил ее на землю, потом стянул через голову кольчугу и остался в одной рубахе и штанах.

– А что в кошельке? – спросил принц, указывая на тяжелый кожаный мешок на шее у рыцаря.

Тот пытался придумать ответ, но ничего не приходило в голову, кроме правды о деньгах, взятых у Томаса.

– Там деньги, ваше высочество.

– Так отдай их ее светлости.

Сэр Саймон снял через голову мешок и протянул Жанетте, которая сладко улыбнулась и сказала:

– Благодарю вас, сэр Саймон.

– Твой конь тоже идет в счет расплаты, – заявил принц, – и к полудню ты покинешь наш лагерь, так как мы не желаем видеть тебя среди наших людей. Можешь отправляться домой, Джекилл, но в Англии тебя ждет наша немилость.

Сэр Саймон впервые посмотрел принцу прямо в глаза. «Жалкий щенок, – подумал он, – на твоих губах еще молоко не обсохло, да ты, верно, еще и не брился ни разу», – но потом содрогнулся, увидев холод в глазах принца, и поклонился, поняв, что его изгоняют. Это было несправедливо, но ему ничего не оставалось, разве что обратиться к королю. Однако король ничем не был ему обязан, и ни один видный человек в королевстве не мог замолвить за него слово. Он оказался изгоем. Он мог отправиться в Англию, но и там все скоро узнают, что он попал в королевскую опалу, и его жизнь превратится в бесконечные муки. Сэр Саймон поклонился, повернулся и пошел прочь в своей грязной рубахе. Все молча расступались перед ним.

А пушки все стреляли. В тот день они выстрелили по четыре раза, а на следующий – восемь. К концу двухдневного обстрела в воротах крепости появилась щель, в которую мог бы протиснуться разве что отощавший воробей. Выстрелы лишь оглушали пушкарей и разбивали каменные ядра о крепостные стены. Никто из французов не был убит, в то время как у англичан погибли пушкарь и лучник, когда одна из пушек, взорвавшись, разлетелась на мириады раскаленных докрасна металлических осколков. Король, поняв смехотворную тщетность своей попытки, приказал убрать пушки и снять осаду крепости.

На следующий день все войско покинуло Кан. Оно пошло на восток, на Париж, а вслед потащились повозки и люди, гоня с собой скот. Еще долго небо на востоке казалось белым от поднятой ими пыли. Но в конце концов пыль осела, и город, разграбленный и разоренный, остался в покое. Те, кому удалось бежать с острова, вернулись в свои дома. Треснувшие ворота крепости распахнулись, и гарнизон вышел посмотреть, что осталось от Кана. Целую неделю священники носили по грязным улицам образ святого Иоанна и окропляли перекрестки святой водой, чтобы избавиться от оставшегося духа врагов. Они отслужили несколько месс за души погибших и страстно молились, чтобы презренные англичане встретились с королем Франции и чтобы причиненные врагами несчастья пали на них самих.

Но, по крайней мере, англичане ушли, и в разоренном, разрушенном городе снова начала шевелиться жизнь.

Сначала появился свет. Мутный, грязный свет, в котором Томасу показалось широкое окно, но окно заслонила какая-то тень, и свет исчез. Послышались голоса и смолкли. «Он покоит меня на злачных пажитях», – прозвучало в голове. Псалом, тот самый псалом, который процитировал, умирая, отец. «Чаша моя преисполнена»[5]. Только Томас не пил. Он тяжело вздохнул, и было такое ощущение, что грудь задавлена камнями. Потом опустилась благословенная темнота, и он опять впал в забытье.

Снова появился свет. Свет колыхался. Виднелась какая-то тень, она двинулась к нему и приложила ко лбу холодную ладонь.

– Похоже, ты выживешь, – с удивлением проговорил мужской голос.

Томас попытался что-то сказать, но смог издать лишь сдавленный хрип.

– Удивительно, – продолжал голос, – сколько могут вынести молодые. И дети. Это чудо, как сильна жизнь. И как жаль, что мы растрачиваем ее впустую.

– Жизни хватит на все, – заметил другой.

– Глас гордыни, – ответил первый, не отрывая ладони ото лба Томаса. – Ты отбираешь жизнь, так люби же ее, как вор любит свои жертвы.

– А ты жертва?

– Конечно. Я образованная жертва, мудрая жертва, даже ценная жертва, но все же жертва. А этот молодой парень, кто он?

– Английский лучник, – мрачно проговорил второй, – и, если в нас есть хоть капля здравого смысла, мы сейчас же его убьем.

Чьи-то руки подняли Томаса в постели, и в рот ему влили ложку теплого супа. Но он не смог его проглотить и выплюнул на одеяла. Его пронзило болью, и свет в глазах снова померк.

Потом свет появился в третий раз, а может быть, в четвертый – он не помнил. Возможно, ему приснилось, но на этот раз на фоне окна стоял какой-то старик. На нем был длинный черный плащ. Но это был не священник или монах, поскольку плащ не был перетянут на поясе, а длинные седые волосы старика прикрывала маленькая плотная черная шапочка.

– Боже, – попытался выговорить Томас, но получилось лишь гортанное бульканье.

Старик обернулся. У него была длинная раздвоенная борода, а в руке он держал бутыль с узким горлом и круглыми боками. Сквозь стекло просвечивала светло-желтая жидкость, которую человек поднес к окну. Он рассмотрел ее, а потом взболтал и понюхал через горлышко.

– Ты очнулся?

– Да.

– И можешь говорить! Ну и врач же я! Меня самого удивляет мое искусство. Эх, если бы оно убедило моих пациентов платить мне! Но похоже, я должен быть благодарен и за то, что они не плюют в меня. По-твоему, эта моча чиста?

Томас кивнул и тут же пожалел об этом, поскольку от шеи до спины его пронзила боль.

– Ты не считаешь, что она густая? Или темная? Нет, действительно нет. И на запах и вкус она тоже здорова. Добрая фляжка чистой желтой мочи – лучший признак доброго здоровья. Увы, эта моча не твоя. – Врач открыл окно и вылил ее. – Глотай слюну, – проинструктировал он Томаса.

У Томаса пересохло во рту, но он послушно попытался глотнуть, и тут же у него захватило дыхание от боли.

– Думаю, – сказал врач, – нам нужно начать с жидкой кашицы. Очень жидкой, с постным, а еще лучше, полагаю, со сливочным маслом. Эта штука, повязанная тебе на горло, – тряпица, смоченная святой водой. Это не моих рук дело, но я не возражал. Вы, христиане, верите в магию, и я должен снисходительно относиться к вашим верованиям. Это что у тебя на шее, собачья лапа? Не отвечай, я вовсе не хочу этого знать. Однако когда поправишься, надеюсь, ты поймешь, что тебя исцелили не собачьи лапы и не мокрые тряпицы, а мое искусство. Я отворил тебе кровь, сделал припарки из навоза, мха и гвоздики и заставил тебя пропотеть. Впрочем, Элеонора утверждает, что тебя оживили ее молитвы и этот жалкий обрывок мокрой тряпицы.

– Элеонора?

– Это она перерезала веревку, милый мальчик. Ты был наполовину мертв. Но к тому времени, когда пришел я, ты был уже скорее мертв, чем жив. Я посоветовал ей дать тебе спокойно умереть. Я сказал, что ты на полпути к тому, что вы называете адом, а я слишком стар и утомлен, чтобы вступать в схватку с дьяволом. Но Элеонора настояла, а мне всегда было трудно сопротивляться ее мольбам. Полагаю, кашица с прогорклым маслом. Ты слаб, милый мальчик, очень слаб. У тебя есть имя?

– Томас.

– А меня зовут Мордехай, хотя ты можешь звать меня доктором. Но ты, конечно, не будешь. Ты будешь называть меня проклятым жидом, убийцей Христа, тайным почитателем свиней и похитителем христианских младенцев, – весело проговорил старик. – Какой абсурд! Кому нужно похищать младенцев, христианских или каких-либо еще? Это же гнусные существа. Единственное положительное свойство детей в том, что они вырастают, как мой сын, но тут же производят новых детей. Мы не усваиваем уроков жизни.

– Доктор, – прохрипел Томас.

– Что, Томас?

– Спасибо.

– Воспитанный англичанин! В мире не переводятся чудеса. Подожди здесь, Томас, и не дай дурным манерам умереть, пока я отлучусь. Я принесу каши.

– Доктор!

– Я еще здесь.

– Где я?

– Это дом моего друга, здесь довольно безопасно.

– Вашего друга?

– Сэра Гийома д’Эвека, рыцаря моря и суши и величайшего болвана из всех, кого я знаю, но доброго болвана. Он, по крайней мере, платит мне.

Томас закрыл глаза. Он не совсем понял, что сказал доктор, или, скорее, не поверил. Голова болела. Боль наполняла все тело от головы до пульсирующих болью пальцев ног. Он подумал о матери, потому что это успокаивало, потом вспомнил, как его волокли к дереву, и содрогнулся. Ему хотелось снова заснуть, потому что во сне не было боли. Но доктор заставил его сесть и влил в рот жгучую кашицу с постным маслом, и на этот раз Томасу удалось не выплюнуть ее. В каше, видимо, были грибы, или ее сварили на конопляных листьях, которые в Хуктоне называли ангельским салатом. После еды его посетили яркие сновидения, но боль притупилась. Когда Томас вновь очнулся, вокруг стояла тьма и никого рядом не было. Он сумел сесть и даже встать, но покачнулся и снова упал на кровать.

На следующее утро, когда на ветвях дуба, где он чуть не расстался с жизнью, пели птицы, в комнату вошел высокий мужчина. Он опирался на костыли, и его левое бедро было перевязано. Человек повернулся к Томасу лицом, покрытым страшными шрамами. Клинок прошел от лба до подбородка, прорубив левый глаз. У мужчины были длинные золотистые волосы, густые и спутанные, и Томас догадался, что некогда этот человек был красив, но теперь напоминал существо из ночного кошмара.

– Мордехай сказал мне, что ты будешь жить, – прорычал пришедший.

– С Божьей помощью, – ответил Томас.

– Сомневаюсь, что Богу есть до тебя дело, – проворчал мужчина.

На вид ему было далеко за тридцать, у него были кривые ноги всадника и широкая грудь воина. Он проковылял к окну и сел на подоконник. Там, где клинок рассек подбородок, бороду тронула седина. Голос мужчины звучал необычно низко и хрипло.

– Но ты можешь выжить с помощью Мордехая. Во всей Нормандии ни один лекарь не общается с ним, и один Бог знает, как он умудряется лечить. Он уже неделю неодобрительно смотрит на мою мочу. Я сказал ему: я ранен в ногу, жидовский придурок, а не в мочевой пузырь, – но он велит мне заткнуться и выдавливает все новые капли мочи. Скоро возьмется и за тебя. – Мужчина, на котором была лишь длинная белая рубашка, задумчиво посмотрел на Томаса и грубо сказал: – Сдается мне, что ты тот самый забытый богом ублюдок, который и прострелил мне ногу. Помню, перед тем как получить стрелу в бедро, я увидел сукина сына с такими же длинными волосами, как у тебя.

– Вы мессир Гийом?

– Он самый.

– Я хотел убить вас.

– Так почему бы мне не убить тебя? – спросил мессир Гийом. – Ты лежишь на моей постели, жрешь мою кашу и дышишь моим воздухом. Английский ублюдок. И хуже того, ты – Вексий.

Томас с трудом повернул голову, посмотрел на грозного мессира Гийома и ничего не сказал. Его озадачили последние слова.

– Но я решил не убивать тебя, – сказал мессир Гийом, – ведь ты спас от поругания мою дочь.

– Вашу дочь?

– Элеонору, дурень. Она, конечно, незаконная дочь, ее мать служила у моего отца, но, кроме Элеоноры, у меня никого не осталось, и я привязан к ней. Она говорит, что ты был с ней добр, потому она и перерезала веревку, на которой ты висел, и положила тебя в мою постель. Девочка всегда отличалась сентиментальностью. – Он нахмурился. – Но мне по-прежнему хочется перерезать твое поганое горло.

– Четыре года я мечтал перерезать ваше, – сказал Томас.

Единственный глаз мессира Гийома злобно уставился на него.

– Еще бы не мечтать! Ты же Вексий.

– Никогда не слышал о Вексиях. Мое имя – Томас из Хуктона.

Томас ожидал, что мессир Гийом наморщит лоб, пытаясь вспомнить Хуктон, но тот моментально откликнулся.

– Хуктон, – проговорил он. – Хуктон. Господи Исусе, Хуктон! – Он несколько мгновений помолчал. – Конечно же ты чертов Вексий. У тебя на луке их герб.

– У меня на луке?

– Ты отдал его Элеоноре! И она его сохранила.

Томас закрыл глаза. Шея болела, и боль отдавалась в спине и голове.

– Думаю, это герб моего отца, – сказал он, – но он никогда не говорил о своем происхождении. Я знаю, что он ненавидел своего отца. Я тоже своего недолюбливал, но ваши люди его убили, и я поклялся отомстить.

Мессир Гийом отвел глаз от окна:

– Ты в самом деле никогда не слышал про Вексиев?

– Никогда.

– Значит, тебе повезло. – Он встал. – Это дьявольские отродья, и ты, подозреваю, один из их щенков. Я бы убил тебя, парень, и испытал бы угрызений совести не больше, чем раздавив паука. Но ты был добр к моей дочери, и я благодарен тебе за это.

Ковыляя, он ушел, оставив Томаса в полном замешательстве.

Томас потихоньку выздоравливал. В саду мессира Гийома, затененном от солнца двумя деревьями айвы, он в тревоге дожидался ежедневного вердикта доктора Мордехая о цвете, консистенции, вкусе и запахе своей мочи. Лекарь как будто не обращал внимания, что чудовищно распухшая шея Томаса приходит в норму и что пациент снова может глотать хлеб и мясо. Значение имела только моча. Доктор заявлял, что нет лучшего способа поставить диагноз.

– Моча выдает все. Если она пахнет кисло, или темная, или на вкус отдает уксусом, или мутная, значит пора принимать серьезные меры. Но чистая, светлая, сладко пахнущая моча вроде этой – самое худшее известие.

– Худшее? – обеспокоенно переспросил Томас.

– Она означает снижение оплаты врачу, милый мальчик.

Доктор пережил разграбление Кана, укрывшись в свинарнике поблизости.

– Англичане перерезали свиней, но упустили еврея. Однако они переломали все мои инструменты, разбросали все лекарства, перебили все склянки, кроме трех бутылей, и сожгли мой дом. Вот почему я вынужден жить здесь.

Он передернулся, как будто жизнь в доме мессира Гийома была невыносимой. Мордехай понюхал мочу Томаса, а потом, неуверенный в диагнозе, взял каплю на палец и, попробовав на вкус, проговорил:

– Прекрасно. К великому сожалению, прекрасно. – Он вылил содержимое бутыли на клумбу лаванды, где трудились пчелы. – Таким образом, я потерял все. И это после того, как наши власти заверили нас, что городу ничего не угрожает!

Сначала, рассказал Томасу Мордехай, командиры гарнизона решили защищать лишь окруженный стенами город и крепость. Но на стенах они нуждались в помощи горожан, а те настаивали на защите Иль-Сен-Жана, поскольку там находились все их богатства. Поэтому в последнюю минуту гарнизон потянулся через мост, что и привело к катастрофе.

– Болваны, – презрительно сказал Мордехай. – Доблестные болваны. Болваны!

Томас и Мордехай жили в доме мессира Гийома, а сам рыцарь отправился набирать новых солдат в свое поместье в Эвеке, находившееся милях в тридцати к югу от Кана.

– С раной в ноге или нет, он все равно будет сражаться дальше, – говорил Мордехай.

– А что он сделает со мной?

– Ничего, – уверенно ответил доктор. – Ты ему нравишься, несмотря на его угрозы. Ты спас Элеонору, ведь так? Он всегда любил ее. Жена не любила, а он любит.

– А что стало с его женой?

– Умерла, – ответил Мордехай. – Просто умерла.

Томас уже мог должным образом есть, и его силы быстро возвращались, так что он гулял с Элеонорой по Иль-Сен-Жану. Казалось, что по острову прокатилась чума. Более половины домов были пусты, и даже те, где кто-то жил, несли следы разорения. Отсутствовали ставни, двери были разбиты, а в лавках не торговали никакими товарами. Кое-кто из крестьян продавал с повозок бобы, горох и сыр, мальчишки предлагали только что выловленных в реке окуней, но голодные дни продолжались. Было неспокойно: выжившие боялись, что ненавистные англичане могут вернуться, и в городе все еще витал тошнотворный запах трупов из рек, на берегах которых жирели чайки, крысы и собаки.

Элеонора терпеть не могла гулять по городу, предпочитая выходить в южные предместья, в поля переспелой ржи, пшеницы и ячменя, к ручьям, где над водяными лилиями летали голубые стрекозы.

– Люблю время сбора урожая, – говорила она Томасу. – Мы обычно выходили на поля помогать крестьянам.

В этом году урожая не ожидалось. Некому было жать зерно, колосья опустошались овсянками, а за остатки дрались голуби.

– После сбора урожая обычно устраивали праздник, – задумчиво проговорила Элеонора.

– У нас тоже был праздник, – сказал Томас, – и мы обычно вешали в церкви зерновых кукол.

– Зерновых кукол?

Он сделал из соломы куколку.

– Мы вешали тринадцать над алтарем – одну для Христа и по одной для апостолов.

Он сорвал несколько васильков и протянул Элеоноре. Девушка вплела их в волосы. Волосы у нее были очень светлые, как залитое солнцем золото.

Они говорили без умолку, и однажды Томас снова спросил ее про копье; на этот раз Элеонора кивнула.

– Я соврала тебе, – сказала она, – потому что оно у него было, но его похитили.

– Кто похитил?

Она дотронулась до своего лица:

– Тот человек, который лишил его глаза.

– Вексий?

Девушка серьезно кивнула:

– Думаю, да. Но копье было не здесь, оно хранилось в Эвеке. Там его настоящий дом. Дом в Кане ему достался после женитьбы.

– Расскажи мне про Вексиев, – попросил Томас.

– Я ничего о них не знаю, – ответила Элеонора, и он ей поверил.

Они сидели у ручья, где плавала пара лебедей. В камышах охотилась на лягушек цапля. Томас как-то сказал, что уйдет из Кана искать английское войско, и его слова, похоже, запали Элеоноре в душу, поскольку она вдруг нахмурилась:

– Ты и правда уйдешь?

– Не знаю.

Ему хотелось вернуться в войско, ведь он принадлежал ему. Но он не знал ни как найти своих, ни как выжить в землях, где ненавидели англичан. К тому же ему хотелось остаться. Хотелось больше разузнать про Вексиев, а только мессир Гийом мог удовлетворить его любопытство. И день ото дня ему все больше хотелось быть рядом с Элеонорой. В ней была спокойная доброта, какой не обладала Жанетта, – доброта, заставлявшая относиться к ней с нежностью из страха, что девушку можно обидеть грубым словом или неловким прикосновением. Ему никогда не надоедало смотреть на ее бледное лицо с чуть впалыми щеками и большими глазами. Элеонора смущалась под пристальным взглядом Томаса, но не могла запретить ему рассматривать себя.

– Мессир Гийом, – сказала она, – утверждает, что я похожа на свою мать, но я плохо ее помню.

Мессир Гийом вернулся в Кан с дюжиной латников, нанятых в Северном Алансоне, и сказал, что поведет их на войну вместе с полудюжиной собственных солдат, уцелевших после падения Кана. Нога у него все еще болела, но он мог ходить без костылей и в день возвращения бесцеремонно велел Томасу отправляться вместе с ним в церковь Святого Иоанна. К ним присоединилась Элеонора, бросив работу на кухне, и мессир Гийом не остановил ее.

Люди кланялись, когда рыцарь проходил мимо, многие ждали от него подтверждений, что англичане действительно ушли.

– Они идут на Париж, – отвечал он. – Наш король поймает их там в ловушку и перебьет.

– Вы действительно так думаете? – спросил его Томас после одного из подобных заверений.

– Я молюсь об этом, – зло сказал мессир Гийом. – Ведь для этого короли и существуют, не так ли? Чтобы защищать свой народ. А видит бог, мы нуждаемся в защите. Мне говорили, что, если подняться на ту башню, – он кивнул в сторону церкви Святого Иоанна, куда они шли, – можно увидеть дым от сожженных вашим войском городов. Они проводят зачистку.

– Зачистку? – переспросила Элеонора.

Ее отец вздохнул:

– Зачистка, дитя мое, – это когда идешь по вражеской стране и сжигаешь, уничтожаешь и разрушаешь все на своем пути. Цель такого варварства – заставить противника выйти из крепостей и дать сражение, и я думаю, наш король клюнет на это.

– И английские лучники выкосят его войско, как траву, – сказал Томас.

Мессир Гийом бросил на него сердитый взгляд, но потом пожал плечами.

– Войско на марше устает. Кони начинают хромать, сапоги изнашиваются, стрелы заканчиваются. И ты еще не видел всей мощи Франции, мальчик. На каждого вашего рыцаря у нас шесть. Вы можете стрелять из луков, пока не сломаете их, но у нас все равно хватит солдат, чтобы перебить вас всех.

Он выудил из кошелька на поясе несколько монет и раздал нищим у церкви, стоявшей близ свежей братской могилы, где покоились пять сотен тел. Теперь над ней выросли одуванчики, но от могилы по-прежнему смердело. Когда англичане копали ее, то вблизи от поверхности наткнулись на источник, отчего яму вырыли неглубокую, и слой земли был слишком тонким, чтобы сдержать смрад разложения.

Зажав рукой рот, Элеонора поспешила вверх по ступеням в церковь, где в свое время лучники торговали захваченными женами и дочерьми горожан. Священники трижды изгоняли из церкви нечистую силу молитвами и святой водой, но здесь все равно царило уныние: статуи были сломаны, окна разбиты. Мессир Гийом преклонил колена перед главным алтарем, потом провел Томаса и Элеонору в боковой неф, где роспись на беленой известью стене изображала спасение святого Иоанна из котла с кипящим маслом, приготовленного ему императором Домицианом. Святой был изображен бесплотным существом, наполовину дымом, наполовину человеком, плывущим по воздуху мимо пораженно смотрящих на него римских солдат.

Мессир Гийом подошел к боковому алтарю и встал на колени у огромной черной плиты. К своему удивлению, Томас заметил, что из единственного глаза француза текут слезы.

– Я привел тебя сюда, – сказал мессир Гийом, – чтобы поведать о твоей семье.

Томас не возражал. Он не знал, что принадлежит к Вексиям, но йейл на серебряном значке предполагал, что так оно и есть.

– Под этой плитой, – сказал мессир Гийом, – покоится моя жена и двое моих детей. Мальчик и девочка. Ему было шесть лет, ей – восемь, а их матери – двадцать пять. Здешний дом принадлежал ее отцу. Он отдал мне свою дочь в качестве выкупа за захваченный мною корабль. Это было пиратство, не война, но в результате я получил хорошую жену.

Слезы полились ручьем, и он закрыл глаз. Элеонора подошла к отцу и положила руку ему на плечо. Томас ждал.

Через какое-то время мессир Гийом спросил:

– Тебе известно, почему мы пришли в Хуктон?

– Мы думали, что прилив увлек вас от Пула.

– Нет, мы приплыли в Хуктон намеренно. Мне заплатили, чтобы я причалил там, – заплатил человек, называвший себя Арлекином.

– Похоже на эллекин, – сказал Томас.

– Это то же самое, только на итальянский манер. Дьявольская душа, насмехающаяся над Богом. Он даже был похож на тебя. – Мессир Гийом перекрестился и протянул руку, чтобы провести пальцем по краю плиты. – Мы отправились в Хуктон, чтобы забрать из церкви реликвию. Ты, конечно, уже понял это?

Томас кивнул:

– Я поклялся вернуть ее.

Ему показалось, что мессир Гийом усмехнулся.

– Я счел это чушью, но в те дни и сама жизнь казалась мне глупостью. С чего бы это жалкой церкви в ничтожной английской деревне хранить драгоценную реликвию? Но Арлекин настаивал, и когда мы захватили деревню, то действительно нашли там реликвию.

– Копье святого Георгия, – сказал Томас.

– Копье святого Георгия, – согласился мессир Гийом. – Я заключил с Арлекином договор. Он заплатил мне небольшую сумму, а остальные деньги отдал на хранение монаху здешнего монастыря. Этому святоше все доверяли, он был высокообразованный, истово верующий человек, о котором говорили, что он станет святым. Но когда мы вернулись, я узнал, что брат Мартин сбежал и прихватил с собой мои деньги. И я отказался отдать Арлекину копье. «Принеси мне девятьсот ливров чистым серебром, – сказал я ему, – и копье твое». Но он не заплатил. Поэтому я оставил копье у себя и держал его в Эвеке. Проходили месяцы, об Арлекине я ничего не слышал и решил, что он забыл про копье. Но через два года, весной, Арлекин вернулся. Он пришел с латниками и захватил мое поместье. Он перерезал всех – всех до единого – и забрал копье.

Томас посмотрел на черную плиту:

– А как вы выжили?

– С трудом. – Мессир Гийом поднял свой черный камзол и показал страшный рубец на животе. – Они нанесли мне три раны – одну на голове, одну на животе и одну на ноге – и сказали, что на голове – за то, что я безмозглый дурак, на животе – за мою жадность, а на ноге – чтобы я ковылял в ад. И оставили меня умирать у трупов моей жены и детей. Но благодаря Мордехаю я выжил.

Он встал и сморщился, опершись на левую ногу.

– Я выжил, – мрачно проговорил рыцарь, – и поклялся найти человека, сотворившего это, – он указал на плиту, – чтобы послать его гнусную душу в преисподнюю. Мне понадобился год, чтобы узнать, кто он такой. Знаешь, как я это узнал? Придя в Эвек, он велел своим солдатам прикрыть щиты черной материей, но я распорол ткань мечом и увидел йейла. Потом я стал расспрашивать людей об этом странном звере. Я спрашивал в Париже и Анжу, в Бургундии и Дофине и в конце концов нашел ответ. И знаешь где? После расспросов по всей Франции я нашел его здесь, в Кане. Один здешний человек знал этот герб. Арлекин – человек из рода Вексиев. Не знаю его подлинного имени, не знаю титула, а знаю только, что дьявол – это и есть Вексий.

– Значит, копьем владеют Вексии?

– Да. И человек, убивший мою семью, убил и твоего отца. – Мессир Гийом словно устыдился на короткое мгновение. – А я убил твою мать. Во всяком случае, думаю, что убил. Она набросилась на меня, а я был зол. – Он вздохнул. – Но это не я убил твоего отца, а убив твою мать, я не совершил ничего такого, чего ты сам не делал в Бретани.

– Верно, – признал Томас. Он посмотрел в глаз мессира Гийома и не смог вызвать в душе ненависти к человеку, убившему его мать. – Значит, у нас один враг.

– И этот враг – дьявол, – сказал мессир Гийом.

Он мрачно перекрестился. А Томасу вдруг стало холодно. Он нашел своего врага, и враг этот был Люцифер.

В тот вечер Мордехай натер Томасу шею какой-то мазью.

– Шея, кажется, почти зажила, – сказал он, – и боль пройдет, хотя, возможно, иногда будет возвращаться, чтобы напоминать, как близко ты был к смерти. – Еврей вдохнул ароматы из сада. – Значит, мессир Гийом рассказал тебе про свою жену?

– Да.

– И ты оказался родственником человека, убившего ее?

– Не знаю, – ответил Томас. – Точно не знаю, но, судя по йейлу, это так.

– А мессир Гийом, вероятно, убил твою мать, а человек, убивший его жену, убил твоего отца, а сэр Саймон Джекилл пытался убить тебя. – Мордехай покачал головой. – Еженощно проливаю слезы, сожалея, что не родился христианином. А то мог бы с оружием в руках присоединиться к этому веселому занятию. – Протянув Томасу бутыль, он велел: – Давай. А кстати, что такое йейл?

– Геральдический зверь, – объяснил тот.

Лекарь фыркнул:

– Господь в Его бесконечной мудрости, создав на пятый день рыб и китов, на шестой создал наземных животных. И, посмотрев на содеянное, Он увидел, что это хорошо. Но недостаточно хорошо для герольдов, которым пришлось к Его неудовлетворительной работе добавить крылья, рога, клыки и когти. – Мордехай усмехнулся. – Это все, на что ты способен? – через минуту спросил он, принимая от Томаса бутылку с мочой.

– В настоящий момент.

– Из грецкого ореха я и то выдавлю больше сока, – проворчал еврей и зашаркал прочь.

Элеонора, видимо, следила за ним, поскольку сразу появилась из-под грушевых деревьев, что росли в конце сада, и указала в сторону ворот на реку. Томас последовал за ней на берег Орна, где они полюбовались на разгоряченную троицу мальчишек, пытавшихся пронзить щуку английской стрелой, оставшейся после захвата города.

– Ты поможешь моему отцу? – спросила Элеонора.

– Помогу?

– Ты сказал, что его враг – и твой враг.

Томас опустился на траву, и девушка села рядом.

– Не знаю, – сказал он.

Ему так до конца и не верилось во все это. Он знал, что есть копье и есть тайна его семьи, но не хотел признать, что это копье и эта тайна направляют течение его жизни.

– Значит, ты вернешься в английское войско? – тихо спросила Элеонора.

– Я хочу остаться здесь, – помолчав, ответил Томас. – Чтобы быть с тобой.

Она, наверное, знала, что он ответит что-то в этом роде, и все же покраснела и уставилась на воду, где к роящимся мошкам всплывала рыба и плескались трое мальчишек.

– У тебя, наверное, есть женщина, – осторожно предположила Элеонора.

– Была, – ответил Томас и рассказал ей о Жанетте и о том, как она встретилась с принцем Уэльским, а его бросила, даже не оглянувшись. – Я никогда ее не понимал, – признался он.

– Но любил ее? – прямо спросила Элеонора.

– Нет.

– Ты говоришь так, потому что сейчас со мной, – вздохнула она.

Томас покачал головой:

– У моего отца была книга с высказываниями святого Августина, и одно всегда вызывало у меня недоумение. – Он наморщил лоб, вспоминая латынь. – «Я не люблю, но тоскую по любви».

Элеонора скептически взглянула на него:

– Очень замысловатый способ сказать о своем одиночестве.

– Да, – согласился Томас.

– Так как же ты поступишь?

Он на минуту задумался. Его мысли были о епитимье, наложенной на него отцом Хоббом.

– Пожалуй, когда-нибудь я должен найти человека, убившего моего отца, – наконец сказал Томас.

– А что, если это дьявол? – серьезно спросила она.

– Тогда мне нужно носить на себе чеснок, – беспечно ответил Томас. – И молиться святому Гинфорту.

Элеонора посмотрела на темнеющую воду:

– Святой Августин действительно это говорил?

– «Я не люблю, но тоскую по любви»? Да, говорил.

– Я понимаю его чувства, – сказала девушка и положила голову Томасу на плечо.

Он не двинулся. Перед ним был выбор: отправиться за копьем или взять свой черный лук и вернуться в английское войско. Он действительно не знал, что делать. Но теплое тело Элеоноры так доверчиво прижалось к нему, что на мгновение, всего на мгновение, он решил остаться.

* * *

На следующее утро мессир Гийом, уже во главе полудюжины латников, взял Томаса в Аббе-оз-Омм, мужской монастырь. У ворот стояла толпа просителей, дожидаясь еды и одежды, которой не хватало и самим монахам, хотя монастырь избежал страшного разграбления, поскольку при взятии города в нем располагались король и принц Уэльский. Монахи бежали при приближении английского войска. Некоторые погибли на Иль-Сен-Жане, но большинство отправилось на юг в братский монастырь, и среди них был брат Жермен. Когда пришел мессир Гийом, монах только что вернулся из кратковременного изгнания.

Брат Жермен был древним сгорбленным старичком, хрупким человечком с белыми волосами, близорукими глазами и изящными ручками, которыми он очинял гусиные перья.

– Англичане, – заявил он, – используют эти перья для своих стрел, а мы – для Божьего слова.

Брат Жермен, как сказали Томасу, более тридцати лет отвечал за перепись рукописей в монастырском скриптории.

– Когда переписываешь книги, – объяснил монах, – открываешь для себя новые знания, хочешь того или нет. Большинство из них, конечно, совершенно бесполезны. А как поживает Мордехай? Жив?

– Жив, – ответил мессир Гийом, – и посылает тебе вот это.

Он поставил на наклонную плоскость писчего стола запечатанный воском глиняный горшок. Горшок заскользил вниз, но брат Жермен поймал его и ловко засунул в мешок.

– Мазь для суставов брата Жермена, – объяснил Томасу рыцарь.

– Мои суставы стонут, – сказал монах, – и только Мордехай может унять боль. Жаль, что он будет гореть в адском огне, но на небесах, я уверен, мне не понадобятся притирания. А это кто? – Он уставился на Томаса.

– Друг, – сказал мессир Гийом, – который принес мне вот это.

Он взял с собой лук Томаса и теперь положил его на стол и постучал по серебряной пластинке. Брат Жермен нагнулся, чтобы рассмотреть герб, и Томас услышал его удивленный возглас.

– Йейл, – сказал монах. Он отодвинул лук и сдул со стола мусор от очиненных перьев. – Этого зверя придумали герольды в прошлом веке. Тогда, конечно, в мире существовала настоящая ученость. Не то что нынче. Из Парижа ко мне приходят молодые люди, у которых головы набиты шерстью, и это не мешает им притязать на докторскую степень.

Он взял с полки обрывок пергамента, положил на стол и обмакнул перо в горшок пунцовых чернил. Потом сделал на пергаменте блестящую кляксу и с обретенной за долгую жизнь ловкостью протянул от нее разные линии. Вряд ли он сам замечал, что делает, но, к своему изумлению, Томас увидел, как на пергаменте появляются очертания йейла.

– Говорят, это зверь мифический, – сказал брат Жермен, быстрыми штрихами набрасывая клыки. – Возможно, так оно и есть. Большинство геральдических зверей, похоже, придуманы. Кто-нибудь видел единорога? – Он сделал еще одну кляксу, немного выждал и принялся за поднятые лапы зверя. – Однако есть мнение, что в Эфиопии действительно водится такой зверь. Не могу утверждать, поскольку сам не путешествовал дальше Руана и не встречал никого, кто бывал в Эфиопии, если она вообще существует. – Он нахмурился. – Однако Плиний упоминает о единороге, а значит, этот зверь был известен римлянам, хотя, видит бог, они были легковерным народом. Говорят, единорог обладает и рогами, и клыками, что кажется странным и избыточным, и обычно его описывают серебристым в желтую крапинку. Увы, наши краски украдены англичанами, но они оставили нам пунцовую, что довольно любезно с их стороны. Мне сказали, она получается из киновари. Это растение. Отец Жак, да упокоится его душа, всегда заявлял, что она растет в Святой земле, и, возможно, так оно и есть. Мне показалось, что вы хромаете, мессир Гийом?

– Какой-то английский гаденыш прострелил мне ногу, – ответил тот, – и ночами я молюсь, чтобы его душа вечно жарилась в аду.

– Вам следовало бы вознести хвалы Господу за его неточность. А зачем вы принесли мне английский лук, украшенный изображением йейла?

– Я подумал, вас это заинтересует. И, кроме того, мой молодой друг, – он коснулся плеча Томаса, – хочет узнать про Вексиев.

– Ему бы гораздо лучше забыть о них, – проворчал брат Жермен.

Он выпрямился на высоком стуле и обозрел помещение, где дюжина молодых монахов наводила порядок после пребывания в монастыре англичан. Некоторые болтали за работой, и это вызвало недовольство брата Жермена.

– Это вам не Канский рынок! – крикнул он. – Если хотите посплетничать, отправляйтесь в сортир. Жаль, что сам не могу. Вы не спросили бы Мордехая, нет ли у него средства для кишечника?

Старик сердито осмотрел зал, а потом попытался поднять прислоненный к столу лук. Мгновение он внимательно рассматривал йейла, затем поставил лук на место.

– Постоянно ходил слух, что одна ветвь семейства Вексиев переехала в Англию. И этот лук, похоже, подтверждает это.

– А кто они такие? – спросил Томас.

У брата Жермена прямой вопрос как будто вызвал раздражение, а возможно, ему было не по себе от самой темы разговора.

– Когда-то они владели Астараком, – ответил он, – графством, граничащим с Лангедоком и Аженуа. И одно это, конечно же, говорит вам все, что нужно о них знать.

– Это не говорит мне ничего, – признался Томас.

– Значит, вы получили ученую степень в Париже! – сострил старичок и захихикал. – Графы Астаракские, молодой человек, были катарами. Южную Францию заразила эта ересь, и Астарак был центром порока. – Измазанными в краске пальцами он перекрестился и процитировал: – «Тот не может иметь Бога своим отцом, кто не имеет Церковь матерью».

– Святой Киприан, – сказал Томас.

– А вы, оказывается, не из Парижа, – проговорил брат Жермен. – Катары отвергали Церковь, ища спасения в своей собственной темной душе. Что бы стало с Церковью, если бы все мы поступали так же, если бы следовали своим капризам? Если Бог в нас, значит нам не нужна никакая Церковь и Святой престол, чтобы обрести Его милость? Это учение – самая пагубная ересь, и к чему же она привела катаров? К разгульной жизни, к плотской похоти, гордыне и извращениям. Они отрицали Божественную сущность Христа!

Он снова перекрестился.

– Значит, Вексии были катарами, – напомнил старику мессир Гийом.

– Подозреваю, они были поклонниками дьявола, – возразил брат Жермен. – Но графы Астаракские определенно покровительствовали катарам, они и десятки других знатных господ. Их называли «темными владыками», и очень немногие из них были «совершенными». «Совершенные» были вождями еретиков, они воздерживались от вина, половых сношений и мяса, а из Вексиев никто не мог отказать себе в этих трех удовольствиях. Но катары допустили таких грешников в свои ряды и пообещали им райское блаженство, если перед смертью они покаются. Темным владыкам понравились такие обещания, и, когда Церковь напала на ересь, они яростно сражались. – Он покачал головой. – Это было сто лет назад! Его святейшество и король Франции разбили катаров, и Астарак пал среди последних их оплотов. Была смертельная битва, погибло бессчетное число бойцов, но ересиархи и темные господа были наконец уничтожены.

– Но некоторые спаслись, – мягко подсказал мессир Гийом.

Брат Жермен помолчал, глядя на высыхающие пунцовые чернила, после чего проговорил:

– Рассказывали, что несколько катарских предводителей действительно спаслись и сохранили свои богатства по всей Европе. Ходит даже слух, что и сама ересь еще живет, прячась в краях, где сходятся Бургундия и Италия. – Он сотворил крестное знамение. – Думаю, часть семейства Вексиев отправилась в Англию и укрылась там, поскольку именно в Англии, мессир Гийом, вы нашли копье святого Георгия. Вексий… – задумчиво произнес он. – Это слово, несомненно, происходит от латинского vexillaire – «знаменосец», и говорят, что первые Вексии нашли это копье во времена Крестовых походов, а потом носили его как знамя. В стародавние дни оно, несомненно, было символом власти. А я… я скептически отношусь к таким реликвиям. Настоятель уверяет меня, что видел три крайние плоти младенца Иисуса, и даже я, считающий Его благословенным выше всякой меры, сомневаюсь, что Он был одарен настолько щедро. Но я задал настоятелю несколько вопросов об этом копье. С ним связана одна легенда. Говорят, что человека, идущего в битву с этим копьем, нельзя победить. Конечно, это всего лишь легенда, но вера в такие нелепицы воодушевляет невежд, а мало кто сыщется невежественнее солдат. Впрочем, больше всего меня беспокоит их цель.

– Чья цель? – спросил Томас.

– Рассказывают, – продолжил брат Жермен, пропустив вопрос мимо ушей, – что перед падением последней крепости еретиков оставшиеся в живых темные владыки дали клятву. Они понимали, что война проиграна, что их оплот неминуемо падет, а инквизиция и сила Божья уничтожат их, и потому поклялись вечно мстить своим врагам. Они поклялись, что когда-нибудь уничтожат французский трон и святую Мать-Церковь и, чтобы сделать это, воспользуются могуществом святейших реликвий.

– Копьем святого Георгия? – спросил Томас.

– И им тоже, – кивнул брат Жермен.

– Тоже? – озадаченно повторил мессир Гийом.

Брат Жермен макнул перо в чернила, сделал на пергаменте еще одну блестящую кляксу и искусно закончил копию значка на луке Томаса.

– Йейла я видел и раньше, – сказал он, – но на принесенном вами значке он не совсем такой. Зверь держит чашу. Не простую чашу, мессир Гийом. Вы правы, лук заинтересовал меня, даже напугал, поскольку зверь держит чашу Грааля. В Генуэзском соборе есть кусок зеленого стекла, который якобы был чашей Грааля, но сомневаюсь, что наш любимый Господь пил из такой штуковины. Нет, настоящая чаша Грааля существует, и владеющий ею обладает могуществом, какого нет ни у кого на земле. – Он положил перо. – Боюсь, мессир Гийом, темные владыки хотят свершить месть. Они собирают силы. Но по-прежнему прячутся, а Церковь еще не замечает их. И не заметит, пока опасность не станет явной. Но тогда уже будет поздно. – Брат Жермен склонил голову, так что Томас видел лишь розовую лысину среди седых волос. – Все это предсказано, – сказал монах, – все это есть в книгах.

– В каких книгах? – спросил мессир Гийом.

Брат Жермен пробормотал что-то на латыни.

Мессир Гийом вопрошающе посмотрел на Томаса.

– И король с юга станет могучим, – неохотно перевел тот, – но один из его принцев будет сильнее его.

– Катары живут на юге, – сказал брат Жермен, – и пророк Даниил все это предвидел. – Он поднял перепачканные чернилами руки. – Грядет ужасное сражение, поскольку ставкой будет душа мира, и в ход пойдет любое оружие, даже женщины.

Он вновь забормотал на латыни.

– Дочь южного короля, – перевел Томас, – придет к королю северному и заключит с ним договор.

Брат Жермен уловил недовольство в его голосе.

– Вы не верите? – прошипел он. – А зачем, вы думаете, мы скрываем рукописи от невежд? Там содержатся всевозможные пророчества, молодой человек, и все они даны нам непосредственно Богом, но подобные знания темны для неучей. От слишком многих знаний люди сходят с ума. – Он перекрестился. – Благодарю Бога, что скоро умру и буду блаженствовать на небе, глядя, как вы бьетесь во тьме.

Томас стоял у окна и смотрел, как послушники разгружают два воза с зерном. Латники мессира Гийома на галерее играли в кости. «Вот это реальность, – подумал он, – а не какое-то бормотание пророков». Отец всегда предостерегал его насчет пророчеств. Они вредят разуму человека, говорил он. Не оттого ли и его ум сбился с пути?

– Копье, – сказал Томас, стараясь держаться фактов, а не фантазий, – было похищено из Англии семейством Вексиев. Мой отец был одним из них, но он отпал от семьи, украл у них копье и спрятал в церкви. Там его убили, и, умирая, он сказал мне, что это сделал сын его брата, мой двоюродный брат, называющий себя Арлекином. – Он повернулся к монаху. – Мой отец был Вексий, но он не был еретиком. Да, он был грешник, но боролся со своим грехом, он ненавидел своего отца и был верным сыном Церкви.

– Он был священником, – пояснил монаху мессир Гийом.

– И вы его сын? – неодобрительным тоном спросил брат Жермен.

Другие монахи бросили уборку и жадно слушали.

– Я сын священника, – сказал Томас, – и добрый христианин.

– И вот семейство разузнало, где спрятано копье, – подхватил рассказ мессир Гийом, – и наняло меня, чтобы его вернуть. Но забыло мне заплатить.

Брат Жермен как будто не слышал. Он смотрел на Томаса.

– Вы англичанин?

– Это мой лук, – признался тот.

– Значит, вы Вексий?

Томас пожал плечами:

– Похоже что так.

– Значит, вы один из темных владык, – сказал брат Жермен.

Томас покачал головой и твердо проговорил:

– Я христианин.

– Значит, на вас лежит возложенная Богом обязанность, – с удивительной силой произнес маленький человечек, – закончить дело, недоделанное сто лет назад. Убей их всех! Убей их! И убей женщину! Ты слышишь меня, мальчик? Убей дочь южного короля, прежде чем она соблазнит Францию ересью и пороком.

– Если даже мы сможем разыскать Вексиев, – с сомнением проговорил мессир Гийом, и Томас отметил слово «мы», – они не покажут нам свой герб. И сомневаюсь, что они носят фамилию Вексий. Они скрываются.

– Но теперь у них есть копье, – сказал брат Жермен, – и они воспользуются им для первого своего отмщения. Они уничтожат Францию и в последующем хаосе нападут на Церковь. – Он застонал словно от физической боли. – Вы должны отнять у них силу, а их сила – это чаша Грааля.

Значит, подумал Томас, нужно спасти не только копье. К наказу отца Хобба добавился весь христианский мир. Он едва удержался от горького смеха. Учение катаров умерло сто лет назад, оно подверглось бичеванию, и его выпололи, как сорняки с поля! Темные владыки, дочери королей и принцы тьмы были измышлениями трубадуров, а не делом лучников. Но, взглянув на мессира Гийома, он увидел, что француз не смеется. Рыцарь смотрел на распятие на стене библиотеки и возносил молчаливую молитву. «Помоги мне, Боже, – подумал Томас, – помоги мне, Боже, но меня просят совершить то, что не удалось всем рыцарям Круглого стола короля Артура: найти святой Грааль».

Филипп Валуа, король Франции, приказал всем французам, способным носить оружие, собраться в Руане. Были направлены требования к вассалам и призывы к союзникам. Он ожидал, что стены Кана задержат англичан на несколько недель, но город пал через день, и спасшиеся от побоища в панике разбежались по Северной Франции, рассказывая ужасные истории про вырвавшихся на волю бесов.

Руан, раскинувшийся в широкой излучине Сены, заполонили солдаты. На галерах приплыли тысячи генуэзских арбалетчиков, они пристали к берегу, и их толпы забили местные таверны. Из Анжу и Пикардии, Алансона и Шампани, Мена, Турени и Берри прибывали рыцари и латники. Каждая кузница стала оружейной, каждый дом – казармой, а каждая таверна – борделем. Приходило все больше и больше народу. Вскоре город уже не мог вмещать воинов. Тогда на полях к югу от Руана появились шатры. Через мост с севера катили возы с сеном и только что убранным зерном. Англичане взяли Эврё, или это был Берне? В Лизье видели дым, а через Бротонский лес шло множество лучников. Одной монахине в Лувье приснился сон, в котором змей убил святого Георгия. Король Филипп велел доставить женщину в Руан. У нее оказалась заячья губа, горб, и она заикалась. Когда монашку представили королю, она не смогла рассказать свой сон, не говоря уж о том, чтобы поведать его величеству Божью стратегию. Несчастная лишь тряслась и плакала, и рассерженный король прогнал ее. Позже он получил утешение от епископского астролога, который сказал, что Марс сейчас восходит и это говорит о неизбежной победе.

По слухам, англичане шли на Париж. Потом появились другие слухи: якобы они идут на юг, чтобы защитить свои земли в Гаскони. Говорили, что в Кане не осталось ни одной живой души, а крепость там разграбили; потом появилась история о том, что англичане мрут от какой-то болезни. Король Филипп, всегда отличавшийся нервозностью, стал раздражительным и постоянно требовал новостей, но советники убедили своего впечатлительного господина, что, где бы англичане ни были, их в конце концов ждет голод, если они останутся к югу от великой Сены, змеей извивавшейся от Парижа к морю. Солдаты Эдуарда разоряли окрестности, и им приходилось все время перемещаться, чтобы найти провиант. Если на Сене поставить заслон, они не смогут пойти на север и добраться до бухт на побережье Ла-Манша, где к ним могла бы подоспеть помощь из Англии.

– Они мечут стрелы, как женщины деньги, – сказал Филиппу его младший брат Карл, граф Алансонский, – но во Франции они не могут достать новых стрел. Их привозят из Англии, и чем дальше англичане от моря, тем большие трудности испытывают.

И стало быть, если англичан держать к югу от Сены, им в конце концов придется вступить в бой или бесславно отступить в Нормандию.

– А как же Париж? Париж? Что будет с Парижем? – спрашивал король.

– Париж не падет, – заверил брата граф.

Город лежит к северу от Сены, и англичанам придется форсировать реку и штурмовать величайшие стены в христианском мире, а тем временем гарнизон будет осыпать их арбалетными стрелами и ядрами из сотен установленных на стенах маленьких железных пушек.

– А вдруг они пойдут на юг? – встревожился Филипп. – В Гасконь?

– Если они пойдут в Гасконь, – сказал граф, – то, пока доберутся туда, стопчут сапоги и у них выйдет весь запас стрел. Будем же молиться, чтобы они пошли в Гасконь, но больше всего – чтобы не добрались до северного берега реки.

Если бы англичане перешли Сену, они могли бы достичь ближайшего порта в Ла-Манше, чтобы получить подкрепление, провиант, стрелы, медикаменты и прочее, а к тому времени, граф знал, им все это понадобится. Войско на марше устает, люди болеют, кони начинают хромать. Армия, слишком долго находящаяся на марше, в конце концов ослабевает, как арбалетная стрела на излете.

И потому французы укрепили мощные крепости для защиты переправ через Сену, а где мосты нельзя было защитить – например, шестнадцатипролетный мост у Пуасси, – их разрушили. Сотни человек с кувалдами разбили парапеты и обрушили кладку в реку, оставив от быков лишь пятнадцать обрубков, похожих на переправу для какого-то великана. Сам город Пуасси, лежащий к югу от Сены и потому считавшийся не годным к обороне, люди покинули и бежали в Париж. Широкая река превращалась в непреодолимое препятствие, чтобы поймать англичан в том месте, где у них должна была в конце концов иссякнуть провизия. А потом, когда демоны ослабнут, французы накажут их за страшный ущерб, нанесенный Франции.

Англичане все еще сжигали города и уничтожали фермы. В эти долгие летние дни горизонт на юге и западе заволакивало дымом, и казалось, что там постоянно клубятся тучи. Ночью горизонт светился красным, и бегущие от пожаров люди приходили к Руану, где не хватало крова и пищи для такого скопления народа. Беженцам кричали через реку, чтобы они искали убежища в каком-нибудь другом месте.

Среди беженцев оказался и сэр Саймон Джекилл со своим латником Генри Колли, но им не отказали в приюте, поскольку оба были в кольчугах и на конях. Колли был в своей кольчуге и на прежнем коне, а лошадь и доспехи сэра Саймона были украдены у одного из его латников перед бегством из Кана. Рыцарь и латник содрали с ивовых досок щитов кожу с эмблемой, тем самым объявляя, что никому не служат и свободны для найма. Десятки подобных им приходили в город, ища господина, который бы обеспечил им пропитание и жалованье, но никто не кипел такой злобой, как сэр Саймон.

Его злила несправедливость. Она жгла ему душу, и рыцарь жаждал мести. Ведь он был так близок к выплате всех своих долгов – после получения из Англии денег от продажи кораблей Жанетты он рассчитывал избавиться от всех закладных – и внезапно оказался беглецом, изгоем. Сэр Саймон знал, что мог бы прокрасться в Англию, но всякого оказавшегося в опале у короля или его старшего сына могли счесть мятежником. Ему бы еще повезло, если бы удалось сохранить хоть акр земли, не говоря уж о свободе. Поэтому сэр Саймон предпочел бежать, веря, что мечом завоюет привилегии, отнятые бретонской сучкой и ее щенком-любовником.

Никто не спрашивал, почему они оказались в Руане. Во французском сэра Саймона слышался акцент английского мелкопоместного дворянства, но этим он не отличался от десятков других воинов, прибывших из Нормандии. Что теперь нужно было английскому рыцарю – это хозяин, человек, который бы его кормил и дал ему шанс рассчитаться с его гонителями. Многие сильные сеньоры искали себе рыцарей. В полях к югу от Руана, недалеко от излучины реки, у пастбища отыскали луг под площадку для турнира. Там перед знающей толк толпой воинов каждый мог выступить и показать свою доблесть. Турнир был серьезный; пусть с затупленными мечами и деревянными набалдашниками на копьях, но он давал шанс воинам без хозяина показать свое искусство во владении оружием. В роли судей выступали десятки рыцарей из свиты герцогов, графов, виконтов и просто богатых сеньоров. Участниками записались дюжины полных надежд воинов, и всякий всадник, сумевший продержаться больше нескольких минут против великолепно вооруженного рыцаря на прекрасном коне, мог получить место в свите какого-нибудь вельможи.

Сэр Саймон на краденой лошади и со старым зазубренным мечом был одним из наименее внушительных участников среди собравшихся на лугу. У него не было копья, и один из рыцарей, вынув меч, поскакал расправиться с ним. Сначала никто не обратил внимания на этих двоих, ведь продолжались другие поединки, но когда блестящий рыцарь растянулся на траве, а сэр Саймон как ни в чем не бывало продолжал сидеть в седле, толпа отметила его.

Другой рыцарь вызвал сэра Саймона и был удивлен его яростью. Он крикнул, что бой идет не насмерть, а только чтобы продемонстрировать искусство фехтования. Но сэр Саймон, сжав зубы, так рубанул мечом, что тот пришпорил коня и ускакал прочь, опасаясь получить увечье. Сэр Саймон направил своего коня на середину луга, вызывая кого-нибудь еще сразиться с ним, но вместо этого к нему трусцой подъехал на кобыле чей-то оруженосец и протянул копье.

– Кто прислал его? – спросил сэр Саймон.

– Мой господин.

– Кто это?

– Вон, – сказал оруженосец, указывая в конец луга, где с копьем дожидался какой-то высокий человек в черных доспехах и на вороном коне.

Сэр Саймон вложил меч в ножны и взял копье. Оно было тяжелое и плохо сбалансированное. У него в доспехах не было упора для копья, чтобы держать длинное древко поднятым, но он был силен, озлоблен и решил, что продержит неуклюжее оружие достаточно долго, чтобы сбить спесь с незнакомца.

Уже никто на лугу не сражался. Все только смотрели. Спорщики делали ставки, и в основном на рыцаря в черном. Большинство зрителей уже видели его бои, а его жеребец, доспехи и оружие явно были лучше. Черный рыцарь красовался в кольчуге с пластинами, а его конь был по меньшей мере на ладонь выше, чем жалкая кляча сэра Саймона. Под опущенным черным забралом сэр Саймон не видел лица соперника, а на его старом дешевом шлеме, доставшемся от английских лучников, забрала не было. Один лишь Генри Колли поставил на сэра Саймона, хотя со своим знанием французского ему пришлось изрядно потрудиться, но в конце концов деньги были приняты.

У незнакомца был черный щит с простым белым крестом. Сэр Саймон не знал такого герба. Противник двинулся вперед, черная попона его коня краем мела по траве. Сэр Саймон, взяв копье наперевес, пришпорил свою лошадь. Соперников разделяло шагов сто, и они легким галопом быстро приближались друг к другу. Сэр Саймон следил за копьем противника, определяя, насколько крепко тот его держит. Черный рыцарь был хорошим воином. Копье даже не подрагивало, несмотря на неровный галоп коня. Щит умело закрывал рыцаря.

В настоящем сражении сэр Саймон опустил бы копье, чтобы поразить вражеского коня, или более сложным приемом направил бы копье в высокую луку седла. Он видывал, как копье пробивает дерево и кожу седла и входит всаднику в пах, что неминуемо несло смерть. Но сегодня требовалось показать свое рыцарское искусство, выиграть чисто и в то же время обезопасить себя от несущегося навстречу копья. Мастерство заключалось в том, чтобы отклонить удар, который, усиленный весом коня, мог сломать всаднику спину, опрокинув его через заднюю луку. Столкновение двух тяжеловооруженных всадников, вложивших всю свою силу и мощь в удар копья, напоминает выстрел пушечного ядра.

Но сэр Саймон не думал об этом. Он следил за мчащимся на него всадником с копьем, в то же время поглядывая на белый крест на его щите. Туда он и направил свое копье, управляя конем одними движениями колен. Он обучался этому с тех пор, как впервые сел на пони, и часами упражнялся на чучеле во дворе отца, а еще больше времени потратил на выездку жеребцов, чтобы они не шарахались в шуме и хаосе битвы. Теперь сэр Саймон слегка отклонил коня влево, желая увеличить угол столкновения копий и отчасти ослабить силу удара, но заметил, что незнакомец не последовал за его движением, спрямляя линию, а словно бы с охотой воспринял снижение риска. Потом оба всадника вонзили шпоры в бока коней, пуская их в полный галоп. Сэр Саймон тронул шпорой правый бок лошади и сам спрямил линию столкновения; он несся на противника, слегка нагнувшись вперед, готовый к удару. Незнакомец тоже попытался наклониться к нему, но было поздно. Копье сэра Саймона с глухим стуком ударило в черно-белый щит, и самого его отбросило назад, а копье незнакомца лишь вскользь хлопнуло по простому щиту противника и отскочило в сторону.

Копье сэра Саймона разломилось на три части, и он выпустил его, тем временем коленями разворачивая коня. Копье же противника повернулось поперек коня и мешало черному рыцарю. Сэр Саймон вынул меч и, пока незнакомец пытался избавиться от копья, с размаху, как кувалдой, ударил его по шлему.

Все поле замерло. Генри Колли протянул руку за выигрышем. Проигравший притворился, что не понимает его ломаного французского, но сразу почувствовал озарение, когда желтоглазый англичанин откуда-то быстро достал нож. С той же скоростью появились деньги.

Всадник в черных доспехах не стал продолжать поединок, а повернул коня и поднял забрало.

– Твое имя? – спросил он.

– Сэр Саймон Джекилл.

– Англичанин?

– Я сражался за Англию.

Два коня уже стояли рядом. Незнакомец бросил свое копье и повесил щит на луку седла. У него было серое лицо, черные усы, умные глаза и перебитый нос. Он был немногим старше сэра Саймона.

– Чего ты хочешь? – спросил рыцарь.

– Убить принца Уэльского.

Незнакомец улыбнулся:

– И это все?

– Еще мне нужны деньги, пища, земли, женщины.

Черный рыцарь жестом пригласил его отъехать в сторону.

– Здесь собрались сильные владыки, сэр Саймон, которые предложат тебе плату, стол и девок. Я тоже могу платить тебе, но не так много; я могу предложить тебе пищу, но она будет простой. Девиц тебе придется найти самому. Я могу лишь обещать, что дам тебе лучшие доспехи, оружие и коня. Я возглавляю лучших рыцарей в этом войске, и мы поклялись брать в плен тех, за кого дадут богатый выкуп. А никто, полагаю, не богат так, как король Англии и его щенок. Обрати внимание: мы собираемся не убивать, а брать в плен.

Сэр Саймон пожал плечами:

– Захватить ублюдка в плен тоже неплохо.

– И его отца, – сказал незнакомец. – Мне нужен и его отец.

В его голосе прозвучала мстительность, насторожившая сэра Саймона.

– Зачем? – спросил он.

– Моя семья жила в Англии, но когда к власти пришел этот король, мы поддержали его мать.

– И лишились земель? – догадался сэр Саймон.

Он был слишком молод, чтобы помнить те времена, когда мать короля пыталась удержать власть для себя и своего любовника, а юный Эдуард боролся за самостоятельность. Он тогда победил, и некоторые его старые враги не забыли этого.

– Мы потеряли все, – сказал черный рыцарь, – но обязательно вернем. Ты поможешь нам?

Сэр Саймон поколебался, задумавшись, не поискать ли другого хозяина, но его заинтриговало спокойствие этого человека и его решимость вырвать сердце Англии.

– Кто вы такой? – спросил он.

– Иногда меня называют Арлекином.

Это имя ничего не говорило сэру Саймону.

– И вы берете на службу только лучших? – спросил он.

– Я же сказал.

– Тогда я вам подхожу. Вместе с моим слугой.

Он кивнул в сторону Генри Колли.

– Хорошо, – согласился Арлекин.

И вот сэр Саймон получил нового господина, а французский король собрал войско. Великие владыки: граф Алансонский, Иоанн Эноский, Омаль, граф Блуаский, приходившийся братом претенденту на трон герцога Бретани, герцог Лорренский, граф Сансеррский – все собрались в Руане со своей многочисленной свитой из тяжеловооруженных рыцарей. Численность войска оказалась столь велика, что было не счесть рядов. В Руане собралось по меньшей мере восемь тысяч латников и пять тысяч арбалетчиков, и это означало, что войско Филиппа Валуа уже превосходит силы Эдуарда Английского числом, а тем временем приходили все новые солдаты. Привел своих грозных рыцарей Иоанн, граф Люксембургский и король Богемский, друг Филиппа Французского. Со своими знаменитыми копьеносцами пришел король Майорки, а герцог Нормандский приказал снять осаду с английских крепостей на юге и вести войска на север. Священники благословляли воинов и обещали, что Бог заметит их верность Франции и безжалостно сокрушит англичан.

Войску в Руане не хватало провизии, и в конце концов оно перешло через мост на северный берег Сены, оставив грозный гарнизон охранять речные переправы. Оказавшись вне города, на длинных дорогах, тянущихся через только что сжатые поля, люди сами смутно представляли, насколько огромно их войско. Колонны латников, отряды всадников, батальоны арбалетчиков и обозы за ними, бесчисленные толпы пехоты, вооруженной топорами, тесаками и копьями, протянулись на многие мили. Это была мощь всей Франции и сплотившихся вокруг нее друзей. Здесь был отряд рыцарей из Шотландии – эти рослые, дикого вида люди питали особую ненависть к Англии. Были также наемники из Германии и Италии и рыцари, чьи имена прославились на турнирах христианского мира, искусные убийцы, разбогатевшие на войне, которая казалась им забавой вроде охоты. Французские рыцари говорили не только о разгроме Эдуарда Английского, но о перенесении военных действий в его королевство, предвкушая получение графских титулов в Эссексе и герцогских в Девоншире. Епископ города Мо предложил своему повару подумать, что приготовить из пальцев лучников – возможно, потушить их под тимьяновым соусом? Он требовал затолкать это блюдо в глотку Эдуарду Английскому.

Теперь сэр Саймон гарцевал на семилетнем сером красавце-жеребце, обошедшемся Арлекину, наверное, фунтов в сто. На рыцаре была кольчуга из крепко пригнанных мелких пластин и плащ с белым крестом. Коня прикрывал шанфрон из вареной кожи и черная попона, а у самого сэра Саймона на бедре висел меч, выкованный в Пуатье. Генри Колли был экипирован почти так же, но вместо меча у него была четырехфутовая дубина с железными шипами на конце.

– Что за унылая компания, – пожаловался он сэру Саймону, рассматривая людей Арлекина. – Как монахи, честное слово!

– Они умеют воевать, – ответил тот, хотя его и самого обескуражила мрачная решимость воинства Арлекина.

Все они были самоуверенны, но не воспринимали англичан так легкомысленно, как остальное войско, убедившее себя, что сражение можно выиграть количеством. Арлекин расспрашивал сэра Саймона и Генри Колли об английской тактике ведения боя, и точность его вопросов заставила обоих забыть о напыщенности и задуматься.

– Они сражаются пешими, – обобщил сэр Саймон.

Как и все рыцари, он мечтал о сражении верхом, представлял, как вихрем ворвется в строй англичан и начнет разить их копьем и топтать лошадью. Но англичане научились своему делу, воюя с шотландцами, и поняли, что пешие защищают позиции более эффективно, чем всадники.

– Даже рыцари будут сражаться пешими, – предположил сэр Саймон, – и на каждого латника придется по два-три лучника. За этими ублюдками нужен глаз да глаз.

Арлекин кивнул.

– И как же нам разбить лучников?

– Пусть выпустят все свои стрелы, – сказал сэр Саймон. – Стрелы когда-нибудь должны кончиться. Пусть все горячие головы в войске атакуют, а вы подождите, когда стрелы у них иссякнут, и тогда возьмете реванш.

– Я хочу не просто реванша, – тихо проговорил Арлекин.

– А чего же?

Арлекин улыбнулся ему, но эта улыбка была страшной и зловещей.

– Власти, – спокойно сказал он. – С властью, сэр Саймон, приходят привилегии, а с привилегиями – богатство. Кто такие короли? Всего лишь высоко вознесшиеся люди. И мы тоже вознесемся и воспользуемся поверженными королями как ступеньками на лестнице славы.

Такие слова произвели впечатление на сэра Саймона, хотя до конца он их не понял. Арлекин казался ему человеком с сильным воображением, но это не имело значения, лишь бы он был неколебимо привержен идее разгрома врагов сэра Саймона. Сам сэр Саймон мечтал о сражении: он видел перед собой испуганное лицо английского принца, слышал его крик и наслаждался мыслью, как возьмет этого щенка в плен и Жанетту тоже. Пусть Арлекин остается таинственным и странным, сколько ему заблагорассудится, если он приведет сэра Саймона к исполнению этих простых желаний.

Итак, французское войско шло вперед, постоянно пополняясь за счет людей, стекавшихся из отдаленных закоулков королевства и вассальных государств за пределами Франции. Оно двигалось, чтобы поймать англичан в капкан на излучине Сены, и самоуверенность его укрепило известие о паломничестве короля в аббатство Сен-Дени, откуда была доставлена орифламма, самый священный символ – алое знамя, хранившееся бенедиктинцами в монастыре, где были похоронены французские короли. Все знали, что, когда развернута орифламма, никто не отступит ни на шаг. Говорили, что ее принес туда сам Карл Великий и ее красный, как кровь, шелк означает для врагов Франции кровавую бойню. Англичанам придется сражаться, орифламма будет развернута, и боевые действия начнутся.

Мессир Гийом дал Томасу льняную рубаху, хорошую кольчугу, шлем на кожаной подкладке и меч.

– Старый, но хороший, – сказал он про меч, – им лучше рубить, а не колоть.

Он дал Томасу коня, седло, уздечку и денег. Томас пытался отказаться от этого последнего дара, но мессир Гийом отмел все возражения:

– Ты отнял у меня, что хотел, и теперь я могу отдать тебе остальное.

Томас не понял и даже обиделся на обвинение.

– Что это я отнял?

– Ты отнял у меня Элеонору.

– Я не отнимал ее! – запротестовал Томас.

На изуродованном лице мессира Гийома появилась улыбка.

– Ну отнимешь, мальчик. Отнимешь.

На следующий день они поскакали на восток, понимая, что английское войско неподалеку. До Кана доходили слухи о сожженных городах, но никто не знал, куда ушел враг, и потому мессир Гийом решил вести двадцать своих латников, оруженосца и слугу в Париж.

– Кто-нибудь должен знать, где находится король, – сказал он. – А ты, Томас, что будешь делать?

Томас думал об этом с тех пор, как очнулся в доме мессира Гийома, но сейчас нужно было принять решение, и на этот раз он не сомневался.

– Отправлюсь к своему королю.

– А что насчет сэра Саймона? Вдруг он снова тебя повесит?

– Я под защитой графа Нортгемптонского, – ответил Томас, хотя однажды это не помогло.

– А как же Элеонора?

Мессир Гийом обернулся к дочери, которая, к удивлению Томаса, отправилась с ними. Отец дал ей маленькую лошадку, и непривычная к верховой езде девушка неуклюже сидела в седле, ухватившись за луку. Она не знала, почему отец разрешил ей поехать, и сказала Томасу, что, возможно, он захочет держать ее при себе поварихой.

Томас покраснел. Он знал, что не сможет сражаться против своих товарищей, но и не хотел покидать Элеонору.

– Я буду приезжать к ней, – сказал он мессиру Гийому.

– Если останешься в живых, – буркнул француз. – А почему ты не хочешь сражаться за меня?

– Потому что я англичанин.

Мессир Гийом ухмыльнулся:

– Ты катар, француз из Лангедока. Кто знает, кто ты такой? Ты сын священника, полукровка еретического происхождения.

– Я англичанин, – повторил Томас.

– Ты христианин, – возразил мессир Гийом, – и Бог возложил на тебя и на меня долг. Как ты исполнишь этот долг в английском войске?

Томас ответил не сразу. Действительно ли Бог возложил на него долг? Если так, он не хотел признавать его, поскольку это означало поверить в легенду о Вексиях. В тот вечер после встречи с братом Жерменом Томас поговорил в саду мессира Гийома с Мордехаем и спросил старика, читал ли тот Книгу Даниила.

Мордехай вздохнул, словно его утомили подобные вопросы.

– Много лет назад, – ответил он. – Много-много лет назад. Это часть Кетувима, писания, которое должны прочесть все молодые евреи. А что?

– Это пророк, да? Он предсказывал будущее?

– Вот те на! – воскликнул лекарь, сев на скамейку и теребя худыми пальцами раздвоенную бороду. – Вы, христиане, утверждаете, что пророки предсказывали будущее, но на самом деле они не делали ничего подобного. Они просто предостерегали Израиль. Они говорили нам, что если мы не исправимся, то нас постигнет смерть, разорение и ужас. Это были проповедники, Томас, просто проповедники, видит бог, и они были правы насчет смерти, разорения и ужаса. Что касается Даниила… Он был странный, очень странный. Его голова была наполнена мечтами и видениями. Он был опьянен Богом.

– Но не кажется ли тебе, что Даниил предсказал происходящее сейчас?

Мордехай наморщил лоб:

– Если Бог пожелал от него этого, то да, но с чего бы Богу желать это? И я допускаю, Томас, что Даниил мог предсказать происходящее теперь здесь, во Франции, но какой интерес это могло представлять для Бога Израиля? Кетувим полон фантазий, видений и таинств, и вы, христиане, видите в нем больше, чем когда-либо видели мы. Но стоит ли принимать какое-то решение только потому, что когда-то давным-давно Даниил наелся тухлых устриц и перед ним возникли яркие видения? Нет, нет и нет. – Он встал и поднял к свету бутыль с мочой. – Верь тому, что перед твоими глазами, Томас, тому, что пахнет, что ты можешь слышать и ощущать на вкус, что можешь увидеть и потрогать. Прочее опасно.

Томас взглянул на мессира Гийома. Он полюбил этого француза, чья загрубевшая в боях внешность скрывала доброе сердце, и знал, что влюблен в его дочь, однако у него был более важный долг – долг верности.

– Я не могу сражаться против Англии, – сказал он, – как и вы не можете поднять копье против короля Филиппа.

Мессир Гийом только пожал плечами:

– Тогда сражайся против Вексиев.

Но Томас не мог чуять, слышать и ощущать на вкус Вексиев, он не мог видеть их и потрогать. Он не верил, что южный король пошлет свою дочь на север. Не верил, что святой Грааль укрыт в каких-то еретических крепостях. Он верил в силу тисового лука, натяжение пеньковой тетивы и мощь стрелы с белым оперением, поражающей врагов короля. Думать о темных владыках и еретиках было все равно что заигрывать с безумными видениями, терзавшими его отца.

– Если найду человека, убившего моего отца, – уклонился он от предложения мессира Гийома, – я убью его.

– Но будешь ли ты искать его?

– Где же мне его искать? Где вам его искать? – спросил Томас и сам же ответил: – Если Вексии действительно еще существуют, если они в самом деле хотят уничтожить Францию, то с чего бы они начали? Пошли бы в английское войско. И я буду искать их там.

Такой ответ был отговоркой, но он отчасти убедил мессира Гийома, который ворчливо признал, что Вексии в самом деле могли присоединить свои силы к Эдуарду Английскому.

В ту ночь путники нашли пристанище в руинах сожженной фермы. Они собрались вокруг небольшого костра и поджарили подстреленного Томасом кабана. Латники относились к чужаку настороженно. Он был одним из ненавистных английских лучников, чьи стрелы пробивали даже латы. Не будь он другом мессира Гийома, они бы отрезали ему указательный и средний пальцы в отместку за все те неприятности, которые стрелы с белым оперением доставляли французским всадникам, а так приходилось относиться к нему со сдержанным любопытством.

После ужина мессир Гийом сделал знак Элеоноре и Томасу, чтобы они отошли с ним. Его оруженосец был начеку, и мессир Гийом отвел их подальше, на берег ручья, где со странной торжественностью взглянул на Томаса.

– Значит, ты покидаешь нас, – сказал он, – и будешь сражаться за Эдуарда Английского.

– Да.

– Но если увидишь моего врага, что будешь делать?

– Убью его, – сказал Томас.

Стоявшая чуть в стороне Элеонора внимательно смотрела и слушала.

– Он будет не один, – предостерег мессир Гийом, – но ты клянешься мне, что он и твой враг?

– Клянусь, – сказал Томас, удивленный, что нужно задавать такой вопрос.

Мессир Гийом протянул ему правую руку:

– Ты слышал про братство по оружию?

Томас кивнул. Титулованные рыцари часто заключали такие договоры, давая клятву помогать друг другу в бою и делиться добычей.

– Тогда я клянусь тебе в братстве по оружию, – сказал мессир Гийом, – даже если мы будем сражаться на разных сторонах.

– И я клянусь в том же, – неловко произнес Томас.

Мессир Гийом отпустил его руку.

– Что ж, – обратился он к Элеоноре, – я обезопасил себя от одного проклятого лучника. – Потом помолчал, не отрывая глаз от девушки, и вдруг сказал: – Я снова женюсь и снова заведу детей, и они будут моими наследниками. Ты понимаешь, о чем я, верно?

Стоявшая с опущенной головой Элеонора быстро взглянула на отца и опять потупилась. И ничего не сказала.

– А если у меня милостью Божьей будут еще дети, – проговорил мессир Гийом, – что останется тебе, Элеонора?

Она чуть заметно пожала плечами, словно говоря, что этот вопрос не представляет для нее большого интереса.

– Я никогда ничего у вас не просила.

– А чего бы хотела попросить?

Девушка посмотрела на рябь на воде и немного погодя ответила:

– То, что вы и так мне давали. Доброту.

– И больше ничего?

Она помолчала.

– Я бы хотела называть вас отцом.

Мессиру Гийому как будто стало неловко от такого ответа. Он посмотрел на север.

– Вы оба незаконнорожденные, – проговорил он после небольшой паузы, – и я завидую этому.

– Завидуете? – спросил Томас.

– Семья – она как берега у реки. Берега не дают реке менять русло. А незаконнорожденные прокладывают собственный путь. Они ничего не ждут и могут двигаться куда хотят. – Мессир Гийом нахмурился и бросил в воду камешек. – Я всегда думал, Элеонора, что выдам тебя за кого-нибудь из своих латников. Твоей руки просил у меня Бенуа, и Фосса тоже. Тебе пора замуж. Сколько тебе лет? Пятнадцать?

– Пятнадцать, – кивнула девушка.

– Ты зачахнешь так, девочка, если и дальше будешь ждать, – угрюмо проговорил мессир Гийом. – Так кого же ты выберешь? Бенуа? Или Фосса? – Он помолчал. – Или предпочитаешь Томаса?

Элеонора ничего не сказала, и Томас тоже молчал в смущении.

– Хочешь ее? – грубо спросил его мессир Гийом.

– Да.

– А ты, Элеонора?

Она посмотрела на Томаса, потом снова взглянула на ручей и просто ответила:

– Да.

– Конь, кольчуга, меч и деньги – приданое моей незаконнорожденной дочери, – сказал Томасу мессир Гийом. – Береги ее, иначе снова станешь моим врагом.

Он отвернулся.

– Мессир Гийом! – окликнул его Томас.

Француз обернулся.

– Когда вы пришли в Хуктон, – продолжил Томас, сам удивляясь, почему спрашивает об этом, – то забрали с собой одну темноволосую девушку. Она была беременна. Ее звали Джейн.

Мессир Гийом кивнул:

– Она вышла за одного из моих воинов. А потом умерла при родах. И ребенок тоже. А что? – нахмурился он. – Ребенок был твой?

– Она была моей подругой, – уклончиво ответил Томас.

– Хорошенькая подружка, – сказал мессир Гийом, – я ее помню. Когда она умерла, мы отслужили двенадцать месс за ее английскую душу.

– Спасибо вам.

Мессир Гийом перевел взгляд с Томаса на Элеонору, потом снова на Томаса.

– Хорошая ночка, чтобы поспать под звездами, – сказал он. – А на рассвете мы уходим.

Рыцарь пошел прочь, а Томас с Элеонорой сели на берегу ручья. Небо еще не совсем потемнело, в нем оставалось матовое мерцание, как от свечи за роговой пластиной. С другого берега ручья соскользнула в воду выдра. Она вынырнула, и ее шкурка заблестела в вечернем свете. Зверек поднял голову, взглянул на Томаса и, снова нырнув, скрылся из виду, лишь на темной поверхности осталась полоска серебристых пузырьков.

Молчание прервала Элеонора; она произнесла единственные известные ей английские слова:

– Я женщина лучника.

– Да, – улыбнулся Томас.

На рассвете они поскакали дальше, а к вечеру увидели на горизонте на севере столб дыма и поняли, что английское войско продолжает свое дело. Утром следующего дня они расстались.

– Не знаю, как вы доберетесь до этих ублюдков, – сказал мессир Гийом, – но, когда все закончится, отыщите меня.

Он обнял Томаса, поцеловал Элеонору и залез в седло. На его коне была длинная синяя попона, расшитая желтыми ястребами. Рыцарь устроил свою больную ногу в стремени, разобрал поводья и тронул шпорами коня.

Дорога вела на север через заросшую вереском пустошь, где пахло тимьяном и порхали голубые бабочки. Томас с висящим на луке седла шлемом и мечом на бедре двинулся на дым. Элеонора, настоявшая на том, что будет носить его лук, потому что она женщина лучника, поехала следом. На небольшом возвышении они оглянулись, но мессир Гийом отъехал уже на полмили к западу и не оборачивался. Он спешил к орифламме.

И Томас с Элеонорой поехали дальше.

Англичане шли на восток, постоянно удаляясь от моря в поисках места, где можно перейти Сену, но все мосты были разрушены или находились под охраной какой-нибудь крепости. Войско продолжало уничтожать все на своем пути. Чинимые им разрушения простирались на двадцать миль в ширину, позади на десятки миль оставался выжженный след. Простой народ Франции бежал от вражеского войска, забирая с собой скотину и только что убранный урожай, так что солдатам Эдуарда приходилось в поисках пищи продвигаться все дальше. Позади них оставалась пустыня, а впереди возвышались грозные стены Парижа. Некоторые думали, что король возьмет Париж штурмом, другие считали, что он не будет зря губить солдат на этих огромных стенах, а нападет на один из мощно укрепленных мостов, который позволит ему перейти на северный берег реки. И войско в самом деле попыталось захватить мост у Мелёна, но защищавшая его южную часть крепость имела такие массивные стены и в ней было столько арбалетчиков, что атака кончилась неудачей. Французы со стен показывали англичанам голые задницы. Говорили, что король, уверенный в форсировании реки, велел послать припасы в порт Ле-Кротуа, находившийся далеко на севере, не только за Сеной, но и за Соммой. Но если даже припасы и дожидались там, до них было не добраться. Сена стала стеной, за которой англичане оказались заперты на опустошенных ими же самими землях. Захромали первые лошади, а у солдат стоптались сапоги, и некоторые шли босиком.

Англичане приблизились к Парижу и вошли в обширные охотничьи угодья французских королей. Они заняли охотничьи домики Филиппа и содрали со стен гобелены и гравюры, а во время охоты Эдуарда на его королевских оленей французский король прислал ему официальный вызов на бой. Это было по-рыцарски и с Божьей милостью положило бы конец разграблению его земель. Поэтому Филипп отправил к англичанам епископа с вежливым уведомлением, что он с войском будет дожидаться их к югу от Парижа. Английский король любезно принял приглашение, французы провели свои войска через город и выстроили их среди виноградников на вершине холма близ Бур-Ла-Рена. Они хотели, чтобы англичане атаковали их там и английским лучникам и латникам пришлось бы подниматься на холм под массированным обстрелом генуэзских арбалетчиков. Французская знать уже оценивала величину выкупа за захваченных пленных.

Французы ждали в боевых порядках, но, как только войско Филиппа заняло позиции, англичане коварно повернули и пошли в другую сторону, направляясь в городок Пуасси, где мост через Сену был разрушен, а население эвакуировано. Защищать северный берег остались лишь несколько французских ополченцев, бедняков, вооруженных копьями и топорами. Они не могли остановить полчища лучников, плотников и каменщиков, которые из выломанных в Пуасси досок на пятнадцати сломанных опорах старого моста соорудили новый. Строительство заняло два дня, а французы среди зреющего винограда у Бур-Ла-Рена продолжали ждать оговоренного сражения. Тем временем англичане перешли Сену и направились на север. Бесы вырвались из ловушки и были снова на свободе.

Там-то, в Пуасси, Томас с Элеонорой и присоединились к войску.

И там-то по Божьей милости начались трудные времена.

* * *

Элеонора опасалась английского войска.

– Они не полюбят меня, потому что я француженка, – волновалась она.

– В войске полно французов, – убеждал ее Томас. – Гасконцы, бретонцы, нормандцы, и половина женщин – француженки.

– Женщины лучников? – спрашивала она с робкой улыбкой. – Но это нехорошие женщины?

– Есть хорошие, есть нехорошие, – туманно отвечал Томас. – Но ты будешь моей женой, и все поймут, что ты не такая, как все.

Если Элеонора и радовалась, то не подавала никаких признаков этого. Когда они оказались на разбитых улицах Пуасси, английские лучники из арьергарда приказали им поторапливаться. Наскоро построенный мост еле держался, и по доскам перебирались последние войсковые увальни. На мосту не было перил, его построили наспех из всего, что попалось под руку в покинутом городе, и когда Томас с Элеонорой направили своих коней на мост, неровные доски шатались, скрипели и прогибались. Лошадь Элеоноры так перепугалась ненадежной опоры под ногами, что отказалась идти. Томасу пришлось завязать ей глаза, и только тогда, все еще дрожа, животное медленно двинулось по доскам, меж щелей которых Томас видел текущую внизу реку.

Несколько войсковых повозок были брошены в Пуасси, и их груз взвалили на сотни лошадей, захваченных к югу от Сены.

Когда последние отставшие солдаты перешли мост, лучники стали валить доски в реку, ломая ту хрупкую связь, что позволила англичанам вырваться. Король Эдуард надеялся, что теперь, на широкой равнине между Сеной и Соммой, найдет новые земли для разорения, и три колонны, растянувшись вширь на двадцатимильную полосу, двинулись на север. На ночь они разбили лагерь на расстоянии короткого перехода от реки.

Томас искал полк принца Уэльского, а Элеонора старалась не обращать внимания на грязных, оборванных, опаленных солнцем стрелков, больше смахивавших на беглых преступников. Им нужно было устраивать себе ночлег, но они предпочитали глазеть на женщин и отпускать непристойные шуточки.

– Что они говорят? – спросила Элеонора Томаса.

– Что ты самое прекрасное существо во Франции, – ответил он.

– Ты врешь, – сказала она и вздрогнула, когда какой-то солдат что-то закричал ей. – Они что, никогда раньше не видели женщину?

– Такую, как ты, – нет. Наверное, тебя принимают за принцессу.

Она посмеялась над этим, но не без удовольствия. Элеонора повсюду видела женщин, которые собирали хворост, пока их мужчины устраивали ночлег, и большинство, как она заметила, говорили по-французски.

– На следующий год родится много детишек, – улыбнулась девушка.

– Это точно.

– И солдаты вернутся в Англию?

– Некоторые, может быть, вернутся, – ответил Томас, хотя совсем не был уверен в этом. – Или отправятся в свои гарнизоны в Гаскони.

– А если я выйду за тебя замуж, то стану англичанкой?

– Да.

День клонился к концу, и на сжатых полях дымили костры, хотя готовить было почти нечего. На каждой лужайке паслось по паре десятков коней, и Томас понял, что им с Элеонорой надо дать отдых своим лошадям, накормить и напоить их. Он многих спрашивал, как найти солдат принца Уэльского, но одни указывали на запад, другие на восток, и в сумерках, не зная, куда еще пойти, Томас просто повернул усталых лошадей к ближайшей деревне. Деревня была забита солдатами, но Томас с Элеонорой нашли более-менее тихое местечко на краю поля. Там Томас развел огонь, а Элеонора напоила в ручье коней. Из-за плеча у нее торчал черный лук как знак принадлежности к войску. Они приготовили скудную пищу, а потом сели под забором и стали смотреть на звезды, сияющие над темным лесом. Из деревни доносились голоса, женщины пели там французскую песню, и Элеонора стала тихо подпевать.

– Помню, мне пела ее мама, – сказала она, выдергивая стебли травы, из которых плела себе браслетик. – Я не единственный его незаконный ребенок, – печально проговорила девушка. – Я слышала о двоих других. Одна девочка умерла совсем маленькой, а мальчик стал солдатом.

– Это твой брат.

– Сводный. – Она пожала плечами. – Я его не знаю. Он пропал куда-то. – Она надела браслетик на тонкое запястье. – А зачем ты носишь собачью лапу?

– По дурости. И дразню Бога.

«Это правда», – с грустью подумал он. С силой дернув высохшую лапу, он разорвал веревку и зашвырнул свой талисман в поле. На самом деле Томас не верил в святого Гинфорта, а просто кривлялся. Собака не поможет ему найти копье. Он поморщился, потому что епитимья тяготила его совесть и душу.

– Ты и правда дразнишь Бога? – обеспокоенно спросила Элеонора.

– Нет. Но мы шутим над тем, чего боимся.

– А ты боишься Бога?

– Конечно, – сказал Томас и замер.

В кустах за спиной раздался шорох, и к его шее кто-то приставил холодный клинок. Металл казался очень острым.

– Что нам нужно, так это вздернуть ублюдка и забрать его женщину. Она хорошенькая, – сказал чей-то голос.

– Хорошенькая, – согласился другой. – А он нам не нужен.

– Мерзавцы! – воскликнул Томас, оборачиваясь.

Это были Джейк и Сэм. Он уставился на них, не веря своим глазам.

– Это вы! Что вы тут делаете?

Хлестнув тесаком по кустам, Джейк вышел и наградил Элеонору ободряющей, по его мнению, улыбкой, хотя своим обезображенным шрамами лицом и косыми глазами он напоминал существо из кошмарного сна.

– Карлу Блуаскому расквасили морду, – объяснил ситуацию Джейк, – и Уилл привел нас сюда, чтобы разбить нос французскому королю. Это твоя женщина?

– Это царица Савская, – ответил Томас.

– А графиня, ходят слухи, подцепила принца, – осклабился Джейк. – Уилл заметил тебя еще раньше, а ты нас не видел. Держи нос выше. Мы слышали, что ты помер.

– Да, был близок к этому.

– Уилл хочет тебя видеть.

Мысль об Уилле Ските, о Джейке и Сэме стала для Томаса огромным облегчением. Эти люди жили в простом мире, далеком от зловещих пророчеств, похищенных копий и темных владык. Он объяснил Элеоноре, что это его друзья, его лучшие друзья, и что на них можно положиться. Но ее встревожили иронические шуточки, которыми встретили Томаса, когда он зашел в деревенскую таверну. Стрелки хватали себя руками за горло и, гримасничая, изображали висельников, а Уилл Скит в притворном отчаянии только качал головой.

– Божье брюхо! – воскликнул он. – Да они даже повесить по-человечески не могут! – Он посмотрел на Элеонору. – Еще одна графиня?

– Дочь мессира Гийома д’Эвека, рыцаря моря и суши, – ответил Томас. – Ее зовут Элеонора.

– Твоя? – спросил Скит.

– Мы собираемся пожениться.

– Адский огонь! – вскричал Уилл. – Ты по-прежнему туп, как морковка. Не женись на ней, Том, женщины нужны не для этого. И все-таки она неплохо выглядит, а? – Он подвинулся и галантно освободил для Элеоноры место. – Здесь было не так уж много пива, и мы все его выпили.

Он оглядел таверну. Она была совершенно пуста, даже ни одного пучка травы не висело на стропилах.

– Гады все вычистили перед уходом, – мрачно проговорил Скит, – и добычи здесь не больше, чем волос на плеши лысого.

– А что случилось в Бретани? – спросил Томас.

Уилл пожал плечами:

– Это было без нас. Герцог Карл привел своих людей на нашу территорию и загнал Томми Дагдейла на вершину холма. Три тысячи их и три сотни у Томми, и к концу дня герцог Карл улепетывал, как ошпаренный заяц. Стрелы, мальчик, стрелы.

Граф Нортгемптонский передал свои полномочия в Бретани Томасу Дагдейлу, и тот переходил из одной английской крепости в другую, когда его настигло войско герцога. Но английские стрелки и латники, укрывшись за густыми кустами на вершине холма, растерзали врага в клочья.

– Они бились весь день, – сказал Скит, – с утра до вечера, а эти ублюдки не усвоили урока и посылали на холм все новые войска. Они рассчитывали, что у Томми скоро кончатся стрелы. Но видишь ли, он вез в крепости несколько телег с запасами, так что стрел ему хватило бы до Судного дня. Вот так герцог Карл положил своих лучших солдат, крепости остались в безопасности, пока он не наберет новых, а мы оказались здесь. За нами послал граф. «Возьми с собой только полсотни лучников», – сказал он мне, и я так и сделал. И отца Хобба, конечно. Мы приплыли в Кан и присоединились к войску на марше. Но что за чертовщина приключилась с тобой?

Томас рассказал свою историю. Скит только покачал головой, услышав про повешение.

– Сэра Саймона больше тут нет, – сказал он. – Возможно, перешел к французам.

– Что он сделал?

– Исчез. Насколько мы слышали, твоя графиня его поймала и разделалась с ним. – Скит ухмыльнулся. – Тебе чертовски везет. Один Бог знает, зачем я сохранил для тебя это. – Он поставил на стол глиняный кувшин с пивом и кивнул в сторону лука у Элеоноры за плечом. – Ты еще не разучился стрелять из этой штуки? Я хочу сказать, ты так долго якшался с аристократией, что мог забыть, зачем Бог послал тебя на землю.

– Не разучился.

– Тогда можешь присоединиться к нам, – сказал Скит, но признался, что сам плохо понимает действия войска. – Никто со мной не делится планами, – презрительно проговорил он, – но говорят, что на севере есть еще одна река и ее нам тоже надо перейти. И по-моему, чем скорее, тем лучше, так как французишки как следует вымели эти места. Здесь и котенка не прокормишь.

Это была поистине опустошенная земля. Томас увидел это воочию на следующий день, когда отряд Уилла Скита медленно двинулся по сжатым полям на север. Все зерно, вместо того чтобы лежать в амбарах, было забрано французским войском, как и угнанный скот. К югу от Сены англичане жали зерно на брошенных полях, и их авангарды двигались достаточно быстро, чтобы захватить тысячи голов коров, свиней и коз, но здесь вся земля была выметена начисто таким же большим войском, и потому король велел спешить. Он хотел, чтобы его армия перешла реку Сомму и попала в земли, которые французское войско, возможно, еще не опустошило. Он надеялся увидеть в Ла-Кротуа ожидающие его корабли с провизией. Но несмотря на повеление короля, войско двигалось мучительно медленно. По пути встречались укрепленные города с запасами пищи, и солдаты настаивали на их штурме. Они действительно захватили несколько таких городов, другим удалось отбиться, но все это отнимало время, которого у короля не было, и, пока он старался навести порядок в войске, более заинтересованном в добыче, чем в продвижении, король Франции провел свое войско обратно через Сену, через Париж и направил к Сомме.

Была приготовлена новая ловушка, еще более губительная, поскольку теперь англичане оказались на земле, лишенной провизии. Войско Эдуарда наконец дошло до Соммы, но оказалось там блокировано, как раньше на Сене. Мосты были разрушены или защищены мощными крепостями с большими гарнизонами. Потребовались бы многие недели, чтобы выбить оттуда защитников, а у англичан не было времени. Они слабели с каждым днем. Солдаты прошли от Нормандии до окраин Парижа, потом перешли Сену и оставили за собой разорение до самого южного берега Соммы. Долгий поход измотал войско. Уже сотни шли босыми, другие сотни ковыляли в разваливающейся обуви. В войске хватало коней, однако не хватало подков и гвоздей, и люди вели лошадей в поводу, чтобы сберечь их копыта.

Кони питались травой, но люди нуждались в зерне, и на большие расстояния посылались продовольственные отряды в поисках деревень, где крестьяне могли спрятать часть урожая. Французы, почувствовав уязвимость англичан, становились все наглее. Стычки вспыхивали все чаще. Люди ели незрелые плоды, портили желудки и расстраивали кишечник. Некоторые сочли, что у них нет другого выбора, кроме возвращения в Нормандию, но другие понимали, что войско развалится задолго до того, как достигнет безопасных нормандских бухт. Единственным выходом было переправиться через Сомму и идти к английским крепостям во Фландрии. Но французы разрушили мосты или хорошо охраняли их, и когда войско прошло мимо пустынных болот к бродам, оказалось, что на противоположном берегу его ждет враг. Англичане дважды пытались пройти, но оба раза французы, надежно укрепившись на высоком сухом берегу, поражали лучников в реке, заполнив весь берег генуэзскими арбалетчиками. И англичанам пришлось отступить и отправиться на запад, в направлении к устью. С каждым шагом число переправ уменьшалось, река становилась шире и глубже. Восемь дней они шли между рек, и за это время голод все возрастал, а боевой дух падал.

– Берегите стрелы, – как-то к вечеру предупредил своих стрелков Уилл Скит.

Солдаты разбили лагерь у маленькой заброшенной деревушки, такой же пустой, как и прочие места, где они побывали после перехода через Сену.

– В бою нам понадобится каждая стрела, – продолжал Скит. – Видит бог, у нас нет лишних.

Через час, когда Томас обирал черную смородину с кустов, образовавших живую изгородь, откуда-то сверху раздался голос:

– Томас! Тащи свои грешные кости сюда!

Взглянув вверх, Томас увидел на колокольне деревенской церквушки Уилла Скита. Он побежал туда, поднялся по лестнице, прошел мимо балки, где когда-то висел колокол, пока жители не сняли его, чтобы не украли англичане, и протиснулся через люк на плоскую крышу башни, где столпилось с полдюжины людей. Среди них был граф Нортгемптонский, весьма насмешливо взглянувший на Томаса.

– А я слышал, что тебя повесили!

– Я выжил, милорд, – хмуро ответил тот.

Граф хотел было спросить, не приложил ли к этому руку сэр Саймон Джекилл, но продолжать эту склоку не имело смысла. Сэр Саймон сбежал, и их соглашение больше не действовало. Граф состроил гримасу.

– Никому не под силу убить щенка дьявола, верно? – сказал он, а затем отвернулся и показал на восток.

Томас увидел в сумерках войско на марше.

Оно было далеко, на другом берегу текущей среди камышей реки, но Томас видел силуэты всадников, повозок, пехотинцев и арбалетчиков, заполнивших все дороги и дорожки. Войско приближалось к стенам города – как сказал граф, Аббевиля, – где через реку был перекинут мост. При виде змеящихся к нему черных полос Томасу показалось, что распахнулись врата ада и извергли огромную орду копий, мечей и арбалетов. Потом, вспомнив, что там и мессир Гийом, он перекрестился и молча взмолился, чтобы отец Элеоноры остался жив.

– Боже милостивый, – проговорил Уилл Скит, приняв жест Томаса за проявление страха, – они хотят нас напугать.

– Они знают, что мы измотаны, – сказал граф, – что у нас когда-нибудь кончатся стрелы и что солдат у нас меньше. Гораздо меньше. И нам некуда отойти. – Он указал на блестевшее вдалеке море. – Нас поймали в ловушку. Завтра их войско перейдет мост у Аббевиля и атакует нас.

– Значит, будем сражаться, – проворчал Уилл Скит.

– На этих позициях, Уилл? – спросил граф.

Местность была ровная, идеальная для конницы, но не для лучников. Редкие кусты и рощицы – скверное укрытие.

– И против такого количества? – добавил он, глядя вдаль на врага. – Они превосходят нас числом, Уилл, их больше. Клянусь Богом, их много больше. – Граф вздохнул. – Пора двигаться дальше.

– Куда? – спросил Скит. – Почему не выбрать позицию и не встать на ней?

– На юг? – неуверенно проговорил граф. – Может быть, снова перейти Сену и отплыть на кораблях из Нормандии? Видит бог, Сомму нам не перейти. – Он приставил ладонь ко лбу и, посмотрев за реку, выругался: – Черт возьми, но почему здесь нет брода? Мы бы улизнули от этих ублюдков к нашим крепостям во Фландрии и оставили бы Филиппа в дураках, к коим он и принадлежит.

– Не давать ему сражения? – потрясенно спросил Томас.

Граф покачал головой:

– Мы уже нанесли ему урон. Ограбили его дочиста. Мы прошли через его королевство и оставили страну в дымящихся развалинах, так зачем еще давать сражение? Он потратил целое состояние, наняв рыцарей и арбалетчиков, так почему бы нам не сделать эти траты бесполезными? – Он нахмурился. – Если только нам удастся улизнуть.

С этими мрачными словами граф спустился в люк, и за ним последовала его свита. Наверху остались лишь Скит и Томас.

– На самом деле они не хотят сражаться, потому что боятся попасть в плен, – проворчал Скит, когда граф удалился и не мог его слышать. – Выкуп может в мгновение ока вымести все семейное состояние. – Он плюнул через перила и подвел Томаса к северному краю колокольной площадки. – А тебя, Том, я на самом деле позвал сюда потому, что у тебя глаза лучше моих. Видишь вон там деревню?

Он указал на север. Томас не сразу разглядел в камышах несколько невысоких крыш.

– Жалкая деревенька, – сказал он.

– И все же там мы еще не искали жратвы, – заметил Скит, – а тамошние жители, поскольку живут на болоте, могли закоптить нескольких угрей. Люблю копченого угря. Это лучше, чем кислые яблоки или суп из крапивы. Можно сходить посмотреть.

– Сегодня?

– А что же, на следующей неделе? – проговорил Скит, подходя к люку. – Или на следующий год? Конечно сегодня, гаденыш. Поторопись!

Томас взял двадцать стрелков. Никто из них не хотел идти, было уже поздно, и они боялись, что на дороге, нескончаемо тянувшейся через дюны и камыши близ Соммы, могут поджидать французские патрули. Это была пустынная местность. Из камышей вспархивали птицы, и лошади пробирались по таким низменным местам, что приходилось стелить вязовые гати, а вокруг меж илистых кочек булькала и чавкала вода.

– Наступает отлив, – заметил Джейк.

Томас ощущал запах соленой воды. Они были достаточно близко от моря, и в зарослях тростника и болотной травы чувствовались отливы и приливы, хотя местами, на песчаных берегах, где росла бледная жесткая трава, дорога становилась тверже. «Зимой, – подумал Томас, – это совсем забытые богом места, только холодный ветер гоняет пену по замерзшим болотам».

Уже почти стемнело, когда они добрались до деревни. Она оказалась жалким поселением всего из дюжины крытых тростником покинутых хижин. Люди ушли, наверное, незадолго до прихода Томаса и стрелков, поскольку в каменных очагах еще тлел огонь.

– Поищите еды, – сказал Томас, – особенно копченого угря.

– Быстрее будет самим поймать долбаного угря и закоптить, – ответил Джейк.

– Займись этим, – посоветовал Томас, а сам направился в конец деревни, где стояла маленькая, покосившаяся от ветра деревянная церквушка.

Она мало чем отличалась от сарая – возможно, здесь хранились мощи какого-нибудь святого этих жалких болот, – но Томас счел, что строение выдержит его вес, и, соскочив с коня на замшелую тростниковую крышу, вскарабкался наверх и ухватился за приколоченный к коньку крест.

Среди болот не было заметно никакого движения, только дым от костров во французском лагере затуманивал меркнущий свет на севере от Аббевиля. Томас подумал, что завтра французы перейдут мост и потянутся через городские ворота навстречу английскому войску. Костры горели на юге, и клубы дыма свидетельствовали, насколько французское войско больше английского.

Из ближайшей хижины появился Джейк с мешком в руке.

– Что это? – спросил Томас.

– Зерно! – Джейк встряхнул мешок. – Чертовски сырое. Проросшее.

– А угрей что же, нет?

– Какие, к черту, угри! У угрей хватает ума не жить в таких халупах.

Томас усмехнулся и посмотрел на море, что, подобно окрашенному кровью клинку, блестело на западе. Вдали на затянутом тучами горизонте белым пятнышком виднелся парус. Над рекой кружили чайки. Вода в этом месте широко разлилась и среди камыша и отмелей там и сям текла к морю. Было трудно различить границу между рекой и болотом – так все перепуталось. А потом Томас задумался, почему это чайки так кричат и ныряют в воду. Приглядевшись, он заметил на берегу что-то похожее на дюжину коров. Томас уже раскрыл рот, чтобы позвать Джейка, но тут разглядел рядом с коровами людей – человек двадцать, мужчин и женщин. Не иначе, жителей этой деревни. Наверное, увидели английских стрелков и сбежали, угнав с собой скот. Но куда? В болота? Это имело смысл, поскольку среди топей, вероятно, прятались безопасные тропы. Но зачем они сунулись на песчаную косу, где Томас их увидел? И тут он понял, что они стараются не укрыться, а убежать, поскольку деревенские жители брели по воде к северному берегу.

«Боже милостивый, – подумал он, – да тут же брод!» Он смотрел, не смея поверить собственным глазам, но люди упорно продвигались через реку, таща за собой скотину. Брод был глубок, и Томас догадался, что его можно перейти только во время отлива, но все же это был брод.

– Джейк! – крикнул он. – Джейк!

Джейк обыскивал церковь. Томас нагнулся и втащил его на прогнивший люк. Когда второй стрелок влез на конек, постройка угрожающе зашаталась под двойным весом. Схватившись за выбеленный солнцем деревянный крест, Джейк посмотрел, куда указывал Томас, и воскликнул:

– Божья задница! Это же долбаный брод!

– И долбаные французы, – сказал Томас, увидев на более твердой почве, возвышавшейся над болотными зарослями и водой, солдат в серых кольчугах.

Они только что пришли, иначе Томас увидел бы их раньше, и теперь их вечерние костры осветили мрак в тени деревьев. Их присутствие говорило, что французам известно о существовании брода и они хотят не дать англичанам возможности перейти. Но это уже не его забота. Его дело – сообщить войску, что через реку есть брод и, возможно, это выход из ловушки.

Томас съехал по церковной крыше и спрыгнул на землю.

– Возвращайся к Уиллу, – велел он Джейку, – и скажи ему про брод. И еще скажи, что я подожгу хижины, чтобы они служили маяком.

Уже стемнело, и без сигнального огня деревню было бы не найти.

Джейк взял шесть человек и поскакал на юг, а Томас остался ждать. То и дело он забирался на крышу церкви и смотрел за реку, и каждый раз ему казалось, что среди деревьев появляются все новые костры. Французы, заключил он, собрали здесь грозные силы, что и неудивительно, поскольку это был последний выход и они хотели его заблокировать. И все же Томас поджег одну за другой хижины, чтобы англичане видели, где может быть спасение.

Пламя взметнулось в ночи, разбрасывая по болоту искры. Стрелки нашли немного припрятанной вяленой рыбы и, запивая ее солоноватой водой, устроили себе ужин. Настроение у них было унылое.

– Надо было оставаться в Бретани, – сказал один.

– Они загонят нас в угол, – предрек второй.

Он сделал из сухого тростника дудочку и играл печальную мелодию.

– У нас есть стрелы, – возразил третий лучник.

– И их хватит, чтобы перебить этих ублюдков?

– Должно хватить.

Музыкант извлек из своей дудки несколько тихих звуков, потом ему надоело, и он швырнул инструмент в огонь. Для Томаса ночь тянулась слишком медленно. Он опять пошел к церкви, но вместо того, чтобы забраться на крышу, отворил ветхую дверь и раскрыл ставни на окнах, впуская отсветы пожара. И тут он увидел, что это не просто церковь, а рыбацкое святилище. Здесь был алтарь из выбеленных морем досок, установленных на двух бочках, а на алтаре стояла напоминающая куклу фигурка, замотанная полосками белой ткани, с венком из высушенных водорослей на голове. Рыбаки в Хуктоне иногда устраивали такие святилища, особенно если теряли в море лодку. Отец Томаса терпеть их не мог. Одно он сжег дотла. Он называл фигуры идолами, но Томас считал, что рыбакам нужны святилища. Море было суровым местом, а кукла, подумал он, изображала женщину и, возможно, представляла какую-то местную святую. Женщины, чьи мужчины уходили далеко в море, наверное, приходили сюда молиться святой и просили, чтобы корабль вернулся назад.

Крыша святилища была низкой, и удобнее было опуститься на колени. Томас прочел молитву. «Оставь меня жить, – просил он, – оставь меня жить» – и обнаружил, что думает о копье, о брате Жермене и мессире Гийоме, об их страхах, о новом зле, порожденном на юге темными владыками. «Это не твое дело», – сказал он себе. Все это предрассудки. Катары мертвы, они сгорели в церковном огне и отправились в ад. «Берегись сумасшедших», – говорил отец, а кто лучше его знал правду? Но неужели верно, что он из Вексиев? Томас склонил голову и вознес молитву, чтобы Бог уберег его от безумия.

– И о чем ты теперь молишься? – прозвучал чей-то голос.

Томас вздрогнул. Оглянувшись, он увидел отца Хобба, который ухмылялся, стоя в дверях. В последние дни они со священником болтали о том о сем, но не оставались наедине. Томас даже сомневался, что ему хочется этого, так как присутствие отца Хобба напоминало о долге.

– Молюсь, чтобы было больше стрел, святой отец.

– Да ответит Бог на твою молитву, – сказал отец Хобб и уселся на земляной пол. – Я проделал дьявольскую работу, разыскивая путь через трясину, но мне хотелось поговорить с тобой. У меня такое чувство, что ты меня избегаешь.

– Святой отец! – с упреком проговорил Томас.

– И вот ты снова здесь, да еще с красивой девушкой! Говорю тебе, Томас, если тебя заставить лизать задницу прокаженного, ты ощутишь лишь сладость. Ты просто заколдован. Тебя не смогли даже повесить!

– Смогли, но не как следует.

– Благодари за это Бога, – сказал священник и улыбнулся. – А как епитимья?

– Копья я не нашел, – коротко ответил Томас.

– Но ты хотя бы искал? – спросил отец Хобб и вытащил из мешка кусок хлеба. Он разломил его и половину протянул Томасу. – Не спрашивай, где я его достал, но я его не украл. Помни, Томас, ты можешь не исполнить возложенного на тебя наказания и все же получишь отпущение грехов, если будешь искренне стараться.

Томас скривился – не на слова отца Хобба, а потому, что на зуб попал запекшийся в хлебе кусочек жернова. Он выплюнул камешек.

– Моя душа не так черна, как вы думаете, святой отец.

– Откуда тебе знать? Все наши души черны.

– Я приложил усилия, – сказал Томас и неожиданно для себя рассказал всю историю о том, как пришел в Кан, нашел дом мессира Гийома, как оказался там гостем, рассказал про брата Жермена и катаров Вексиев, а также про пророчество из Книги Даниила и совет Мордехая.

Услышав про Мордехая, отец Хобб перекрестился.

– Не следует слушать таких людей, – строго сказал священник. – Может быть, он и хороший лекарь, кто знает, но евреи всегда были врагами Христа. Если он принял чью-то сторону, то сторону дьявола.

– Он добрый человек, – настаивал Томас.

– Томас! Томас! – печально проговорил отец Хобб и нахмурился, а чуть погодя сказал: – Я слышал, что катарская ересь еще жива.

– Но она не может бросить вызов Франции и святой Церкви!

– Откуда ты знаешь? Она пересекла море, чтобы украсть у твоего отца копье, и ты сам рассказал, как она прошла через Францию, чтобы убить жену мессира Гийома. Дьявол творит свои дела во мраке, Томас.

– Есть еще кое-что, – сказал стрелок и рассказал священнику, что катары владеют святым Граалем.

Свет от горящих хижин плясал на стенах и придавал стоящей на алтаре фигуре с венком из водорослей зловещий вид.

– Пожалуй, я не верю всему этому, – закончил Томас.

– Почему же?

– Потому что если это правда, то я не Томас из Хуктона, а Томас Вексий. И не англичанин, а наполовину француз. И не лучник, а благородный рыцарь.

– Хуже того, – с улыбкой проговорил отец Хобб, – это означает, что на тебя возложена миссия.

– Это все россказни, – пренебрежительно сказал Томас. – Наложите на меня другую епитимью, святой отец. Я совершу для вас паломничество. Если хотите, на коленях дойду до Кентербери.

– Я от тебя ничего не хочу, Томас, но вот Бог хочет многого.

– Тогда скажите Богу, пусть выберет кого-нибудь другого.

– Я не привык давать советы Всевышнему, – ответил отец Хобб. – Я лишь слушаю Его. Ты думаешь, никакой священной чаши нет?

– Люди тысячу лет ее искали, и никто не нашел. Разве что та штуковина в Генуе – настоящая.

Отец Хобб прислонился затылком к стене, сплетенной из ивняка.

– Я слышал, – тихо проговорил он, – что настоящая чаша сделана из простой глины. Простая крестьянская миска, как та, которой дорожила моя мать, упокой Бог ее душу, поскольку она могла себе позволить лишь одну миску, а я, неуклюжий болван, взял однажды и разбил ее. А настоящую чашу можно забить в одну из тех пушек, которые так позабавили всех в Кане, и она бы не разбилась даже о стену крепости. А когда на мессе в эту обычную глиняную посудину положишь хлеб и вино – кровь и плоть, – она превращается в золото, Томас. Чистое, сверкающее золото. Таков святой Грааль, да поможет мне Бог, и он существует.

– Значит, вы хотите, чтобы я блуждал по всей земле, разыскивая крестьянскую миску? – спросил Томас.

– Этого хочет Бог, и у Него есть на это причина. – Священник погрустнел. – Повсюду ересь, Томас. Церковь окружена врагами. Епископы, кардиналы и аббаты падки на богатства, сельские священники закоснели в невежестве, а дьявол затевает зло. Но некоторые среди нас, немногие, еще верят, что Церковь можно возродить, что она снова засверкает во славу Божью. Я думаю, святой Грааль может совершить это.

– Святой отец!

– И возможно, я могу помочь этому, – сказал отец Хобб, не обращая внимания на протест. – Когда все это закончится, – он махнул рукой, имея в виду войско и его дела, – я, пожалуй, сам присоединюсь к тебе. Мы вместе будем разыскивать твою семью.

– Вы? – удивился Томас. – С чего бы это?

– По зову Бога, – просто сказал отец Хобб и поднял голову. – Тебе надо идти, Томас, тебе надо идти. Я помолюсь за тебя.

Томасу действительно нужно было идти, потому что ночную тишину нарушили перестук конских копыт и людские крики. Томас схватил лук и, выскочив из церкви, увидел в деревне пару десятков латников. На их щитах виднелись львы и звезды графа Нортумберлендского, а их командир желал знать, кто старший среди стрелков.

– Я, – сказал Томас.

– Где брод?

Из палки и охапки тростника с крыши Томас сделал себе факел, и, пока тот горел, он повел солдат через болото к отдаленному броду. Факел отбрасывал колеблющийся свет и вскоре погас, но Томас был уже у того места, откуда видел коров. Снова начался прилив, и у ног коней, столпившихся на сужающейся песчаной полоске, плескалась черная вода.

– Вон там виден другой берег, – сказал солдатам Томас, указывая на французские костры примерно в миле от них.

– Поджидают нас, гады?

– И их там немало.

– Мы все равно переправимся, – сказал старший над латниками. – Так решил король, и мы сделаем это, когда спадет вода. – Он обернулся к своим солдатам. – Слезайте с коней. Найдите путь. Отметьте его. – Он указал на несколько ив. – Вырежьте палки и установите вехи.

Томас с трудом отыскал путь в деревню, несколько раз пришлось идти по пояс в воде. От наступающего прилива поднимался легкий туман, и, если бы не горящие хижины, запросто можно было заблудиться.

Когда Томас вернулся, деревня, стоявшая на возвышенности над болотом, уже привлекла толпу всадников. Там собрались стрелки и латники, и кто-то успел завалить церквушку, чтобы развести из ее бревен костер.

С остатками своих стрелков прибыл и Уилл Скит.

– Бабы остались со скарбом, – сказал он Томасу. – Там полный кавардак. Все надеются утром переправиться.

– Сначала будет бой.

– Или так, или позднее днем придется сражаться со всем их войском. Нашел хоть немного угрей?

– Мы их съели.

Скит хмыкнул и обернулся на позвавший его голос. Это был граф Нортгемптонский, попона его коня покрылась грязью почти до самого седла.

– Хорошая работа, Уилл!

– Это не я, милорд, а вон тот умник.

Скит ткнул большим пальцем в сторону Томаса.

– Похоже, повешение пошло тебе на пользу, – усмехнулся граф, глядя, как вереница латников поднимается на песчаную возвышенность, где стояла деревня. – На рассвете будь готов к выступлению, Уилл, а как только вода спадет, начнем переправу. Я хочу пустить твоих парней вперед. Коней оставьте здесь, я поставлю надежных людей присмотреть за ними.

В ту ночь спали мало, хотя Томас вздремнул, лежа на песке в ожидании рассвета, который оказался бледным и туманным. В дымке маячили ивы, а латники, присев у кромки воды, смотрели на север, где туман усиливался дымом вражеских костров. Река текла обманчиво быстро, ускоренная отливом, но все равно для переправы было еще слишком глубоко.

На песке у брода собрались полсотни стрелков Скита и еще полсотни под началом Джона Армстронга. Столько же пеших латников вел граф Нортгемптонский, которому поручили возглавить переправу. Руководить сражением хотел сам принц Уэльский, но отец запретил ему. Командование поручили гораздо более опытному графу. Однако граф не радовался этому. Он хотел бы иметь гораздо больше людей, но песчаная полоса не могла вместить столько воинов, а тропа через болота была узка и ненадежна, затрудняя подход подкреплений.

– Вы знаете, что делать, – сказал граф Скиту и Армстронгу.

– Знаем.

– Может быть, еще пару часов?

Граф следил за отливом. Проползли два часа, а англичане могли лишь смотреть сквозь редеющий туман на выстроившегося в боевые порядки врага на другой стороне. Отхлынувшая вода допустила новых солдат на песчаный берег, но это по-прежнему была жалкая горстка – не больше двух сотен, в то время как у французов одних латников было вдвое больше. Томас, насколько мог, пересчитал их по методу, которому научил его Уилл Скит: разделил вражеское войско пополам, потом еще пополам, потом пересчитал людей в полученном небольшом отряде и умножил на четыре, – и пожалел о своем подсчете, поскольку врагов оказалось слишком много. Кроме тяжеловооруженных всадников, там наверняка было пять-шесть сотен пеших ополченцев, вероятно набранных к северу от Аббевиля. Они не представляли серьезной угрозы, как и большинство ополченцев, скверно обученных и с плохим древним оружием или орудиями крестьянского труда, но они могли доставить неприятности солдатам графа, если последним придется туго. Единственным благоприятным знамением Томас счел малое число арбалетчиков. Хотя зачем им арбалетчики, когда есть столько конных латников? Грозные силы, собравшиеся на северном берегу, будут отчаянно сражаться, зная, что если отобьют атаку англичан, то прижмут врага к морю, где его сокрушит огромное французское войско.

Вьючные лошади подвезли связки драгоценных стрел, которые раздали лучникам.

– Не обращайте внимания на чертовых крестьян, – говорил своим солдатам Скит. – Стреляйте в латников. Пусть ублюдки кричат, как козлы, каковыми и являются.

– На том берегу полно еды, – внушал своим голодным стрелкам Джон Армстронг. – У этих ублюдков есть мясо, хлеб и пиво, и, когда вы их опрокинете, все будет ваше.

– И не тратьте стрелы впустую, – рычал Скит. – Стреляйте как следует! Цельтесь, ребята, цельтесь. Я хочу увидеть, как эти гады истекают кровью.

– Следите за ветром! – наставлял Армстронг. – Он направит стрелы туда, куда следует.

Две сотни пеших французских латников выстроились у самой воды, а еще две сотни верхом ожидали в десятках шагов за ними. Толпа ополченцев разбилась на два больших отряда по бокам. Пешим латникам предстояло остановить англичан у берега, а всадникам надлежало вступить в бой, если враг все же прорвется. Ополчение создавало видимый перевес в численности и должно было помочь в побоище, которое последует за победой французов. Они, похоже, не сомневались в победе, поскольку до того пресекали все попытки перейти Сомму. На прежних переправах враг расставлял арбалетчиков, которые не давали английским лучникам выйти с глубокого места и должным образом воспользоваться своими луками без опасения намочить тетиву, а здесь арбалетчиков не было.

Граф Нортгемптонский, спешившись, как и его солдаты, плюнул в сторону реки.

– Ему следовало отвести пехоту назад, а вперед выдвинуть тысячу генуэзцев, – заметил он Уиллу Скиту. – Мы доставим им хлопот.

– У них есть несколько арбалетов, – ответил тот.

– Мало, Уилл, мало.

Граф был в старом шлеме без забрала. Его сопровождал седобородый латник с глубокими морщинами на лице, в много раз чиненной кольчуге.

– Ты знаком с Реджиналдом Кобгемом, Уилл? – спросил граф.

– Я слышал о вас, мастер Кобгем, – почтительно проговорил Скит.

– А я о вас, мастер Скит, – ответил Кобгем.

Среди стрелков Скита пронесся шепоток, что к броду пришел Реджиналд Кобгем, и они оглядывались на седобородого воина, чье имя славилось в войске. Простой человек, как они, он состарился на войне и наводил страх на врагов Англии.

Граф посмотрел на веху, отмечавшую край брода.

– Кажется, вода достаточно спала, – сказал он и похлопал Скита по плечу. – Иди развлекись бойней, Уилл.

Оглянувшись, Томас увидел, что все более-менее сухие кочки на болоте заполнены солдатами, конями и женщинами. Все английское войско спустилось сюда, ожидая, когда граф форсирует брод.

На востоке, хотя никто возле брода не знал об этом, основное французское войско заполнило мост у Аббевиля, готовясь обрушиться на англичан с тыла.

С моря дул свежий ветерок, неся утреннюю промозглость и запах соли. Над бледным камышом уныло кричали чайки. Течение реки было в полмили шириной, и сотня лучников, вошедших цепью в воду, казалась ничтожной. Стрелки Армстронга шли слева, Скита – справа, а за ними – графские латники. Они двигались в пешем строю, и их задачей было дождаться, когда стрелы лучников ослабят противника, и тогда вступить в бой с мечами, топорами и фальшионами. Двое вражеских барабанщиков начали бить по козлиной коже, потом трубач во французском лагере спугнул птиц с деревьев.

– Учитывайте ветер! – крикнул своим стрелкам Скит. – Порывистый, черт его дери!

Дувший против отлива ветер волновал водную поверхность, и гребни волн пенились. Французское ополчение кричало. Над зелеными лугами неслись серые тучи. Барабанщики отбивали устрашающий ритм. Над ожидающими французскими латниками развевались знамена, и Томас с облегчением заметил, что ни одно не украшено желтыми ястребами на синем поле. Вода была холодная и доходила ему до бедер. Он поднял лук над головой и наблюдал за противником, ожидая, что вот-вот над водой полетят первые арбалетные стрелы.

Но стрелы не летели. Лучники уже были на расстоянии дальнего выстрела из лука, но Уилл Скит хотел подойти поближе. Какой-то французский рыцарь на черном коне, покрытом сине-зеленой попоной, подскакал к своим пешим товарищам, потом резко свернул и, вздымая фонтаны брызг, ринулся в реку.

– Болван хочет прославиться, – сказал Скит. – Джейк! Дэн! Питер! Разберитесь с ним!

Взметнулись три лука. Вылетели три стрелы.

Французский рыцарь откинулся назад в седле, и его падение вызвало крик ярости у французов. Они издали воинственный клич «Монжуа Сен-Дени!», и латники ринулись в реку, готовые встретить лучников, которые стали натягивать луки.

– Стойте! – кричал Скит. – Погодите! Ближе, подойдем ближе!

Барабаны забили громче. Мертвого рыцаря вынес его конь, и к кромке реки подъехал другой француз. Вода доходила Томасу до колен, и расстояние до противника сокращалось. Оставалось не более ста шагов, и это наконец удовлетворило Скита.

– Начать стрельбу! – крикнул он.

Лучники оттянули тетивы до правого уха и отпустили. Пока первые стрелы еще летели над покрытой рябью водой, им вслед полетели вторые, а когда первые достигли цели, на тетиве уже лежали третьи. Послышался лязг металла по металлу, словно стук сотни молоточков, и французы в строю вдруг присели, подняв щиты.

– Выбирайте каждый своего! – крикнул Скит. – Каждый своего!

Он сам время от времени стрелял из лука и каждый раз, прежде чем пустить стрелу, дожидался, пока кто-нибудь из французов опустит щит. Томас следил за толпой ополчения справа от себя. Похоже, они готовились к дикой рубке, и ему хотелось всадить несколько стрел им в брюхо, прежде чем они подойдут к воде.

Десятка два французских латников было убито или ранено, и их командир кричал остальным, чтобы они сомкнули щиты. С дюжину латников арьергарда спешились и поспешили вперед, чтобы укрепить строй на берегу.

– Спокойно, ребята, спокойно! – кричал Джон Армстронг. – Считайте стрелы!

Вражеские щиты были утыканы стрелами. Французы, полагаясь на свои заслоны, присели в ожидании, когда у вражеских стрелков кончится запас стрел или когда приблизятся английские латники. Томас подумал, что некоторые выстрелы могли пробить щит и нанести рану, но в основном они пропадали даром. Он снова посмотрел на ополченцев и увидел, что те еще не двинулись. Английские луки стреляли не так часто, выжидая удобную цель, и графу Нортгемптонскому, наверное, это надоело. А может, он опасался возвращения прилива. Граф послал своих латников вперед. Раздался крик:

– Святой Георгий! Святой Георгий!

– Разойтись в стороны! – крикнул Уилл Скит, желая, чтобы его стрелки оказались на флангах атаки и могли использовать свои луки, когда французам придется вступить в бой.

Но как только Томас двинулся против течения, сразу стало глубже, и он не смог отойти, насколько хотел.

– Бей их! Бей!

Граф уже подходил к берегу.

– Держать строй! – крикнул Реджиналд Кобгем.

Французские латники приободрились, поскольку подошедшие ближе англичане заслонили своим лучникам цель. Томас умудрился послать еще две стрелы, когда французы встали. Два отряда латников на берегу столкнулись, издав гром стали и щитов. Те и другие выкрикивали имена своих святых – святой Дионисий против святого Георгия.

– Смотрите направо! Направо! – крикнул Томас, когда крестьянское ополчение французов бросилось вперед.

Он послал в них две свистящие стрелы. Его рука со всей мыслимой быстротой доставала из мешка стрелы.

– Стреляйте во всадников! – проревел Уилл Скит, и Томас, сменив цель, выстрелил над головами сражающихся во французских всадников, двигавшихся по берегу на помощь своим товарищам.

Через брод пустились несколько английских конников, но они не могли скакать навстречу противникам, так как на северном выходе с брода в плотном рукопашном бою схватились латники.

Они кололи и рубили. Мечи встречались с топорами, фальшионы раскалывали шлемы и головы. Шум стоял, как в чертовой кузнице, и на отмелях по реке текла кровь. Один англичанин с воплем упал в воду. Двое французов стали рубить его топорами. Граф короткими выпадами разил врага мечом, не обращая внимания на тяжелые удары по щиту.

– Ближе! Ближе! – кричал Реджиналд Кобгем.

Кто-то споткнулся о чье-то тело и открыл брешь в английском строю, и трое французов, ободряя себя криками, попытались воспользоваться этим. Но они были встречены солдатом с обоюдоострым топором, который нанес одному из врагов удар такой силы, что прорубил французу шлем и голову от затылка до шеи.

– Обходим с фланга! С фланга! – проревел Скит, и его стрелки подошли ближе к берегу, чтобы посылать стрелы во фланг французскому строю.

Две сотни французских рыцарей сражались против восьмидесяти или девяноста английских латников. Слышались удары мечей о щиты, и стоял чудовищный лязг. Солдаты с кряканьем рубились. Два передних ряда сошлись вплотную щит в щит, и солдаты из заднего ряда, размахивая мечами, тянулись к врагам через передний. Большинство лучников стреляли сбоку от французов, а несколько во главе с Джоном Армстронгом устроились за спинами латников, чтобы стрелять врагам в лицо.

Французское ополчение, решив, что английская атака захлебнулась, с криками пошло в наступление.

– Бей их! Бей! – крикнул Томас.

Он уже израсходовал целую связку стрел, двадцать четыре штуки. Он натягивал лук, стрелял и натягивал снова. Оставалась всего одна стрела. На некоторых французских ополченцах были стеганые кожаные панцири, но они не защищали от стрел. Лучшей защитой было их число, и крестьяне с диким криком текли по берегу. Но тут позади лучников появились английские конники, они протолкались вперед и вступили в безумную сечу. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды ополчения, разя мечами направо и налево, а крестьяне рубили в ответ. Кони кусали врага и постоянно двигались, чтобы нельзя было подрезать им сухожилия. Одного латника стащили с седла, и он страшно кричал, пока на отмели его рубили на куски. Томас со своими лучниками стрелял в толпу. Новые всадники прискакали на помощь. Но дикая толпа по-прежнему заполняла берег. Повесив лук на шею и вынув меч, Томас устремился к берегу реки.

Какой-то француз бросился на него с копьем. Томас отбил удар и концом меча пропорол французу глотку. Красная, как заря, кровь хлынула в реку, и ее унесло течением. Томас зарубил еще одного. Сэм, парень с невинным детским личиком, орудовал тесаком поблизости. Он обрушил его на голову противнику, и клинок застрял. Сэм в отчаянии пнул француза ногой, потом выхватил у него топор и, оставив тесак в теле жертвы, со всего размаху рубанул своим новым оружием по спине врага. У Джейка еще оставались стрелы, и он стрелял без остановки.

Плеск воды и крики возвестили о прибытии новых конных латников, которые с тяжелыми копьями бросились на французское ополчение. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мертвых, а всадники бросили копья и рубили мечами. Появились новые лучники с запасом стрел и стали стрелять с середины реки.

Томас был уже на берегу. Его кольчуга спереди покраснела от чужой крови. Ополчение отступало. Уилл Скит громким криком сообщил, что прибыли новые стрелы, и Томас со своими стрелками бросился обратно в реку, где встретил отца Хобба с вьючным мулом, нагруженным двумя корзинами со связками стрел.

– Делай Божью работу, – сказал священник, швыряя Томасу связку.

Тот развязал ее и высыпал стрелы в мешок.

С северного берега донесся звук трубы. Томас обернулся и увидел французских всадников, спешащих принять участие в сражении.

– Вали их! – крикнул Скит. – Вали гадов!

Стрелы впивались в коней. Все новые английские латники переходили реку, устремляясь на помощь людям графа, и дюйм за дюймом, ярд за ярдом продвигались по берегу. Но тут в бой вступила вражеская конница с копьями и мечами. Томас выстрелил в одного француза, и стрела пробила кольчугу у него на горле, другая прошла сквозь кожаный шанфрон коня. Жеребец встал на дыбы и сбросил всадника.

– Бей! Бей! Убивай!

Граф Нортгемптонский, весь в крови от шлема до кольчужных сапог, орудовал мечом. Он до смерти устал и оглох от лязга стали, но поднялся на берег, и его солдаты сомкнулись вокруг него. Кобгем убивал со спокойной уверенностью, за каждым его ударом чувствовались годы военного опыта. В бой вступили английские всадники, орудуя копьями над головами своих соотечественников и отгоняя вражеских коней. Но они тоже заслоняли лучникам цель, и Томас опять повесил лук на шею и достал меч.

– Святой Георгий! Святой Георгий!

Граф вышел из камышей и стоял на траве над уровнем прилива, а берег позади него представлял собой скопление мертвых и раненых, крови и стонов.

Отец Хобб, заткнув рясу за пояс, орудовал дубиной, колотя французов направо и налево.

– Именем Отца, – кричал он, и один француз зашатался с расквашенным глазом, – Сына, – рычал священник, ломая чей-то нос, – и Святого Духа!

Один французский рыцарь пробился сквозь английские ряды, но около дюжины лучников, набросившись на его коня, перерубили животному сухожилия и повалили всадника в грязь, где искромсали топорами, тесаками и мечами.

– Лучники! – крикнул граф. – Лучники!

В сечу вступили последние французские всадники, угрожая смести в реку мешанину борющихся тел, как англичан, так и французов, но десятка два лучников, у которых еще оставались стрелы, превратили передний ряд в клубок конских ног и потерянных копий.

Снова прозвучала труба, на этот раз с английской стороны, и вдруг через брод устремились подкрепления и на берегу появились английские всадники.

– Они поддаются! Поддаются!

Томас не знал, кто это крикнул, но это была правда. Французы попятились. Ополчение, из-за множества убитых потеряв вкус к сражению, отхлынуло еще раньше. Но теперь и французские рыцари, и латники отступали под яростным напором англичан.

– Просто бейте их! Убивайте! Пленных не брать! Никаких пленных! – по-французски кричал граф Нортгемптонский, и его солдаты, окровавленные и промокшие, усталые и озлобленные, проталкивались вверх по берегу и рубили французов, которые отступили еще на шаг.

А потом враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что два войска сходились в тесной, кровавой схватке, и вот уже французы побежали, а на брод с южного берега хлынули английские конные латники, чтобы преследовать сломленного врага.

– Боже, – сказал Уилл Скит, упав на колени и крестясь. Рядом стонал умирающий француз, но Скит не обращал внимания. – Боже, – повторил он. – У тебя еще есть стрелы, Том?

– Осталось две.

– Боже! – Скит возвел глаза к небу. На щеках его была кровь. – Какие ублюдки! – злобно проговорил он, имея в виду только что прибывших английских латников, которые топтали раненых, спеша за бегущим врагом. – Какие ублюдки! Они первыми попадут во французский лагерь, ведь так? И захватят всю еду!

Но брод был взят, мышеловка разбита, и англичане переходили Сомму.

Часть третья

Креси

Все английское войско успело до прилива перейти реку. Кони, повозки, мужчины и женщины – все благополучно переправились, и французское войско, шедшее из Аббевиля, чтобы устроить им ловушку в этом уголке земли между рекой и морем, никого там не обнаружило.

Весь следующий день оба войска смотрели друг на друга через брод. Англичане выдвинули на берег четыре тысячи своих лучников, а позади них, на возвышении, выстроились три мощные колонны латников. Однако растянувшиеся на пути к броду французы не стремились переходить реку. Горстка их рыцарей въехала в воду, выкрикивая вызовы и глумясь, но король не позволил никому из своих рыцарей ответить, а лучники, зная, что нужно беречь стрелы, оставили оскорбления без ответа.

– Пусть кричат, – проворчал Уилл Скит. – Крики еще никого не ранили. – Он усмехнулся, глядя на Томаса. – Впрочем, конечно, это зависит от человека. Сэра Саймона они задевают, не так ли?

– Он ублюдок.

– Нет, Том, – поправил его Скит, – это ты ублюдок, а он благородный рыцарь. – Старый солдат посмотрел за реку на французов, которые, похоже, не собирались переходить брод. – Большинство из них неплохо соображают, – продолжил он, очевидно имея в виду рыцарей и знать. – Однажды они схватились с лучниками и научились относиться к нам с уважением, а не считать грязными ублюдками, и это сохранило им жизнь. Но всегда найдется несколько чертовых идиотов. Впрочем, наш Билли не из таких. – Он оглянулся на графа Нортгемптонского, который расхаживал туда-сюда на мелководье, подзуживая французов напасть. – Он настоящий благородный рыцарь. Знает, как убивать проклятых французов.

На следующее утро французы ушли, и единственным признаком их присутствия осталось облако пыли, повисшее над дорогой, по которой они отправились обратно в Аббевиль. А англичане двинулись на север. Их поход замедлялся голодом и хромотой коней, которых люди не хотели бросать. Войско прошло из Соммских болот в лесистую часть страны, где не было ни зерна, ни скота, ни какой-либо еще поживы, а погода, до того сухая и теплая, в течение утра сменилась дождем и холодом. Дождь хлестал с востока, и вода непрестанно капала с деревьев, добавляя людям хлопот. Казавшийся раньше победоносным поход на юг от Сены стал напоминать бесславное отступление. Да так оно и было, поскольку англичане бежали от французов, и все понимали это, так же как знали, что если вскоре не найдут пищи, то ослабеют и станут легкой добычей врага.

Король послал большие силы в устье Соммы, где в маленьком порту Ле-Кротуа ожидал получить подкрепление живой силой и провизией, но порт оказался занят гарнизоном генуэзских арбалетчиков. Городские стены были в плохом состоянии, нападавшие вконец оголодали, и генуэзцы погибли под градом стрел и ударами штурмующих город латников. Англичане опустошили портовые продовольственные склады и нашли стадо быков, собранное для пропитания французского войска, но, когда взобрались на колокольню, не увидели ни одного корабля на якоре в устье реки и никакого флота, дожидающегося их в море. Стрелы, стрелки и зерно, которых так не хватало войску, остались в Англии.

В первую ночь, когда войско разбило лагерь в лесу, дождь усилился. Прошел слух, что король со своими приближенными остановился в деревне на опушке, но большинству солдат пришлось укрыться под мокрыми деревьями, с которых капало, и подкрепиться тем немногим, что удалось наскрести.

– Тушеные желуди, – проворчал Джейк.

– Бывало и похуже, – заметил Томас.

– А месяц назад мы ели с серебряных тарелок. – Джейк выплюнул все на землю. – Так почему мы не даем сражения этим ублюдкам?

– Потому что их слишком много, – устало ответил Томас, – а у нас нет столько стрел. И мы устали.

Войско измоталось в походе до последней степени. Джейк, как и дюжина других стрелков из отряда Уилла Скита, шел босым. Раненые ковыляли сами, повозок не было, а больных, если они не могли идти или ползти, бросали. Жизнь была дерьмом.

Томас устроил Элеоноре и себе убежище из ветвей и дерна. Внутри хижины, где вовсю дымил костерок, было сухо.

– Что будет со мной, если вы проиграете? – спросила Элеонора.

– Мы не проиграем, – ответил Томас, хотя в его голосе было мало уверенности.

– Что со мной будет? – снова спросила она.

– Поблагодари французов, которые тебя найдут, скажи, что тебя заставили идти с нами против твоей воли, и тебя отправят к твоему отцу.

Элеонора задумалась над этим ответом, но, похоже, он ее не убедил. В Кане она поняла, что солдаты после победы не руководствуются рассудком, а становятся рабами своих желаний. Она поежилась.

– А что будет с тобой?

– Если останусь в живых? – Томас покачал головой. – Меня возьмут в плен. Я слышал, пленников отправляют на юг, на галеры. Если оставят в живых.

– Почему же не оставить?

– Они не любят лучников. Они нас ненавидят. – Он пододвинул к огню охапку папоротника, стараясь высушить листья, прежде чем сделать из них постель. – А может быть, никакого сражения и не будет, потому что мы опередили их на целый дневной переход.

Говорили, что французы снова выступили из Аббевиля и перешли реку, и это означало, что охотники приближаются. Но англичане на день опережали их и, возможно, успели бы добраться до своих крепостей во Фландрии. Возможно.

Элеонора заморгала от дыма:

– Ты не видел рыцаря с тем копьем?

Томас покачал головой.

– Даже не высматривал, – признался он.

Меньше всего в эту ночь он думал о таинственных Вексиях. И естественно, не ожидал увидеть копье. Это была фантазия мессира Гийома, а теперь еще и страсть отца Хобба, но для Томаса копье не стало наваждением. Остаться живым и найти что-нибудь поесть – вот что было его основными желаниями.

– Томас! – позвал снаружи Уилл Скит.

Томас высунул голову и увидел рядом со Скитом закутанную в плащ фигуру.

– Я здесь, – сказал он.

– Вот тебе компания, – угрюмо проговорил йоркширец и пошел прочь.

Закутанная фигура нагнулась, чтобы войти, и Томас с удивлением узнал Жанетту.

– Мне не следовало приходить сюда, – поздоровалась она, втискиваясь в дымное помещение. Она скинула капюшон и увидела Элеонору. – Кто это?

– Моя женщина, – по-английски ответил Томас.

– Скажи ей, чтобы ушла, – по-французски приказала Жанетта.

– Останься, – сказал Томас Элеоноре. – Это графиня Арморика.

Жанетту задело, что Томас противоречит ей, но она не стала настаивать, а протянула Томасу мешок. Там были окорок, буханка хлеба и глиняная бутыль вина. Томас увидел, что хлеб пшеничный, хорошего помола, какой могли себе позволить лишь богачи, а приправленный гвоздикой окорок был липким от меда.

Он передал мешок Элеоноре со словами:

– Пища, достойная принца.

– Отнести Уиллу? – спросила девушка, так как лучники договорились делиться пищей.

– Да, но это может подождать.

– Я отнесу сейчас, – сказала девушка и, накинув на голову плащ, исчезла в сырой темноте.

– Она довольно красива, – по-французски заметила Жанетта.

– Все мои женщины красивые, – сказал Томас. – Все достойны принца.

Жанетта бросила сердитый взгляд, а может быть, ее просто раздражал дым от костерка. Она осмотрела хижину.

– Это напоминает мне наше путешествие.

– Тогда не было холодно и сыро, – сказал Томас.

«И ты была безумна, – хотел он добавить, – и я нянчился с тобой, а потом ты ушла, даже не оглянувшись».

Жанетта уловила враждебность в его голосе.

– Принц думает, что я пошла на исповедь, – сказала она.

– Тогда признайся мне в своих грехах, – ответил Томас, – и тебе не придется врать его высочеству.

Жанетта пропустила это мимо ушей.

– Ты знаешь, что теперь готовится?

– Мы бежим, они гонятся за нами и либо догонят, либо нет, – грубо ответил он. – А если догонят, будет кровопускание.

– Догонят, – уверенно проговорила Жанетта, – и будет сражение.

– Откуда ты знаешь?

– Я слушаю, что докладывают принцу. Французы идут по хорошим дорогам, а мы нет.

Это звучало правдоподобно. Дорога от брода, через который английское войско перешло Сену, вела только в болота и леса. Брод связывал деревни, но не лежал на большом торговом пути, поэтому хорошие дороги не шли от его берегов. А французы перешли мост у Аббевиля, купеческого города, и вражеское войско ускоренным маршем двигалось по широкому тракту в Пикардию. Его солдаты хорошо питались, хорошо отдыхали и шли по хорошей дороге.

– Значит, будет сражение, – сказал Томас, трогая свой черный лук.

– Непременно будет, – подтвердила Жанетта. – Это решено. Вероятно, завтра или послезавтра. Король говорит, что у самой опушки леса есть холм, где можно обороняться. Он говорит, это лучше, чем дать французам обогнать нас и преградить дорогу. Но в любом случае… они победят, – добавила она после короткой паузы.

– Возможно, – согласился Томас.

– Победят, – повторила Жанетта. – Я слышу, что говорят, Томас! Их слишком много.

Томас перекрестился. Если Жанетта права, а у него не было причин подозревать ее во лжи, командование войска утратило всякие надежды. Но это не означало, что и он отчаялся.

– Сначала нас надо разбить, – упрямо сказал Томас.

– Разобьют, – с жестокой уверенностью проговорила Жанетта. – И что тогда будет со мной?

– С тобой? – удивленно переспросил он и осторожно прислонился к стене своего убогого жилища.

Элеонора, наверное, уже отнесла пищу и спешила назад, чтобы послушать их разговор.

– А мне какое дело, что будет с тобой? – громко произнес Томас.

Жанетта бросила на него злобный взгляд:

– Ты когда-то поклялся, что поможешь вернуть моего сына.

Томас снова перекрестился.

– Поклялся, моя госпожа, – признал он и подумал, что слишком легко дает обеты; одного хватило бы на всю жизнь, а он дал их больше, чем мог запомнить, не то что сдержать.

– Так помоги, – потребовала Жанетта.

Томас улыбнулся:

– Сначала нужно выиграть сражение, моя госпожа.

Жанетта нахмурилась, раздраженная заполнявшим шалаш дымом.

– Если после сражения меня обнаружат в английском лагере, Томас, я больше никогда не увижу Шарля. Никогда!

– Почему же? Ты не будешь в такой уж опасности, моя госпожа. Ты же не простая женщина. Может быть, когда сходятся два войска, на поле боя не так уж много рыцарства, но в шатрах царственных особ его еще проявляют.

Жанетта нетерпеливо покачала головой.

– Если победят англичане, – сказала она, – то я еще смогу увидеть Шарля, ведь герцог начнет заискивать перед королем. Но если проиграют, то в подобных жестах не будет нужды. И если они проиграют, я потеряю все.

«Это ближе к сути», – подумал Томас. Если англичане проиграют, Жанетта рискует потерять все, что скопила за последние недели, все подарки от принца. Он видел под ее плащом ожерелье из каких-то камней, смахивающих на рубины, и, несомненно, у нее были десятки других драгоценных камней, оправленных в золото.

– Так чего ты хочешь от меня? – спросил он.

Она наклонилась и понизила голос:

– Возьми горстку солдат и проводи меня на юг. В Ле-Кротуа я найму корабль, и мы отплывем в Бретань. Теперь у меня есть деньги. Я могу выплатить свои долги в Ла-Рош-Дерьене и договориться с этим негодяем-стряпчим. Никто даже не узнает, что я была здесь.

– Принц узнает.

– Думаешь, он захочет оставить меня при себе навсегда? – возмутилась она. – Это же принц! Он берет, что ему нужно, а когда игрушка надоедает, идет дальше. Но ко мне он был добр, не могу пожаловаться.

Томас промолчал. В те светлые летние дни, когда они жили как бродяги, она не была так деловита.

– А твой сын? Как ты вернешь его? Выкупишь?

– Найду способ, – уклончиво ответила Жанетта.

Вероятно, попытается похитить мальчика. Почему бы и нет? Если нанять кого-нибудь, это возможно. Может быть, она рассчитывает на самого Томаса? Когда ему в голову пришла эта мысль, он взглянул Жанетте прямо в глаза.

– Помоги мне, – сказала она. – Пожалуйста.

– Нет, не сейчас, – ответил он и поднял руку, отметая возражения. – Когда-нибудь, с Божьей помощью, я помогу тебе найти твоего сына, но сейчас не покину войско. Если предстоит сражение, моя госпожа, то я буду сражаться вместе с остальными.

– Умоляю тебя!

– Нет.

– Ну и черт с тобой! – плюнула Жанетта, накинула капюшон и ушла в темноту.

Вскоре появилась Элеонора.

– Что скажешь? – спросил Томас.

– По-моему, она красивая, – уклончиво ответила девушка и нахмурилась. – И еще я боюсь, что завтра в сражении кто-нибудь может схватить тебя за волосы. По-моему, лучше остричь их.

Томас вздрогнул и спросил:

– Хочешь отправиться на юг? Избежать сражения?

Элеонора посмотрела на него с упреком:

– Я женщина лучника, а ты не отправишься на юг. Уилл говорит, что ты чертов болван, – два последних слова она выговорила на ломаном английском, – раз отдал такую еду, но все равно тебя благодарит. А отец Хобб сказал, что завтра утром отслужит мессу и хочет видеть тебя на ней.

Томас достал нож и протянул ей, а потом наклонил голову. Девушка отпилила ему косу и еще несколько прядей и сожгла волосы в костре. Пока она резала, Томас молчал. Он думал об отце Хоббе и мессе. Мессе по погибшим или по тем, кто скоро погибнет, потому что в сырой темноте за лесом приближались французские войска. Дважды англичанам удавалось улизнуть от врага, перейдя считавшиеся непереходимыми реки, но на третий раз им не спастись. Французы наконец поймали их.

До деревни можно было дойти пешком. Она находилась на северной опушке леса, от которого ее отделяла маленькая речка, мирно петлявшая по заливным лугам. Деревня была ничем не примечательная: пруд, маленькая церквушка, пара десятков домишек с толстыми соломенными крышами, небольшими садиками и огромными кучами навоза. Деревня, как и лес, называлась Креси.

Поля к северу от нее поднимались на длинный, протянувшийся с севера на юг холм. Проселочная дорога с проторенной телегами колеей взбиралась на вершину холма и вела в соседнюю, столь же непримечательную деревню под названием Вадикур. Если бы французское войско шло из Аббевиля мимо местного леса и в поисках англичан свернуло на запад, то через некоторое время солдаты увидели бы возвышающийся между Креси и Вадикуром холм. Они бы увидели похожие на пни башни двух деревенских церквей, а между деревнями, но гораздо ближе к Креси, – ветряную мельницу высоко на холме, где крылья могли поймать ветер. Склон был длинным и ровным, без заборов или канав, – хорошая площадка для рыцарей на конях.

Войско разбудили до рассвета. Было воскресенье, 26 августа, и солдаты жаловались на холодную не по сезону погоду. Они разворошили костры, и в свете огня заблестели дожидавшиеся их кольчуги и латы. В деревне Креси расположился король со своими приближенными, некоторые из них спали в церкви. Они все еще облачались в доспехи, когда королевский капеллан начал мессу. Были зажжены свечи, прозвучал колокольчик, и священник, не обращая внимания на бряцание оружия в маленьком нефе, призвал на помощь святого Зефирена, святого Геласена и обоих святых по имени Генесий – все они праздновались в этот день, – и еще священник попросил помощи у малолетнего сэра Хью Линкольнского – ребенка, убитого евреями в этот самый день около двухсот лет назад. Мальчика, по преданию отличавшегося замечательной набожностью, нашли мертвым, и никто не мог понять, как Бог мог допустить, что такой образцовый христианин покинул землю в столь юном возрасте, но в Линкольне жили евреи, и их присутствие все объясняло.

– Святой Зефирен, – молился капеллан, – даруй нам победу. Святой Геласен, – умолял он, – пребудь с нашими воинами. Святой Генесий, позаботься о нас и придай нам сил. Малолетний сэр Хью, – просил он, – хоть ты и младенец в Божьих руках, заступись за нас. Милостивый Боже, – молил он, – в Твоей великой милости спаси нас.

К алтарю в льняных рубахах подходили за причастием рыцари.

В лесу стрелки стояли на коленях перед другими священниками. Они исповедовались и получали засохший старый хлеб, тело Христово. Солдаты крестились. Никто из них не знал, что в этот день будет битва, но все чувствовали, что поход подошел к концу и сегодня или завтра придется сразиться. «Дай нам достаточно стрел, – молили Бога стрелки, – и мы окрасим землю красным» – и протягивали священникам свои тисовые луки, а священники прикасались к ним и произносили над ними молитвы.

Были разложены копья. Их привезли на вьючных лошадях или в повозках. Копьями не пользовались в боях, но все рыцари мечтали о настоящей битве, когда всадник вылетает из седла от удара копьем в щит. Воины постарше и помудрее знали, что будут сражаться пешими и их оружием будут мечи, топоры или фальшионы. Но все же раскрашенные копья были вынуты из тряпичной или кожаной обертки, защищавшей их от дождя, чтобы не покоробились, и от солнца, чтобы не высохли.

– Будем пользоваться ими как пиками, – предложил граф Нортгемптонский.

Оруженосцы и пажи облачали в доспехи своих рыцарей, помогали надеть толстый кожаный панцирь, кольчугу и латы. Коней вытерли соломой, а кузнецы водили точильными брусками по длинным лезвиям мечей. Король, начавший облачаться в четыре часа утра, преклонил колени перед ковчегом и поцеловал его. В ковчеге хранилось перо из крыла ангела Гавриила, и Эдуард, перекрестившись, велел отнести реликвию сыну. Потом в золотой короне поверх шлема он с помощью слуг сел на серую кобылу и поскакал из деревни на север.

Светало, и холм между двумя деревнями был пуст, лишь скрипела на ветру мельница. Ветер ворошил зеленую траву, где резвились зайцы. Они насторожили уши и бросились наутек от всадника, поднимавшегося по дороге к мельнице.

Король ехал на кобыле, покрытой попоной с ярким королевским гербом. Ножны его меча были из красного бархата с инкрустацией в виде золотых королевских лилий, а рукоять украшала дюжина огромных рубинов. Он держал в руке длинный белый посох. За ним ехала свита и два десятка рыцарей эскорта. Поскольку приближенными были представители высшей знати, за ними следовали их приближенные, так что по извилистой дороге двигалось около трехсот всадников. Чем выше был ранг вельможи, тем ближе он держался к королю, а пажи и оруженосцы ехали в хвосте, откуда пытались расслышать, о чем говорят господа.

Один латник спешился и зашел на мельницу. Он взобрался по лестнице, открыл дверцу к мельничным крыльям и, усевшись на ось, уставился на восток.

– Видишь что-нибудь? – дружелюбно окликнул его король, но наблюдатель был так потрясен обращением к нему самого короля, что только безмолвно покачал головой.

Небо наполовину закрывали тучи, и местность казалась мрачной. С высоты мельницы латник видел длинный склон и земельные участки у подножия, а за ними другой склон, идущий к лесу. Река, заполненная английскими конями на водопое, серой лентой изогнулась вправо. Король, лязгнув забралом по ободу короны, посмотрел туда же. Местный крестьянин подтвердил, что Аббевильская дорога идет с востока, и это означало, что французам, если они решат атаковать холм в лоб, придется пересечь участки у подножия. Между участками не было изгородей, а лишь неглубокие канавы, не представлявшие помех для конного рыцаря.

– На месте Филиппа я бы обошел наш северный фланг, сир, – предположил граф Нортгемптонский.

– Ты не Филипп, и благодарю Бога за это, – ответил Эдуард Английский. – Он не умен.

– А я? – удивился граф.

– Ты знаешь толк в ратном деле, Уильям, – сказал король. Он долго смотрел вниз по склону и наконец проговорил: – Будь я Филиппом, я бы захотел воспользоваться этими участками. – Он указал на подножие холма. – Особенно если бы увидел ожидающих на холме английских солдат.

Длинный зеленый склон казался идеальным местом для кавалерийской атаки. Он словно приглашал добыть славу копьем. Райское место для французского рыцарства, готового растерзать в клочья неосмотрительного врага.

– Склон крутой, сир, – предостерег граф Уорвикский.

– Ручаюсь, от подножия так не кажется, – сказал король.

Он повернул лошадь и погнал ее вдоль гребня на север. Кобыла бежала легко, резвясь в утренней свежести.

– Испанская, – сказал король графу, – купил у Гриндли. Ты пользуешься его услугами?

– Если бы я мог позволить себе его цены.

– Неужели не можешь, Уильям? Такой богач, как ты? Я отдам ее на приплод. Она может подарить отличных скакунов.

– Если так, сир, я куплю у вас одного.

– Если тебя огорчают цены Гриндли, как же ты заплатишь мне? – поддел его король.

Гремя доспехами, он пустил кобылу в галоп, и длинная вереница свиты поспешила за ним по гребню холма на север. Зеленые стебли пшеницы и ячменя, обреченные зимой умереть, росли там, где упали зерна из проезжавших на мельницу повозок. Король остановился на вершине гребня над самой деревней Вадикур и посмотрел на север. Кузен прав, подумал он. Филипп войдет в эту пустынную местность и отрежет их от Фландрии. Французы, если бы сами понимали это, были хозяевами положения. Их войско больше, солдаты свежее, и они могли кружить вокруг усталого английского войска, пока англичане не бросятся в отчаянную атаку, или запереть их на какой-нибудь невыгодной позиции. Но Эдуард знал кое-что еще, позволявшее ему не паниковать. Французы тоже были в отчаянии. Они испытывали унижение, видя, как вражеское войско разоряет их землю, и были не в состоянии думать спокойно. Французы жаждали мести. «Дай им шанс, – сказал себе король, – и они ухватятся за малейшую возможность». Король отринул все страхи и спустился вниз, в Вадикур. Там посмела остаться лишь горстка крестьян. Эти люди, увидев золотую корону на шлеме короля и серебряную сбрую на его кобыле, упали на колени.

– Мы не причиним вам вреда! – дружелюбно крикнул им король, хотя знал, что к концу утра все крестьянские лошади будут уведены.

Он снова повернул на юг и поскакал вдоль подножия холма. Дерн на равнине был мягкий, но не вязкий. Конь здесь не споткнется, здесь можно биться, и – что, по его мнению, было еще лучше – склон отсюда не казался таким крутым. Но видимость была обманчива. Длинная полоса высокой травы выглядела пологой, хотя на самом деле кони устанут, пока доскачут до английских латников. Если вообще доскачут.

– Сколько у нас стрел? – спросил король всех, кто мог слышать.

– Двенадцать сотен связок, – отозвался епископ Даремский.

– Две полные повозки, – ответил граф Уорвикский.

– Восемьсот шестьдесят связок, – сказал граф Нортгемптонский.

На какое-то время повисла тишина.

– А сколько у самих стрелков?

– Может быть, по связке на каждого, – угрюмо проговорил граф Нортгемптонский.

– Только-только, – сурово заметил король.

Он бы хотел иметь стрел вдвое больше, но мало ли чего он хотел. Он мог желать вдвое больше солдат, и холм вдвое круче, и чтобы французов возглавлял человек вдвое нерешительнее, чем Филипп Валуа, который, видит бог, и так достаточно нерешителен, – но что толку хотеть? Нужно сражаться и победить. Король хмуро посмотрел на южную оконечность гребня, где холм спускался к деревне Креси. Здесь французам будет атаковать легче всего, а это означало, что бой ожидается тяжелым.

– Пушки, Уильям, – сказал Эдуард графу Нортгемптонскому.

– Пушки, сир?

– На флангах у нас будут пушки. Должны же эти чертовы штуковины когда-то пригодиться!

– Может быть, сир, их лучше скатить с холма? Хоть пару человек они задавят.

Король рассмеялся и поскакал дальше.

– Похоже, собирается дождь.

– Не так скоро, – ответил граф Уорвикский. – И французы тоже могут погодить, сир.

– Думаешь, они не придут, Уильям?

Граф покачал головой:

– Придут, сир, но на это нужно время. Много времени. Возможно, к полудню мы увидим их авангард, а арьергард еще будет переходить мост у Аббевиля. Готов спорить, они подождут с битвой до завтрашнего утра.

– Сегодня или завтра, – проговорил король, – какая разница?

– Мы можем уйти, – предложил граф Уорвикский.

– И найти холм получше? – улыбнулся король.

Эдуард был моложе и не так опытен, как многие из его вассалов. Но он был король, и потому решение оставалось за ним. Он будет сражаться здесь. Так он и заявил, и заявил твердо.

– Будем сражаться здесь, – повторил король, глядя вверх на склон.

Он представлял там свое войско и видел его так, как увидят французы. Он знал, что его подозрение верно: самая низкая часть гребня, та, что ближе к Креси, окажется опасной. Там, рядом с мельницей, будет его правый фланг.

– Правым флангом будет командовать мой сын, – сказал Эдуард, вытянув руку, – и ты, Уильям, будешь с ним.

– Слушаюсь, сир, – подчинился граф Нортгемптонский.

– А вы, милорд, левым, – сказал король графу Уорвикскому. – Мы построимся в двух третях пути от подножия и на фронте и флангах поставим лучников.

– А вы, сир? – спросил граф Уорвикский.

– Я буду у мельницы, – сказал король и погнал коня вверх по холму.

Проскакав две трети склона, он спешился и подождал, пока оруженосец примет поводья, а потом принялся за действительно нужное и не терпящее отлагательств дело – прошел вдоль холма, отмечая места на дерне своим белым посохом и давая указания сопровождавшим его военачальникам, куда поставить солдат, а те посылали за своими подчиненными. Таким образом, когда войско поднимется на длинный зеленый склон, все будут знать, куда становиться.

– Принесите сюда знамена, – велел король, – и поставьте там, где соберутся войска.

На протяжении всего пути из Нормандии войско двигалось тремя колоннами. Двум бо́льшим следовало установить длинный плотный строй латников поперек верхней части склона.

– Всем сражаться пешими, – распорядился Эдуард и подтвердил, что имеет в виду всех без исключения, хотя один-два военачальника из молодых ворчали, что почетнее сражаться верхом.

Но король больше заботился о победе, чем о чести, он слишком хорошо знал, что если его латников посадить на коней, то глупцы бросятся в контратаку, как только увидят атакующих французов, и сражение превратится в сумбурную потасовку у подножия холма. Тогда имеющие численное преимущество французы наверняка одержат верх. А если англичане будут сражаться пешими, то не смогут безумно броситься на всадников и им придется ждать под прикрытием щитов, когда на них нападут.

– Коней держать в тылу, за гребнем, – приказал Эдуард.

Он принял командование над третьей, самой маленькой колонной, которой предстояло остаться в резерве на вершине холма.

– Вы будете со мной, епископ, – сказал король епископу Даремскому.

Епископ, закованный в броню от макушки до кончиков пальцев на ногах и с тяжелой палицей в руке, выразил неудовольствие:

– Вы отказываете мне в возможности проломить несколько французских голов, сир?

– Взамен я позволю вам утомить Господа вашими молитвами, – сказал король, и окружающие рассмеялись. – А наши лучники, – продолжил он, – будут стоять здесь, вот здесь и вот здесь.

Эдуард шагал по дерну и через каждые несколько шагов втыкал белый посох. Он прикроет свой строй лучниками и куда больше лучников поставит на фланги. Лучники, он знал, были его преимуществом. На этом месте, завлекающем вражеских всадников на славную битву, их длинные стрелы с белым оперением будут смертельны.

– Здесь, – он сделал шаг и снова воткнул посох, – и вот здесь.

– Прикажете вырыть ямы? – спросил граф Нортгемптонский.

– Как можно больше, Уильям, – ответил король.

Лучникам, когда они соберутся в группы перед строем латников, будет велено вырыть в дерне ямы в нескольких ярдах ниже по склону. Не очень глубокие, но достаточные, чтобы сломать ногу не заметившему их коню. Если сделать много ям, атака может затормозиться и расстроиться.

– А здесь, – сказал король, дойдя до южного конца гребня, – мы разместим несколько телег. Поставьте сюда половину пушек, а вторую – в другой конец. И я хочу иметь здесь побольше лучников.

Эдуард жестом велел подать коня.

Поскольку латы были слишком тяжелы, двум пажам пришлось приподнять и взвалить его на седло. Выглядело это не очень внушительно. Оказавшись в седле, король окинул взглядом гребень холма, уже не пустынного, а разукрашенного первыми знаменами, которые показывали солдатам, где собираться. Через час-два, подумал Эдуард, все его войско будет здесь, чтобы заманить французов под стрелы лучников. Он вытер землю с конца посоха и со словами: «Посмотрим, найдется ли там что-нибудь поесть» – погнал кобылу по направлению к Креси.

На пустом гребне затрепетали первые флаги. Над далекими полями и лесами нависало серое небо. На севере шел дождь, дул холодный ветер. Восточная дорога, по которой должны были прийти французы, оставалась пустой. Священники молились:

– Помилуй нас, Господи, в Твоей великой доброте, помилуй нас.

Человек, называвший себя Арлекином, находился в лесу на возвышенности, что располагалась к востоку от холма между Креси и Вадикуром. Он покинул Аббевиль среди ночи, заставив стражников открыть северные ворота, и повел своих людей сквозь темноту вместе с аббевильским священником, знавшим местные дороги. Теперь, прячась за буками, он следил, как английский король разъезжает по далекому холму. Король удалился, но зеленый дерн испещрили знамена, а из деревни вверх по склону потянулись первые английские войска.

– Они хотят сразиться с нами здесь, – сказал Арлекин.

– Место не хуже любого другого, – сердито заметил сэр Саймон Джекилл.

Ему не понравилось, что его подняли среди ночи. Он знал, что этому странному человеку в черном, называвшему себя Арлекином, предложили вести разведку для французского войска, но не думал, что все люди Арлекина должны пропустить завтрак и шесть часов в холоде красться по черным пустынным окрестностям.

– Забавное место, – ответил Арлекин. – Они построят на холме лучников, и нам придется скакать прямо на их стрелы. Нужно обойти их с фланга, – сказал он, указывая на север.

– Предложите это его величеству, – язвительно проговорил сэр Саймон.

– Сомневаюсь, что он меня послушает. – Арлекин уловил издевку в голосе рыцаря, но не ответил на дерзость. – Пока. А когда завоюем себе имя, будет слушать. – Он потрепал коня по шее. – Однажды я встретился с английскими стрелами, и это был всего лишь один стрелок, но я видел, как легко стрела пробивает кольчугу.

– Я видел, как стрела пробивает двухдюймовую дубовую доску, – сказал сэр Саймон.

– Трехдюймовую, – вставил Генри Колли.

Он, как и сэр Саймон, мог сегодня встретить английские стрелы и все же гордился мощью английского оружия.

– Опасное оружие, – признал Арлекин невозмутимым голосом.

Он всегда был невозмутим, всегда уверен, неизменно спокоен, и это самообладание раздражало сэра Саймона, хотя еще больше его бесили полуприкрытые глаза Арлекина, которые напоминали ему глаза Томаса из Хуктона. Но Томас из Хуктона мертв, и сегодня против них будет одним лучником меньше.

– Однако и лучников можно разбить, – добавил Арлекин.

Сэр Саймон отметил, что француз за всю свою жизнь повстречался всего лишь с одним лучником и тем не менее уже придумал, как их разбить.

– И как же?

– Ты сам подсказал мне как, – напомнил ему Арлекин. – Конечно же, дать им израсходовать стрелы. Послать против них маловажные цели – пусть час-два стреляют по крестьянам, болванам и наемникам. А мы, – он повернул коня, – пойдем во второй линии. Какой бы приказ мы ни получили, все равно будем ждать, когда у них подойдут к концу стрелы. Кому хочется быть убитым каким-нибудь грязным крестьянином? В этом нет никакой славы, сэр Саймон.

Рыцарь признал, что в его словах есть резон. Он последовал за Арлекином в дальнюю часть буковой рощи, где с вьючными лошадьми дожидались оруженосцы и слуги. Двое гонцов отбыли с донесением о расположении англичан, а остальные слезли с коней и расседлали их. Людям и лошадям пришла пора отдохнуть, перед тем как облачаться в боевые доспехи. И еще нужно было обратиться за поддержкой к Богу.

Арлекин часто молился, и это смущало сэра Саймона, который считал себя добрым христианином, но не до такой уж степени набожным. Два-три раза в год он исповедовался и ходил к мессе, но в остальное время мало вспоминал о Боге. Арлекин же вверял себя Богу каждый день, хотя редко заходил в церковь и мало времени проводил со священниками. У него были как будто личные отношения с Небесами, и это одновременно раздражало и утешало сэра Саймона. Раздражало – потому что казалось недостойным мужчины, а утешало – потому что если Бог мог принести какую-то пользу воину, то именно в день сражения.

Впрочем, этот день, похоже, был для Арлекина особенным, так как, преклонив колено и молча помолившись, он встал и велел оруженосцу принести копье. Сэр Саймон, желавший поскорее прекратить благочестивые глупости и поесть, решил, что пора облачаться в доспехи, и тоже послал оруженосца за своим копьем, но Арлекин остановил его:

– Погоди.

Замотанные в кожу копья везли на вьючной лошади, но оруженосец Арлекина принес копье, следовавшее на собственной лошади и завернутое помимо кожи еще и в холст. Сэр Саймон предположил, что это личное оружие Арлекина. Но когда с древка сняли холстину, он увидел древнее, покоробившееся копье из такого ветхого дерева, что оно несомненно сломалось бы от малейшего усилия. Наконечник, похоже, был серебряным, и это тоже было глупо: серебро слишком мягко для смертельного оружия.

Сэр Саймон усмехнулся:

– Не собираетесь же вы сражаться с этим?

– Мы все будем сражаться с этим, – ответил человек в черном и, к изумлению сэра Саймона, снова преклонил колени. – На колени, – велел он и сэру Саймону.

Тот повиновался, чувствуя себя идиотом.

– Ты хороший воин, сэр Саймон, – сказал Арлекин. – Мало я встречал людей, так владеющих оружием, и не думаю, что хотел бы видеть кого-то иного на моей стороне, но для сражения нужно еще кое-что, кроме мечей, копий и стрел. Перед боем нужно думать и всегда нужно молиться, ведь если Бог на твоей стороне, никто не может тебя победить.

Сэр Саймон, смутно сознавая, что его критикуют, перекрестился и сказал в свое оправдание:

– Я молюсь.

– Тогда вознеси благодарность Богу за то, что мы пойдем в битву с этим копьем.

– Зачем?

– Потому что это копье святого Георгия и человек, бьющийся под защитой этого копья, будет в объятиях Бога.

Рыцарь уставился на копье, которое с почтением положили на траву. В жизни сэра Саймона было несколько случаев, когда он, обычно в полупьяном состоянии, улавливал что-то в божественных таинствах. Однажды один свирепый доминиканец довел его до слез, хотя при следующем его приходе в таверну уже не было того эффекта; а еще он весь съежился, когда впервые пришел в собор и увидел тускло освещенный свечами свод. Но таких моментов было мало, они были редки и нежеланны. Однако теперь вдруг таинство Христа коснулось его сердца. Сэр Саймон посмотрел на копье и увидел не безвкусное старое оружие с непрактичным серебряным наконечником, а нечто наделенное Божьей силой. Оно было послано Небесами, чтобы сделать человека неуязвимым, и рыцарь почувствовал влагу на глазах.

– Мои предки привезли его из Святой земли, – сказал Арлекин, – и сказали, что воин, сражающийся под защитой этого копья, не может быть побежден. Но это неправда. Их победили. Однако, когда все их союзники погибли, когда развели адское пламя, чтобы сжечь их сторонников, сами они остались живы. Они покинули Францию, взяв с собой копье, но мой дядя украл его и спрятал от нас. Потом я нашел копье, и теперь оно благословит нас на битву.

Сэр Саймон ничего не сказал, а лишь смотрел на оружие с чувством, близким к благоговению.

Генри Колли, нетронутый торжественностью момента, шмыгнул носом.

– Мир загнивает, – сказал Арлекин. – Церковь разложилась, а короли ослабели. В нашей власти, сэр Саймон, построить новый мир, угодный Богу, но, чтобы сделать это, мы должны разрушить старый. Мы должны сами взять власть и передать ее Богу. Вот зачем мы сражаемся.

Генри Колли решил, что француз спятил, но сэра Саймона захватили его слова.

– Скажи мне, – Арлекин посмотрел в лицо сэру Саймону, – что изображено на боевом флаге английского короля?

– Дракон, – ответил тот.

На лице Арлекина появилась столь редкая для него улыбка.

– Разве это не знамение? – сказал он и, помолчав, продолжил: – Я скажу тебе, что случится в этот день. Придет нетерпеливый король Франции и бросится в атаку. День сложится для нас плохо. Англичане будут глумиться над нами, что мы не можем сломать их строй. Но потом мы принесем это копье, и ты увидишь, как Бог изменит ход битвы. Мы выхватим победу в последний момент. Ты возьмешь в плен королевского сына, а возможно, мы захватим и самого Эдуарда, и нашей наградой будет благоволение Филиппа. Вот зачем мы сражаемся, сэр Саймон, – за расположение короля, так как оно означает власть, богатство и земли. Ты поделишься этим богатством, но только когда поймешь, что мы воспользуемся им для очищения христианского мира от скверны и тлена. Мы будем бичом для нечестивых.

«Совсем спятил, – подумал Генри Колли. – Рехнулся».

Арлекин поднялся с колен и подошел к корзине, висевшей на боку лошади, откуда достал лоскут ткани и развернул его. Это оказалось красным знаменем с изображением странного зверя с рогами, клыками и когтями, который стоял на задних лапах, сжимая в передних чашу.

– Это знамя нашей семьи, – сказал Арлекин и черными лентами привязал полотнище к длинному серебряному наконечнику копья, – и много лет, сэр Саймон, это знамя было запрещено во Франции, так как его владельцы сражались против короля и Церкви. Наши земли были опустошены, а наш замок до сих пор разорен. Но сегодня мы станем героями, и это знамя снова окажется в милости. – Он обернул наконечник флагом, скрыв йейла. – Завтра мой род возродится.

– Какой род? – спросил сэр Саймон.

– Мое имя – Ги Вексий, – раскрыл тайну Арлекин, – я граф Астаракский.

Сэр Саймон никогда не слышал про Астарак, но ему было приятно узнать, что его хозяин – человек действительно благородных кровей. Выражая покорность, он почтительно протянул к Ги Вексию сложенные руки и с непривычным подобострастием проговорил:

– Я не разочарую вас, милорд!

– Бог не отвернется от нас сегодня, – сказал Ги Вексий и взял руки сэра Саймона в свои. – Завтра, – он возвысил голос, говоря со всеми рыцарями, – мы сокрушим Англию!

Потому что у него было копье.

И приближалось войско французского короля.

И англичане сами приготовили себя для побоища.

Уилл Скит стоял на опушке рядом с кучей выгруженных с телеги вязанок.

– Стрелы, – сказал он, но вдруг осекся, глядя на прическу Томаса. – Боже милостивый! Похоже, тебя обгрызла крыса. – Он нахмурился. – Впрочем, тебе идет. Как будто ты наконец-то повзрослел. Стрелы! – повторил Уилл. – Не тратьте их зря.

Он начал одну за другой швырять связки лучникам.

– Кажется, их много, но вы, богом обиженные калеки, никогда не были в настоящей битве, а битва поглощает стрелы так же, как шлюха поглощает… Доброе утро, отец Хобб!

– Ты оставишь мне связку, Уилл?

– Не трать их попусту на грешников, святой отец, – ответил тот, бросая связку и ему. – Убей какого-нибудь богобоязненного француза.

– Такого не бывает, Уилл. Все они сатанинские отродья.

Томас высыпал одну вязанку в свой мешок для стрел, а другую заткнул за пояс. В шлеме он хранил две тетивы, сберегая их от опасного дождя. В лагерь к лучникам пришел кузнец, молотом выправил мечи, топоры, ножи и тесаки, а потом наточил их. Кузнец, и раньше бродивший близ войска, сказал, что король отправился на север посмотреть на поле боя, но сам он считает, что французы сегодня не придут.

– И чего тогда потеть, – проворчал он, водя точильным камнем по мечу Томаса, и заметил, глядя на длинный клинок: – Французская работа.

– Из Кана.

– Ты мог бы продать его за пенни или два. – В похвале чувствовалась зависть. – Добрая сталь. Старая, конечно, но добрая.

Теперь, пополнив запас стрел, лучники сложили свои вещи в повозку, которая вмещала пожитки всего войска. Один солдат, мучившийся животом, будет охранять ее, а другой инвалид присмотрит за конями стрелков. Уилл Скит велел убрать повозку и осмотрел собравшихся лучников.

– Эти ублюдки придут если не сегодня, то завтра, – сказал он. – Их больше, чем нас, и они не голодные, у них хорошая обувь, и они думают, что их дерьмо пахнет розами, так как они долбаные французы. Но умирают они так же, как и все прочие. Стреляйте в их коней – и доживете, чтобы увидеть закат. И помните: у них нет настоящих стрелков, а значит, они проиграют. Это не трудно понять. Берегите головы, стреляйте в коней, не тратьте попусту стрелы и слушайте приказы. Пошли, ребята.

Они перешли мелкую речку, как и множество других отрядов, потянувшихся из леса в деревню Креси, где расхаживали рыцари, окликая оруженосцев или пажей, чтобы те поудобнее затянули какой-нибудь ремень или ослабили пряжку. Связанных уздечками коней отвели за холм, где вместе с войсковыми женщинами, детьми и пожитками они простоят до окончания битвы в кольце телег. Принц Уэльский, до пояса уже облаченный в доспехи, грыз у церкви зеленое яблоко. Он рассеянно кивнул, когда стрелки Скита почтительно стянули свои каски. Жанетты нигде не было, и Томас задумался, не сбежала ли она одна, но потом решил, что ему нет до этого дела.

Рядом с ним шла Элеонора. Она дотронулась до его мешка со стрелами:

– Тебе хватит стрел?

– Смотря сколько придет французов, – ответил Томас.

– А сколько здесь англичан?

Говорили, что в войске восемь тысяч, половина – стрелки, и Томас счел, что это похоже на правду[6]. Он назвал цифру Элеоноре, и та нахмурилась.

– А сколько французов? – спросила она.

– Бог их знает, – ответил Томас.

Сам он считал, что их гораздо больше восьми тысяч, намного больше, но он ничего не мог с этим поделать и потому, глядя на поднимавшихся по склону лучников, постарался забыть о численном неравенстве.

Они перевалили через гребень и увидели длинный передний склон. На мгновение Томасу показалось, что начинается великая ярмарка. Холм пестрел разноцветными флагами, а между ними ходили люди. Для полного сходства с Дорчестерской ярмаркой не хватало только пляшущего медведя и жонглеров.

Уилл Скит остановился, высматривая знамя графа Нортгемптонского, и увидел его справа от себя, недалеко от мельницы. Он повел своих людей вниз, и графский латник показал им вехи, отмечавшие их позицию.

– Граф хочет, чтобы вы вырыли ямы против коней, – сказал он.

– Вы слышали? – крикнул Уилл Скит. – Начинайте копать!

Элеонора помогала Томасу. Земля была плотная, и, чтобы разрыхлить ее, приходилось пользоваться ножом, а потом выгребать грунт руками.

– Зачем вы роете ямы? – спросила Элеонора.

– Для коней, – ответил Томас, притаптывая вырытую землю, прежде чем начать копать следующую ямку.

Перед всем строем лучников, шагах в двадцати от позиции, появились одинаковые маленькие лунки. Вражеские всадники будут нестись на всем скаку, и ямы задержат их. Кони смогут преодолеть это препятствие, но медленно, и азарт наступления будет потерян. Пробираясь между коварными лунками, французы сами окажутся под атакой лучников.

– Вон, – сказала Элеонора, указывая рукой, и Томас увидел на дальнем конце холма отряд всадников.

Первые прибывшие французы смотрели через долину, как под знаменами медленно собирается английское войско.

– Еще несколько часов, – сказал Томас.

Эти французы, догадался он, были лишь авангардом, посланным вперед разыскать врага, а основное французское войско еще идет из Аббевиля. Арбалетчики, которые, конечно, возглавят атаку, будут пешими.

Справа от Томаса, где склон спускался к реке, строилось укрепление из пустых телег и повозок. Их подгоняли плотно друг к другу в качестве преграды для всадников, а между ними поставили пушки. Это были не те большие пушки, что безуспешно пытались пробить ворота в канскую крепость, а гораздо меньше.

– «Сквернословы», – сказал Томасу Уилл Скит.

– Сквернословы?

– Так их называют – «сквернословы».

Он провел Томаса и Элеонору по склону взглянуть на пушки, представлявшие собой связки железных труб. Пушкари перемешивали порох, а остальные развязывали связки гарро – стреловидных железных снарядов – и запихивали их в стволы пушек. Некоторые «сквернословы» имели до восьми стволов, некоторые семь, а некоторые только четыре.

– Бесполезные хреновины. – Скит плюнул. – Но они могут напугать коней.

Он кивнул стрелкам, рывшим лунки перед «сквернословами».

Пушки здесь стояли густо – Томас насчитал тридцать четыре, и еще волокли новые, – но они были нужны лишь для прикрытия лучников.

Прислонившись к повозке, Скит смотрел на дальний холм. Погода была вовсе не теплой, но он вспотел.

– Ты заболел? – спросил Томас.

– Немного крутит кишки, – признался йоркширец, – но ничего такого, что помешало бы петь и плясать.

На дальнем холме уже собралось сотни четыре французских всадников, и из леса появлялись все новые.

– Может быть, ничего и не будет, – тихо проговорил Скит.

– Сражения?

– Филипп Французский нерешителен. Он совершит марш-бросок, чтобы вступить в бой, а потом подумает, что лучше повеселиться дома. Так я о нем слышал. Нервный ублюдок. – Он пожал плечами. – Но если он решит, что сегодня ему выпал шанс, дело плохо.

Томас улыбнулся:

– А ямы? А лучники?

– Не будь дураком, парень, – обругал его Скит. – Не каждая лунка сломает по конской ноге, и не каждая стрела попадет в цель. Возможно, мы отобьем первую атаку, а может быть, и вторую, но они будут все наседать и наседать и в конце концов пробьются. Их слишком много, гадов. Они пройдут, Томас, и тогда придется поработать латникам. Просто не теряй голову, парень, и помни, что рукопашная – для латников. Если эти ублюдки пройдут за ямы, опусти лук и жди цели, и тогда останешься жив. Ну а если мы проиграем… – Он пожал плечами. – Беги в лес и прячься там.

– Что он говорит? – спросила Элеонора.

– Что сегодня будет простая работенка.

– Ты не умеешь врать, Томас.

– Их просто слишком много, – проговорил Скит самому себе. – Томми Дагдейлу в Бретани пришлось еще круче, Том, но у него было в избытке стрел. А у нас не хватает.

– У нас все будет в порядке, Уилл.

– Да, конечно. Может быть. – Скит отошел от повозки. – Мне нужно немного побыть одному.

Томас и Элеонора снова направились на север. Англичане уже строились. Вокруг расставленных там и сям флагов толпились латники, строясь в квадраты. Впереди каждого строя становились лучники, а старшие проверяли, оставлены ли в строю промежутки, чтобы лучники могли убежать, если всадники прорвутся слишком близко. Из деревни принесли связки копий и раздали латникам переднего ряда. Если французы преодолеют стрелы и ямы, копья можно упереть в землю и встретить ими врага.

К полудню на холме собралось все войско. Оно казалось гораздо больше, чем было на самом деле, потому что многие женщины остались со своими мужчинами и сидели рядом с ними на траве. Время от времени выглядывало солнце, отбрасывая на долину тени. Ямы были вырыты, пушки заряжены. С дальнего холма за англичанами наблюдали французы. Не меньше тысячи. Но никто не рискнул спуститься по склону.

– Это, по крайней мере, лучше, чем марш, – сказал Джейк. – Есть возможность отдохнуть, верно?

– Денек будет легкий, – предположил Сэм и кивнул на дальний холм. – Ублюдков не так уж много, а?

– Это лишь авангард, дурень, – ответил Джейк.

– А что, подойдут еще? – искренне удивился Сэм.

– Придет вся Франция до последнего ублюдка.

Томас молчал. Он представлял себе, как французское войско тянется по Аббевильской дороге. Все они знают, что англичане остановились и ждут их, и, несомненно, французы спешат, чтобы не опоздать к сражению. Наверное, они уверены в победе. Он перекрестился. Элеонора, чувствуя его беспокойство, коснулась руки Томаса.

– С тобой все будет хорошо, – сказала она.

– И с тобой тоже, любовь моя.

– Помнишь, что ты обещал моему отцу?

Томас кивнул, но не мог убедить себя, что сегодня увидит копье святого Георгия. Этот день был реален, а копье принадлежало некоему таинственному миру, с которым Томас не хотел иметь ничего общего. Все прочие, думал он, пылают страстью к этой реликвии, и только он, у которого не меньше причин узнать правду, остается равнодушен. Лучше бы ему вообще не видеть этого копья. Лучше бы человек, называвший себя Арлекином, никогда не появлялся в Хуктоне. Но если бы французы не высадились там, он не ходил бы с черным луком, и не стоял бы сейчас на этом зеленом холме, и не встретил бы Элеонору. «Нельзя отвернуться от Божьей воли», – сказал себе Томас.

– Если увижу копье, – пообещал он Элеоноре, – я буду биться за него.

Это была его епитимья, хотя он надеялся, что исполнять ее не придется.

В полдень солдаты поели заплесневелого хлеба. Французы темной тучей покрывали дальний холм, теперь их было очень много, и прибыли первые пехотные части. Первые капли дождя заставили лучников свернуть тетивы и спрятать под шлемы. Но мелкий дождь вскоре закончился, и лишь ветер шевелил траву.

А французов на дальнем холме становилось все больше и больше. Целое полчище. Оно пришло в Креси, чтобы отомстить.

Англичане ждали. Два стрелка из отряда Скита играли на дудочке, а хобелары, поставленные защищать пушки на флангах, пели песни про зеленые леса и быстрые ручьи. Некоторые танцевали, выделывая па, к которым привыкли дома на зеленых лужайках, другие спали, многие играли в кости, и все, кроме спящих, постоянно поглядывали через долину на дальний холм, где сгущалось вражеское войско.

У Джейка был кусочек воска, и он пустил его по рядам стрелков, чтобы они натерли луки. В этом не было необходимости, просто хотелось чем-то заняться.

– Откуда ты взял воск? – спросил его Томас.

– Украл, конечно, у одного разини-латника. Наверное, намазывал себе седло.

Беседа перешла в спор, из какого дерева получаются лучшие стрелы. Это был вечный спор, но он убивал время. Все знали, что лучшие стрелы делают из ясеня, но некоторые утверждали, что березовые, грабовые или даже дубовые стрелы летят ничуть не хуже. Ольховые, хотя и тяжелые, были хороши для охоты на оленя, но им требовался тяжелый наконечник, и стреляли ими не с той дистанции, как в бою.

Сэм достал из мешка новую стрелу и показал всем, как искривилось ее древко.

– Наверное, из долбаной ольхи, – пожаловался он. – Такой хорошо стрелять из-за угла.

– Теперь стрелы делают не так, как раньше, – сказал Уилл Скит, и стрелки усмехнулись, потому что это была его старая песня. – Это точно, – продолжал Уилл. – Нынче одна спешка, и никакого мастерства. Кому оно нужно? Ублюдкам платят за вязанку, вязанки посылают в Лондон, и никто не осматривает стрелы, пока они не попадут к нам, а нам что делать? Только взгляните! – Он взял у Сэма стрелу и покрутил в руках. – Это же вовсе не гусиные перья! Это воробьиные! Она никуда не годится, разве что пощекотать себе задницу. – Он швырнул стрелу обратно Сэму. – Нет, настоящий стрелок должен сам делать себе стрелы.

– Раньше я делал, – сказал Томас.

– А теперь что, обленился? – Скит усмехнулся, но усмешка погасла, когда он посмотрел через долину. – Сколько ублюдков, – проворчал он, глядя на собирающихся французов, а когда на изношенный сапог упала капля дождя, состроил гримасу. – Хорошо бы хлынул настоящий дождь и вылил все свои запасы. А то, если будет моросить, когда ублюдки пойдут в атаку, нам придется бежать, потому что луки не будут стрелять.

Элеонора сидела рядом с Томасом и смотрела на дальний холм. Там теперь было солдат не меньше, чем у англичан, а основные силы французского войска только начали прибывать. Холм заполнили конные латники, строясь в конрои. Конрой был основной боевой единицей рыцарей или латников и включал от двенадцати до двадцати человек, но в дружинах больших военачальников численность людей в конрое была гораздо больше. На дальнем холме собралось столько всадников, что некоторым пришлось спуститься по склону, и он в один миг стал разноцветным: на латниках были плащи, расшитые гербами их господ, на конях – цветистые попоны, а французские флаги добавляли синих, красных, желтых и зеленых цветов. И все же, несмотря на все эти цвета, преобладал унылый серый цвет стали. Перед всадниками виднелись красно-зеленые камзолы генуэзских арбалетчиков. Пока их была всего горстка, но к ним присоединялись все новые и новые.

В центре английского войска раздались радостные возгласы, и Томас, шагнув вперед, увидел, что лучники встают на ноги. Первой его мыслью было, что французы пошли в атаку, но всадники не скакали, и стрелы не летели.

– Встать! – вдруг скомандовал Уилл Скит. – На ноги!

– Что такое? – спросил Джейк.

И тут Томас увидел всадников. Не французов, а дюжину англичан, ехавших перед фронтом выстроившегося в ожидании войска; они следили, чтобы не приближаться к вырытым стрелками ямам. Трое из всадников держали знамена, и одно из них было огромным штандартом с лилиями и леопардами в золотом обрамлении.

– Это король, – сказал кто-то, и стрелки Скита грянули приветствия.

Король остановился и заговорил с солдатами в центре линии, потом направился на правый фланг. Его эскорт ехал на крупных жеребцах, а сам король восседал на серой кобыле. На нем был яркий плащ, шлем с короной он повесил на луку седла и ехал с непокрытой головой. Красно-синий с золотом королевский штандарт двигался впереди остальных флагов, за ним везли личный королевский герб с восходящим солнцем, а третьим, вызвавшим самые громкие приветствия, был необычайно длинный вымпел с изображением эссексского огнедышащего дракона. Это был флаг Англии, флаг воинов, сражавшихся против Вильгельма Завоевателя. Теперь его нес потомок Вильгельма, демонстрируя, что это флаг Англии, флаг воинов-англичан, приветствовавших своего короля.

Эдуард остановил лошадь рядом со стрелками Уилла Скита и поднял белый посох, призывая к тишине. Стрелки сняли шлемы, а некоторые опустились на одно колено. Король выглядел еще молодо, его волосы и борода золотились, как восходящее солнце на его штандарте.

– Я благодарен… – начал было Эдуард, но таким хриплым голосом, что пришлось начать заново. – Я благодарен вам за то, что вы здесь.

Это вызвало новые крики ликования, и Томас, кричавший вместе со всеми, даже не задумался, что у них, в сущности, не было никакого выбора.

Король снова поднял белый посох, призывая к тишине.

– Французы, как видите, решили присоединиться к нам! Возможно, им одиноко.

Шутка была так себе, но она вызвала оглушительный хохот, перешедший в насмешки над врагом. Король улыбнулся, ожидая, когда шум утихнет.

– Мы пришли сюда, – снова возгласил он, – только для того, чтобы защитить свои права, свои земли и привилегии, принадлежащие нам по людским и божеским законам. Мой французский кузен бросил нам вызов, и тем самым он бросил вызов Богу.

Солдаты смолкли и внимательно слушали. Жеребцы под королевским эскортом рыли копытами землю, но никто из всадников не шевелился.

– Бог не потерпит дерзости Филиппа Французского, – продолжал король. – Он покарает Францию, и вы, – он выбросил вперед руку, указывая на лучников, – вы будете Его орудием. С вами Бог, и я обещаю, я клянусь вам перед Богом собственной жизнью, что не покину этого поля, пока его не покинет последний солдат моего войска. Мы будем вместе стоять на этом холме, будем вместе сражаться и вместе победим во имя Бога, святого Георгия и Англии!

Снова раздались радостные возгласы, король улыбнулся и кивнул, а потом обернулся к вышедшему вперед графу Нортгемптонскому. Эдуард наклонился к нему в седле, внимательно выслушал графа, после чего выпрямился и улыбнулся:

– Есть ли здесь мастер Скит?

Скит мгновенно покраснел, но не выдал своего присутствия. Граф ухмыльнулся, а король все ждал; потом несколько стрелков указали на своего командира:

– Вот он!

– Подойди сюда! – сурово велел король.

Скит в явном замешательстве пробрался между лучниками, приблизился к королевской лошади и опустился на колено. Король вынул меч с рубиновой рукоятью и прикоснулся клинком к его плечу.

– Нам сказали, что ты один из лучших наших солдат, и отныне ты будешь именоваться сэр Уильям Скит.

Стрелки радостно заорали. Уилл Скит, отныне сэр Уильям, остался стоять на колене, а король поехал дальше и произнес ту же речь перед солдатами в конце строя и перед теми, кто обслуживал пушки в кольце крестьянских телег. Граф Нортгемптонский, явно приложивший руку к обращению Скита в рыцари, поднял йоркширца и повел обратно к ликующим солдатам. Когда стрелки стали хлопать Скита по спине, он все еще был красный до ушей.

– Полная чушь! – сказал он Томасу.

– Ты это заслужил, Уилл, – ответил тот и с усмешкой поправился: – Сэр Уильям.

– Просто придется платить больше налогов, и все, – сказал Скит, но было видно, что он доволен.

На лоб ему упала капля дождя, и он, нахмурившись, крикнул:

– Тетивы!

Большинство стрелков еще раньше спрятали свои тетивы, но теперь всем лучникам пришлось снять их, так как дождь припустил не на шутку. Графский латник закричал, чтобы женщины ушли за гребень холма.

– Слышите? – крикнул Скит. – Женщин – в обоз!

Некоторые женщины плакали, но Элеонора лишь на мгновение сжала Томасу руку.

– Выживи, – просто сказала она и пошла под дождем мимо принца Уэльского, который с шестью всадниками проследовал на свое место среди латников, построившихся позади стрелков Уилла Скита.

Принц решил сражаться верхом, чтобы видеть битву через головы пеших солдат, и в знак его прибытия под ливнем развернули его знамя, самое большое среди всех прочих на правом фланге.

Томас перестал видеть, что делается на дальнем холме, так как все было застлано широким занавесом проливного серого дождя. Оставалось сидеть и ждать. Кожаный панцирь под кольчугой стал холодным и влажным. Томас съежился, глядя на серую пелену и зная, что, пока дождь не пройдет, лук как следует не натянешь.

– Им бы надо прямо сейчас скомандовать атаку, – сказал сидевший рядом отец Хобб.

– В этой грязи им не найти дорогу, святой отец, – ответил Томас и, увидев у священника лук и мешок со стрелами, но больше никакого оружия и доспехов, добавил: – Вам бы не помешала кольчуга или хотя бы стеганый панцирь.

– Мои доспехи – моя вера, сын мой.

– А где ваша тетива? – спросил Томас.

У священника не было ни шлема, ни шапки.

– Я обвязал ее вокруг… Ну, не важно. Хорошо во всех отношениях, разве что не помочишься. Зато там сухо. – Отец Хобб непристойно ухмыльнулся. – Я прошел по рядам, Том, и все высматривал твое копье. Здесь его нет, – сказал он.

– Ничего удивительного, черт возьми. Я и не думал, что оно тут.

Отец Хобб пропустил упоминание нечистого мимо ушей.

– Кроме того, я поболтал с отцом Прайком. Ты его знаешь?

– Нет, – односложно ответил Томас. С его шлема на перебитую переносицу бежал дождь. – На кой черт мне знать отца Прайка?

Отца Хобба не смутила грубость Томаса.

– Это исповедник короля и великий человек. Когда-нибудь, довольно скоро, он станет епископом. Я спросил его про Вексиев.

Священник помолчал, но Томас ничего не ответил, и он продолжил:

– Отец Прайк помнит это семейство. Говорит, у них были земли в Чешире, но в начале царствования нашего короля Вексии поддержали Мортимера и за это были изгнаны. Он сказал кое-что еще. Они всегда считались набожными, но их епископ заподозрил у них странные еретические идеи.

– Катары, – сказал Томас.

– Похоже, правда?

– Но если это набожное семейство, я вряд ли имею к нему отношение. Разве не хорошее известие?

– Ты не можешь улизнуть, Томас, – мягко проговорил отец Хобб. Его обычно растрепанные волосы от дождя прилипли к голове. – Ты дал обет своему отцу. И принял епитимью.

Томас сердито покачал головой.

– Тут пара десятков других ублюдков, святой отец, – он указал на скрючившихся под ливнем лучников, – которые убили людей больше моего. Пойдите к ним и потерзайте их души, а мою оставьте в покое.

Но отец Хобб покачал головой:

– Ты избран, Томас, а я твоя совесть. Видишь ли, я понял, что, если Вексии поддержали Мортимера, они не могут любить нашего короля. Если они сегодня и есть где-то, то вон там.

Он кивнул через долину на дальний холм, по-прежнему заслоненный стеной проливного дождя.

– Значит, будут и дальше жить, не зная горя, – сказал Томас.

Отец Хобб нахмурился.

– Думаешь, мы проиграем? – сурово спросил он. – Нет!

Томас поежился:

– Становится поздно, святой отец. Если они не нападут сейчас, то подождут до утра. И тогда у них будет целый день, чтобы нас перерезать.

– Ах, Томас! Тебя избрал Бог.

Томас ничего на это не ответил, но подумал, что ничего так не хочет, как быть стрелком и стать сэром Томасом Хуктонским, как Уилл только что стал сэром Уильямом. Он счастлив служить королю и не нуждается в небесном покровителе, который собирается послать его в таинственную битву против темных владык.

– Можно дать вам совет, святой отец? – спросил Томас.

– Это всегда приветствуется, Том.

– Как только будет убит первый ублюдок, возьмите его шлем и кольчугу. Будьте осторожней.

Отец Хобб похлопал Томаса по спине:

– Бог на нашей стороне. Ты сам слышал, что сказал король.

Он встал и пошел поговорить с другими стрелками. Дождь начал стихать. Опять вдали показались деревья, стали различимы цвета французских знамен, и Томас снова увидел массу красно-зеленых арбалетчиков по ту сторону долины. Они никуда не двинутся, счел он, поскольку арбалетные тетивы так же чувствительны к сырости, как и все прочие.

– Завтра! – крикнул Томас Джейку. – Сражение будет завтра!

– Будем надеяться, выглянет солнце, – ответил Джейк.

Ветер с севера принес последние капли дождя. Томас выпрямился и потопал ногами. День прошел зря, думал он, а впереди голодная ночь.

А утром начнется его первое настоящее сражение.

Вокруг французского короля теснилась группа возбужденных всадников. Он по-прежнему был в полумиле от холма, где собралась наибольшая часть его войска. В арьергарде оставалось по меньшей мере две тысячи латников, они были еще на марше. Но те, кто уже прибыл в долину, значительно превышали числом ожидавших англичан.

– Два к одному! – страстно восклицал Карл, граф Алансонский и младший брат короля.

Как и у остальных всадников, его плащ промок, и герб на нем плохо читался. С краев шлема бусинами свешивались дождевые капли.

– Мы должны перебить их сейчас же! – настаивал граф.

Но инстинкт говорил Филиппу Валуа, что нужно подождать. Будет мудро, думал он, собрать все войско, должным образом провести рекогносцировку и атаковать утром. Он также знал, что его товарищи, особенно брат, считают его слишком осторожным, и более того – робким, поскольку раньше он избегал сражения с англичанами. Даже его предложение подождать всего лишь день заставило многих подумать, что у него не хватает духу для высшего призвания короля. Он по-прежнему отклонял предложение немедленно атаковать, считая, что победа будет более полной, если отложить ее всего лишь на день.

– Но если вы будете ждать, – запальчиво проговорил граф Алансонский, – Эдуард ночью улизнет и завтра мы увидим пустой холм.

– Они замерзли, промокли, голодны и подготовлены к тому, чтобы их перерезали, – настаивал герцог Лорренский.

– А если не уйдут, сир, – предостерег граф Фландрский, – у них будет больше времени, чтобы вырыть траншеи и ямы.

– И знамения хороши, – добавил Иоанн Эноский, приближенный короля и властитель Бомона.

– Знамения? – спросил король.

По знаку Иоанна вперед вышел человек в черном плаще и с длинной белой бородой.

– Солнце, сир, – проговорил он, низко поклонившись, – сочетается с Меркурием и противостоит Сатурну. А что лучше всего, сир, Марс находится в созвездии Девы. Это означает победу, и положение звезд не может быть более благоприятным.

«Интересно, сколько золота заплатили этому астрологу за такое пророчество?» – подумал Филипп, и все же оно его соблазнило. Он считал неразумным предпринимать что-либо без составления гороскопа и гадал, куда делся его личный астролог. Вероятно, еще двигался по Аббевильской дороге.

– Идем сейчас! – подталкивал брата граф Алансонский.

В толпу вокруг короля двинул коня Ги Вексий, граф Астаракский. Увидев арбалетчика в красно-зеленом камзоле, очевидно командира генуэзцев, он заговорил с ним по-итальянски:

– Дождь повлиял на тетивы?

– Ужасно, – признал Карло Гримальди, начальник генуэзцев.

Снять тетивы с арбалетов было не так легко, как с луков, из-за слишком сильного натяжения, и потому стрелки постарались просто укрыть свое оружие чем попало.

– Нужно подождать до утра, – настаивал Гримальди. – Мы не можем наступать без щитов.

– Что он говорит? – спросил граф Алансонский.

Ги Вексий перевел его величеству, и король, бледный и с вытянувшимся лицом, нахмурился, услышав, что длинные щиты, защищавшие арбалетчиков от вражеских стрел, пока те перезаряжали свое неуклюжее оружие, пока не прибыли.

– Сколько еще их ждать? – тоскливо спросил он.

Но никто не знал.

– Почему щиты не следуют вместе со стрелками? – снова спросил он.

И снова никто не ответил.

– Кто ты такой? – обратился король к Вексию.

– Граф Астаракский, сир, – ответил Ги Вексий.

– Ах да.

Было ясно, что король не имеет представления об Астараке и он не узнал щит Вексиев с простым крестом, но дорогой конь и доспехи Арлекина убедили Филиппа в праве их владельца давать советы.

– Так ты говоришь, что арбалеты не натянутся?

– Конечно натянутся! – вмешался граф Алансонский. – Просто этот чертов генуэзец не хочет сражаться. Ублюдок. – Он сплюнул и добавил: – Английские луки тоже промокли.

– Арбалеты ослабнут, сир, – осторожно объяснил Вексий, не обращая внимания на враждебность младшего брата короля. – Они натянутся, но не будут иметь полной силы и дальности стрельбы.

– Так лучше подождать? – спросил король.

– Будет мудро подождать, сир, – ответил Вексий, – и особенно мудро будет дождаться щитов.

– Каков гороскоп на завтра? – спросил астролога Иоанн Эноский.

Тот покачал головой:

– Нептун приближается к повороту, сир. Это неблагоприятное сочетание.

– Выступим сейчас! Они промокли, устали и проголодались, – настаивал граф Алансонский. – Пришло время проявить решительность!

Король все еще сомневался, а большинство военачальников самоуверенно атаковали его своими аргументами. Англичане в ловушке, и задержка даже на день даст им шанс ускользнуть. Возможно, в Ле-Кротуа прибудет их флот. «Выступим сейчас же, – настаивали они, – пусть даже день уже близится к концу. Пойдем и перебьем их. Пойдем и победим! Покажем христианскому миру, что Бог на стороне французов. Просто пойдем сейчас же». И король, поскольку был слаб, а хотел показаться сильным, поддался их призывам.

Орифламму вынули из кожаного футляра и установили на почетное место перед латниками. Никакому другому флагу не дозволялось двигаться впереди алого знамени, развевавшегося на крестовине и охраняемого тридцатью отборными рыцарями с красной повязкой на правой руке. Всадникам дали длинные копья, и конрои сплотились так, что закованные в железо рыцари ехали колено к колену. Барабанщики сняли покрывала, защищавшие их инструменты от дождя. Гримальди, начальнику генуэзцев, не допускающим возражений тоном было велено идти вперед и убивать английских лучников. Король перекрестился, а двадцать священников упали на колени в сырую траву и начали молитву.

Владыки Франции верхом направились на гребень холма, где их ждали всадники в доспехах. К наступлению ночи их мечи станут мокрыми от крови, пленникам будет тесно, а Англия будет сломлена навсегда.

Потому что впереди развевается орифламма.

– Чертовы ублюдки! – потрясенно воскликнул Уилл Скит, вставая на ноги. – Они пошли вперед!

Его удивление было оправданно, поскольку день уже клонился к вечеру, был час, когда работники собираются с полей домой.

Лучники встали и посмотрели вперед. Враг еще не наступал, но по долине растянулись арбалетчики, а на склоне над ними французские рыцари и латники брали в руки копья.

Томас подумал, что это ложная атака. Через три-четыре часа стемнеет, но, возможно, французы были уверены, что быстро справятся с делом. Арбалетчики наконец двинулись вперед. Томас снял шлем, чтобы достать тетиву, накинул петлю на рог и согнул цевье, чтобы закрепить другой конец на зарубке. С третьей попытки ему удалось на ощупь натянуть тетиву на оружие. «Боже милостивый, – подумал он, – да они действительно идут! Успокойся, – сказал он себе, – успокойся». Но он продолжал нервничать, как в тот раз, когда стоял на склоне над Хуктоном и впервые решился убить человека. Томас распустил шнурок на мешке со стрелами.

С французской стороны долины донесся барабанный бой и громкий крик воодушевления. Этой радости не нашлось объяснения; латники не двигались, а арбалетчики были еще далеко. С мельницы, где находился король с резервом, на барабанный бой чистым красивым звуком откликнулись английские трубы. Лучники на холме разминались и топали ногами. Четыре тысячи английских луков были натянуты и приведены в готовность, но на них надвигалось в полтора раза больше арбалетчиков. А за шестью тысячами генуэзцев были тысячи закованных в доспехи всадников.

– Без щитов! – крикнул Уилл Скит. – И их тетивы, должно быть, отсырели.

– Их стрелы не долетят до нас.

Сбоку от Томаса снова появился отец Хобб.

Томас кивнул, во рту у него пересохло, и он ничего не сказал. Арбалет в хороших руках – а не было рук более умелых, чем у генуэзцев, – стрелял дальше, чем обычный лук. Если тетива его была сухой. Дальность стрельбы не являлась большим преимуществом, поскольку требовалось много времени на новое натяжение. Лучник пользовался этим, выпуская шесть-семь стрел, пока арбалетчик заряжал вторую. Однако, даже понимая все это, Томас нервничал. Врагов казалось так много, а французские барабаны – огромные котлы с натянутой на них толстой шкурой – громыхали в долине, как стук сердца самого дьявола. Вражеские всадники двинулись вперед, им не терпелось погнать своих коней на английский строй. Английские латники зашевелились, сплачивая ряды в одну сплошную массу щитов и стали. Гремели и звенели доспехи.

– С нами Бог! – крикнул священник.

– Не тратьте стрелы зря, – предостерег Уилл Скит. – Цельтесь наверняка, ребята, наверняка. Их надолго не хватит. – Он повторил свое наставление, пройдя вдоль строя. – Том, у тебя такой вид, будто ты увидел призрака.

– Десять тысяч призраков, – ответил тот.

– Ублюдков больше десяти тысяч, – сказал Уилл Скит и оглянулся на холм. – Всадников, может быть, тысяч двенадцать. – Он осклабился. – Значит, парень, нужно двенадцать тысяч стрел.

У французов было шесть тысяч арбалетчиков и вдвое больше конных латников, в подкрепление которым на обоих флангах французского войска появилось пешее ополчение. Томас сомневался, что ополченцы сыграют роль в сражении. Если только оно, конечно, не превратится в беспорядочное бегство. Он понимал, что арбалетчики, вероятно, отойдут назад, поскольку шли без щитов, а их тетивы отсырели. Но чтобы отогнать генуэзцев, потребуются стрелы, много стрел, и, значит, меньше останется на всадников, чьи поднятые вверх раскрашенные копья частоколом вздымались на вершине холма.

– Нам понадобится больше стрел, – сказал он Скиту.

– Обойдешься теми, что есть, – ответил тот. – Мы победим. Не желай того, чего все равно не получишь.

Арбалетчики замешкались у подножия холма и, выстроившись в цепь, вложили стрелы в пазы. Прежде чем выпустить первую стрелу, Томас суеверно поцеловал ее наконечник, представлявший собой клин из чуть заржавевшей стали с двумя крутыми зазубринами. Он положил стрелу на левую кисть и пристроил выемку на тупом конце к середине тетивы, защищенной от истирания пеньковой оплеткой. Потом натянул лук и ощутил успокоение от сопротивления тиса. Стрела лежала с внутренней стороны цевья, слева от сжимавшей его руки. Он ослабил натяжение, прижал стрелу левым большим пальцем и согнул пальцы правой руки.

От неожиданного звука трубы Томас подскочил. Теперь все французские барабанщики и трубачи взялись за дело, создав полную какофонию, и генуэзцы снова двинулись вперед. Они поднимались по английскому склону, их лица казались пятнами в обрамлении серых шлемов. Французские всадники спускались с холма, но медленно, словно смакуя приказ к атаке.

– С нами Бог! – крикнул отец Хобб.

Он стоял в позе лучника, вытянув левую руку вперед, и Томас увидел, что его ноги босы.

– Что случилось с вашими сапогами, святой отец?

– Одному бедному мальчику они были нужны больше, чем мне. А я добуду себе пару французских.

Томас пригладил оперение на первой стреле.

– Погодите! – крикнул Уилл Скит. – Погодите!

Из английского строя выбежал пес, и его владелец звал его обратно, а через мгновение уже все лучники выкрикивали собачье имя:

– Кусака! Кусака! Сюда, негодяй! Кусака!

– Тихо! – проревел Уилл Скит, а пес в полном замешательстве убежал в сторону неприятеля.

Справа от Томаса, за строем, пушкари с дымящимися фитилями присели у телег. Лучники поднялись на повозки, слегка натянув луки. Графу Нортгемптонскому пришлось подойти и встать среди стрелков.

– Вам не следует быть здесь, милорд, – сказал Уилл Скит.

– Едва король произвел его в рыцари, он сразу возомнил, что может мне приказывать! – проворчал граф.

Стрелки усмехнулись.

– Не убивай всех латников, Уилл, – продолжал граф. – Оставь несколько для наших неуклюжих мечей.

– У вас еще будет возможность повоевать, – мрачно проговорил Уилл Скит. – Погодите! – снова крикнул он лучникам. – Погодите!

Генуэзцы наступали с воинственным криком, хотя их голоса почти заглушал громкий барабанный бой и неистовые звуки трубы. Кусака несся назад к англичанам, и, когда пес наконец укрылся за строем, раздались веселые возгласы.

– Не тратьте понапрасну чертовы стрелы, – напоминал Уилл Скит. – Цельтесь хорошенько, как вас учила мама.

Генуэзцы подошли на расстояние выстрела, но ни одной стрелы пока не вылетело. Арбалетчики в красно-зеленых камзолах все приближались, чуть пригнувшись на подъеме. Они шли не прямо на англичан, а немного под углом, и это означало, что правый фланг английского строя, где стоял Томас, попадет под удар первым. К тому же в этом месте склон был самым пологим, и Томас с замиранием сердца понял, что, похоже, окажется в гуще сражения. Тут генуэзцы остановились, выровняли линию и издали боевой клич.

– Слишком рано, – пробормотал граф.

Арбалетчики встали в позицию для стрельбы. Они направили арбалеты вверх, намереваясь обрушить на английский строй смертоносный дождь.

– Натянуть! – скомандовал Скит, и у Томаса заколотилось сердце, когда он оттянул до правого уха шероховатую тетиву.

Он выбрал человека во вражеском строю, расположил конец стрелы прямо между ним и своим правым глазом, отвел лук чуть вправо, чтобы компенсировать отклонение, потом поднял левую руку и вновь отодвинул его, учитывая направление ветра. Ему не приходилось думать о прицеливании, все делалось инстинктивно, и все же он нервничал, и на правой ноге подрагивала мышца. Из английского строя не доносилось ни звука, а арбалетчики кричали, и барабанный бой оглушал. Генуэзцы напоминали красно-зеленые статуи.

– Стреляйте, ублюдки, – пробормотал кто-то, и генуэзцы повиновались.

В небо взлетели шесть тысяч коротких арбалетных стрел.

– Пора, – удивительно тихо проговорил Уилл.

И полетели английские стрелы.

Элеонора скрючилась у повозки с пожитками лучников. Тут было три-четыре десятка других женщин, многие с детьми, и все вздрагивали при звуке труб, барабанного боя и отдаленных криков. Почти все женщины были француженки или бретонки, но никто из них не жаждал победы французов, потому что на зеленом холме стояли их английские мужчины.

Элеонора молилась за Томаса, Уилла Скита и своего отца. Обоз стоял под гребнем холма, и она не могла видеть, что делается на поле боя, но слышала глубокий, резкий свист английских тетив, а потом шелест оперения, звук тысяч летящих стрел, и ее охватила дрожь. Привязанная к повозке собака, одна из множества бездомных, нашедших приют у лучников, заскулила. Элеонора погладила ее и сказала:

– Ночью будет мясо.

Прошел слух, что сегодня в войско прибудет захваченный в Ле-Кротуа скот. Если от войска останется хоть кто-то, чтобы поесть. Луки запели снова, не так согласованно. По-прежнему визжали трубы, несмолкаемо бил барабан. Элеонора посмотрела на гребень холма, ожидая увидеть в небе стрелы, но там были лишь серые облака, на фоне которых вырисовывались десятки всадников. Это была часть небольшого королевского резерва, и Элеонора знала, что если они поскачут вперед, то, значит, главная линия обороны прорвана. На верхушке мельницы ветерок легкомысленно развевал королевский штандарт, демонстрируя его золотой, малиновый и голубой цвета.

Огромный обоз охраняли всего два десятка больных и раненых, которые не продержатся и мгновения, если французы сломают английский строй. К королевскому имуществу на трех выкрашенных белым повозках была приставлена дюжина латников, но, кроме них, здесь находились лишь множество женщин и детей да горстка пажей с короткими мечами. А еще тысячи войсковых коней. Их привязали поближе к лесу, и за ними присматривали несколько калек. Элеонора заметила, что большинство коней оседлано, словно латники и лучники оставили их наготове на случай бегства.

При королевском имуществе находился и священник, но, когда зазвучали луки, он поспешил на гребень холма, и Элеонору подмывало последовать за ним. Лучше видеть, что происходит, чем ждать здесь, у леса, в страхе перед тем, что может случиться. Потрепав по спине собаку, она встала, чтобы пойти на холм, но тут увидела женщину, приходившую к Томасу той сырой ночью в лесу близ Креси. Графиня Арморика, в красивом красном платье, с волосами, убранными под серебряную сеточку, разъезжала на маленькой белой кобылке вдоль повозок принца. Она то и дело останавливалась и посматривала на холм, а потом в сторону леса Креси-Гранж на западе.

Внезапный грохот заставил Элеонору вздрогнуть и обернуться. Никакими словами не передать этот ужасный шум, похожий на жуткий раскат грома. Но ни молнии, ни дождя не последовало. Мельница стояла не шелохнувшись. Затем густой серый дым просочился сквозь свернутые мельничные паруса, и Элеонора поняла, что это выстрелили пушки. Она вспомнила, что их звали «сквернословами», и представила, как заржавленные железные стрелы хлещут с откоса.

Элеонора оглянулась на графиню, но той уже не было. Она скакала к лесу, прихватив с собой свои драгоценности. Элеонора заметила, как мелькает среди деревьев красное платье. Потом все исчезло. Значит, графиня сбежала, опасаясь последствий поражения. Элеонора подумала, что женщина принца лучше осведомлена о том, что ждет англичан, и бросила взгляд на холм. Она не могла больше выносить муки ожидания и бросилась на гребень холма. Если ее любимый погиб, она хочет быть рядом с ним.

Другие женщины последовали за ней. Без слов. Они просто стояли на холме и смотрели.

И гордились своими мужчинами.

Вторая стрела Томаса уже летела, когда первая достигла пика высоты и начала падать. Потянувшись за третьей, он понял, что вторую выпустил в панике. Поэтому помедлил и посмотрел на облачное небо, густо испещренное мелькающими черными стрелами, летевшими плотнее, чем скворцы, и несущими смерть безжалостней, чем ястребы. Не увидев ни одной арбалетной стрелы, он положил на левую кисть третью стрелу и выбрал в генуэзском строю новую цель. Раздался странный звук, и Томас увидел, как град генуэзских стрел поразил дерн вокруг ям для коней.

А через мгновение первая английская стрела попала в цель. Десятки арбалетчиков отпрянули назад, включая выбранного Томасом на третий выстрел, и он, сменив цель, оттянул тетиву до уха и отпустил.

– Недолет! – злорадно закричал граф Нортгемптонский.

Несколько лучников выругались, подумав, что он имеет в виду их стрелы. Нет, это генуэзские арбалеты ослабели от дождя, и ни одна их стрела не долетела до англичан, которые радостно завопили и пробежали несколько шагов вниз по склону.

– Бей их! – закричал Уилл Скит.

И они стали бить. Огромные луки натягивались снова и снова, и оперенные белым стрелы с шумом летели вниз по склону, пробивая кольчуги и ткань и превратив подножие холма в долину смерти. Раненые арбалетчики захромали прочь, некоторые поползли, а уцелевшие попятились, не перезаряжая своего оружия.

– Хорошенько цельтесь! – кричал граф.

– Не тратьте стрелы попусту! – напоминал Уилл Скит.

Томас снова выстрелил, вытащил из мешка новую стрелу и выбрал новую цель. Его предыдущая стрела устремилась вниз и поразила врага в бедро. Трава у линии генуэзцев была утыкана не попавшими в цель стрелами, но многие попали. Генуэзский строй поредел, и значительно, и теперь стало тихо, если не считать криков и стонов раненых. Лучники снова продвинулись вперед, к самому краю ям, и вниз по склону полетел новый шквал стрел.

И арбалетчики побежали.

Только что они представляли собой неровную линию, все еще многочисленную, где стрелки укрывались за телами павших товарищей, и вдруг превратились в бегущую толпу, спешащую спастись от разящих стрел.

– Прекратить стрельбу! – проревел Уилл Скит. – Прекратить!

– Стоять! – крикнул Джон Армстронг, чьи стрелки располагались слева от отряда Уилла Скита.

– Хорошо справились! – похвалил граф Нортгемптонский.

– Назад, ребята, назад! – сдерживал лучников Уилл Скит. – Сэм! Дэвид! Идите подберите сколько-нибудь стрел, быстро! – Он указал вниз по склону, где среди умирающих и уже мертвых генуэзцев в дерне торчали стрелы с белым оперением. – Поспешите, парни. Джон! Питер! Помогите им. Давайте!

Стрелки бросились вырывать из травы стрелы. Оставшиеся на месте издали предостерегающий крик.

– Назад! Назад! – закричал Уилл Скит.

Приближались всадники.

Мессир Гийом д’Эвек возглавлял конрой из двенадцати человек на дальнем левом краю второй линии французской конницы. Впереди него построилась масса всадников первого эшелона, слева виднелось пешее ополчение. Вооруженные крестьяне сидели на траве, а за ними по лугам близ леса извивалась небольшая речка. Справа был лишь плотный строй всадников, дожидавшихся, когда арбалетчики ослабят вражескую линию.

Английский строй казался жалким по своей численности, поскольку латники были пешие и занимали меньше места, чем конные рыцари, и все же мессир Гийом неохотно признал, что английский король хорошо выбрал позицию. Французские рыцари не могли атаковать ни с какого фланга, поскольку оба прикрывала деревня. Они не могли обойти англичан справа, так как почва у реки была вязкая, а обход Эдуарда слева сулил долгий путь вокруг Вадикура. Когда французские силы снова покажутся на глаза англичанам, лучники наверняка перегруппируются и встретят их, потерявших ровность строя после долгого обхода. Похоже, что быструю победу может принести только лобовая атака, а такая атака означала, что им нужно скакать прямо на вражеские стрелы.

– Опустить голову, поднять щиты и держаться плотнее! – скомандовал мессир Гийом своим солдатам и с лязгом опустил забрало. Потом, поняв, что атака еще на какое-то время задержится, снова поднял его.

Его латники подтянули своих коней, пока все не встали колено к колену. Даже ветер не должен был пройти между копьями идущего в атаку конроя.

– Еще немного, – предупредил солдат мессир Гийом.

Убегающие арбалетчики взбирались на склон занятого французами холма. Недавно мессир Гийом наблюдал за их наступлением и про себя молился, чтобы Бог оказался на стороне генуэзцев. «Убейте этих чертовых лучников, – молился он, – но сохраните Томаса». Барабанщики лупили в свои огромные котлы, колотя палками так, словно собирались разбить англичан одним шумом. Мессир Гийом, поглощенный моментом, уперся тупым концом копья в землю и привстал на стременах, чтобы посмотреть через головы стоящих впереди всадников. Он наблюдал, как генуэзцы выпустили стрелы, видел, как быстрой дымкой те взмыли в небо, а потом начали стрелять англичане. Их стрелы казались темным пятном на фоне зеленого склона и серых облаков, и мессир Гийом ощутил, как генуэзцы дрогнули. Он надеялся увидеть падающих английских стрелков, но вместо этого они пошли вперед, по-прежнему пуская стрелы, а потом оба фланга малочисленного английского строя заволокло грязно-белым дымом – это пушки добавили свой вклад к граду стрел, летевших вниз по склону. Его конь дернулся, когда по долине прокатился грохот, и мессир Гийом, упав в седло, цокнул языком. Он не мог потрепать коня по шее, так как правую руку занимало копье, а левую – щит с тремя желтыми ястребами на синем поле.

Генуэзцы побежали. Сначала мессир Гийом не поверил, полагая, что их командир хочет заманить англичан, чтобы те бросились в неорганизованное преследование, и встретить их у подножия холма, где арбалетчики остановятся. Но англичане не двинулись, а дрогнувшие генуэзцы не остановились. Они бежали, оставив за собой множество убитых и умирающих, и теперь в панике взбирались на холм, где стояли французские всадники.

В рядах французских латников послышалось ворчание. Они злились, и ворчание перешло в злобные оскорбления.

– Трусы! – крикнул латник рядом с мессиром Гийомом.

На графа Алансонского накатила волна ярости.

– Им заплатили! – прорычал он кому-то из своего окружения. – Ублюдков подкупили!

– Руби их! – со своего места на опушке березовой рощи закричал король. – Руби их!

Его брат услышал призыв и с готовностью повиновался. Граф стоял во второй, а не в первой линии, но пустил коня в просвет между двумя передними конроями и позвал своих людей за собой.

– Руби их! – кричал он. – Руби мерзавцев!

Генуэзцы оказались между всадниками и английским строем, и их участь была решена. Горячие головы из второй колонны смешались с конроями первой линии и образовали беспорядочную путаницу знамен, копий и коней. Им бы следовало спуститься с холма шагом, чтобы сохранить строй, когда придется подниматься на вражеский склон, но вместо этого они пришпорили коней, движимые злобой на своих же союзников, и мчались наперегонки, горя мстительным желанием убить их.

– Оставаться на месте! – крикнул своим людям Ги Вексий, граф Астаракский.

– Стоять! – велел мессир Гийом.

Он счел, что лучше дать первой яростной атаке захлебнуться самой, чем присоединиться к безумию.

Примерно половина французской конницы осталась на холме. Остальные во главе с братом короля понеслись на генуэзцев. Арбалетчики пытались спастись. Они разбежались по долине в попытках добраться до ее северной и южной оконечности, но масса всадников нахлынула на них, и уже ничего нельзя было сделать. Некоторые генуэзцы разумно легли на землю и сжались в комок, другие забились в мелкие канавы, но большинство было убито, ранено и растоптано скачущими всадниками. Копыта огромных жеребцов напоминали молоты, кони были обучены топтать противника. Крики генуэзцев заглушал конский топот и лязг мечей.

Некоторые рыцари кололи арбалетчиков копьями. Используя свой вес и вес коня, закованный в латы всадник легко протыкал свою жертву, но лишался копья, оставив его в искалеченном теле, и тогда приходилось вынимать меч. Какое-то время на дне долины царил хаос, и всадники протаптывали тропы среди бегущих и поверженных арбалетчиков. Потом остались лишь искалеченные останки генуэзских наемников, их красно-зеленые камзолы промокли от крови, а сломанное оружие валялось в грязи.

Одержав эту легкую победу, всадники подбадривали себя криками:

– Монжуа Сен-Дени!

Вперед вынеслись сотни флагов, которые грозили оказаться впереди орифламмы, но один рыцарь с красной лентой на руке, охранявший святую хоругвь, понесся впереди остальных, подхватив воинственный крик, и все густой толпой помчались на англичан, к поднимающемуся склону. У кого остались копья, те взяли их наперевес, и все пришпоривали коней. Более рассудительные, ждавшие следующей атаки, заметили, что не слышно громового топота копыт.

– Земля размокла и превратилась в грязь, – проговорил мессир Гийом.

Попоны и плащи покрылись брызгами грязи из-под копыт, бьющих по размокшей от дождя земле. На какой-то момент показалось, что атака так и завязнет, но тут скачущий впереди всадник вырвался из мокрой долины на более надежный грунт занятого англичанами холма. В конце концов, с французами был Бог, и они снова закричали:

– Монжуа Сен-Дени!

Барабаны забили еще чаще, трубы затрубили еще громче, и кони поскакали наверх к мельнице.

– Болваны, – проговорил Ги Вексий.

– Бедняги, – сказал мессир Гийом.

– В чем дело? – спросил король, не понимая, почему тщательно разработанный им план битвы оказался нарушен еще до того, как началось собственно сражение.

Но никто ему не ответил. Все просто смотрели.

– Иисус, Мария и Иосиф! – пробормотал отец Хобб.

Казалось, на холм несется половина всего конного воинства христианского мира.

– В строй! – закричал Уилл Скит.

– Да пребудет с вами Бог! – крикнул граф Нортгемптонский и отошел назад, к своим латникам.

– Целиться в коней! – велел стрелкам Джон Армстронг.

– Эти гады затоптали своих же стрелков! – в изумлении проговорил Джейк.

– Так убьем же чертовых ублюдков! – мстительно сказал Томас.

Атака приближалась к черте, где под шквалом стрел погибли генуэзцы. Томасу, смотревшему с холма, она казалась хаосом разноцветных конских попон, ярких щитов, раскрашенных копий и развевающихся знамен. Когда кони выбрались на твердую почву, их топот заглушил вражеские барабаны. Земля тряслась, и Томас чувствовал ее дрожь под стоптанными подошвами сапог, некогда подаренных ему мессиром Гийомом. Он стал высматривать трех ястребов, но не увидел их и, перестав думать про мессира Гийома, выставил левую ногу вперед, а правую руку отвел назад. Оперение стрелы было у самых его губ, и он поцеловал перья, а потом прицелился в рыцаря с желто-черным щитом.

– Пора! – крикнул Уилл Скит.

Стрелы с шумом взвились в воздух. Томас наложил на тетиву вторую стрелу, натянул и отпустил. На третий раз он выбрал всадника в шлеме со свиным рылом, украшенном красными лентами. Каждый раз он целился в коня, надеясь пробить стеганую попону и загнать наконечник поглубже в конскую грудь. Четвертая стрела. Он видел, как из-под копыт передней лошади летят клочки травы и комья земли. Первая стрела еще летела, когда он натянул лук в четвертый раз, выискивая новую цель. Взгляд остановился на всаднике без плаща, в блестящих полированных латах. Томас выстрелил, и тут же рыцарь в латах кубарем покатился по земле, а его коня поразила еще чья-то стрела. По всему склону валялись ржущие кони, молотя по воздуху копытами, и упавшие всадники. Английские стрелы поразили цель. По склону покатилось чье-то копье, крики заглушали топот копыт, кони налетали на умирающих и ломали ноги, и всадники нещадно били своих жеребцов коленями, пытаясь объехать павших животных. Пятая стрела, шестая – и латникам позади линии стрелков показалось, что небо скрылось за нескончаемым потоком стрел с белым оперением, темневших на фоне облаков и взлетавших над склоном, чтобы вонзиться в сбившихся в кучу рыцарей.

Десятки коней упали, их всадники оказались беспомощно зажаты в своих высоких седлах, их топтали другие. И все же рыцари прорвались вперед, и наблюдавшие сзади увидели просвет между ними и горой агонизирующих и уже мертвых тел.

– Монжуа Сен-Дени!

Шпоры вонзались в конские бока до крови. Томасу склон казался кошмарным скоплением огромных коней с желтыми зубами и белыми глазами, длинных копий и утыканных стрелами щитов, летящих комьев грязи, развевающихся знамен и серых шлемов с прорезями для глаз и рылом на месте носа. Позади длинного, как лента, красного вымпела развевались знамена. Томас стрелял снова и снова, посылая стрелы в хаос, но на месте каждого упавшего коня появлялся новый, а за ним еще один. Стрелы торчали из попон, из коней, из людей, даже из копий, белые перья дрожали от приближающегося конского топота.

И тут французы достигли ям. Один жеребец сломал ногу, и его отчаянное ржание перекрыло барабанный бой, звуки труб, лязг доспехов и топот копыт. Несколько всадников невредимыми преодолели ямы, но другие упали и увлекли за собой скачущих позади. Французы пытались сдержать коней и повернуть, но атака уже началась, и задние толкали передних в ямы, под стрелы. Лук разогнулся в руке у Томаса, и стрела вошла в горло французского всадника, пробив кольчугу, как холст, и откинув рыцаря так, что его копье взметнулось к небу.

– Назад! – кричал Уилл Скит.

Враг был слишком близко. Слишком, слишком близко.

– Назад! Назад! Назад! Пора! Отходим!

Стрелки бросились в промежутки между латниками, и французы, увидев, что их мучители исчезли, издали громогласный крик:

– Монжуа Сен-Дени!

– Щиты! – приказал граф Нортгемптонский, и английские латники сомкнули щиты и подняли копья, создав частокол из остриев.

– Святой Георгий! – прокричал граф. – Святой Георгий!

– Монжуа Сен-Дени!

Многие всадники прорвались сквозь стрелы и через ямы, а вверх по склону мчались все новые рыцари.

Наконец они добрались до цели.

* * *

Знающие люди говорят, что, если в конрой бросить сливой, она нанижется на копье. Столь плотным строем всадникам полагается идти в атаку, потому что так у них остается шанс выжить. Но если конрой рассыплется, то каждого всадника окружат враги. «Твой сосед по конной атаке, – учил опытный боец молодого, – должен быть к тебе ближе, чем жена. Даже ближе, чем твоя шлюха». Но первая французская атака летела бешеным галопом, и сначала всадники рассыпались, рубя генуэзцев, а потом перепутались еще больше, устремляясь на врага вверх по склону.

Атака должна быть не бешеным наскоком, а упорядоченным, грозным и дисциплинированным нападением. Воины должны медленно ехать колено к колену и оставаться в плотном строю до последней минуты, пока не пустят коней в галоп, чтобы одновременно ударить сведенными вместе копьями. Так учат атаковать воинов, и так же обучают их коней. Инстинкт заставляет лошадь шарахнуться в сторону при встрече с плотным пешим или конным строем, но этих огромных жеребцов безжалостно приучали нестись вперед, вламываться в плотный вражеский строй и продолжать двигаться, топча, кусая врага и вставая на дыбы. Рыцарская атака должна быть смертельным молотом копыт, стальным натиском тяжелых коней и закованных в железо всадников. В надлежащем исполнении она плодит огромное число вдов.

Но рыцари в войске Филиппа, мечтавшие разбить врага в клочья и перебить ошеломленных уцелевших, не учли лучников и ямы. Когда первая беспорядочная французская атака достигла строя английских латников, она сама распалась на части, и кони перешли на шаг. Длинный, гладкий, приветливый склон оказался полосой препятствий из убитых коней, вылетевших из седел всадников, жужжащих стрел и скрытых в траве ям, ломающих конские ноги. И до врага добралась лишь горстка рыцарей.

Эта горстка преодолела последние ярды и направила копья в пеших английских латников, но всадников встретила стена копий, упертых тупым концом в землю, а остриями нацеленных в грудь коням. Жеребцы, налетев на копья, повернули прочь, и многие французы попадали на землю. Английские латники вышли вперед с топорами и мечами, чтобы их прикончить.

– Оставаться в строю! – кричал граф Нортгемптонский.

Новые кони пробрались через ямы, и теперь уже не было лучников, чтобы сдержать их. Это были третья и четвертая волны французской атаки. Они понесли меньше потерь от стрел и пришли на помощь уже врубавшимся в английский строй, который по-прежнему стоял, ощетинившись копьями. Рыцари с воинственными криками орудовали топорами и мечами, а умирающие кони увлекали за собой английские копья, так что французы наконец смогли сойтись с пешими латниками. Сталь звенела по стали и стучала по дереву, но на каждого всадника приходилось по два-три латника, и французов стаскивали с седел и рубили на земле.

– Пленных не брать! – кричал граф Нортгемптонский. – Пленных не брать!

Таков был приказ короля. Захват пленного мог принести деньги, но это также требовало и известной учтивости, чтобы спросить, действительно ли враг сдается, а у англичан на такие любезности не было времени. Им нужно было убивать всадников, все прибывавших и прибывавших по склону.

Король наблюдал за сражением из-за остановленных крыльев мельницы, которые скрипели, когда ветер дергал за сдерживающие веревки. Он видел, что французы пробились сквозь лучников только на правом фланге, где бился его сын. Там цепь стрелков была ближе всего к французам, а склон – самым пологим. Массированную атаку отразили стрелами, но множество всадников уцелело, и они мчались туда, где звенели мечи. Вначале французская атака растеклась по всему полю боя, но теперь сжалась в клин, поскольку встретившиеся с английским левым флангом свернули от стрел и пришли на подмогу рыцарям и латникам, рубившимся с частями принца Уэльского. Сотни всадников все еще толклись в грязи долины, не желая второй раз встречаться со шквалом стрел, но французские командиры перестраивали их и посылали вверх по склону в гущу сечи у знамен графа Алансонского и принца Уэльского.

– Пустите меня туда, сир, – обратился к королю епископ Даремский, выглядевший неуклюже в своей тяжелой кольчуге и с массивной, утыканной острыми шипами палицей.

– Они не поддаются, – мягко ответил Эдуард.

Его латники стояли в четыре ряда, но сражались лишь два передних, и сражались хорошо. Главным преимуществом всадника над пешим является скорость, однако французская атака ее утратила. Всадникам пришлось перейти на шаг, объезжая трупы и ямы, а дальше не было пространства, чтобы разогнаться в рысь и сломать яростную защиту из топоров, мечей, палиц и копий. Французы рубили сверху вниз, но англичане, подняв щиты, кололи клинками в брюхо лошадей и перерезали коням сухожилия. Кони падали, хрипя и лягаясь, увлекая за собой людей, и каждый упавший конь являл собой дополнительное препятствие. Как ни яростна была французская атака, ей не удалось сломать английский строй. Еще ни одно английское знамя не упало, но король боялся за яркий стяг своего сына, бывший ближе всех к месту самой яростной сечи.

– Кто-нибудь видел орифламму? – спросил он окружающих.

– Она упала, сир, – ответил придворный рыцарь. Он указал вниз на склон, где грудой мертвых лошадей и искалеченных людей лежали остатки первой французской атаки. – Где-то там, сир. Стрелы.

– Да благословит Бог стрелы, – сказал король.

Конрою из четырнадцати французов удалось благополучно пробраться через ямы.

– Монжуа Сен-Дени! – закричали они и, опустив копья, бросились в сечу, где их встретил граф Нортгемптонский с дюжиной своих солдат.

Граф орудовал сломанным копьем, как пикой, и, ткнув обломком древка в конскую грудь, ощутил, как острие скользнуло по скрытой под попоной броне. Он инстинктивно поднял щит, и на него обрушилась палица. Один ее острый железный шип прошел через кожу и дерево, но у графа на бедре болтался меч, и он, бросив копье, схватил клинок и воткнул его в просвет над конским копытом. Конь шарахнулся в сторону. Граф вырвал щит и ударил рыцаря мечом, однако тот парировал удар. Один из латников схватился за палицу француза и что было мочи дернул. Француз потянул назад, но на помощь латнику пришел граф, и противник с криком упал к ногам англичан. Меч вошел в щель между доспехами у него в паху, рыцарь скорчился, потом палица сокрушила его шлем, и он, дергаясь, остался лежать на земле, а граф и его солдаты перешагнули через него и стали рубить следующего коня и всадника.

Принц Уэльский мчался в сечу. Его легко было узнать по золотому ободку на черном шлеме. Принцу было всего шестнадцать, но он был крепок, силен, высок и прекрасно натренирован. Отбив щитом топор, принц пробил мечом кольчугу другого всадника.

– Слезьте с чертова коня! – крикнул ему граф Нортгемптонский. – Слезьте с чертова коня!

Он подбежал к принцу, схватил поводья и потянул коня прочь из сечи. К ним помчался какой-то француз, норовя ударить принца копьем в спину, но латник в бело-зеленом стукнул коня щитом по зубам, и тот отпрянул в сторону.

Граф оттащил принца назад.

– Солдаты видят человека на коне, ваше высочество, – кричал он, – и думают, что это француз!

Принц кивнул. Его собственные рыцари добрались до него и помогли слезть с седла. Он ничего не сказал. Если он и обиделся на графа, то скрыл недовольство за забралом и вернулся в сечу.

– Святой Георгий! Святой Георгий!

Знаменосец принца старался не отставать от господина, и вид богато расшитого знамени привлекал все больше яростных французов.

– В строй! – крикнул граф. – В строй!

Но тела убитых коней и изрубленных людей мешали как французам, так и англичанам. Латники во главе с принцем полезли на врага через этот барьер. Одна лошадь со вспоротым брюхом волокла к англичанам свои кишки, а потом опустилась на передние ноги и скинула всадника в сторону принца, который, ткнув мечом ему в шлем, пробил забрало, так что из прорезей для глаз хлынула кровь.

– Святой Георгий!

Принц ликовал, его черные доспехи забрызгала вражеская кровь. Он сражался с поднятым забралом, чтобы лучше видеть эти восхитительные моменты. Долгие часы упражнений с оружием, дни пота, когда начальники стражи муштровали его, били ему в щит и ругали, что он недостаточно высоко держит острие меча, не прошли даром. Теперь он не мог просить от жизни большего: красивая женщина в лагере и враги, приходящие сотнями, чтобы умереть.

Французский клин все расширялся по мере того, как на холм взбирались все новые всадники. Они не прорвали английский строй, но растянули два передних ряда вдоль линии убитых и раненых и таким образом рассеяли их на группы, защищавшиеся от сумбурно нападавших рыцарей. Среди оборонявшихся был и принц. Некоторые французы, потерявшие коней, но уцелевшие, бились пешими.

– Вперед! – крикнул граф Нортгемптонский третьему ряду.

Больше было невозможно плотно держать стену щитов. Теперь ему требовалось пробраться в ужасную сечу, чтобы защитить принца, и солдаты графа последовали за своим начальником в водоворот коней, клинков и побоища. Они перелезали через поверженные лошадиные тела, стараясь избежать ударов копыт, и втыкали мечи в скачущих коней, чтобы свалить всадников на землю, где их можно было изрубить.

Каждому французу приходилось биться с двумя-тремя пешими англичанами. Кони хватали их зубами, вставали на дыбы и колотили передними копытами, а всадники рубили мечами направо и налево. Но пешие англичане неизменно увечили лошадей, и новые французские рыцари падали на истоптанную копытами траву, где их насмерть забивали или закалывали. Некоторые французы, осознав тщетность такой борьбы, скакали назад через ямы, чтобы из выживших строить новые конрои. Оруженосцы вручали им запасные копья, и рыцари, вновь вооружившись и горя мщением, возвращались в бой. И всех их тянуло к яркому флагу принца.

Граф Нортгемптонский был уже рядом с флагом. Он ударил щитом по конской морде, рубанул коня по ноге и ткнул мечом в бедро всадника. Справа надвигался новый конрой, трое всадников в нем сохранили копья, а другие неслись с вытянутыми вперед мечами. Ударив в щиты охраны принца, они отбросили англичан назад, но на помощь пришли другие солдаты в бело-зеленых камзолах, и принц оттолкнул двоих, чтобы самому рубануть по шее коня. Конрой откатился, оставив на земле двух мертвых рыцарей.

– Выровнять строй! – крикнул граф. – Выровнять строй!

В бою у штандарта принца возникло затишье – французы отошли, чтобы перегруппироваться.

И тут же с соседнего холма двинулась вторая французская атака, столь же многочисленная, как первая. Всадники ехали шагом, колено к колену, держа копья так плотно, что не пропускали даже ветер.

Они двигались как полагалось.

Барабанный бой гнал конрои вперед. Звуки труб раскалывали небо.

Французы шли закончить сражение.

– Восемь, – отрапортовал Джейк.

– Три, – сказал Уиллу Скиту Сэм.

– Семь, – вздохнул Томас.

Они считали стрелы. В отряде Скита еще не погиб ни один лучник, но у них отчаянно не хватало стрел. Уилл поглядывал через головы латников, боясь, что французы прорвутся, но строй держался. То и дело, когда вид не заслоняла ничья голова или знамя, кто-нибудь из лучников пускал драгоценную стрелу в какого-нибудь всадника, но, когда она пропадала, отскочив от шлема, Скит повторял, что нужно беречь запасы. Какой-то мальчишка принес из обоза дюжину мехов с водой, и стрелки пустили их по кругу.

Скит раздавал стрелы и качал головой. Ни у кого не нашлось больше десятка, а у отца Хобба, у которого с самого начала было меньше других, не осталось ни одной.

– Идите на холм, святой отец, – сказал священнику Уилл, – посмотрите, не отыщется ли там чего-нибудь. Королевские лучники могли приберечь сколько-нибудь стрел. Их капитана зовут Хэл Кроули, и он меня знает. Во всяком случае, попросите. – Но в голосе его было мало надежды. – Ладно, ребята, пойдем туда, – обратился он к остальным и повел их на южный край английского строя, куда французы еще не приблизились.

Он поставил их перед латниками, чтобы усилить лучников, которые, как ни мало у них оставалось стрел, своим видом сдерживали группы всадников, угрожавших приблизиться к их позиции. На краю битвы периодически стреляли пушки, с шумом выбрасывая вонючий пороховой дым. Томас не видел, чтобы «сквернословы» убили хоть кого-нибудь из французов, хотя грохот выстрелов держал вражеских всадников подальше от этого фланга.

– Подождем здесь, – сказал Скит и выругался, увидев, как с дальнего холма хлынула вторая волна французов.

Она двигалась не как первая – рваным строем, хаотично, – а должным образом, ровным шагом. Скит перекрестился:

– Дай нам Бог стрел.

Король смотрел, как бьется его сын. Он встревожился, когда принц отправился верхом, но одобрительно кивнул, увидев, что у сына хватило здравого смысла спешиться. Епископ Даремский снова попросился пойти на подмогу принцу Эдуарду, но король покачал головой.

– Ему нужно научиться выигрывать битвы. – Он помолчал. – Я учился.

Королю не хотелось ввязываться в этот ад не потому, что он боялся боя. Вступив в сражение с французской конницей, он не смог бы следить за остальным строем. Его делом было оставаться у мельницы и понемногу посылать подкрепления на оказавшиеся под угрозой участки боя. Солдаты резерва постоянно просили разрешения вступить в сечу, но король упрямо отказывал им, даже когда они жаловались, что неучастие запятнает их честь. Король не посылал их в бой, поскольку видел, как вторая волна французов спускается с холма, и знал, что нужно приберечь людей на случай, если всадники прорвут строй.

Эта вторая французская волна шириной почти в милю и глубиной в три-четыре шеренги шагом спускалась по склону. Коням приходилось пробираться между телами перебитых генуэзцев.

– Построиться! – крикнули командиры конроев, когда трупы арбалетчиков остались позади, и всадники, снова послушно встав колено к колену, вступили на мягкий грунт.

Копыта на мокрой почве не производили почти никакого звука, и громче всего звенели кольчуги, гремели ножны и шуршали волочащиеся по высокой траве попоны. Барабаны на холме позади продолжали бить, но трубы смолкли.

– Видишь знамя принца? – спросил Ги Вексий ехавшего рядом сэра Саймона Джекилла.

– Вон оно.

Сэр Саймон ткнул копьем в направлении места, где бой разгорелся жарче всего. Весь конрой Вексия имел на копьях упор сразу же за острием, чтобы оно не застревало в теле жертвы. Такое копье легко вынуть и использовать снова.

– Самое высокое знамя, – добавил сэр Саймон.

– За мной! – крикнул Вексий и дал знак Генри Колли, которого назначил знаменосцем.

Колли не обрадовался такому назначению, считая, что достоин сражаться мечом и копьем, но сэр Саймон сказал, что нести копье святого Георгия – большая привилегия, и Колли пришлось смириться. Он собирался, как только начнется сеча, выбросить никчемное копье с красным полотнищем, но сейчас, оставив четкий строй, высоко поднял знамя. Воины Вексия последовали за ним, и отступление конроя оставило промежуток во французском построении. Многие французы сердито закричали, некоторые даже обвиняли Вексия в трусости, но граф Астаракский, пропуская оскорбления мимо ушей, проехал в тылу построения туда, где, по расчетам, его всадники столкнутся с солдатами принца. Там он нашел удобное место, втиснув коня и предоставив своим рыцарям пристраиваться кто как может.

В тридцати шагах слева от него на занятый англичанами холм рысцой поднимался конрой под знаменем с желтыми ястребами на синем поле. Вексий не видел вымпела мессира Гийома, как и мессир Гийом не видел герба с йейлом своего врага. Оба смотрели на холм впереди, гадая, когда же выстрелят лучники, и восхищаясь храбростью оставшихся в живых воинов первой волны, которые время от времени отступали на несколько шагов, перестраивались и снова бросались на упорный английский строй. Ни один из них не способен был прорвать линию англичан, но французы все еще пытались, даже раненые, даже на хромых конях. Потом, когда вторая волна французов приблизилась к телам генуэзских арбалетчиков, убитых английскими лучниками, с французского холма снова прозвучали трубы, и кони, прижав уши, попытались перейти в легкий галоп. Всадники натягивали поводья и неуклюже поворачивались в седлах, чтобы разглядеть через прорези в шлемах, что означает сигнал труб. Они увидели, что последние из французских рыцарей, король с личным воинством и слепой король Богемии со своими людьми рысью скачут вперед, чтобы тоже окунуться в сражение.

Французский король ехал под голубым знаменем с золотыми лилиями, а флаг короля Богемии украшали три белых пера на темно-красном поле. В бой вступала вся конница Франции. Барабанщики взмокли, священники молились, а королевские трубачи издали торжественный сигнал, предвещающий гибель английскому войску.

Брат короля граф Алансонский, начавший безумную атаку, оставившую на склоне столько убитых французов, погиб: упавший конь сломал ему ногу, а английский топор раскроил череп. Те оставшиеся в живых воины, которых он вел, были оглушены, поражены стрелами, пот заливал им глаза. Но они продолжали сражаться, поворачивая усталых коней, чтобы обрушивать мечи, палицы и топоры на пеших латников. Англичане отражали удары щитами и рубили мечами по конским ногам.

Труба прозвучала ближе к сече, настойчиво повторяя короткую мелодию. Некоторые всадники, услышав это, поняли, что им дан приказ отойти. Не отступить, а уступить дорогу, поскольку предстояла главная атака.

– Боже, храни короля, – угрюмо проговорил Уилл Скит.

У него осталось всего десять стрел, а на него шла половина Франции.

Томас уловил странный ритм сражения – неожиданные затишья и внезапные возобновления страшного побоища. Солдаты сражались как демоны и казались неуязвимыми, а когда всадники отступали, чтобы перегруппироваться, они обессиленно опирались на свои щиты и мечи, словно готовы были вот-вот умереть. Кони снова приближались, англичане предостерегающе кричали, и латники выпрямлялись и вновь поднимали иззубренные клинки. Шум на холме стоял оглушительный: внезапные выстрелы пушек, от которых было мало толку, кроме добавления темной адской вони к смраду боя, конское ржание, звон и лязг оружия, пыхтение, крики и стоны людей. Умирающие кони скалили зубы и били копытами по земле. Томас сквозь заливающий глаза пот посмотрел на длинный склон, усеянный десятками, может быть, сотнями мертвых коней. За ними, приближаясь к трупам генуэзцев, погибших под шквалом стрел, мчалось на холм еще больше всадников под развернутыми яркими знаменами. Мессир Гийом? Где он? Жив ли? И тут Томас понял, что предыдущая страшная атака, когда стрелы повалили столько коней и людей, была лишь предварительной. Настоящее сражение начиналось только теперь.

– Уилл! Уилл! – позвал откуда-то из-за латников отец Хобб. – Сэр Уильям!

– Я здесь, святой отец!

Латники пропустили священника, несшего охапку стрел. За ним маленький испуганный мальчик тащил целую груду вязанок.

– Подарок от королевских стрелков, – сказал отец Хобб, вываливая связки на траву.

Томас увидел, что у этих стрел красное оперение личных лучников короля. Он взял нож, перерезал стягивающую стрелы веревку и засунул в свой мешок новый запас.

– В линию! В линию! – кричал охрипший граф Нортгемптонский.

На его шлеме у правого виска виднелась глубокая вмятина, плащ был забрызган кровью. Принц Уэльский выкрикивал оскорбления французам, которые повернули коней назад и пробирались сквозь груды мертвых и раненых.

– Лучники! – позвал граф и потянул принца назад в строй латников.

Они медленно выстраивались в боевой порядок. Двое подбирали вражеские копья, чтобы вооружить передний ряд.

– Лучники! – снова позвал граф.

Уилл Скит отвел своих стрелков на прежнюю позицию перед отрядом графа.

– Мы здесь, милорд.

– Стрелы есть?

– Немного.

– Достаточно?

– Немного, – упрямо повторил Скит.

Томас ногой отшвырнул валявшийся на земле меч. В трех шагах от него лежала мертвая лошадь, и по ее широко открытому белому глазу и окровавленному черному носу ползали мухи. На ней была бело-желтая попона, а всадника придавило тушей. Его забрало было поднято – многие французы и почти все английские латники сражались с поднятым забралом. Глаза мертвеца, смотревшие прямо на Томаса, вдруг моргнули.

– Боже милостивый! – воскликнул Томас, словно увидел призрака.

– Милосердия! – по-французски прошептал рыцарь. – Ради бога, сжальтесь!

Томас не слышал его – воздух наполнился конским топотом и ревом труб.

– Бросьте их! Они выдохлись! – завопил Уилл Скит, поскольку некоторые из его стрелков направили стрелы на выживших после первой атаки, которые отъезжали, чтобы вновь сплотить ряды за пределами досягаемости луков. – Ждать! Ждать!

Томас взглянул налево. На протяжении мили по всему склону лежали мертвые люди и кони. Казалось, французы подобрались к английскому строю только на участке Скита. Теперь они шли снова. Сквозь заливающий глаза пот Томас смотрел на их атаку. На этот раз всадники приближались медленно, соблюдая дисциплину. Шлем одного рыцаря в переднем ряду французов украшал причудливый бело-желтый плюмаж, как на турнире. Этот не жилец, подумал Томас, ни один лучник не удержится от такой цветистой цели.

Томас взглянул на побоище перед строем. Были ли среди убитых англичане? Это казалось невероятным, но он не увидел ни одного. Какой-то француз с глубоко засевшей в бедре стрелой, шатаясь, кружил среди трупов, потом упал. Его кольчуга была прорвана на поясе, забрало болталось на одной заклепке. На мгновение, сомкнув руки на рукояти меча, он напомнил богомольца, а потом медленно повалился вперед. Раненый конь ржал. Кто-то попытался встать, и Томас увидел у него на руке красный крест святого Георгия и красно-черные квадраты графа Оксфордского на кольчуге. Так что потери были и у англичан.

– Ждать! – кричал Уилл Скит.

Томас увидел, что всадники приблизились, значительно приблизились. Он поднял свой черный лук. Сегодня уже было выпущено столько стрел, что мозолистые пальцы на правой руке болели, а кисть левой руки до крови натерло гусиным оперением. Мышцы спины и рук ломило. Мучила жажда.

– Ждать! – снова крикнул Скит, и Томас на несколько дюймов отпустил тетиву.

Приблизившийся строй второй волны французов нарушился из-за валявшихся тел арбалетчиков. Всадники перестраивались и были уже в пределах досягаемости стрел. Однако Уилл Скит, зная, как мало остается стрел, хотел, чтобы ни одна не пропала зря.

– Цельтесь наверняка, ребята! – крикнул он. – У нас не так много стрел, чтобы транжирить их, так что цельтесь наверняка! Убивайте чертовых коней!

Луки натянулись до предела, и тетива огнем обожгла натертые пальцы Томаса.

– Пора! – крикнул Скит, и новый рой стрел пронесся над склоном – на этот раз среди белых перьев были красные.

Тетива Джейка лопнула, и он, чертыхаясь, шарил в поисках запасной. Вылетела вторая стрела, зажужжав в воздухе, а когда первая достигла цели, третья уже лежала на тетиве. Кони заржали и встали на дыбы. Всадники вздрогнули и вонзили шпоры в конские бока, словно поняв, что скорейший способ избежать стрел – подскакать к ним вплотную. Томас стрелял снова и снова, не думая, лишь выискивая коня, провожая его наконечником стрелы, а потом отпуская тетиву. Он достал стрелу с белым оперением и, увидев кровь на перьях, понял, что его пальцы стерты – впервые с детства. Он стрелял опять и опять, пока на пальцах не выступило мясо, и чуть ли не плакал от боли, но зато вторая атака утратила свою сплоченность, потому что зазубренные стрелы терзали коней и всадники натолкнулись на трупы, оставшиеся после первой атаки. Французы замешкались, не в состоянии двигаться дальше под разящими стрелами, но и не желая отступать. Кони и всадники падали, барабаны били, а арьергард толкал передних на окровавленную землю, где их подстерегали ямы и разили стрелы. Томас выстрелил снова и, увидев, как стрела с красным оперением вошла в конскую грудь, полез в мешок за следующей, но обнаружил, что там осталась всего одна. Он выругался.

– Стрелу, кто-нибудь! – крикнул Сэм, но стрел ни у кого не осталось.

Томас выпустил свою последнюю и обернулся, собираясь через просвет в строю скрыться от всадников, до которых дошло, что у врага наконец кончились стрелы. Но просвета не было.

Сердце его заколотилось в полном ужасе. Бежать было некуда, а французы приближались. Почти не думая, он ухватил лук за конец и швырнул его через строй английских латников. Теперь лук только мешал, от него следовало избавиться. Томас поднял с земли чей-то щит, надеясь на Бога, что на щите английские знаки различия. Просунув левую руку в тугие ремни, он вынул меч, шагнул назад и встал меж двух выставленных латниками копий. Остальные стрелки проделали то же самое.

– Пропустите лучников! – крикнул граф Нортгемптонский. – Пропустите!

Но латники были слишком напуганы быстро приближающимися французами, чтобы раздвинуться.

– Крышка! – крикнул кто-то. – Нам крышка!

В его голосе слышалась истерика.

Теперь, когда стрелы кончились, французские всадники уверенно пробирались по склону меж трупов и ям. Они опустили копья и пришпорили коней, требуя от них последнего рывка перед столкновением с врагом. Попоны забрызгала грязь, на них колыхались воткнувшиеся стрелы. Глядя на копье, Томас поднял незнакомый щит и думал, до чего же страшны вражеские лица.

– Все будет хорошо, – послышался сзади спокойный голос. – Держи щит повыше и бей в коня.

Томас бросил взгляд назад и увидел седовласого Реджиналда Кобгема – старый воин сам встал в передний ряд.

– Сплотились! – скомандовал Кобгем.

Кони были над ними, огромные и высокие, копья неслись прямо в грудь, топот копыт и звон доспехов ошеломлял. Французы победно кричали, пригнувшись в броске.

– А теперь убьем их! – крикнул Кобгем.

Копья ударили в щиты, Томас опрокинулся навзничь, и копыто задело его по плечу, но кто-то сзади подхватил его и прижал к вражескому коню. В тесноте было не взмахнуть мечом, щит примкнул к боку, в ноздрях стоял запах крови и конского пота. Что-то ударило его по шлему, отчего в голове зашумело и в глазах потемнело, но чудесным образом давление пропало; перед ним мелькнул кусочек дневного света, и он, шатаясь, шагнул туда, размахивая мечом.

– Щит выше! – послышался голос, и Томас инстинктивно повиновался.

Щит тут же разлетелся. Туман перед глазами пропал, и Томас увидел перед собой яркую попону, а слева, в стремени, ногу в кольчужном башмаке.

Он вонзил меч в брюхо коню, и животное шарахнулось в сторону, таща Томаса за собой за застрявший меч. Неистовым рывком ему удалось освободить клинок, так что тот с размаху стукнул по английскому щиту.

Атака не прорвала строй, а ударилась в него, как море в скалу. Кони отпрянули назад. Английские латники шагнули вперед – рубить всадников, а те побросали копья и взялись за мечи. Томаса оттеснили в сторону. Он тяжело дышал, в голове стоял туман, кровь заливала глаза. Голова превратилась в комок боли. Перед ним лежал мертвый лучник с пробитой копытом головой. Почему на нем не было шлема? Потом латники откатились назад. Новые всадники пробрались сквозь убитых, усиливая напор; все стремились к высокому знамени принца Уэльского. Томас со всей силы ударил щитом по конской морде, ощутил скользящий удар по мечу и вонзил клинок коню в бок. Всадник сражался с кем-то с другой стороны коня, и Томас, увидев небольшой просвет между его кольчугой и высокой лукой седла, ткнул мечом в живот француза. Он услышал, как злобный крик перешел в стон боли, а потом конь стал оседать на него. Оттолкнув кого-то, Томас отскочил, прежде чем конь упал, гремя броней и молотя копытами. Английские латники обступили умирающее животное, готовясь встретить нового врага. Какой-то конь с глубоко засевшим в задней ноге железным гарро встал на дыбы и колотил передними копытами. Другой конь попытался укусить Томаса, и тот ударил его щитом, а потом замахнулся на всадника мечом. Француз метнулся прочь, и Томасу пришлось высматривать нового врага.

– Пленных не брать! – кричал граф, увидев, как кто-то пытается вывести француза из сечи.

Граф отбросил щит и орудовал мечом, как дровосек топором, держа его обеими руками и вызывая французов подойти к нему. И они подходили. Новые и новые всадники проталкивались в мясорубку. Казалось, им нет числа. Один француз нижним краем щита ударил англичанина по шлему, повернул коня и вонзил меч в спину лучника, снова повернулся и сразил все еще оглушенного щитом латника.

– Монжуа Сен-Дени! – кричал он.

– Святой Георгий!

Граф Нортгемптонский с поднятым забралом и забрызганным кровью лицом ударил мечом в щель в шанфроне и попал коню в глаз. Тот встал на дыбы, и всадник упал под копыта напиравшего сзади коня. Граф высматривал принца и не мог найти, а потом уже не было возможности искать, поскольку через сечу, сметая с пути друзей и врагов без различия и нацелив копья на штандарт принца, наступал новый конрой с белыми крестами на черных щитах.

Увидев, как на него надвигается копье с упором за острием, Томас припал к земле и свернулся в комок. Тяжелый жеребец пронесся мимо.

– Монжуа Сен-Дени! – раздался голос сверху.

Конрой графа Астаракского добрался до цели.

Мессир Гийом д’Эвек никогда не видел ничего подобного. И надеялся, что больше никогда не увидит. Он наблюдал, как великое войско разбивается о строй пеших солдат.

Правда, битва еще не была проиграна, и мессир Гийом убеждал себя, что ее еще можно выиграть, но в то же время он ощущал в себе неестественную вялость. Он любил войны. Любил упоение битвы, наслаждался навязыванием своей воли врагу и извлекал из сражений выгоду для себя. А сейчас он вдруг понял, что ему не хочется подниматься на холм. В этом месте было что-то роковое, но мессир отогнал эту мысль и пришпорил коня.

– Монжуа Сен-Дени! – крикнул мессир Гийом, поймав себя на том, что лишь изображает рвение.

Никого больше не одолевали подобные сомнения. Рыцари начали толкаться, направляя копья на английский строй. Стрелы летели теперь очень редко, и совсем ни одной не вылетело из хаоса, где так высоко развевалось знамя принца Уэльского. Рыцари наскакивали на английский строй по всему фронту, врубаясь в ряды мечами и топорами, и все больше и больше солдат поднимались по склону, чтобы присоединиться к яростной сече на правом фланге англичан. Именно там, сказал себе мессир Гийом, сражение будет выиграно, а англичане опрокинуты. Конечно, будет нелегко прорубиться сквозь войска принца, дело будет кровавое, но когда французская конница окажется в тылу английского строя, он рухнет, как гнилое дерево, и никакие подкрепления с вершины холма не смогут остановить панического бегства. Так что в бой, сказал себе мессир Гийом, но все равно его подтачивал страх, что он скачет в ад. Он никогда не ощущал ничего подобного и ненавидел это чувство, проклиная себя за трусость.

Вниз по склону, шатаясь, шел спешенный французский рыцарь с оторванным забралом, в кровоточащей руке он сжимал сломанный меч, а в другой держал остатки расколотого пополам щита. Рыцарь упал на колени, и его стошнило. Чей-то конь без всадника с болтающимися стременами и вытаращенными глазами скакал наперерез атаке, волоча по траве разорванную попону. Дерн здесь был утыкан стрелами с белым оперением, и поле боя напоминало заросший цветами луг.

– Вперед! Вперед! Вперед! – орал мессир Гийом на своих солдат, но знал, что кричит на себя.

Раньше он никогда бы не послал их на поле боя такими словами, а крикнул бы: «За мной!», и поэтому он ругал себя и выискивал жертву для своего копья, заодно поглядывая на ямы. Он старался не обращать внимания на сечу рядом. Мессир Гийом хотел расширить зону рукопашной, пробуравив английский строй там, где с ним еще не было серьезного столкновения. Погибни героем, сказал он себе, донеси свое копье на холм, и пусть никто не упрекнет мессира Гийома д’Эвека в трусости.

Тут справа раздался торжествующий крик, и он осмелился взглянуть туда, отведя глаза от ям. Он увидел, как знамя принца Уэльского опрокинулось в гуще битвы. Французы ликовали, и угрюмость мессира Гийома как по волшебству пропала, поскольку впереди, там, где раньше был флаг принца Уэльского, реяло французское знамя. Но тут он узнал это знамя. И уставился на него. Он увидел йейла с чашей и, шенкелями повернув коня, крикнул своим людям, чтобы те следовали за ним.

– В бой! – проревел он.

Убивать. И больше в нем не осталось ни вялости, ни сомнений. Мессир Гийом нашел своего врага.

Король видел, как вражеские рыцари с белыми крестами на щитах ворвались в строй его сына, а потом знамя принца упало. Он не находил черных доспехов сына. Но на его лице ничего не отражалось.

– Пустите меня! – попросил епископ Даремский.

Король согнал слепня с шеи кобылы и сказал епископу:

– Помолитесь за него.

– Черт побери, что толку в молитве! – сказал епископ и поднял палицу. – Пустите меня, сир!

– Вы нужны мне здесь, – мягко проговорил король, – а мальчик должен учиться, как учился я.

«У меня есть другие сыновья, – говорил себе Эдуард Английский, – хотя ни один не похож на этого. Этот сын когда-нибудь станет великим королем, королем-воином, грозой наших врагов. Если останется жив. И он должен научиться выживать в хаосе и ужасе битвы».

– Вы останетесь здесь, – твердо сказал он епископу и подозвал герольда. – Этот знак, – спросил он, указывая на красный флаг с йейлом, – чей он?

Герольд долго смотрел, потом наморщил лоб, пытаясь что-то припомнить.

– Ну? – поторопил его король.

– Я не видел его шестнадцать лет, – ответил герольд с сомнением в голосе, – но, кажется, это герб семейства Вексиев, сир.

– Вексиев? – переспросил король.

– Вексиев?! – проревел епископ. – Вексии! Проклятые предатели! Они бежали из Франции в царствование вашего прадеда, сир, и он дал им земли в Чешире. А потом они приняли сторону Мортимера.

– А! – с полуулыбкой сказал король.

Значит, Вексии поддержали его мать и ее любовника Мортимера, которые вместе пытались не допустить его до трона. Неудивительно, что они хорошо сражаются – мстят за утрату своих чеширских владений.

– Старший сын никогда не покидал Англию, – сообщил епископ, глядя вниз, на растекающийся по склону бой. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть звон стали. – Он был странный тип. Стал священником! Поверите ли? Старший сын! Он заявлял, что не такой, как отец, но мы все же упрятали его под замок.

– По моему указанию? – спросил король.

– Вы были слишком молоды, сир, и один из ваших советников позаботился, чтобы священник Вексий не мог причинить бед. Он упек его в монастырь, а там бил и мучил голодом, пока не убедился, что тот святой. После этого Вексий стал безвреден, и его послали гнить в один деревенский приход. А теперь, наверное, он уже умер.

Епископ нахмурился: он увидел, как английский строй под натиском рыцарей Вексия выгнулся назад.

– Пустите меня, сир, – взмолился он, – молю вас, дайте мне с моими людьми вступить в бой!

– Я просил вас молить Бога, а не меня.

– У меня молятся два десятка священников, и то же самое делают французы. Мы оглушаем Господа своими молитвами. Пожалуйста, сир, прошу вас!

Король смягчился.

– Идите пешком, – сказал он епископу, – и лишь с одним конроем.

Епископ с торжествующим воплем неуклюже соскользнул с коня.

– Баррат! – крикнул он одному из своих латников. – Приведи своих людей! Давай!

Подняв свою зловещую окованную палицу с острыми шипами, епископ побежал по склону, крича французам, что пришла их смерть.

Герольд пересчитал рыцарей в конрое, бросившемся вслед за епископом.

– Могут ли два десятка иметь значение, сир? – спросил он короля.

– Для моего сына – нет, – ответил тот в надежде, что сын еще жив, – но они имеют значение для епископа. Боюсь, я приобрел бы врага в лице Церкви, если бы не дал выход его страсти.

Он смотрел, как епископ растолкал задние ряды англичан и с диким ревом ринулся в сечу. По-прежнему не было видно ни черных доспехов принца, ни его штандарта.

Герольд отъехал от короля, а тот перекрестился и вынул меч с рубинами, убеждаясь, что дождь накануне не вызвал ржавчины в металлическом горле ножен. Оружие вышло достаточно легко. Эдуард подумал, что оно еще может понадобиться, но пока лишь положил руки в кольчужных перчатках на луку седла и стал смотреть на битву. Он решил, что даст сыну выиграть ее. А иначе потеряет сына.

Герольд украдкой взглянул на своего короля и увидел, что глаза Эдуарда Английского закрыты. Король молился.

Сражение растянулось по холму. Теперь все части английского строя сошлись с противником, хотя во многих местах столкновение было вялым. Стрелы внесли свой вклад, но больше их не осталось, и французские всадники могли атаковать пеших латников. Некоторые французы пытались прорвать строй, но большинство удовлетворялись тем, что выкрикивали оскорбления в надежде выманить горстку пеших англичан из-за стены щитов. Однако англичане соблюдали дисциплину и отвечали на оскорбления оскорблениями, приглашая французов подойти и погибнуть от их мечей. Только там, где развевалось знамя принца Уэльского, бой кипел и на сотню шагов с обеих сторон оба войска перемешались и перепутались. Французы сломали английский строй, но не прорвались сквозь него. Задние ряды все еще обороняли холм, а солдаты передних рядов рассеялись среди врагов и сражались в окружении всадников. Графы Нортгемптонский и Уорвикский пытались восстановить порядок, но сам принц Уэльский сломал построение своим нетерпением перенести бой на территорию противника, и его телохранители спустились по склону к ямам, где валялось множество коней с переломанными ногами. Там-то Ги Вексий и сразил копьем знаменосца принца, а кони его конроя растоптали железными подковами огромный флаг с лилиями, леопардами и золотой бахромой.

Томас находился в двадцати ярдах оттуда, забившись под окровавленное брюхо мертвой лошади и вздрагивая каждый раз, когда рядом ступал другой конь. Шум оглушил его, но сквозь крики и удары послышались английские голоса, и, подняв голову, Томас увидел Уилла Скита, отца Хобба, горстку стрелков и двух латников, отбивающихся от французских всадников. Ему хотелось остаться в своем пропахшем кровью убежище, но он заставил себя выбраться и подбежать к Скиту. По его шлему скользнул французский меч, и Томас отскочил от конского крупа и нырнул в маленькую группу.

– Еще жив, парень? – спросил Скит.

– Божьей милостью! – воскликнул Томас.

– Он нами не интересуется. Давай, скотина! Иди сюда! – позвал Скит француза, но тот предпочел направить уцелевшее копье к сече, разгоревшейся вокруг упавшего штандарта. – Они все прибывают, – с удивлением проговорил Уилл. – Этим чертовым ублюдкам нет конца!

Один лучник в бело-зеленом камзоле, без шлема и с глубокой кровоточащей раной в плече метнулся в сторону отряда Скита. Какой-то француз увидел его и, повернув коня, мимоходом зарубил боевым топором.

– Скотина! – выругался Сэм и, прежде чем Скит успел остановить его, бросился вперед и вскочил на круп французского коня.

Он обхватил всадника за шею и просто повалился назад, увлекая рыцаря из седла за собой. Два вражеских латника попытались вмешаться, но им заслонил путь конь жертвы.

– Прикроем его! – крикнул Скит и повел свой отряд на подмогу Сэму, который колотил кулаками по доспехам француза.

Оттащив Сэма, Скит воткнул меч в грудь француза.

– Ублюдок! Никто не имеет права убивать лучников. Ублюдок! – яростно орал он, потом повернул клинок, вогнал его поглубже в тело и выдернул.

Сэм с ухмылкой поднял боевой топор убитого.

– Подходящее оружие, – сказал он и, обратясь к двоим рыцарям, скакавшим на подмогу французу, с воплем «Ублюдки! Ублюдки!» рубанул ближайшего коня.

Скит и один из латников рубились мечами возле другой лошади. Томас попытался прикрыть их щитом и ударил мечом француза, но клинок отскочил от доспехов, а потом два окровавленных коня унеслись прочь.

– Держаться вместе! – крикнул Скит. – Держаться вместе! Прикрой нам тыл, Том.

Томас не отозвался.

– Том! – снова крикнул Скит.

Но Томас увидел копье. На поле боя были тысячи копий, большинство раскрашенные спиральными полосами, а это было все черное, покоробившееся и ветхое. Это было копье святого Георгия, в годы его детства висевшее в паутине нефа. Теперь копье использовали как древко штандарта, и на серебряном наконечнике развевалось кроваво-красное полотнище, а на нем красовался серебряный йейл. Сердце у Томаса екнуло. Копье здесь! Все тайны, которых он так хотел избежать, поджидали его на поле боя. Вексии были здесь. И вероятно, убийца его отца тоже.

– Том! – снова крикнул Скит.

Томас указал на флаг:

– Я должен убить его владельца!

– Не будь дураком, Том! – прокричал Скит и замахнулся мечом на примчавшегося по склону всадника.

Тот попытался отвернуть от отряда пеших англичан, но отец Хобб, единственный еще сохранивший лук, швырнул свое оружие под ноги коню. Жеребец запутался в тетиве и, сломав цевье, рухнул на землю, а Сэм всадил топор в спину закричавшему всаднику.

– Вексий! – что есть мочи крикнул Томас. – Вексий!

– Совсем потерял свою чертову голову, – сказал Скит отцу Хоббу.

– Нет, – возразил священник, – он знает, что делает.

Теперь отец Хобб остался без оружия, но когда Сэм своим новым топором закончил кромсать француза, священник взял у убитого его фальшион и одобрительно взвесил на руке.

– Вексий! Вексий! – вопил Томас.

Один из рыцарей близ штандарта с йейлом услышал его крик и повернул шлем со свиным рылом. Томасу показалось, что француз смотрел на него через прорези долгое время, хотя на самом деле это не могло занять больше одного-двух мгновений, потому что на него нападали пешие англичане. Рыцарь искусно отбивался, его конь исполнял боевой танец, не давая подрезать сухожилия. Всадник отбил меч одного английского латника и левой шпорой полоснул по лицу другого, а потом повернул своего ретивого коня и ударом меча убил первого. Второй латник отступил, а свинорылый рыцарь развернулся и поскакал прямо на Томаса.

– Ищешь себе беды, – прорычал Скит, но подскочил к Томасу.

В последний момент рыцарь отклонился и опустил меч. Томас отбил меч щитом, но его потрясла сила удара, чуть не вывихнувшего ему левое плечо. Конь проскакал мимо, развернулся, и рыцарь ударил снова. Скит мечом рубанул коня, но на том под попоной оказалась кольчужная броня, и меч лишь скользнул по ней. Томас снова отбил удар, чуть не упав при этом на колени. Всадник отъехал на три шага и, пока его конь поворачивался, правой рукой поднял свиное рыло шлема. И Томас увидел, что это сэр Саймон Джекилл.

В нем вскипела злоба, и, не обращая внимания на предостерегающий крик Скита, он, размахивая мечом, бросился вперед. Сэр Саймон с презрительной легкостью отбил удар, вышколенный конь чуть отшагнул в сторону, и клинок рыцаря опустился на голову противника. Томас стремительно отпрянул в сторону, но, несмотря на всю его быстроту, меч с оглушительной мощью ударил его по шлему.

– На этот раз тебе конец, – сказал сэр Саймон и с немыслимой силой нанес Томасу колющий удар в защищенную кольчугой грудь.

Но тот, споткнувшись о чей-то труп, как раз падал навзничь. Удар меча лишь подтолкнул его, и Томас растянулся на спине. Голова кружилась от полученного по шлему удара. Больше никто не мог ему помочь, ведь он отбился от отряда Скита. Уилл рубился с налетевшими новыми всадниками. Томас попытался встать, но голова разламывалась от боли, а грудь отказывалась дышать после удара меча. Сэр Саймон наклонился в седле, и его клинок потянулся к незащищенному лицу Томаса.

– Чертов ублюдок, – проговорил рыцарь, и тут его рот широко открылся, словно в зевке.

Рыцарь уставился на Томаса, а потом выплюнул ему в лицо струю крови. Чье-то копье вошло сэру Саймону в бок, и Томас, протерев глаза от крови, увидел, что это желто-синее копье держит какой-то всадник. Француз? Только французы бились верхом. Всадник выпустил копье, оставив его в боку сэра Саймона. Тот, закатив глаза, закачался в седле, задыхаясь и умирая. И тут Томас увидел попону коня. Желтые ястребы на синем поле.

Он с трудом поднялся на ноги. «Боже милостивый, – думал он, – надо научиться владеть мечом. Одного лука мало». Мимо него двигались люди мессира Гийома, врезаясь в конрой Вексиев. Уилл Скит крикнул Томасу, чтобы возвращался, но тот упрямо следил за воинами мессира Гийома. Француз против француза! Вексии почти прорвали английский строй, но теперь им пришлось обороняться от атаки с тыла, а английские латники пытались стянуть их с коней.

– Вексий! Вексий! – кричал мессир Гийом, не зная, под которым забралом скрывается его враг.

Он снова и снова рубил по чьему-то щиту, пока всадник не откинулся назад, потом опустил меч на шею коня, и тот упал, а какой-то англичанин, священник, фальшионом отсек рыцарю Вексия голову.

Вдруг что-то яркое взметнулось над хаосом сечи, и мессир Гийом взглянул направо. Знамя принца Уэльского было отбито и снова поднято. Он вновь стал высматривать Вексия, но увидел только полдюжины всадников с белыми крестами на черных щитах. Подняв щит, мессир Гийом пришпорил коня, направляясь к ним, и, отразив топор, рубанул всадника мечом по бедру. Ощутив удар сзади, он коленями повернул коня и отбил сильный удар клинка. Люди вокруг кричали, спрашивая, почему он сражается против них. Штандарт Вексия начал падать, коню знаменосца подрезали сухожилия. Два лучника кромсали ноги коня. Серебряный йейл упал в гущу сражения. Генри Колли выпустил древнее копье, чтобы взяться за меч.

– Ублюдки! – кричал он на англичан, подрезавших сухожилия его коню. – Ублюдки!

Колли рассек мечом чье-то покрытое кольчугой плечо, но тут громкий рев заставил его обернуться. Мощного сложения человек в латах и кольчуге, с крестом на шее потрясал палицей. Колли, все еще на своем падающем коне, замахнулся на епископа, но тот отразил меч щитом и палицей ударил его по шлему.

– Именем Господа! – проревел епископ, выдирая железные шипы из искореженного шлема.

Колли был мертв, его череп проломлен. Епископ обрушил окровавленную палицу на коня под желто-синей попоной, но всадник в последнее мгновение увернулся.

Мессир Гийом не видел епископа с палицей. Зато он заметил в конрое Вексия одного всадника в более изысканных, чем у других, доспехах и погнал своего коня к нему. Но конь зашатался, и рыцарь, оглянувшись, увидел сквозь прорези в шлеме, что англичане рубят его лошадь по задним ногам. Он отбил их мечи, но конь уже оседал, а громкий голос гремел:

– Прочь с дороги! Я хочу убить этого ублюдка. Именем Господа, прочь с дороги!

Мессир Гийом не понимал слов. Вдруг его шею обхватила чья-то рука, и его выволокли из седла. Он яростно закричал, но тут же лишился дыхания, ударившись о землю. Кто-то прижимал его к земле, и мессир Гийом попытался ударить мечом, но рядом бился раненый конь, угрожая придавить его. Противник мессира Гийома оттащил рыцаря в сторону, а потом вырвал у него меч и приказал:

– Лежите здесь!

– Этот чертов ублюдок мертв? – проревел епископ.

– Мертв, мертв! – ответил Томас.

– Хвала Господу! Вперед! Вперед! Бей их!

– Томас? – выдавил из себя мессир Гийом.

– Не двигайтесь! – ответил тот.

– Мне нужен Вексий!

– Они ушли! Ушли! Лежите смирно!

Ги Вексий, чувствуя натиск с обеих сторон и видя, что его красный флаг упал, отвел трех оставшихся рыцарей назад, но только чтобы присоединиться к последним французским всадникам. В бой вступил сам король вместе со своим другом, королем Богемии. Хотя и слепой, Иоанн Богемский настоял на участии в сражении. Его телохранители связали поводья своих коней и поместили королевского скакуна в середину, чтобы он никуда не свернул.

– Прага! – издали они свой боевой клич. – Прага!

Сын короля принц Карл тоже присоединился к отряду.

– Прага! – закричал он, когда богемские рыцари бросились в последнюю атаку, больше похожую на неуверенное продвижение среди груды трупов, еле шевелившихся тел и обезумевших лошадей.

Принц Уэльский остался жив. Золотой ободок наполовину срубили с его шлема, и верхний край щита раскололся в пяти-шести местах, но теперь принц вел войско в контратаку. Сотня солдат с ним, рыча и вопя, страстно жаждали добить последнего врага, пришедшего в меркнущем свете на место побоища, где уже погибло столько французов.

Граф Нортгемптонский, приводивший в порядок задние ряды войска принца, чтобы они держали строй, ощутил, что ход боя переменился. Страшный натиск на английских латников ослаб, и хотя французы пытались снова атаковать, лучшие их воины были ранены или убиты, а новые подходили слишком медленно. Он крикнул своим солдатам, чтобы те следовали за ним.

– Просто бейте их! – кричал он. – Убивайте!

Лучники, латники и даже хобелары, пришедшие из составленных кольцами телег, что прикрывали пушки на флангах строя, набросились на французов. Томасу, присевшему на корточки рядом с мессиром Гийомом, это напомнило безудержную ярость атак у Канского моста. Выплеснулось на волю безумие, кровавое безумие, и французам оно несло смерть. Англичане натерпелись в этот долгий летний вечер и, стремясь отомстить за страх, испытанный при виде налетавших на них огромных коней, яростно убивали королевских всадников. Их вел принц Уэльский, он сражался бок о бок с лучниками и латниками, в кровавом ожесточении рубил коней и рыцарей. Погиб король Майорки, и граф Сен-Поль, и герцог Лорренский, и граф Фландрский. Потом упало богемское знамя с тремя белыми перьями, а слепого короля стащили на землю и изрубили топорами и мечами. Королевский выкуп погиб вместе с королем, а его сын истек кровью на теле отца, поскольку телохранители, стесненные мертвыми конями, все еще привязанными к живым, были перебиты англичанами по одному. Наступавшие не выкрикивали боевой клич, а просто безумно выли, как пропащие души. Они были все в крови, она забрызгала их, текла по ним, пропитала их, но это была французская кровь. Принц Уэльский клял умирающих богемцев, которые не давали ему добраться до французского короля, чье сине-золотое знамя все еще развевалось. Два английских латника рубили королевского коня, на них набросились королевские телохранители, другие англичане набежали, чтобы стащить Филиппа на землю. Принцу Уэльскому хотелось быть там, чтобы самому захватить в плен вражеского короля, но один из богемских коней, умирая, привстал рядом, и принц, все еще в шпорах, зацепился за конскую попону. Он пошатнулся. В этот момент Ги Вексий увидел черные доспехи, королевский плащ и сломанный золотой ободок, а также заметил, что принц потерял равновесие, зажатый среди умирающих коней.

Вексий развернулся и бросился вперед.

Томас увидел, как Вексий повернул коня. Он не мог дотянуться до него мечом, для этого нужно было перебраться через тех же коней, где застрял принц. Но под правой рукой оказалось черное ясеневое копье с серебряным наконечником, и, схватив его, Томас бросился на всадника. Скит со своим старым мечом тоже был здесь, он перелезал через богемских коней.

Копье святого Георгия ударило Ги Вексия в грудь. Серебряное острие смялось и запуталось в малиновом полотнище, но у старого ясеневого древка хватило крепости отбросить всадника назад и не дать его мечу дотянуться до принца, которого два латника в это время отцепляли от попоны. Вексий ударил снова, вытянувшись в седле, и Уилл Скит с ревом обрушил на него меч. Но Вексий принял удар черным щитом. Обученный конь инстинктивно перешел в атаку, и всадник нанес сокрушительный удар.

– Нет! – вскрикнул Томас.

Он снова ткнул копьем, но это было слабое оружие, и сухое ясеневое древко треснуло, ударившись о щит Вексия. Уилл Скит оседал на землю, через пробоину в его шлеме текла кровь. Вексий занес меч, чтобы снова ударить его, а Томас споткнулся. Меч рассек голову Скита, и черная маска Вексиева забрала повернулась к Томасу. Уилл Скит лежал на земле без движения. Конь Вексия повернулся таким образом, чтобы хозяин мог наиболее удачно нанести удар, и в блеске французского меча Томас увидел свою смерть. В панике и отчаянии он ткнул концом сломанного черного копья в раскрытый рот коня и вонзил деревяшку в язык животного. Жеребец заржал, шарахнулся в сторону и встал на дыбы, а Вексия отшвырнуло на заднюю луку седла.

Конь с безумными белыми глазами за шанфроном и с окровавленным ртом снова повернулся к Томасу, но принц Уэльский наконец освободился и со своими латниками набросился на Вексия с другой стороны. Всадник отбил меч принца, но, увидев, что перевес не на его стороне, погнал коня прочь, через битву, подальше от опасности.

– Чаша моя преисполнена! – вдруг крикнул Томас на латыни, сам не зная почему.

Слова сами вышли из него – слова его умирающего отца. Однако они заставили Вексия обернуться. Он взглянул через прорези в шлеме и увидел черноволосого парня с его собственным знаменем в руках. Но тут новая волна объятых мщением англичан хлынула по склону, и Вексий снова пришпорил коня и помчался через побоище, через умирающих людей и разбитые надежды Франции.

С вершины английского холма доносились ликующие крики. Король приказал конным рыцарям резерва атаковать французов. Они взяли наперевес копья, из обоза вывели новых коней, и многие смогли сесть верхом, чтобы преследовать разбитого врага.

Иоанн Эноский, властитель Бомона, взял у короля Франции поводья и повел коня Филиппа прочь от побоища. Одного королевского коня убили англичане, и его пришлось заменить. Сам король получил рану на лице, поскольку настоял, что будет сражаться с поднятым забралом, чтобы французы видели его на поле боя.

– Пора уходить, сир, – мягко проговорил Иоанн.

– Все кончено? – спросил Филипп.

На его глазах блестели слезы, а в голосе слышалось неверие.

– Кончено, сир.

Англичане выли, как бешеные псы, а рыцарство Франции дергалось в конвульсиях и истекало кровью на склоне холма. Иоанн Эноский не понимал, как это получилось, он лишь видел, что битва, орифламма и честь Франции – все проиграно.

– Пойдемте, сир, – сказал он и потянул королевского коня прочь.

Группы французских рыцарей на конях под попонами, утыканными стрелами, скакали через долину к дальнему лесу, темневшему в наступающей ночи.

– Тот астролог, Иоанн… – сказал французский король.

– Сир?

– Пусть его казнят. Страшной казнью. Ты слышишь меня? Страшной!

Устремляясь прочь с горсткой оставшихся телохранителей, король плакал.

Французы бежали, ища спасения в сгущавшихся сумерках, их отступление перешло в галоп. Английские всадники прорвались сквозь остатки рухнувшего французского строя и пустились в преследование.

Среди убитых и раненых ходили латники. Казалось, что английский склон дрожит – это дергались в конвульсиях умирающие люди и кони. Долину усеивали тела генуэзцев, убитых собственными нанимателями. Внезапно стало очень тихо. Не было слышно ни лязга оружия, ни хриплых криков, ни барабанного боя. Только стоны и редкие вскрики, но это казалось тишиной. Ветер шевелил упавшие знамена и теребил белые перья торчащих стрел, напоминавших мессиру Гийому луговые цветы.

Все было кончено.

Сэр Уильям Скит остался жив. Он не мог говорить, в его глазах не было жизни, он словно оглох. Он не мог встать, хотя и попытался. Томас приподнял его, но потом ноги Скита подогнулись, и он осел на окровавленную землю.

Отец Хобб с необычайной осторожностью снял с него шлем. По седым волосам Скита хлынула кровь, и Томас вскрикнул, увидев оставленную мечом рану на голове: осколки черепа, пряди волос и обнажившиеся мозги…

– Уилл… – Томас опустился рядом с ним на колени. – Уилл…

Скит посмотрел на него, не узнавая. В его пустых глазах застыла полуулыбка.

– Уилл! – позвал Томас.

– Он умирает, Томас, – тихо проговорил отец Хобб.

– Нет! Черт побери, нет! Вы слышите? Он будет жить. Молитесь за него, черт бы вас побрал!

– Помолюсь, видит бог, помолюсь, – успокоил Томаса священник, – но сначала нужно постараться его вылечить.

Помогла Элеонора. Она обмыла рану, и они вместе с отцом Хоббом сложили обломки черепа, как кусочки черепицы. Потом Элеонора оторвала лоскут от своего голубого платья и осторожно перебинтовала раненому голову, завязав концы под подбородком. Скит стал похож на старушку в платке. Пока Элеонора и священник перевязывали его, Уилл не издал ни звука, а если и ощущал какую-то боль, то ничем этого не выказал.

– Попей, Уилл, – сказал Томас и протянул ему взятую у погибшего француза бутыль с водой.

Скит его не услышал. Элеонора взяла сосуд и поднесла к губам Уилла, но вода потекла по его подбородку.

Уже стемнело. Сэм и Джейк развели костер, боевым топором изрубив на дрова французские копья. Уилл Скит сидел у огня. Он дышал, но этим все и ограничивалось.

– Я видел такое раньше, – сказал Томасу мессир Гийом.

Он почти не говорил после битвы, но теперь сел рядом с Томасом и смотрел, как его дочь ухаживает за Скитом. Тот принял из ее рук пищу и воду, однако не ответил, когда она попыталась заговорить с ним.

– Он поправится? – спросил Томас.

Мессир Гийом пожал плечами:

– Я видел однажды, как человеку разрубили череп. Он прожил еще четыре года, но только благодаря присмотру сестер в аббатстве.

– Он будет жить! – убежденно воскликнул Томас.

Мессир Гийом поднял руку Скита, подержал несколько секунд и выпустил.

– Возможно, – проговорил он скептически. – Он был тебе близок?

– Он был мне как отец.

– Отцы умирают, – мрачно сказал рыцарь.

Он казался опустошенным, как человек, обративший меч против своего короля и нарушивший свой долг.

– Он будет жить, – упрямо повторил Томас.

– Спи, – сказал мессир Гийом. – Я присмотрю за ним.

Томас уснул среди трупов, на боевой позиции, где стонали раненые, а ночной ветер шевелил белые гусиные перья истыкавших долину стрел. Состояние Уилла Скита к утру не изменилось. Он так и сидел с пустыми глазами, глядя в никуда.

– Я разыщу графа, – сказал отец Хобб, – и пусть он отправит Уилла в Англию.

Войско вяло шевелилось. Сорок английских латников и столько же лучников похоронили в Креси в церковном дворе, но сотни французских трупов, за исключением принцев и высшей знати, оставили лежать на холме. Жители Креси, если захотят, смогут похоронить их сами, а Эдуарду Английскому не было до них дела.

Отец Хобб искал графа Нортгемптонского. Сразу после рассвета на подмогу уже разбитому войску прибыли две тысячи французских пеших ополченцев. В утренней дымке они приняли приветствующих их всадников за своих, но тут рыцари опустили забрала, взяли копья наперевес и пришпорили коней. Ими командовал граф Нортгемптонский.

Большинство английских рыцарей в предыдущие дни отказались от возможности сражаться верхом, но теперь, этим воскресным утром, их огромные жеребцы пробили кровавые бреши в рядах ополченцев, а потом развернулись, и всадники стали рубить уцелевших, сея панику. Французы побежали, а безжалостные англичане скакали вслед, рубили и кололи, пока не устали от бойни.

На холме между Креси и Вадикуром собрали множество вражеских знамен. Флаги были изорваны, а некоторые промокли от крови. Эдуарду принесли орифламму. Он свернул ее и велел священникам вознести благодарность. Его сын остался жив, битва была выиграна, и весь христианский мир теперь узнает, что Бог покровительствует англичанам. Король собрался провести весь день на поле боя, чтобы отметить победу, а потом хотел идти дальше. Его войско по-прежнему изнемогало от усталости, но теперь у солдат была обувь, и их ждала еда. Скотина мычала под ножами стрелков, солдаты несли еду с холма, где французское войско оставило свои запасы. Некоторые собирали в поле стрелы и связывали в охапки, а женщины грабили мертвых.

Граф Нортгемптонский вернулся на холм близ Креси довольный и разгоряченный.

– Разделали их, как баранов на бойне! – радовался он, а потом проехался вдоль холма, чтобы оживить переживания последних двух дней.

Граф остановился рядом с Томасом и улыбнулся стрелкам и их женщинам.

– Ты переменился, молодой Томас! – радостно воскликнул граф.

И осекся. Он увидел Уилла Скита, бессмысленного, как младенец, с перевязанной синим платком головой.

– Уилл? – окликнул он его. – Сэр Уильям?

Скит не шелохнулся.

– Ему прорубили череп, милорд, – сказал Томас.

Напыщенность графа улетучилась, как воздух из проткнутого пузыря. Качая головой, он понуро сгорбился в седле, повторяя:

– Нет, нет. Только не Уилл!

Граф все еще держал в руке окровавленный меч, но теперь вытер клинок о конскую гриву и засунул его в ножны.

– Я собирался отправить его назад, в Бретань, – сказал он. – Он будет жить?

Никто не ответил.

– Уилл? – позвал граф.

Он неуклюже слез с седла и опустился на корточки рядом с йоркширцем.

– Уилл! Скажи мне что-нибудь, Уилл!

– Ему нужно в Англию, милорд, – проговорил отец Хобб.

– Конечно, – согласился граф.

– Нет, – сказал Томас.

Граф нахмурился:

– Нет?

– В Кане есть доктор, милорд, – объяснил по-французски Томас, – и я бы отвез его туда. Этот доктор творит чудеса, милорд.

Граф печально улыбнулся:

– Кан снова в руках французов, и я сомневаюсь, что они окажут тебе радушный прием.

– Окажут, – сказал мессир Гийом, и только тут граф заметил француза и его незнакомый наряд.

– Это пленный, милорд, – объяснил Томас, – он мой друг. Мы служим вам, так что выкуп принадлежит вам, но только он может отвезти Уилла в Кан.

– Выкуп большой? – осведомился граф.

– Огромный.

– Тогда ваш выкуп, сэр, – жизнь Уилла Скита, – сказал граф мессиру Гийому, потом встал и, передав поводья коня одному из стрелков, повернулся к Томасу.

«Мальчишка переменился, – подумал он, – стал похож на мужчину. Остриг волосы – вот в чем дело. Точнее, обкорнал. Теперь он выглядит как солдат, как человек, за которым стрелки пойдут в бой».

– Ты мне понадобишься весной, Томас, – сказал граф. – Нужно будет возглавить лучников, и, если Уилл не сможет, придется тебе. Пока пригляди за ним, но весной – снова ко мне на службу, слышишь?

– Да, милорд.

– Надеюсь, твой лекарь действительно умеет творить чудеса, – сказал граф Нортгемптонский и с этими словами удалился.

Мессир Гийом понял только то, что было сказано по-французски. Он вопросительно посмотрел на Томаса.

– Мы едем в Кан? – спросил он.

– Отвезем Уилла к Мордехаю.

– А потом?

– Я отправлюсь к графу, – коротко ответил Томас.

Мессир Гийом вздрогнул.

– А Вексий, что с ним?

– А что с ним? – грубо переспросил Томас. – Он потерял свое проклятое копье. – И, взглянув на отца Хобба, перешел на английский: – Моя епитимья исполнена, святой отец?

Отец Хобб кивнул. Он забрал у Томаса сломанное копье и доверил его духовнику короля, который обещал поместить реликвию в Вестминстер.

– Твоя епитимья исполнена.

Мессир Гийом не говорил по-английски, но, видимо, все понял по тону священника и обиженно взглянул на Томаса.

– Вексий по-прежнему жив, – сказал он. – Он убил твоего отца и всю мою семью. Даже Бог хочет его смерти! – В единственном глазу мессира Гийома блеснула слеза. – Ты бросишь меня, как это сломанное копье?

– Чего вы хотите от меня? – спросил Томас.

– Найти Вексия. Убить его, – злобно проговорил рыцарь.

Томас ничего не ответил.

– У него же святой Грааль! – настаивал француз.

– Этого мы не знаем, – сердито возразил Томас и подумал: «Боже Небесный и Сын Божий, помилуйте меня! Я могу стать командиром лучников. Могу поехать в Кан и дать Мордехаю сотворить чудо, а потом повести стрелков Скита в бой. Мы можем побеждать ради Господа, ради Скита, ради короля Англии».

Он повернулся к французу и сурово сказал:

– Я английский лучник, а не рыцарь Круглого стола.

Мессир Гийом улыбнулся и мягко проговорил:

– Скажи мне, Томас, твой отец был старшим или младшим сыном?

Томас разинул рот. Он хотел было сказать, что, конечно, отец Ральф был младшим сыном, но тут осознал, что сам этого не знает. Отец никогда не говорил с ним на эту тему, и это означало, что, возможно, он скрывал правду об этом, как и о многом другом.

– Подумай хорошенько, мой господин, – язвительно проговорил мессир Гийом, – хорошенько подумай. И помни: Арлекин искалечил твоего друга и Арлекин жив.

«Я английский стрелок, – подумал Томас, – и мне не нужно ничего больше».

«Но Богу нужно больше», – подумал он, однако ему не хотелось взваливать на себя такое бремя.

Достаточно того, что сияет солнце над летними полями, над белыми перьями стрел и над мертвыми людьми.

И что Хуктон отомщен.

Историческая справка

Лишь два события в книге являются полной выдумкой: первоначальное нападение на Хуктон (хотя французы действительно совершали такие высадки на английском побережье) и сражение между рыцарями сэра Саймона Джекилла и латниками во главе с мессиром Жоффреем де Пон-Бланом под Ла-Рош-Дерьеном. Остальные осады, битвы и стычки, как, например, гибель мессира Жоффрея в Ланьоне, позаимствованы из истории. Ла-Рош-Дерьен пал благодаря эскаладе – штурму стен, а не от атаки со стороны реки, но мне захотелось дать Томасу как-нибудь проявить себя, укрепив успех графа Нортгемптонского, и я позволил себе вольность. Сам граф действительно совершил все то, что ему приписывается в романе: захват Ла-Рош-Дерьена, успешное форсирование Соммы у Бланшетакского брода и подвиги в сражении при Креси. Захват и разграбление Кана происходили в большой степени так, как описано в книге, это же можно сказать и про сражение при Креси. Короче говоря, это был страшный, ужасный период истории, который теперь считают началом Столетней войны.

Берясь за исследования для написания романа, я думал, что столкнусь с рыцарским благородством, великодушием и доблестью. Может быть, все это и существовало, но не в описанных сражениях, которые отличались звериной жестокостью, свирепостью и безжалостностью. Эпиграф к книге, цитирующий короля Иоанна II Французского, служит уточнением: «…много смертельных сражений было сыграно, много людей погибло, много церквей было разграблено, а душ – загублено, многие девушки были лишены девственности, достойные жены и вдовы – обесчещены; много городов, поместий и домов было сожжено, а на дорогах совершались грабежи и зверства и устраивались засады». Эти слова, написанные примерно через четырнадцать лет после битвы при Креси, оправдывают поступок короля, когда он отдал почти треть французской территории англичанам: унижение казалось ему предпочтительнее продолжения столь страшной и отвратительной войны.

Такие сражения, как при Креси, случались в долгих англо-французских войнах сравнительно редко, возможно, потому, что были крайне разрушительными, хотя цифры потерь при Креси показывают, что их несли французы, а не англичане. Урон подсчитать трудно, но французы лишились как минимум двух тысяч человек, в большинстве своем рыцарей и латников. Погибших генуэзцев было очень много, и по меньшей мере половину перебили свои же. Английские же потери были ничтожны, возможно меньше сотни. Заслуга в этом принадлежит английским лучникам, но даже когда французы прорвались за стену стрел, то понесли большие потери. Всадник, лишившийся инерции атаки и поддержки других всадников, становился легкой добычей пехоты, и поэтому в ближнем бою французская конница была перебита. После сражения, когда французы искали объяснения своим потерям, они обвинили генуэзцев. Во многих французских городах вспыхнула резня, и генуэзских наемников безжалостно уничтожали. Но на самом деле французам не следовало начинать атаку поздним вечером в субботу, не дождавшись воскресенья, когда они могли бы тщательно подготовить войско. А приняв решение атаковать, они забыли о дисциплине и бросили вперед первую волну всадников, остатки которой помешали провести атаку второй волне.

О расстановке англичан в сражении было много дискуссий, и бо́льшая их часть касалась расположения лучников. Многие историки располагали стрелков на флангах, но я согласен с предположением Роберта Харди, что они выстроились как на флангах, так и перед линией латников. Когда дело касается луков, лучников и их подвигов, стоит со вниманием относиться к мистеру Харди.

Сражения случались редко, но грабительские рейды, которые устраивались специально для разорения вражеской территории, были обычным делом. Это была, конечно же, экономическая война – средневековый эквивалент ковровых бомбардировок. Современники, описывая французские села после английского рейда, отмечали, что Франция была «ошеломлена и растоптана», что она была «на грани полной гибели», «измучена и опустошена войной». Никакого рыцарства, очень мало доблести и еще меньше благородства. В конечном счете Франция оправилась и изгнала англичан со своих земель, но только после того, как переняла опыт проведения рейдов и, что более важно, умение и знания английских (и валлийских) лучников.

Термин «longbow» («длинный лук») в романе не используется, так как это слово не употреблялось в XIV веке[7] (потому же и Эдуарда Вудстокского, принца Уэльского, в романе не величают Черным принцем – это более позднее выражение). Лук называли просто луком, большим луком или боевым луком. Много чернил было пролито в дискуссиях о происхождении длинного лука – пришел ли он из Уэльса или из Англии, было ли это средневековое изобретение, или он возник в неолит, – но очевиден факт, что как победоносное оружие он появился в годы перед Столетней войной. Его эффективность объяснялась количеством лучников в войске. Один-два лука могут нанести урон, но тысячи способны разгромить войско. Англичане единственные в Европе могли набрать такое число лучников. Почему? Технология не может быть проще, и тем не менее другие нации не породили лучников. Частично ответ, конечно, кроется в трудности постижения искусства стрельбы из лука, требующего долгих часов и многих лет упражнений. Привычка к таким упражнениям имелась только в районах Англии и Уэльса. Вероятно, мастера имелись в Британии еще во времена неолита (ведь такие длинные луки, какие использовались при Креси, находили в могилах этого периода), хотя, вероятно, их было не много. Но почему-то в Средние века в районах Англии и Уэльса вспыхнул народный энтузиазм к занятиям стрельбой из лука, что привело к массовому использованию длинных луков как боевого оружия. Когда это увлечение прошло, луки быстро исчезли из английского арсенала. Обычно говорят, что их заменили ружья, но более правильно сказать, что длинные луки зачахли независимо от появления ружей. Бенджамин Франклин, неглупый человек, считал, что американские повстанцы выиграли бы Войну за независимость быстрее, если бы использовали лучников с длинными луками, и совершенно определенно батальон лучников мог легко перестрелять батальон ветеранов Веллингтона, вооруженных гладкоствольными мушкетами. Но ружьем (или арбалетом) было овладеть гораздо проще, чем длинным луком. Короче говоря, длинный лук явился феноменом, вероятно вскормленным на народном увлечении стрельбой, и потому стал победоносным оружием английских королей. Он также поднял статус пеших бойцов, ведь даже самому тупому из английских рыцарей пришлось понять, что его жизнь зависит от лучников, и ничего удивительного, что в английском войске того периода лучников насчитывалось больше, чем тяжеловооруженных латников.

Я в огромном долгу перед Джонатаном Сампшеном, автором книги «Испытание битвой: Столетняя война. Том I». Тот факт, что успешно практикующий адвокат способен писать такие великолепные книги в «свободное» время, мог бы обидеть профессиональных писателей вроде меня, но я благодарен, что он сделал это и предложил свою историю всем, кто хочет больше узнать про данный период. Все же оставшиеся в моей книге ошибки полностью лежат на мне.

Скиталец

В знак дружеского расположения и глубокой признательности посвящаю этот роман Джун Белл и Эдди Беллу

Часть первая

Стрелы на холме

Англия, октябрь 1346 года

Стоял октябрь, месяц ежегодного умирания природы, когда перед наступлением зимы крестьяне забивают скот, а северные ветры дышат стужей. Осень уже вызолотила каштаны, кроны буков казались объятыми пламенем, а дубовая листва – отчеканенной из бронзы. Томас из Хуктона вместе со своей подружкой Элеонорой и другом, священником Хоббом, добрались до затерянной в холмах фермы, когда уже пал сумрак, так что отворить им хуторянин отказался, однако через дверь крикнул, что путники могут заночевать в хлеву. Под шелест дождя Томас завел их единственную лошадь под полуразвалившуюся соломенную кровлю, где гости обнаружили поленницу дров, шесть свиней за крепкой оградой из жердей и множество разбросанных перьев: похоже, тут недавно ощипали курицу. Это напомнило отцу Хоббу, что нынче День святого Галла, и он тут же поведал Элеоноре, как сей благословенный муж, вернувшись домой в зимний вечер, увидел уплетающего его ужин медведя.

– Святой велел зверю убираться, – рассказывал священник. – Уж он-то знал, как с ними разговаривать. Однако потом передумал и послал зверюгу за хворостом.

– Да, я видела это на картинке, – откликнулась Элеонора. – Кажется, этот медведь потом стал его слугой, верно?

– Стал, – подтвердил отец Хобб, – а все потому, что Галл был святым человеком. Медведь, он ведь кому ни попадя хворост таскать не станет. Только святому, это уж точно.

– Галл не абы какой святой, а святой покровитель кур, – встрял Томас, знавший о таких делах, пожалуй, побольше самого отца Хобба. – Ну скажите на милость, зачем курам понадобился свой святой?

– Выходит, этот Галл покровитель кур? – уточнила Элеонора, несколько озадаченная ироническим тоном Томаса. – Не медведей?

– Кур, – со знанием дела подтвердил отец Хобб. – Но не их одних, а всей домашней птицы.

– Но почему? – не отставала девушка.

– Потому что однажды он изгнал из одной молодой девицы злого демона, – объяснил священник. Это был молодой, широколицый, коренастый малый из крестьянской семьи, с ежиком непокорных волос, жестких, словно колючки ерша. Восторженный и рьяный, он страсть как любил рассказывать истории из жизни святых: – Поначалу этого демона пыталась взять в оборот целая орава епископов, но нечистому хоть бы что. И тут, когда все уже почти отчаялись, явился святой Галл и проклял его! Взял и проклял! Демон в ужасе заорал, – клирик для пущей убедительности помахал в воздухе руками, изображая охватившую злого духа панику, – и вылетел вон из ее тела. Да, ей-богу, вылетел, и с виду он был точь-в-точь как черная курица. Черная курица-молодка.

– Вот такой картинки я никогда не видела, – промолвила Элеонора по-английски (она, как всегда, говорила с сильным французским акцентом) и, устремив взгляд во мрак за дверью коровника, мечтательно добавила: – Но мне бы очень хотелось посмотреть, как настоящий медведь несет охапку валежника.

Томас сидел рядом с ней, вглядываясь в сырой, подернутый тонкой пеленой тумана сумрак. Он не был уверен, что нынче и впрямь День святого Галла, ибо, находясь в дороге, потерял счет времени. Может быть, уже День святого Андрея?[8] С уверенностью Томас мог лишь сказать, что идет октябрь и что с Рождества Христова минуло тысяча триста сорок шесть лет, но вот насчет дня у него уверенности не было. Дней-то много, и сбиться со счету – дело немудреное. Его отец как-то отслужил все воскресные службы в субботу, и на следующий день ему пришлось повторять все заново. Томас украдкой сотворил крестное знамение: он был незаконным отпрыском священника, а это, говорят, сулит дурную судьбу. Он поежился. Воздух полнился тяжестью, никак не связанной ни с заходом солнца, ни с грозовыми тучами, ни с туманом.

«Господи, помоги нам», – подумал Томас, чуя кроющееся в этом сумраке зло, и, снова сотворив крестное знамение, прочел про себя молитву, обратившись к святому Галлу и его послушному медведю. В Лондоне Томасу довелось однажды видеть медведя, плясавшего на привязи. Зубы его превратились в гнилые желтые пеньки, а на боках запеклась кровь от хозяйского стрекала. Уличные псы рычали на беднягу, и бежали за ним, и шарахались, стоило только зверю развернуться к ним.

– Скоро мы будем в Дареме? – спросила Элеонора, на сей раз по-французски, на своем родном языке.

– Думаю, завтра, – ответил Томас, по-прежнему глядя на север, где землю окутывала тяжкая тьма, и тут же пояснил по-английски отцу Хоббу: – Она спросила, когда мы доберемся до Дарема.

– Завтра, ежели то будет угодно Господу, – сказал священник.

– Завтра ты сможешь отдохнуть, – пообещал Томас Элеоноре по-французски.

Она была в тягости, и ребенок, «ежели то будет угодно Господу», должен был родиться весной. Сам Томас пока еще плохо представлял себя в роли отца и сомневался, что созрел для этого, но Элеонора была счастлива, а ему хотелось доставить своей подруге удовольствие, поэтому парень делал вид, будто счастлив ничуть не меньше. В конце концов, временами это соответствовало действительности.

– Кроме того, – изрек отец Хобб, – завтра мы получим ответы на наши вопросы.

– Завтра, – поправил его Томас, – мы зададим свои вопросы.

– Господь не допустит, чтобы мы тащились в такую несусветную даль попусту, – отрезал священник и, чтобы пресечь со стороны Томаса возможные возражения, извлек скудный ужин. – Вот весь хлеб, какой у нас остался. А часть сыра и яблоко надо приберечь на завтра. – Отец Хобб осенил снедь крестным знамением, благословляя трапезу, и разломил сыр на три части. – Но и оставаться голодными на ночь тоже негоже.

С наступлением темноты резко похолодало. Недолгий дождь кончился, а с ним стих и ветер. Томас лег спать ближе всех к двери коровника, но через какое-то время, уже после того, как ветер унялся, он проснулся, потому что на небосклоне, на севере, вдруг показался свет.

Томас перекатился и сел, мигом позабыв обо всем, что ему говорили, позабыв о голоде и обо всех мелких, но изрядно отравляющих жизнь неудобствах. Все это не имело значения по сравнению с возможностью увидеть Грааль. Святой Грааль, драгоценнейший из всех даров Христа человечеству, утраченный более тысячи лет назад. Небесное свечение виделось ему светящейся кровью, окруженной сиянием – подобно нимбу, осеняющему чело святого. Небо наполнилось ослепительными переливами света.

Томасу хотелось верить, что чаша Грааля действительно существовала. Он думал о том, что если эту чашу удастся найти, то наполняющая ее кровь Спасителя сможет впитать в себя все зло этого мира, избавив от него человечество. Безумная надежда на то, что в эту октябрьскую ночь ему на пламенеющем небосклоне и впрямь была явлена чаша Грааля, была столь велика, что глаза парня наполнились слезами. Образ постепенно утратил четкость, но оставался зримым, и ему вдруг привиделось, что над кипящим содержимым священного сосуда поднимаются испарения, а позади чаши воспаряют к горним высотам ангелы, на белоснежных крыльях которых пляшут блики мистического огня. Весь северный небосклон обратился в дым, золото и багрянец – своего рода лучезарное знамение, явленное сомневающемуся Томасу.

– О господи! – выдохнул он, отбросив одеяло, и приподнялся на колени на холодном пороге хлева. – О господи!

– Томас?

Оказалось, что Элеонора проснулась. Она села рядом с ним, вгляделась в ночь и по-французски промолвила:

– Огонь. C’est un grand incendie[9]. – В голосе ее слышался трепет.

– C’est un incendie? – спросил Томас и лишь потом, полностью проснувшись, увидел, что горизонт действительно окрашен заревом, а языки пламени, поднимаясь вверх, освещают чашу облаков.

– Там армия, – прошептала Элеонора по-французски. – Глянь! – Она указала на еще одно зарево, чуть в стороне.

Такие же огни они видели в небе Франции. Свет пламени отражался в облаках, обозначая места стоянок английской армии, двигавшейся через Нормандию и Пикардию.

Все еще не отрывая взора от пламенеющего небосклона, Томас с разочарованием переспросил:

– Это действительно армия? Не Грааль?

– Томас? – Теперь в ее голосе звучало беспокойство.

– Не обращай внимания, – сказал он.

Будучи внебрачным сыном священника, Томас вырос на Священном Писании, а в Евангелии от Матфея предсказано, что в конце времен будут битвы и слухи о битвах. Священное Писание возвещает, что мир придет к своему концу в безумии, неразберихе и кровопролитии войны. Томасу вспомнилось, как в последней деревушке, через которую они проходили, местные жители взирали на них с подозрением, а угрюмый священник даже объявил путников шотландскими лазутчиками. В ответ отец Хобб взъерепенился и даже обещал поколотить сельского пастыря, но Томас успокоил их обоих, а потом поговорил с пастухом, который сказал, что видел дым на северных холмах. По словам пастуха, шотландцы маршировали на юг, хотя женщина, которая вела дом священника, заявила, что эти шотландцы никакие не воины, а разбойники, промышляющие угоном скота.

«Надо закрывать на ночь дверь, – сказала она, – и задвигать хорошенько засовы. Тогда и никакие шотландцы не страшны».

Дальний свет угас. То был не Грааль.

– Томас! – Элеонора смотрела на него, беспокойно сдвинув брови.

– Мне приснился сон, – промолвил он. – Сон, и ничего больше.

– Я почувствовала, как шевельнулся малыш, – сказала девушка, касаясь его плеча. – Мы с тобой поженимся?

– В Дареме, – заверил ее Томас, который сам был незаконнорожденным и вовсе не хотел, чтобы и его ребенок тоже носил это позорное пятно. – Завтра мы доберемся до города, обвенчаемся в храме, а потом уже зададим свои вопросы.

И мысленно взмолился, чтобы на один из этих вопросов им ответили: «Никакого Грааля не существует». Пусть то, что он видел, окажется лишь сном, или мороком, или просто отблеском походных костров в облаках. Пусть будет так, ибо иначе можно сойти с ума. Пусть будет так, и тогда он сможет бросить все эти поиски, забыть о Граале и снова стать тем, кем он был и хотел быть всегда. Лучником английского короля.

Бернар де Тайллебур, француз, член ордена доминиканцев и инквизитор, провел осеннюю ночь в свином хлеву, а с наступлением белесого от густого, влажного тумана рассвета преклонил колени и возблагодарил Всевышнего за ночь, проведенную на грязной соломе. Потом, памятуя о своей великой миссии, он обратился к святому Доминику с мольбой испросить у Господа успеха в сегодняшних дневных трудах.

– Как пламя твоих уст исполняет нас рвения к истине, пусть так же осветит оно нам путь к успеху! – произнес он вслух и, подавшись в истовом порыве вперед, стукнулся лбом о грубый каменный столб, поддерживавший угол крыши свинарника. Ощутив боль, де Тайллебур уже намеренно ударился головой о камень еще несколько раз и, когда почувствовал, как с рассеченного лба тонкой струйкой потекла кровь, воскликнул: – О блаженный Доминик, будь ты благословен во славе своей пред ликом Господа! Освети наш путь!

Кровь уже была на губах доминиканца, и, слизнув ее и ощутив солоноватый вкус, он задумался о безмерности страданий, каковые претерпели святые и мученики во имя Церкви. Руки его судорожно сжались, на изможденном лице расцвела улыбка.

Солдаты, которые предыдущей ночью сожгли дотла бо́льшую часть деревни, изнасиловали всех женщин, которым не удалось убежать, и убили мужчин, пытавшихся этих женщин защитить, теперь почтительно взирали на то, как священник бьется головой о заляпанный кровью камень.

– Доминик, – выдохнул Бернар де Тайллебур, – о Доминик!

Некоторые воины осенили себя крестом, ибо святого человека ни с кем не спутаешь: это они могли распознать сразу. Один или двое даже преклонили колени, хотя в длинных кольчугах делать это не особенно сподручно, но большинство попросту опасливо таращились кто на святошу, а кто на его слугу, сидевшего перед свинарником и дерзко встречавшего их взгляды.

Как и сам Бернар де Тайллебур, слуга был французом, но что-то в его облике наводило на мысль о более экзотическом происхождении. Его желтоватая кожа была почти столь же смуглой, как у мавра, а длинные, гладкие, черные как вороново крыло волосы придавали узкому лицу хищный, зловещий вид. Этот малый носил кольчугу, а на поясе у него висел меч, и хотя он был всего-навсего слугой священника, но держался уверенно и с достоинством. Его нарядная, аккуратная одежда производила странное впечатление, ибо все войско в целом изрядно смахивало на шайку оборванцев. Имени этого человека никто не знал, да никто и не интересовался, как не спрашивали его и о том, почему он держится особняком, сторонясь всех остальных слуг и солдат. В левой руке таинственный слуга держал сейчас кинжал с очень длинным, тонким клинком, а когда понял, что к нему обращено достаточно много взоров, стал балансировать этим ножом, поместив его острие на кончик пальца. Клинок не ранил кожу, ибо находился в импровизированных ножнах – отрезанном пальце латной рукавицы. Вот уже кинжал, сверкая, закрутился в воздухе, а потом опять остановился и застыл неподвижно. При этом слуга даже не смотрел на нож: взгляд его темных глаз был сосредоточен на солдатах. Священник же, не обращая на это представление ни малейшего внимания, заунывно читал молитвы. Щеки его были в разводах крови.

– Доминик! Доминик! Озари нам путь!

Нож завертелся снова, сталь поблескивала в слабом свете туманного утра.

– На коней! По седлам, бездельники! Пошевеливайтесь! – послышался зычный голос седого мужчины, проталкивавшегося сквозь толпу зевак со свисавшим с левого плеча большим щитом. – На что, дьявол всех вас раздери, вы тут глазеете? Во имя Иисуса на Его проклятом кресте, что это еще за чертов балаган? Или кому-то кажется, будто у нас уйма времени? Пошевеливайтесь, ради Христа! Живее!

На его щите красовался красного цвета герб, но краска настолько выцвела, а кожа щита была такой потертой и побитой, что разобрать символ не представлялось возможным.

– О муки Христовы! – вскричал мужчина, воззрившись на доминиканца и его слугу. – Святой отец, мы сейчас уходим! Прямо сейчас! Я не буду дожидаться молитв и всего прочего. – Он повернулся к своим солдатам. – По седлам, кому сказано! Порастрясите кости, нас ждет работенка.

– Дуглас! – вырвалось у доминиканца.

Седой человек быстро обернулся:

– Меня зовут сэр Уильям, и тебе, святой отец, стоило бы это усвоить!

Священник заморгал, видимо еще не совсем очнувшись от молитвенного экстаза, потом встряхнулся, небрежно поклонился, как бы признавая свою оплошность, и пояснил:

– Я разговаривал с благословенным Домиником.

– Ну, это дело важное. Надеюсь, ты попросил его убрать этот чертов туман?

– Он сам поведет нас сегодня. Он укажет нам путь!

– Тогда ему самое время натянуть свои чертовы сапоги, – ворчливо сказал священнику сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, – потому как готов твой святой или нет, а мы выступаем.

Старая, тронутая по кайме и на локтях ржавчиной кольчуга сэра Уильяма была не раз пробита в боях, так что новые кольца бросались в глаза, а видавший виды щит был испещрен вмятинами, как лицо шрамами. Ему минуло сорок шесть, и он утверждал, что носит самое меньшее по одному рубцу, оставленному мечом, копьем или стрелой, за каждый год, высеребривший сединой его короткую бородку.

– Поехали, святой отец, – добавил рыцарь, распахивая тяжелые ворота хлева. – У меня есть для тебя лошадь.

– Я пойду пешком, – сказал Бернар де Тайллебур, взяв крепкий посох с кожаной петлей, пропущенной сквозь навершие.

– Ну, тогда ты и речку перейдешь «аки посуху», не намочив ног, а? – усмехнулся сэр Уильям. – А заодно, надо думать, и твой слуга.

Во всем отряде он был единственным, на кого набожность французского доминиканца не производила ни малейшего впечатления. Вот в хорошо вооруженном, уверенном в себе слуге священника угадывался человек опасный, но все знали, что сэр Уильям Дуглас не боится никого на свете. Он был таном, пограничным вождем, защищавшим свою землю огнем и копьем, и вряд ли мог проникнуться трепетом перед каким-то ретивым святошей из Парижа. По правде сказать, рыцарь не больно-то жаловал святош, но взять с собой в этот утренний рейд Бернара де Тайллебура ему велел сам король, и сэр Уильям нехотя согласился.

Солдаты между тем садились в седла. Поскольку боя не предвиделось, все были вооружены легко. Некоторые, как и их командир, все-таки не расстались со щитами, но многие решили обойтись одними мечами. Бернар де Тайллебур, в мокрой, заляпанной грязью рясе, поспешил к сэру Уильяму:

– Вы собираетесь войти в город?

– Конечно нет. Я не стану соваться в этот чертов город. У нас перемирие, разве ты не помнишь?

– Но если у нас перемирие…

– Если, черт возьми, перемирие, то, значит, и перемиримся.

Французский священник хорошо знал английский, но ответ командира отряда понял не сразу.

– Значит, схваток не будет?

– Между нами и горожанами? Нет, не будет. Кстати, на сто миль окрест нет никаких английских вояк, вот так-то. Мы собираемся не драться, а прошерстить окрестности, чтобы раздобыть еду и фураж. Еду и фураж, святой отец! Чтобы выигрывать войны, нужно кормить людей и лошадей, – произнес сэр Уильям, взбираясь на подведенного оруженосцем коня. Он вставил носки сапог в стремена, взялся за поводья и добавил: – Я доставлю тебя к самому городу, святой отец, но дальше тебе уже придется крутиться самому.

– Крутиться? – переспросил Бернар, но сэр Уильям уже повернул лошадь, пришпорил ее и направил на разбитую глинистую дорогу, пролегавшую между двумя низкими каменными оградами. Двести верховых ратников, казавшихся в это унылое утро мрачными серыми тенями, последовали за ним и священником, покачиваясь на своих рослых, заляпанных грязью лошадях и стараясь не сбиться с темпа. Слуга двинулся за своим хозяином с невозмутимым спокойствием: судя по всему, этот малый привык находиться среди солдат. Более того, его поведение позволяло предположить, что оружием он владеет лучше многих бойцов сэра Уильяма.

Доминиканец и его слуга были отправлены в Шотландию наряду с дюжиной других посланцев короля Франции Филиппа Валуа к шотландскому королю Давиду Второму. Это посольство было криком о помощи. Англичане огнем и мечом прошли по Нормандии и Пикардии, наголову разгромили французскую армию возле деревни под названием Креси, и теперь их лучники удерживали дюжину крепостей в Бретани, тогда как всадники совершали опустошительные набеги из наследственных владений Эдуарда Английского в Гаскони.

Все это и само по себе было хуже некуда, а вдобавок еще вся Европа убедилась, что Францию можно разорять и грабить совершенно безнаказанно. В настоящее время король Эдуард осаждал важный стратегический пункт, большой портовый город Кале. Филипп Валуа делал, что мог, для того, чтобы снять эту осаду, но близилась зима, а результата все не было; французские рыцари ворчали, что их король – плохой воин. В таких обстоятельствах он счел за благо обратиться к Давиду Шотландскому, сыну Роберта Брюса, с предложением вторгнуться в Англию. При этом французы рассчитывали, что англичанам придется снять осаду Кале, чтобы защитить свою землю; шотландцам же они внушали, что поскольку войска Англии увязли где-то на материке, то ли в Бретани, то ли в Гаскони, то страна беззащитна и станет для них легкой добычей. И разумеется, шотландцы не устояли перед соблазном безнаказанно посчитаться со своими исконными врагами.

Их армия вторглась на юг.

То была самая большая армия, когда-либо посылавшаяся Шотландией через южную границу. В поход отправились все знатнейшие лорды, сыновья и внуки воителей, посрамивших Англию в кровавой сече Бэннокберна. Эти лорды вели за собой свои закаленные в бесчисленных и нескончаемых пограничных стычках дружины, но на сей раз к ним присоединились также вожди кланов с гор и островов, предводители диких племен, говоривших на невразумительной тарабарщине и сражавшихся как черти, вырвавшиеся из ада на волю. Тысячи свирепых бойцов отправились в Англию за добычей, и французские послы с чувством исполненного долга отбыли домой. Они собирались доложить Филиппу Валуа, что Эдуард Английский наверняка снимет осаду с Кале, как только узнает, что отряды короля Давида разоряют его северные окраины.

Французские послы отплыли домой, и только Бернар де Тайллебур остался, поскольку у него было дело в Северной Англии. В первые дни вторжения он не испытал ничего, кроме досады. Шотландская армия насчитывала двенадцать тысяч воинов, больше, чем было у Эдуарда Английского, когда тот разбил французов при Креси, однако, перейдя границу, это могучее войско застряло перед небольшой крепостишкой, которую оборонял гарнизон из тридцати восьми человек. Крепость, конечно, взяли, и все тридцать восемь ее защитников погибли, но шотландцам это стоило четырехдневной задержки. Еще больше времени ушло на переговоры с жителями Карлисли, заплатившими золотом за то, чтобы их город не подвергся разграблению, после чего молодой шотландский король и его доблестное войско три дня предавались грабежу в великом приорате черных каноников в Хэксэме. Теперь, спустя десять дней после пересечения границы, изрядно поблуждав по вересковым пустошам Северной Англии, шотландцы добрались-таки до Дарема. Город предложил им выкуп в тысячу фунтов золотом, и король Давид дал горожанам два дня, чтобы собрать деньги.

А это значило, что у Бернара де Тайллебура было два дня, чтобы найти способ войти в город, с каковой целью, шлепая по грязи, то и дело поскальзываясь, почти ничего не видя из-за тумана, он следовал за сэром Уильямом Дугласом в долину, через речку и вверх по крутому склону.

– В какой стороне город? – спросил он рыцаря.

– Когда туман поднимется, святой отец, я скажу тебе.

– Думаешь, они будут соблюдать перемирие?

– А как же, в Дареме полно святых людей вроде тебя, – с усмешкой ответил сэр Уильям, – а главное, они до смерти напуганы.

Действительно, именно деревенские монахи вели переговоры о выкупе, и сэр Уильям уговаривал короля не соглашаться на их предложения. По его разумению, монахи последнего не предложат, и ежели они сулят тысячу фунтов, то самое лучшее – перебить их и забрать две. Увы, король Давид не оценил столь здравого подхода. Бо́льшую часть юности Давид Брюс провел во Франции и нахватался там представлений о рыцарской чести и морали, каковые никогда не обременяли сэра Уильяма.

– Ежели попадешь в город, ты будешь там в безопасности, – заверил священника старый вояка.

Всадники поднялись на вершину холма, и сэр Уильям, повернув на юг, поехал вдоль гребня, все еще придерживаясь окаймленной каменной оградой дороги, которая под конец вывела их к перекрестку. Здесь обнаружилась убогая, буквально в четыре лачуги, деревенька. Хижины были такими приземистыми, что их соломенные крыши казались торчащими прямо из комковатой, заросшей сорняками почвы. В центре перекрестка грязные борозды обходили заросший травой и крапивой участок, на котором стоял кренившийся к югу каменный крест. Остановив лошадь рядом, сэр Уильям принялся разглядывать обвивавшего его резного дракона. У креста недоставало одного конца. Дюжина солдат, спешившись, шмыгнули в низенькие хижины. Однако они не нашли никого и ничего, хотя в одном очаге еще тлели угольки, которые шотландцы и использовали, чтобы поджечь соломенные крыши. Кровли занимались неохотно, ибо солома отсырела и слежалась настолько, что поросла мхом и грибами. Выпростав ногу из стремени, сэр Уильям попытался пинком свалить поломанный крест. Тот, однако, устоял, а рыцарь, приметив на лице Бернара де Тайллебура неодобрение, фыркнул и нахмурился.

– Это никакое не святое место, а распроклятая нечестивая Англия! – Он указал на резного дракона с разинутой пастью: – Разве это не безобразная, мерзопакостная тварь, а?

– Драконы суть творения греха, порождения дьявола, – отозвался Бернар де Тайллебур. – Им ли не быть мерзостными и безобразными?

– Дьявольское отродье, а? – Сэр Уильям снова пнул чудище ногой. – Моя матушка, – пояснил он после третьего безрезультатного пинка, – всегда говорила мне, что проклятые англичашки прячут свое краденое золото как раз под такими вот украшенными драконами крестами.

Две минуты спустя крест был повален, и полдюжины бойцов разочарованно сплевывали в яму, оставшуюся на месте вывороченного столба.

– Никакого золота, – с досадой проворчал сэр Уильям и, созвав своих людей, повел их на юг, подальше от едкого, сделавшего придорожный туман еще гуще, дыма разгоревшихся-таки хижин.

Он высматривал скот, который можно было бы отогнать к основным силам шотландцев, но поля и пастбища оказались пусты. Позади всадников зарево горящей деревни окрасило облака и туман алыми и золотыми отблесками, которые постепенно тускнели, оставляя после себя лишь запах гари. И тут неожиданно, словно донесшись с небесной выси, послышался наполнявший этот пустой мир тревогой перезвон колоколов. Уильям, которому показалось, что звук исходит с востока, свернул с дороги сквозь пролом в стене, выехал в поле, привстал на стременах и настороженно прислушался. Увы, густой туман сбивал с толку. Определить, с какого расстояния и даже с какой стороны доносился звон, было невозможно, а потом он оборвался, смолк так же внезапно, как и начался. Туман начинал редеть, клочьями улетучиваясь сквозь окрашенные осенью в оранжевый цвет кроны вязов. Пустой выпас, где Бернар де Тайллебур опустился на колени и громко затянул молитву, усеивали белые шляпки грибов.

– Тихо, святой отец! – рявкнул сэр Уильям.

Священник сотворил крестное знамение, словно моля Небеса простить воина, столь нечестиво прервавшего молитву, и посетовал:

– Ты ведь сам говорил, что никаких врагов тут нет.

– А я прислушиваюсь вовсе не к каким-то там дерьмовым врагам, – буркнул сэр Уильям, – а к колокольчикам на шее коров или овец.

Однако для человека, только и ищущего что живность для походного котла, старый рыцарь выглядел слишком нервным. Он беспокойно ерзал в седле, приподнимался на стременах, всматривался в туман и настороженно прислушивался ко всякому звуку, включая позвякивание уздечки или чавканье копыт в грязи. Ближайшим к нему ратникам он жестом велел молчать. Дуглас стал солдатом раньше, чем многие из этих солдат появились на свет, и если он до сих пор оставался жив, то лишь потому, что обладал звериным чутьем, на которое привык полагаться. И сейчас, вопреки рассудку, твердившему, что английская армия где-то у черта на рогах за морем и бояться здесь некого, это чутье указывало на скрывающуюся в тумане опасность. Непроизвольно, почти не сознавая, что делает, он снял щит с плеча и просунул левую руку в его лямку. То был большой старинный щит, изготовленный еще до того, как воины начали добавлять к кольчугам стальные пластины. Он прикрывал человеческий торс почти полностью.

С края пастбища донеслось восклицание, и рыцарь схватился за меч, но тут же понял, что его ратник просто вскрикнул от неожиданности, когда из поредевшего наверху, хотя в низких долинах по обе стороны кряжа он еще стелился молочными реками, тумана выступили башни. За одной из таких рек, на следующей возвышенности, из призрачной белизны показались контуры большого собора и замка. Они проступали из марева, величественные и мрачные, словно порожденные чарами, и слуга Бернара де Тайллебура зачарованно уставился на высившиеся громады. На вершине более высокой башни собора толпились одетые в черное монахи, и слуга увидел, что они указывают на шотландских всадников.

– Дарем, – хмыкнул сэр Уильям, решив, что колокола, должно быть, призывали верующих к утренней молитве.

– Мне как раз и нужно туда!

Доминиканец поднялся с колен, схватил посох и зашагал к окутанному туманом городу.

Сэр Уильям пришпорил коня и перегородил французу дорогу.

– Эй, умерь-ка свою прыть, святой отец. Что у тебя за срочность? – требовательно спросил он.

Священник попытался обогнуть воина, но тут послышался лязг стали, и перед лицом доминиканца возник длинный, холодный, отливающий тускло-серым клинок.

– Святой отец, я же спросил, что у тебя за срочное дело?

Голос сэра Уильяма был так же холоден, как и его меч.

Кто-то из ратников окликнул его, и рыцарь, обернувшись, увидел, что слуга священника наполовину извлек из ножен собственное оружие.

– Святой отец, – с укоризной промолвил Дуглас, – ежели твой чертов бастард не уберет свой кинжал, мы покромсаем этого малого на ломтики и умнем вместо свинины.

Говорил сэр Уильям тихо, но угроза в его голосе звучала нешуточная.

Де Тайллебур сказал что-то по-французски, и слуга неохотно задвинул свой клинок в ножны. Священник поднял взгляд на сэра Уильяма.

– Неужели ты не боишься за свою бессмертную душу? – спросил он.

Шотландец улыбнулся, помолчал, оглянулся по сторонам, разглядывая вершины холмов, но не усмотрел в рассеивающемся тумане ничего заслуживающего внимания и решил, что его недавнее беспокойство было просто игрой воображения. А последняя, возможно, стала последствием неумеренного употребления прошлым вечером говядины, свинины и в особенности вина из запасов даремского приора. Шотландцы на славу попировали в его покоях. Приор, судя по кладовой и погребу, жил хорошо, однако после таких буйных пирушек частенько возникают дурные предчувствия.

– Заботиться о моей душе я предоставляю своему духовнику, – промолвил сэр Уильям, приподнимая подбородок доминиканца острием меча. – Скажи-ка лучше, какое дело может быть у француза в Дареме, у наших врагов?

– Это дело касается святой Церкви, и только Церкви, – твердо ответил де Тайллебур.

– Мне плевать, кого это дело касается, – сказал сэр Уильям. – Я желаю знать, в чем оно состоит.

– Если будешь чинить мне препятствия, – заявил священник, отводя меч в сторону, – я добьюсь того, что тебя накажет твой король, предаст осуждению святая Церковь, а его святейшество проклянет и обречет твою душу на вечную погибель, без надежды на спасение. Я призову…

– Заткни, черт возьми, свою дурацкую пасть! – усмехнулся сэр Уильям. – Ты что, святоша, и вправду думаешь, будто можешь меня напугать?! Наш король – просто молокосос и слабак, а Церковь делает то, что велят люди, которые платят церковникам.

Он снова приставил острие меча к доминиканцу, но на сей раз не к подбородку, а к горлу.

– Так что не пытайся запугать меня, а выкладывай, что у тебя за дело. Какого черта вдруг один француз, вместо того чтобы вернуться домой со своими соотечественниками, остается с нами? Выкладывай, какого дьявола тебе нужно в Дареме!

Бернар де Тайллебур крепко сжал висевшее у него на шее распятие и поднес его к лицу шотландца. Будь на его месте другой человек, такой жест мог бы показаться актом отчаяния, но, совершенный доминиканцем, он выглядел как угроза душе рыцаря небесными карами. Однако сэр Уильям лишь бросил на распятие оценивающий взгляд: крест был из простого дерева, а маленькая фигурка изогнувшегося в смертных муках Христа вырезана из пожелтевшей кости. Окажись распятие золотым, на худой конец – серебряным, рыцарь, возможно, забрал бы эту безделушку себе, но сейчас он ограничился презрительным плевком. Несколько его солдат, боявшихся Бога больше, чем своего командира, осенили себя крестным знамением, но остальным это было глубоко безразлично. Они пристально наблюдали за слугой, вот тот действительно выглядел опасным, но средних лет клирик из Парижа, сколь бы благочестивым и ревностным в делах веры он ни был, ничуть их не пугал.

– И что же ты сделаешь? – с презрением в голосе спросил де Тайллебур сэра Уильяма. – Убьешь меня?

– Нужно будет, так убью, – невозмутимо ответил рыцарь.

Присутствие священника во французском посольстве само по себе привлекало внимание, а уж то, что он остался, когда остальные отбыли домой, делало это настоящей тайной. Однако один словоохотливый латник, из числа тех, что доставили в подарок шотландцам двести комплектов новейших пластинчатых доспехов, рассказал сэру Уильяму, что священник этот якобы ищет великое сокровище. Если помянутое сокровище находилось в Дареме, сэр Уильям хотел это знать. И хотел получить долю.

– Мне уже доводилось убивать святош, – сказал он де Тайллебуру, – а один клирик продал мне индульгенцию на убийство, так что не думай, будто я боюсь тебя или твоей Церкви. Нет такого греха, чтобы его нельзя было бы оплатить, нет такого прощения, которое нельзя было бы приобрести.

Доминиканец пожал плечами. Двое головорезов сэра Уильяма стояли позади него с обнаженными мечами, и было ясно, что шотландцы и впрямь способны убить их обоих – и его самого, и слугу. Жители пограничных земель, следовавшие за алым сердцем Дугласов, были прирожденными вояками, взращенными для убийства, словно гончие для погони, и угрожать их душам не имело ни малейшего смысла, ибо о таких вещах эта грубая солдатня даже не задумывалась.

– Я иду в Дарем, чтобы найти одного человека, – ответил де Тайллебур.

– Что за человек? – поинтересовался сэр Уильям, не убирая меча от шеи священника.

– Он монах, – терпеливо пояснил тот, – и теперь уже древний старик, если вообще жив. Он француз, бенедиктинец, бежавший из Парижа много лет назад.

– Почему он убежал?

– Потому что король хотел заполучить его голову.

– Король? Голову монаха? – недоверчиво спросил шотландец.

– Монаха-то монаха, – сказал де Тайллебур, – только этот монах не всегда был бенедиктинцем. Когда-то он состоял в тамплиерах.

– Вот оно что…

Сэр Уильям начал понимать.

– И этот человек знает, – продолжил француз, – где спрятано великое сокровище.

– Сокровище тамплиеров?

– До сих пор все считали, что клад тамплиеров сокрыт где-то в Париже, но не были уверены, остался ли в живых хоть кто-нибудь, кто мог бы знать, где именно. И только в прошлом году выяснилось, что этот французский монах жив и находится в Англии. Видишь ли, этот бенедиктинец был у тамплиеров ризничим. Ты знаешь, что это такое?

– Не делай из меня дурака, святой отец, – холодно сказал сэр Уильям.

Де Тайллебур наклонил голову, признавая справедливость этого упрека, и смиренно продолжил:

– Если кто и знает, где находится сокровище тамплиеров, то это, конечно, бывший ризничий, а он, как мы выяснили, нынче живет в Дареме.

Сэр Уильям убрал оружие. В словах священника был смысл. Рыцарский орден тамплиеров, или храмовников, орден монашествующих воинов, поклявшихся защищать дороги между христианским миром и Иерусалимом, стяжал немыслимые богатства. Это было неразумно, ибо вызвало зависть королей, а из завистливых королей получаются страшные враги. Именно такого врага храмовники и получили в лице короля Франции, задумавшего уничтожить орден и прибрать к рукам его богатства. Рыцарей-монахов обвинили в ереси, и угодливые законники, не интересуясь истиной, состряпали приговор. Вожди ордена отправились на костер, сам орден объявили распущенным, а его владения конфисковали в казну. Однако главная цель достигнута не была, сокровища ордена бесследно исчезли. И кому, как не бывшему ризничему, было знать, куда именно.

– Когда их там разогнали? – уточнил сэр Уильям.

– Двадцать девять лет тому назад, – ответил де Тайллебур.

– Значит, ризничий может быть еще жив, – рассудил шотландец.

Хотя лет ему немало, он, надо думать, совсем уже дряхлый. Рыцарь убрал меч в ножны, полностью поверив рассказу де Тайллебура, хотя правдой в нем было только то, что в Дареме и верно жил монах. Но он не был французом, никогда не состоял в ордене тамплиеров и об их кладе, надо полагать, ничего не знал. Но Бернар де Тайллебур говорил убедительно, а история о пропавших сокровищах бродила по всей Европе. Ее пересказывали друг другу повсюду, от замков и монастырей до лачуг и придорожных харчевен. А поскольку сэру Уильяму очень хотелось верить, что судьба ведет его прямиком к богатейшему кладу, он легко дал себя в этом убедить.

– Если ты найдешь этого человека, – сказал он де Тайллебуру, – и если он жив, и если потом ты доберешься до сокровища, то это лишь только благодаря нам. Благодаря тому что мы доставили тебя сюда, ты добрался до Дарема под нашей защитой.

– Верно, сэр Уильям, – отозвался де Тайллебур.

Рыцаря такая сговорчивость удивила. Он нахмурился, задумчиво поерзал в седле и уставился вниз на доминиканца, как бы оценивая, насколько тому можно доверять.

– Поэтому мы должны поделить это сокровище, – заявил шотландец.

– Конечно, – немедленно согласился де Тайллебур.

Сэр Уильям отнюдь не был дураком и прекрасно понимал, что если сейчас отпустить священника в Дарем, то больше он его не увидит. Поерзав в седле, рыцарь задумчиво уставился на север, в сторону собора. По слухам, клад тамплиеров состоял из иерусалимского золота, причем золота этого там было столько, что трудно себе представить. Но даже если и так, он, Дуглас, все одно не сможет прибрать все это несусветное богатство к рукам и переправить к себе в Лиддесдейл. При подобном размахе дела без короля не обойтись. Может быть, Давид Второй и слишком разнежился, получив французское воспитание, может быть, ему и не хватает качеств настоящего мужчины, но он все равно остается королем, а стало быть, располагает бо́льшими возможностями, чем простой рыцарь. Например, Давид Шотландский запросто мог вести переговоры с Филиппом Французским почти на равных, тогда как посланца сэра Уильяма Дугласа в Париже просто никто бы не принял.

– Джейми! – рявкнул он своему племяннику, одному из двух воинов, охранявших де Тайллебура. – Вы с Дугласом доставите этого священника обратно к королю.

– Ты должен отпустить меня в город! – попытался протестовать доминиканец.

Сэр Уильям свесился с седла.

– Хочешь, чтобы я отрезал твои драгоценные яйца и сделал кошель из твоей мошонки, а? – с улыбкой спросил он священника и обернулся к племяннику. – Скажешь королю, что у этого французского попика есть новость, касающаяся всех нас, так что пусть его задержат до моего возвращения.

Рыцарь разумно рассудил, что если в Дареме действительно живет старый бенедиктинец-француз, то он как-нибудь найдет его сам. Желательно, чтобы возможность допросить старика получили слуги короля Шотландии, потому как тайну монаха, буде таковая действительно есть, можно будет продать французскому королю, сорвав при этом хороший куш.

– Забирай его, Джейми, – скомандовал он, – да приглядывай за этим чертовым слугой! Отними-ка у него меч.

Мысль о том, что какой-то клирик со слугой могут оказать ему сопротивление, вызвала у Джеймса Дугласа усмешку, но он повиновался дяде и потребовал, чтобы смуглый слуга отдал оружие. Тот заартачился было, и Джеймс уже схватился за собственный клинок, но после нескольких резких слов де Тайллебура слуга дал-таки себя разоружить. Ухмыльнувшись, парень подвесил отобранный меч к собственному поясу и сказал:

– Порядок, дядя. Они не доставят мне хлопот.

– Двигайте, – распорядился сэр Уильям и проводил взглядом племянника с его спутником, которые верхом на славных, захваченных во владениях Перси в Нортумберленде скакунах повели священника со слугой в королевский лагерь.

Рыцарь не сомневался, что клирик нажалуется королю, и Давид, человек слабохарактерный, который и в подметки не годится своему великому отцу, будет переживать по поводу того, как бы ему не прогневать Всевышнего, а заодно и французов. Глупец, лучше бы думал о том, как не прогневать сэра Уильяма!

При этой мысли рыцарь самодовольно улыбнулся, но тут же приметил, что некоторые его люди на дальнем конце поля бредут пешком.

– Эй! – заорал он, – какого черта? Кто приказал спешиться?

И только тут сэру Уильяму стало ясно, что из рассеивавшейся, разлетавшейся клочьями дымки появились вовсе не его люди, а он сам, хотя и нутром чуял неладное, совсем позабыл об опасности, отвлекшись на этого проклятого попа.

Он еще чертыхался, когда с юга, со свистом рассекая воздух, прилетела первая оперенная стрела. Затем послышался звук разрываемой наконечником плоти, похожий на тот, какой производит тесак мясника, – мощный удар, разорвавший его мысли. Сталь со скрежетом ударилась в кость, жертва шумно выдохнула воздух, и на долю мгновения воцарилась тишина.

А потом раздался пронзительный вопль.

Томас Хуктон услышал колокола – низкий по тону перезвон и звучный, рокочущий гул. «Да уж, это тебе не звяканье колоколенки какой-нибудь деревенской церквушки, но громоподобные колокола могучего собора! Дарем!» – подумал он, и тут на него навалилась великая усталость, ибо путь сюда был долгим и трудным.

Путь этот начался в Пикардии, на поле, усеянном телами павших воинов и конскими трупами, знаменами и сломанным оружием. То была великая победа, и Томас недоумевал, почему после нее он ощущал лишь опустошенность и странное беспокойство. Англичане двинулись на север, осаждать Кале. Сам Томас должен был служить у графа Нортгемптонского, но получил у него разрешение доставить своего раненого товарища в Кан, где, по слухам, жил знаменитый лекарь, который буквально творил чудеса.

Однако тут вышло монаршее повеление, запрещавшее отлучаться из расположения армии без личного дозволения короля. Граф обратился к королю, благодаря чему Эдуард Плантагенет и узнал о существовании Томаса Хуктона, отец которого, выходец из Франции по фамилии Вексий, был священником и принадлежал к семье, в которой, согласно легенде, некогда хранился святой Грааль. Разумеется, то были лишь слухи, обрывочные истории, блуждавшие в нашем суровом мире, но слухи эти касались не чего-нибудь, а чаши святого Грааля, представлявшей собой, если, конечно, она вообще существовала, самую большую драгоценность на свете. Король вызвал к себе Томаса Хуктона для расспросов, и тот попытался было отрицать всю эту историю, но тут вмешался епископ Дарема, лично сражавшийся в тесном строю, о который разбился натиск французов. Он рассказал, что отец Томаса некогда содержался в даремской темнице как повредившийся рассудком.

«Он был безумцем, – пояснил епископ королю, – мысли его разлетались на ветрах во все стороны. Так что под замок несчастного поместили для его же блага».

Король поинтересовался, заводил ли он речь о Граале, и епископ ответил, что нынче в его епархии остался лишь один человек, который может знать это. Старый монах по имени Хью Коллимур, который ухаживал за безумным Ральфом Вексием, отцом Томаса. Возможно, король и отмахнулся бы от всех этих церковных сплетен, если бы молодой Хуктон не продемонстрировал в сражении наследие своего отца – копье святого Георгия, оставившее на зеленом склоне у селения Креси трупы стольких врагов. В том великом сражении был ранен сэр Уильям Скит, командир и друг Томаса, и Томас хотел доставить раненого в Нормандию, к лекарю. Король, однако, настоял на том, чтобы Хуктон отправился в Дарем и поговорил с братом Коллимуром. Так и вышло, что сэра Уильяма Скита повез в Кан отец Элеоноры, а сам Томас, Элеонора и отец Хобб, в компании королевского капеллана и рыцаря королевской свиты, отбыли в Англию. Однако в Лондоне и капеллан, и рыцарь слегли, подцепив лихорадку, так что дальше на север им пришлось двигаться одним.

И вот теперь из тумана доносился могучий гул колоколов Дарема. Элеонора, как и отец Хобб, пребывала в радостном волнении, ибо верила, что, обнаружив чашу Грааля, они вернут уставшему от дыма пожаров миру покой и справедливость.

«Не будет более скорби, – думала она, – не будет войн, а может быть, даже и болезней».

Томасу тоже хотелось верить в это. Он хотел, чтобы его ночное видение было знамением, а не просто дымом и пламенем, однако ему казалось, что если Грааль действительно существует, то он должен находиться в каком-нибудь величественном соборе, охраняемом ангелами. Если же Грааль исчез из этого мира и на земле его больше нет, Томасу остается верить только в свой боевой лук из черного итальянского тиса, в тугую тетиву из конопляной пеньки да в ясеневые стрелы со стальными наконечниками и гусиным оперением. Как раз на середине лука, у того самого места, где в бою его левая рука плотно обхватывала тис, красовалась накладка. Серебряная пластинка с выгравированным на ней изображением фантастического чудища – клыкастого, когтистого, рогатого, покрытого чешуей. Это был родовой герб Вексиев. Зверь держал в лапах чашу, и Томасу говорили, что это и есть Грааль. Вечно Грааль, все время Грааль! Сокровище манило Томаса, насмехалось над ним, оно вывернуло наизнанку всю его жизнь, изменило все, однако так и не появилось, разве что во сне или в том недавнем видении. Грааль оставался тайной, точно такой же тайной была и семья Томаса. Однако тут существовала надежда, что брат Коллимур может пролить на эту тайну хоть немного света, что и побудило Томаса отправиться на север. Если уж ему не суждено узнать хоть что-то о Граале, он, по крайней мере, попытается разузнать побольше о своей семье, а одно это могло послужить оправданием для столь долгого путешествия.

– Идти-то куда? В какую сторону? – спросил отец Хобб.

– Бог его знает, – сказал Томас.

Землю окутывал туман.

– Колокола звенели вон там.

Отец Хобб указал на север и восток. Он был энергичен, полон энтузиазма и наивно полагался на умение Томаса ориентироваться, хотя тот сам, по правде говоря, плохо представлял себе, где находится. Перед этим, когда они подошли к развилке, он наугад выбрал левую тропу, которая постепенно превратилась в некое подобие шрама в траве. К тому же трава была такой тяжелой и мокрой от росы, что копыта лошади при подъеме скользили. Кобыла Томаса везла на себе весь их немудреный скарб, среди которого, в одной из седельных сум, хранилось письмо даремского епископа Джона даремскому же приору Фоссору.

Начинавшееся словами «Возлюбленный мой брат во Христе», оно содержало наставление Фоссору посодействовать Томасу Хуктону и его спутникам, каковым надлежит расспросить брата Коллимура в отношении покойного отца Ральфа Вексия, «которого ты не помнишь, ибо его держали взаперти в твоем доме еще до твоего приезда в Дарем и даже до того, как я принял епархию. Если кто и может помнить его и располагать какими-либо сведениями о нем и о хранимом им великом сокровище, так это брат Коллимур, если, с соизволения Господа, он еще жив. Мы просим об этом во имя короля и служа Всевышнему, с благословения коего и предпринято настоящее разыскание».

– Qu’est-ce que c’est?[10] – спросила Элеонора, указав на холм, где сквозь туман пробивалось тусклое красноватое свечение.

– Что? – подал голос отец Хобб, единственный из них, кто не говорил по-французски.

– Тихо! – остерег его Томас, подняв руку.

Он чувствовал запах дыма, видел мерцание пламени, но не слышал никаких голосов. Взяв свисавший с седла распрямленный лук, он согнул его и нацепил конопляную тетиву на зарубки по концам тисовой жерди. Томас подал знак отцу Хоббу и Элеоноре, велев им не двигаться с места, а сам, достав из колчана стрелу, поднялся вверх по тропе к живой изгороди из терновых кустов, в умирающей листве которых порхали зяблики и жаворонки. Пламя пожара ревело, наводя на мысль, что огонь разгорелся тут недавно. Выскользнув из укрытия, Томас с наложенной на тетиву стрелой подобрался поближе и увидел, что горят три или четыре стоявшие у перекрестка хижины. Балки и соломенные крыши охвачены пламенем, взметающимся вверх, в серую туманную сырость, снопы искр гаснут на лету. Похоже, лачуги подожгли недавно, но тех, кто мог это сделать, поблизости не было, так что Томас поманил к себе спутников. И в этот миг до его слуха донесся пронзительный крик.

Он мог прозвучать совсем неподалеку, но плотное марево приглушало звуки, а когда Томас, напрягая зрение, всмотрелся в дым и туман мимо полыхающего огня, перед ним неожиданно показались двое скакавших легким галопом всадников в кольчугах, все в черном, с мечами в черных ножнах и верхом на черных конях. Они гнали перед собой еще двух людей, шедших пешком. Один, судя по черному с белым одеянию, был священник, доминиканец, и по лицу его была размазана кровь. Второй, рослый, с длинными черными волосами и узким, умным лицом мирянин, был, как и всадники, в кольчуге, но без меча. Странная процессия проследовала сквозь дымный туман, а потом остановилась у перекрестка, где священник пал на колени и осенил себя крестным знамением.

Похоже, сопровождавшего его всадника этот неожиданный молитвенный порыв привел в раздражение. Он повернул коня и, обнажив меч, легонько, но чувствительно кольнул коленопреклоненного человека острием. Священник обернулся к нему и, к величайшему изумлению Томаса, обрушил посох на руку обидчика. Лошадь отпрянула, всадник потерял равновесие, и удар его длинного клинка пришелся впустую. Тем временем, хотя Томас не видел, как это произошло, второго всадника уже сбросили с коня. Во всяком случае, он валялся на земле, а черноволосый малый в кольчуге замахивался на него длинным ножом. Томасу оставалось лишь ошарашенно глазеть на происходящее, ибо он был уверен, что ни священник с посохом, ни малый с ножом того истошного вопля, который он услышал, не издавали, а никого больше видно не было. Один из двух всадников уже распрощался с жизнью, а другой молча дрался со священником, и у Томаса создалось ощущение того, что это не реальная схватка, а очередной сон или новое знамение, исполненное мистического смысла. Что-то вроде мистерии, символического представления: всадник в черном олицетворяет дьявола, священник – Божий промысел, и сомнения Томаса насчет Грааля вот-вот разрешатся: все зависит от того, кто одержит верх.

Но тут отец Хобб выхватил у Томаса его длинный лук и вскричал:

– Мы должны помочь!

Впрочем, священник едва ли нуждался в помощи. Ловко орудуя посохом, он не только отражал удары меча своего противника, но и сам угодил ему по ребрам. Потом черноволосый малый, разделавшись с одним недругом и забрав его меч, подскочил и вонзил клинок в спину всадника. Тот конвульсивно дернулся и выронил оружие. Долю мгновения он взирал на священника с высоты седла, а потом повалился навзничь. Ноги его запутались в стременах, и испуганный конь протащил тело на некоторое расстояние, затем избавился от него, после чего помчался вверх по склону. Убийца вытер клинок и забрал у одного из убитых ножны.

Священник побежал за второй лошадью, но, почувствовав, что за ним наблюдают, повернулся и увидел в тумане двух мужчин и одну женщину. Один из незнакомцев был священником, но в руках он держал лук с наложенной на тетиву стрелой.

– Они хотели убить меня! – воскликнул Бернар де Тайллебур по-французски.

Его черноволосый спутник мгновенно развернулся и угрожающе поднял меч.

– Все в порядке, – сказал Томас, забирая черный лук у отца Хобба и вешая его себе на плечо.

Бог высказался, священник взял в этом поединке верх, и юноше вспомнилось его ночное видение, когда Грааль маячил в облаках, как огненная чаша. Потом он увидел, что покрытое ссадинами и кровью лицо незнакомого клирика измождено и сурово, как лицо мученика, взалкавшего Бога и достигшего святости. Едва справившись с непроизвольным желанием преклонить перед доминиканцем колени, Томас спросил:

– Кто ты?

– Я посланец, – вымолвил Бернар де Тайллебур первое, что пришло на ум, желая скрыть растерянность.

Избавившись от своего шотландского эскорта, он теперь гадал, как отделаться и от рослого молодого человека с длинным черным луком. Но тут в воздухе засвистели стрелы: одна глухо ударилась о ствол ближайшего вяза, другая на излете скользнула по влажной траве. Где-то неподалеку заржала лошадь, а следом, уже с большего расстояния, донеслись крики людей.

Бернар де Тайллебур крикнул слуге, чтобы тот поймал вторую лошадь, которая рысцой поднималась по склону холма, а когда она была поймана, доминиканец увидел, что незнакомец с луком, напрочь позабыв о нем, смотрит на юг. Туда, откуда прилетели стрелы.

Убедившись в этом, доминиканец повернулся к городу, поманил слугу за собой и поспешил к своей цели.

Ради Господа, ради Франции, ради святого Дионисия и ради Грааля.

Сэр Уильям Дуглас клял все и вся, а вокруг него свистели стрелы. Раненые лошади ржали от боли и страха, сбрасывая всадников. Стрелы настигали и самих всадников, которые падали из седел – кто раненый, а кто и мертвый. На какой-то миг старый воин растерялся, но быстро сообразил, что его фуражный отряд нарвался на английских стрелков. Но что это за стрелки, откуда они взялись? Известно ведь, что вся проклятая английская армия находится сейчас у черта на рогах, во Франции! Выходит, почтенные жители Дарема нарушили перемирие?

Одной лишь этой мысли было достаточно, чтобы сэра Уильяма охватила ярость. «Христос милосердный, – подумалось ему, – да я же тогда камня на камне не оставлю от их поганого городишки!»

Рыцарь прикрылся большим щитом, пришпорил коня и поскакал на юг – туда, где за невысокой, но густой живой изгородью укрылись, расположившись в линию, вражеские стрелки. По его прикидкам, их было не так уж много, может быть, всего человек пятьдесят, а он, несмотря на первые потери, имел под рукой около двух сотен всадников. Естественно, рыцарь приказал своим людям наступать.

– Убейте негодяев! – ревел в ярости сэр Уильям. – Смерть им!

Он пришпорил коня, расталкивая других всадников в нетерпеливом стремлении добраться до изгороди. Опытный вояка прекрасно понимал, что лобовая атака под обстрелом означает для кого-то из его людей верную гибель, но зато когда шотландцы перемахнут терновник и окажутся среди этих паршивцев, они перебьют их всех.

«Проклятые лучники», – подумал рыцарь. Он ненавидел лучников вообще, а английских в особенности, но самое сильное отвращение питал к коварно нарушившим перемирие лучникам Дарема.

– Оу! Оу! – издал сэр Уильям боевой клич. – Дуглас! Дуглас!

Врагам следовало знать, кто сейчас будет убивать их, а потом, когда они будут уже мертвы, насиловать их жен. Если горожане нарушили перемирие, то и сам Бог не поможет Дарему, ибо шотландцы разграбят и сожгут все, что только можно! Они изнасилуют женщин, спалят дома, развеют пепел, разбросают кости горожан, и еще долгие годы люди при виде развалин некогда величавого собора и птиц, гнездящихся в пустых башнях бывшего замка, будут вспоминать, как отомстил за коварство рыцарь из Лиддесдейла.

– Дуглас! – проревел он. – Дуглас!

Стрелы градом сыпались на его щит. Конь истошно заржал, споткнулся, и рыцарь понял, что животное ранено. Прежде чем лошадь повело в сторону, сэр Уильям высвободил ноги из стремян и выбросил себя из седла, упав прямо на щит, заскользивший, словно сани, по мокрой траве. Мимо, с боевым кличем на устах, скакали его люди. Подстреленный конь бился в агонии, но сам рыцарь не получил ни раны, ни царапины, он даже не ушибся. Сэр Уильям вскочил на ноги, подобрал выпавший при падении меч и помчался на врага вместе со своими всадниками.

Он пробежал мимо воина, из колена которого торчала стрела. Лошадь рухнула, глаза ее стали белесыми, зубы скалились, а истыканную стрелами шкуру заливала кровь. Стрелы разили беспощадно, но первые всадники уже прорывались за изгородь, и сэр Уильям увидел, что проклятые английские лучники убегают. «Ублюдки, – думал он, – сволочи, трусливые, гнилые, поганые английские сукины дети!»

Потом слева вновь загудели тетивы, и стрелы полетели еще гуще. Один из шотландских всадников упал с простреленной головой, и сквозь разрыв в тумане рыцарь увидел, что вражеские лучники не убежали, но просто присоединились к плотной массе спешившихся тяжеловооруженных конников. Тетивы луков запели снова. Лошадь вскинулась на дыбы от боли, и стрела вонзилась ей в брюхо. Всадник зашатался, получив еще одну стрелу, и упал назад, звеня кольчугой.

«Боже милостивый! – подумал сэр Уильям. – Да тут, черт возьми, целая чертова армия! Вот проклятье!»

– Назад! – взревел он, срывая голос. – Назад!

Еще одна стрела вонзилась в его щит, ее кончик проткнул покрытое кожей ивовое плетение, и Дуглас в ярости ударил по ней кулаком, обломив ясеневое древко.

– Дядя! Дядя! – раздался громкий крик, и сэр Уильям увидел, что это Робби Дуглас, один из восьми его племянников.

Робби пытался подвести рыцарю лошадь, но животное, получив пару английских стрел, взбесилось от боли, вырвалось и умчалось прочь.

– Беги на север! – крикнул сэр Уильям племяннику. – Уноси ноги, Робби!

Вместо этого юноша подъехал к дяде. Одна стрела попала ему в седло, а другая, звякнув, скользнула по шлему, но он свесился, схватил сэра Уильяма за руку и потащил на север. Стрелы летели им вслед, но очень скоро обоих укрыл клубящийся туман. Сэр Уильям высвободил руку и дальше уже ковылял сам, неуклюже спотыкаясь из-за утыканного стрелами щита и тяжелой кольчуги.

– Слева! Слева! Берегись! – выкрикнул кто-то с шотландским выговором, и сэр Уильям увидел нескольких вылетевших из-за живой изгороди английских всадников, заметивших беглеца и решивших, что он будет легкой добычей.

Англичане были готовы к сражению не более, чем шотландцы: ни у кого не видно ни тяжелых лат, ни длинных копий, и даже кольчуги удосужились надеть не все. Однако сэр Уильям рассудил, что враги заметили его задолго до того, как полетели первые стрелы, и злость на себя, из-за того что он так по-дурацки угодил в засаду, заставила рыцаря рвануться навстречу скакавшему впереди всаднику. Тот от неожиданности выставил перед собой меч, словно пику, но шотландец, вместо того чтобы попытаться укрыться от возможного удара, поднял тяжелый щит и изо всех сил ткнул им в конскую морду, почти одновременно полоснув животное клинком по ногам. Лошадь с истошным ржанием шарахнулась, всадник потерял равновесие, и, воспользовавшись этим, нападающий успел мечом пробить его кольчугу и вонзиться во внутренности.

– Ублюдок! – выругался сэр Уильям, и англичанин взвыл, когда рыцарь повернул клинок в его брюхе.

Подскакавший с другой стороны Робби изо всех сил рубанул всадника мечом по шее, перерубив ее почти начисто. Англичанин рухнул на траву, а второй всадник, его спутник, таинственным образом исчез. Он-то исчез, но стрелы засвистели снова, и сэр Уильям понял, что переменчивый туман опять редеет. Рыцарь выдернул меч из трупа врага, сунул окровавленный клинок в ножны и вскочил в освобожденное англичанином седло.

– Сматываемся! – крикнул сэр Уильям племяннику, который, похоже, всерьез вознамерился разделаться со всей английской ратью в одиночку. – Уносим ноги, парень! Живо!

«Клянусь Богом, – подумал он, – до чего же обидно улепетывать от врага, хотя, конечно, в том, что две сотни человек убегают от шестисот, а то и от семисот, нет ничего постыдного. К тому же позже, когда туман развеется, здесь еще может разразиться настоящая битва, честный поединок людей и стали. Я еще покажу этим английским ублюдкам, как надо драться!»

Он пришпоривал лошадь, стремясь как можно скорее оповестить основные силы Шотландии о появлении англичан, и тут заметил притаившегося у живой изгороди лучника. Да не одного, а с какой-то бабой и святошей в рясе. Рыцарь схватился за рукоять меча, порываясь свернуть с дороги и посчитаться хоть с этим предателем за их гнусную засаду, но позади него другие англичане уже выкрикивали: «Святой Георгий! Святой Георгий!» – и сэр Уильям предпочел не трогать одинокого стрелка. Он скакал дальше, оставляя на осенней траве своих бойцов – славных шотландских парней, мертвых и умирающих. Да, сэр Уильям оставлял их, но он твердо знал, что вернется и обязательно отомстит, недаром ведь он был Дугласом!

* * *

Лавина охваченных паникой всадников галопом промчалась мимо живой изгороди, возле которой затаились Томас, Элеонора и отец Хобб. С полдюжины лошадей были без ездоков, тогда как по меньшей мере еще два десятка всадников истекали кровью: из ран их торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями. За всадниками бежали три-четыре десятка человек, оставшихся без лошадей: некоторые прихрамывали, у иных из одежды торчали стрелы, а несколько воинов несли седла. Возле горящих хижин их настигла очередная туча стрел, заставив беглецов поторопиться. Затем загрохотали копыта, и оглянувшиеся в панике шотландцы увидели вылетевших из тумана и настигающих их английских всадников, облаченных в кольчуги. Из-под конских копыт летели комья земли. Некоторые всадники придерживали лошадей, стреляя с седел, другие же пришпорили их, и Элеонора вскрикнула, предчувствуя кровавую бойню. На беглецов обрушились тяжелые мечи. Кое-кто упал на колени и поднял руки, показывая, что сдается, но большинство пыталось убежать. Один беглец увернулся от мчавшегося за ним всадника и метнулся к изгороди, но, завидев Томаса с его луком, повернул назад и оказался на пути другого конного воина, на всем скаку ткнувшего его в лицо мечом. Шотландец рухнул на колени. Рот его был открыт, словно он собирался что-то крикнуть, но звука не последовало, лишь между пальцами, которыми он зажимал лицо, сочилась кровь. Всадник, не имевший ни щита, ни шлема, свесился с седла и рубанул свою жертву мечом по шее, убив человека с такой легкостью, словно зарезал корову. Самое удивительное, что на джупоне – короткой, надетой поверх кольчуги, но не прикрывавшей ее полностью тунике нападавшего – действительно красовалось изображение рыжей коровы. Правда, туника была порвана и заляпана кровью, а эмблема настолько выцвела, что Томас поначалу принял корову за быка. Тем временем всадник повернул в их сторону, угрожающе поднял меч, но, заметив лук, попридержал коня и спросил:

– Англичане?

– И гордимся этим! – ответил за Томаса отец Хобб.

Второй всадник, на чьей белой тунике красовались три черных ворона, остановил коня рядом с первым. Пленников подтолкнули поближе.

– За каким чертом вы поперлись так далеко вперед? – осведомился новоприбывший.

– Вперед чего? – не понял Томас.

– Вперед всех нас.

– Мы шли пешком, – сказал юноша, – из Франции. Вернее, из Лондона.

– Из Саутгемптона! – поправил друга отец Хобб с педантизмом, совершенно неуместным на этой пропахшей гарью вершине холма, где корчился, испуская дух, шотландец.

– Из Франции? – Первый всадник, англичанин со спутанными волосами и выдубленным ветрами, побуревшим лицом, говорил с таким сильным северным акцентом, что Томасу трудно было его понимать. В голосе его звучало такое удивление, словно он сроду не слышал о подобном месте. – Ты что, был во Франции?

– Был, вместе с королем.

– Ну а теперь ты с нами, – угрожающим тоном произнес второй всадник. – А эту шлюху ты тоже привез из Франции?

– Да, – отрывисто ответил Томас.

– Он лжет, он лжет, – произнес еще один голос, и вперед протиснулся третий верховой.

То был тощий верзила лет тридцати, с физиономией настолько красной и обветренной, что могло показаться, будто он, сбривая щетину, содрал заодно со впалых щек и свою кожу. У него были длинные волосы, связанные на затылке кожаной тесемкой, а его чалая лошадь, испещренная шрамами и тощая, под стать седоку, нервно таращилась на незнакомцев.

– Кого я терпеть не могу, так это проклятых лжецов, – промолвил всадник, уставясь на Томаса, после чего повернулся и бросил злобный взгляд на пленников, на тунике одного из которых красовалось алое сердце – знак рыцаря из Лиддесдейла. – Я их ненавижу почти так же, как проклятых Дугласов.

На нем не было кольчуги или хауберка, лишь плотная стеганая куртка, какие носили лучники, если не могли раздобыть ничего получше, но этот малый явно не был простым лучником. На это указывала золотая цепь на шее – знак отличия, приберегаемый для благородных. С луки его седла свисал видавший виды шлем, вмятин на котором было не меньше, чем шрамов на шкуре его коня. На поясе болтался меч в простых черных потертых ножнах, а на левом плече – щит с изображением черного топора на белом фоне. Кроме того, к его поясу был прикреплен свернутый в кольцо кнут.

– Среди шотландцев тоже попадаются лучники, – проворчал он, смерив Томаса недружелюбным взглядом, после чего посмотрел на Элеонору и добавил: – Есть у них и женщины.

– Я англичанин, – настойчиво повторил Томас.

– Мы все англичане, – решительно заявил отец Хобб, забыв, что Элеонора нормандка.

– Любой шотландец объявит себя англичанином, чтобы его не выпотрошили, – язвительно заметил краснолицый.

Два других всадника подались назад, явно опасаясь своего худощавого товарища, который схватился за кожаный кнут, развернул его и с небрежной ловкостью щелкнул им в воздухе, да так, что изогнувшийся змеей кончик просвистел примерно в дюйме от глаз Элеоноры.

– Она англичанка?

– Она француженка, – сказал Томас.

Всадник молча уставился на Элеонору. Кнут змеился, повинуясь движениям его руки. Воин видел перед собой красивую хрупкую девушку с золотистыми волосами и огромными испуганными глазами. Ее беременность пока не бросалась в глаза, и все в ее облике говорило об особенной утонченности.

– Какая разница, откуда она – из Шотландии, Уэльса или Франции? – проворчал краснолицый. – Она женщина. Кто перед тем, как сесть на лошадь, спрашивает, откуда она родом?

В этот момент его собственная, испещренная шрамами и худая лошадь, испуганная едким запахом гари, который донес порыв ветра, стала пятиться мелкими шажками. Она пятилась до тех пор, пока всадник не вонзил ей шпоры в бока с такой силой, что проткнул стеганую попону.

– Кто она, это не важно, – заключил тощий верзила, указывая на Элеонору рукоятью кнута, – а вот ты – явно шотландец.

– Я англичанин, – повторил Томас.

Подошла еще дюжина воинов со знаком черного топора. Они окружили пленников, тогда как остальные лучники и ратники продолжали глазеть на горевшие хижины, со смехом указывая на разбегавшихся из них крыс.

Томас вынул стрелу из чехла, и немедленно четыре или пять лучников, носивших знак Черного Топора, наложили стрелы на свои тетивы. Остальные ратники ухмылялись и выжидающе переглядывались. Похоже, они с нетерпением ожидали привычной потехи, но прежде, чем она началась, один из пленников, малый с алым сердцем Дугласов, воспользовавшись тем, что его враги отвлеклись на Томаса, со всех ног припустил на север. Пробежать он успел не более двадцати шагов, а когда его схватили, тощий главарь, которого этот рывок к свободе немало позабавил, указал на одну из горевших хижин.

– Подогрейте ублюдка! – прозвучал приказ. – Дикон! Попрошайка! – обратился он к двум спешившимся ратникам. – Приглядите за этой троицей. Особливо, – он кивнул в сторону Томаса, – не спускайте глаз с этого малого.

Диконом звали того, что был помоложе, круглолицего, беспрестанно ухмыляющегося паренька. Его товарищ по прозвищу Попрошайка оказался здоровенным неуклюжим детиной, с физиономией, так заросшей густой бородищей, что между нею и спутанными, заскорузлыми волосами, выбивавшимися из-под обода проржавевшего шлема, удавалось различить только нос да глаза.

Ростом Томас был шесть футов, как раз с добрый английский лук, но рядом с Попрошайкой, чья похожая на бочку грудь распирала обшитую металлическими пластинками кожаную куртку, он казался коротышкой. На поясе громилы (чтобы пояс обхватил его стан, к ремню пришлось привязать веревку) висели меч и шипастая булава, именуемая «утренней звездой». Меч не имел ножен, и острие его было обломано, тогда как один из шипов, отходивших от венчавшего булаву металлического шара, погнулся. К заляпанному кровью набалдашнику прилипли человеческие волосы. Вразвалочку, так что трехфутовая рукоять «утренней звезды» била при этом его по ногам, великан двинулся к Элеоноре, приговаривая:

– Милашка! Ай да милашка!

– Полегче, Попрошайка, – добродушно окликнул его Дикон.

Гигант с утробным рычанием отпрянул от молодой женщины, хотя и продолжал буравить ее взглядом.

Потом его внимание привлек пронзительный крик, и громила повернулся в сторону ближайшей горящей хижины, где шотландца, раздетого догола, то кидали в огонь, то вынимали обратно. Длинные волосы пленника пылали, и он судорожно сбивал пламя, выписывая, на потеху англичанам, круги. Еще два пленных шотландца сидели на корточках поблизости, удерживаемые на земле обнаженными мечами.

Худощавый всадник смотрел, как лучник обматывает волосы пленника куском мешковины, чтобы погасить огонь.

– Сколько вас там? – спросил тощий верзила.

– Тысячи! – с вызовом ответил шотландец.

Всадник наклонился через луку седла:

– Сколько тысяч, приятель?

Шотландец, чья борода и волосы дымились, а обнаженная исцарапанная кожа местами почернела от угольев, приложил все усилия к тому, чтобы в его голосе звучал вызов:

– Достаточно, чтобы посадить тебя в клетку и отвезти в Шотландию!

– Вот уж не стоило ему говорить такое Пугалу, – удивленно пробормотал Дикон. – Ох не стоило!

– Пугалу? – переспросил Томас, подумав про себя, что тощий верзила со знаком Черного Топора и впрямь способен наводить страх.

– Для кого Пугало, приятель, а для тебя сэр Джеффри Карр, – промолвил Дикон, с восхищением глядя на командира.

– А кто такой сэр Джеффри Карр? – поинтересовался Томас.

– А сэр Джеффри Карр – это и есть Пугало, он же лорд Лэкби, – сказал Дикон таким тоном, что сразу стало ясно: этого человека должен знать каждый. И сейчас все будут играть в игры Пугала.

Ратник ухмыльнулся, в то время как сэр Джеффри, уже вновь свернувший свой кнут в кольцо, спрыгнул с коня и направился к пленному шотландцу с ножом в руке.

– Положите его наземь, – на ходу приказал он лучникам. – Держите покрепче и раздвиньте ему ноги.

– Non![11] – в ужасе вскричала Элеонора.

– Милашка, – прогудел Попрошайка, словно огромный колокол.

Шотландец заорал и попытался вырваться, но его поймали, подставив подножку, повалили наземь и распластали на траве. Трое дюжих лучников удерживали пленника, в то время как человек, известный всей Северной Англии под именем Пугала, опустился рядом на колени. Где-то в рассеивающемся тумане каркнул ворон. Несколько лучников внимательно смотрели на север, на тот случай, если вдруг вернутся шотландцы, но большинство следило за Пугалом и его ножом.

– Ты хочешь сохранить свои съежившиеся яйца? – спросил сэр Джеффри у шотландца. – Тогда скажи мне, сколько вас там? Пятнадцать тысяч? Шестнадцать?

Шотландец вдруг сделался словоохотлив.

– Он говорит, что их тысяч десять или одиннадцать, – громко объявил сэр Джеффри собравшимся вокруг лучникам, – чего, впрочем, тоже более чем достаточно. У нас на такую ораву стрел не хватит. А ваш ублюдочный король тоже здесь?

Шотландец было вскинулся, но, почувствовав прикосновение лезвия к паху, вспомнил о своем затруднительном положении.

– Давид Брюс здесь, да.

– А кто еще?

Отчаявшийся пленник перечислил остальных военачальников. Отряды захватчиков возглавляли племянник короля и наследник престола лорд Роберт Стюарт, а также графы Морей, Марч, Уигтаун, Файф и Ментейт. Он назвал и других – предводителей кланов и дикарей, обитавших на пустошах далеко на севере, но Карра особенно заинтересовали двое.

– Граф Файф и граф Ментейт? – уточнил он. – Что, оба действительно здесь?

– Да, сэр. Оба.

– Но ведь они поклялись в верности королю Эдуарду, – сказал сэр Джеффри, очевидно не поверив этому человеку.

– Ну, я не знаю, может, и поклялись, но теперь они маршируют с нами точно так же, как и Дуглас из Лиддесдейла.

– Вот уж кто ублюдок, – прорычал сэр Джеффри. – Просто кусок дерьма, которым испражняется ад!

Он устремил взгляд на север – туда, где туман начинал рассеиваться и сквозь его клочья можно было видеть простирающееся в обе стороны каменистое плато. Его покрывала чахлая трава, из которой, точно ребра истощенного человека, проступали разрушенные ветрами камни хребта. К северо-востоку, за заполненной туманом долиной, на утесе над рекой высились собор и замок Дарема, тогда как к западу протянулись холмы, леса и обнесенные каменными стенами поля, прорезанные маленькими речушками. Два ястреба реяли над хребтом, направляясь к шотландской армии, которая по-прежнему была скрыта застоявшимся на севере туманом. Однако Томас предполагал, что он скоро развеется и тогда шотландцы увидят тех, кто напал на их товарищей у перекрестка.

Сэр Джеффри откинулся назад и уже стал было вкладывать меч в ножны, но тут, похоже, что-то вспомнил и ухмыльнулся, обратившись к пленнику:

– Ты ведь собирался отвезти меня в свою Шотландию в клетке, верно?

– Нет.

– Еще как собирался! Но мне нечего там взять, в твоей Шотландии. Мне и здесь есть на что нагадить и помочиться.

Он плюнул на пленника, потом кивнул лучникам:

– Держите его.

– Нет! – крикнул шотландец, но сэр Джеффри наклонился с ножом в руке, и крик перешел в ужасный пронзительный визг.

Когда Пугало встал, его стеганая безрукавка была забрызгана кровью, а пленник продолжал орать, зажимая руками окровавленный пах. Пугало усмехнулся.

– Бросьте то, что от него осталось, в огонь, – велел он и повернулся к двум другим пленникам-шотландцам: – Кто ваш господин?

Они заколебались, потом один облизал губы и гордо заявил:

– Мы служим сэру Дугласу!

– Я ненавижу Дугласа. Я ненавижу всех Дугласов, которые когда-либо выпадали из задницы дьявола.

Сэр Джеффри передернулся, потом повернулся к своему коню.

– Сжечь их обоих, – приказал он.

Томас, не желая наблюдать эту кровавую сцену, отвернулся и заметил каменный крест, упавший у центра перекрестка. Он уставился на него, не видя вырезанного дракона, но слыша эхо шума, а потом новые вопли. Пленников швырнули в огонь.

Элеонора подбежала к Томасу и вцепилась в его руку.

– Милашка, – прогромыхал Попрошайка.

– Сюда, Попрошайка, сюда! – позвал сэр Джеффри. – Закинь-ка меня в седло!

Великан сцепил руки, сделав ступеньку, подсадил командира на лошадь, и тот направился к Томасу и Элеоноре.

– Сколько этих сволочей ни кастрируют, а все мало, – сообщил Пугало и обернулся к огню, из которого попытался вырваться один из шотландцев.

Пленника затолкали обратно в полыхающий ад, а потом его крик оборвался: он рухнул замертво, не выдержав боли.

– Я сегодня в настроении кастрировать и жечь шотландцев, – добавил сэр Джеффри, – а ты, парнишка, больно уж смахиваешь на шотландца.

– Я тебе не парнишка, – отозвался Томас, в котором вскипал гнев.

– А вот по-моему, ты выглядишь как самый настоящий чертов парнишка. Причем шотландский, – потешался Джеффри, которого раззадорила норовистость новой жертвы.

Томас и впрямь выглядел совсем юным, хотя ему шел уже двадцать третий год, причем четыре последних он провел на войне в Нормандии и Пикардии.

– Уж больно ты, парнишка, – гнул свое Пугало, явно дразня и подстрекая пленника, – смахиваешь на чертова шотландца. Эй, ребята, – обратился он к своей солдатне, – правда ведь, все шотландцы чернявые?

Томас и впрямь был темноволосый, да и кожа его, выдубленная непогодой, изрядно потемнела, но то же самое можно было сказать и как минимум про двадцать лучников самого Пугала. К тому же Томас выглядел человеком хоть и молодым, но повидавшим жизнь. Волосы его были коротко острижены, щеки за четыре года войны сделались впалыми, однако в облике юноши сохранилась какая-то изысканность. Та привлекательность, которая обратила на себя внимание и подстегнула зависть сэра Джеффри Карра.

– Что это навьючено на твоей лошади? – Сэр Джеффри кивнул в сторону их кобылы.

– Ничего твоего, – сказал Томас.

– Что мое – то мое, паренек, а что твое – то, ежели мне захочется, тоже мое. А свое добро я хочу – отдаю, хочу – забираю. Эй, Попрошайка! Хочешь эту девицу?

Попрошайка ухмыльнулся сквозь густую бороду, радостно закивал и прогудел:

– Милашка. – Затем запустил в бороду пятерню, смачно почесал ее и заявил: – Попрошайка любит милашек.

– Вот и хорошо. Получишь красотку сразу после того, как я сам с ней закончу.

Пугало вновь развернул свой кнут, пощелкал им в воздухе, и Томас приметил на конце ремня маленький железный крюк или коготь. Снова ухмыльнувшись, сэр Джеффри погрозил Томасу кнутом и сказал:

– Раздень девку, Попрошайка. Пусть ребята маленько позабавятся.

Он еще ухмылялся, когда Томас, использовав лук вовсе не так, как этого могли ожидать враги, с размаху ударил крепкой тисовой палкой по конской морде. Лошадь Пугала заржала и взвилась на дыбы; всадник, застигнутый врасплох, замахал руками, чтобы сохранить равновесие; а его люди оказались настолько увлечены сожжением шотландцев, что, прежде чем кто-то из них успел схватиться за лук или меч, Томас уже стащил сэра Джеффри с седла, повалил наземь и приставил нож к его горлу.

– Я убивал людей четыре года подряд, – сообщил молодой лучник Пугалу, – и не все они были французами.

– Томас! – вскрикнула Элеонора.

– Попрошайка! – заорал сэр Джеффри. – Хватай девку!

Он попытался вырваться, но Томас не один год натягивал огромный тугой лук, так что его грудь и руки налились страшной силой.

Пугалу не удавалось не только вывернуться, он даже толком не мог пошевельнуться. Вместо этого он плюнул в Томаса и заорал еще пуще:

– Девку! Хватайте девку!

Люди Пугала бросились на выручку господину, но, приметив нож у его горла, замерли в нерешительности.

– Раздень ее, Попрошайка! Раздень милашку! Мы все ее поимеем! – ревел Джеффри, от ярости позабыв даже про нож у глотки.

– Кто здесь умеет читать? Кто умеет читать? – внезапно закричал отец Хобб.

Этот вопрос прозвучал настолько нелепо, что все взоры обратились к священнику. Даже Попрошайка, уже сорвавший с Элеоноры шапку и державший теперь ее одной ручищей за шею, готовясь второй разорвать на девушке платье, уставился на него.

– Есть в вашей шайке кто грамотный? – выкрикивал отец Хобб, размахивая извлеченным из сумы пергаментом. – Это письмо от милорда епископа Даремского, находящегося с нашим королем во Франции. Он пишет Джону Фоссору, приору Дарема. У кого, кроме добрых англичан, сражающихся на стороне короля, может быть такое письмо? Мы привезли его из Франции!

– Что может доказывать какая-то дурацкая писулька? – выкрикнул сэр Джеффри, а когда лезвие ножа посильнее прижалось к его горлу, снова в бессильной злобе плюнул.

– Письмо-то это, оно на каком языке? – прозвучал вопрос. К ним проталкивался какой-то всадник. На нем не было ни украшенной гербом туники, ни плаща, но на видавшем виды щите можно было разглядеть изображение створки раковины на кресте, из чего следовало, что он не из числа вассалов сэра Джеффри. – На каком языке письмо? – спросил он снова.

– На латыни, – ответил Томас, по-прежнему сильно прижимая нож к кадыку Пугала.

– Отпусти сэра Джеффри, – скомандовал новоприбывший Томасу, – и я прочту это письмо.

– Скажи им, чтобы сперва отпустили мою женщину, – огрызнулся юноша.

Похоже, то, что ему приказывает простой лучник, удивило всадника, но возражать он не стал, а направил своего коня к Попрошайке.

– Отпусти ее, – сказал он, а поскольку детина не повиновался, взялся за меч. – Ты что, Попрошайка, хочешь, чтобы я отрубил тебе уши, а? Оба уха. А потом нос, а заодно и ту штуковину, что болтается у тебя между ног. Ты этого хочешь, да? Чтоб тебя обкорнали со всех сторон, ровно летнюю овцу?

– Отпусти ее, Попрошайка, – угрюмо проворчал сэр Джеффри.

Громила повиновался и отступил назад, тогда как недавно подъехавший всадник свесился с седла и взял у отца Хобба письмо.

– Отпусти сэра Джеффри, – велел он Томасу. – Нынче нам нужен мир между англичанами. Хотя бы на день.

Всадник был немолод, никак не моложе пятидесяти, с густой шапкой седых волос, таких взъерошенных, будто они никогда не знали щетки или гребня. Рослый, дородный, с большим животом, он восседал на крепкой лошади, у которой не имелось попоны, один лишь подседельник. Правда, кольчуга на незнакомце была длинная, до самой земли, но с пятнами ржавчины и разрывами во многих местах, а у надетого поверх нее стального нагрудника не хватало пары лямок. На правом его бедре висел длинный меч. Этого человека вполне можно был принять за йомена, отправившегося на войну с тем снаряжением, какое смогли одолжить ему соседи, но лучники сэра Джеффри при появлении седовласого толстяка мигом поснимали шлемы, и даже сам Пугало, кажется, малость присмирел.

Сдвинув брови, незнакомец принялся читать письмо, приговаривая себе под нос:

– Тезаурус, а? Ну и уха тут заварилась! Вот уж воистину тезаурус!

Слово «тезаурус» было латинским, но все остальное всадник проговаривал вслух на нормандском диалекте французского языка, явно полагая, что никто из лучников и ратников его не поймет.

– Упоминание о сокровище, – Томас использовал тот же самый язык, которому в свое время научил его отец, – всегда возбуждает людей. Слишком возбуждает.

– Боже правый, силы небесные, ты говоришь по-французски! Сплошные чудеса! «Тезаурус» – это ведь и впрямь означает «сокровище», не так ли? Хотя я уже изрядно позабыл латынь. В юности наш священник вбил ее мне в задницу поркой, но, похоже, с тех пор она вытекла оттуда, не иначе как с дерьмом. Сокровище, а? Нет, ну надо же, ты говоришь по-французски!

Всадник был искренне удивлен тем, что Томас владеет языком аристократов, а вот сэр Джеффри, сам французского не знавший, выглядел встревоженным. Пугалу пришло в голову, что Томас мог оказаться гораздо более высокого происхождения, чем он думал. Всадник вернул письмо отцу Хоббу и направил коня к Пугалу.

– Ты затеял ссору с англичанином, сэр Джеффри! Да не с кем-нибудь, а с самим посланцем нашего короля Эдуарда. Как ты это объяснишь?

– Я ничего не должен объяснять… – сказал сэр Джеффри, помолчал и неохотно добавил: – Милорд.

– Что мне следовало бы сделать, – мягко проговорил его светлость, – так это содрать с тебя шкуру, набить ее соломой и водрузить чучело на шест, чтобы отпугивать ворон от моих новорожденных ягнят. Я мог бы показывать тебя на Скиптонской ярмарке, сэр Джеффри, в назидание прочим грешникам.

Он помедлил, словно обдумывая эту идею, и покачал головой:

– Давай-ка садись на коня и сражайся с шотландцами, вместо того чтобы затевать ссоры со своими соотечественниками-англичанами. – Затем повернулся в седле и возвысил голос так, чтобы его могли слышать все лучники и ратники: – Эй, вы! Живо убирайтесь за кряж! Побыстрее, пока вас не поторопили шотландцы. Думаю, вам не больно-то охота оказаться на месте тех мошенников, которым подпалили щетину.

И всадник указал на проступавшие временами из пламени темные съежившиеся комки – все, что осталось от троих шотландцев. Затем он поманил к себе Томаса и перешел на французский язык:

– Ты и правда прибыл из Франции?

– Да, милорд.

– Тогда окажи услугу, приятель, поболтай со стариком.

Они двинулись на юг, оставив позади поваленный каменный крест, сожженных пленников, истыканные стрелами людские тела и редеющий туман, за которым находилась пришедшая штурмовать Дарем шотландская армия.

Бернар де Тайллебур снял с шеи распятие и поцеловал прикрепленную к маленькому деревянному кресту скорчившуюся фигурку Христа.

– Да пребудет с тобой, Господь, брат мой, – тихо промолвил он, обращаясь к старику с торчащими на голове редкими пучками седых волос, лежавшему на подстеленных для мягкости поверх каменной скамьи соломенном тюфяке и сложенном тонком одеяле. Вторым одеялом, таким же тонким, старец был укрыт.

– Холодно, – слабым голосом произнес брат Хью Коллимур, – до чего же холодно.

Он говорил по-французски, хотя де Тайллебуру акцент старого монаха казался просто варварским. То был диалект Нормандии и нормандских завоевателей Англии.

– Зима наступает, – заметил доминиканец. – Ветер уже пропитан стужей.

– Я умираю, – произнес брат Коллимур, обратив на посетителя окаймленные красными кругами глаза, – и уже ничего не чувствую. Кто ты?

– Возьми это.

Де Тайллебур протянул старому монаху распятие, потом поворошил уголья в очаге, добавил в огонь еще два полешка и, принюхавшись, учуял запах подогретого вина с пряностями. Оно показалось гостю не таким уж скверным, и он плеснул себе немного в роговую чашу.

– По крайней мере, у тебя есть огонь, – промолвил доминиканец, нагнувшись и вглядываясь сквозь маленькое, не больше бойницы, окошко, выходившее на запад, на тот берег реки Уир.

Лазарет, служивший пристанищем монаху, находился на склоне Даремского холма, пониже собора, и де Тайллебур мог различить в редеющем тумане на горизонте лес копий шотландской рати. Он заметил, что лишь немногие шотландцы сидели верхом: видимо, они собрались сражаться пешими.

Бледный, изможденный брат Коллимур сжал маленький крест.

– Умирающим огонь дозволен, – промолвил он слабым голосом, словно кто-то обвинял его в непозволительных излишествах. – Кто ты?

– Я явился из Парижа, от кардинала Бессьера, – сказал де Тайллебур, – он посылает тебе свой привет. Выпей. Это тебя согреет.

Он протянул старику подогретое вино.

От вина Коллимур отказался, и взгляд его сделался настороженным.

– Кардинал Бессьер? – повторил он имя, которое, судя по тону, ничего ему не говорило.

– Это папский легат во Франции. – Де Тайллебур был удивлен, однако, подумав, что подобное неведение монаха может быть ему на пользу, продолжил: – Истинный слуга Церкви, человек, пекущийся о ее благе и любящий ее столь же сильно, как он любит самого Бога.

– Если кардинал любит Церковь, – произнес Коллимур с неожиданным пылом, – тогда он должен употребить свое влияние на то, чтобы убедить его святейшество вернуть папский престол обратно в Рим.

Это высказывание истощило его настолько, что он закрыл глаза. Монах и прежде-то не был особо крупным мужчиной, а сейчас казалось, что под одеялом скорчилось тело десятилетнего ребенка, а его седые волосы были редкими и тонкими, словно у младенца.

– Пусть он вернет папу в Рим, – промолвил Коллимур снова слабым голосом, – ибо все наши трудности усугубились с тех пор, как Святой престол оказался в Авиньоне.

– Самое заветное желание кардинала Бессьера заключается в том, чтобы вернуть папский престол в Рим, – без зазрения совести солгал доминиканец. – И ты, брат, можешь ему в этом помочь.

Судя по всему, брат Коллимур не слышал этих слов. Он снова открыл глаза, но лишь устремил взгляд вверх на беленые камни сводчатого потолка. Помещение было низким, холодным и полностью белым. Порой, когда летнее солнце стояло высоко, он видел блики воды на белых камнях. На небесах, подумал старый монах, он сможет вечно любоваться хрустальными реками и греться в лучах солнца.

– Мне как-то раз довелось побывать в Риме, – мечтательно промолвил он. – Помню, там был храм в катакомбах. Пришлось спуститься вниз на несколько ступенек. Там пел хор. Так красиво.

– Кардиналу нужна твоя помощь, – сказал де Тайллебур.

– Там была одна святая. – Коллимур сдвинул брови, напрягая память. – Ее кости были желтыми.

– Поэтому кардинал послал меня встретиться с тобой, – мягко продолжил де Тайллебур.

Его стройный темноглазый слуга наблюдал за происходящим от двери.

– Кардинал Бессьер, – произнес шепотом брат Коллимур.

– Он шлет тебе благословение во Христе, брат.

– Если Бессьер чего-то хочет, – произнес монах все еще шепотом, – он добивается своего бичом и дыбой.

Де Тайллебур улыбнулся. Все-таки Коллимур знал, кто такой кардинал, а раз так, то, возможно, одного лишь страха перед Бессьером будет достаточно, чтобы выудить из старика правду. Монах снова закрыл глаза. Губы его беззвучно шевелились, наводя на мысль о том, что он молится. Де Тайллебур молитве не мешал: он просто смотрел в окно, туда, где на дальнем холме выстраивали свои боевые порядки шотландцы.

Наступающие становились так, что их левый фланг был ближе к городу, и де Тайллебур мог видеть воинов, толкавшихся, чтобы занять почетные места, поближе к своим лордам. Видимо, шотландцы предпочли пеший строй, чтобы не дать английским лучникам возможности вывести из боя их ратников, попросту перестреляв лошадей. Правда, самих англичан пока видно не было, но, судя по доходившим до Тайллебура слухам, их силы не могли быть слишком уж велики. Бо́льшая часть армии английского короля находилась во Франции, под стенами Кале, здесь же противостоять вторжению мог разве что какой-нибудь местный лорд, выступивший в поход со своей дружиной. Если даже их оказалось достаточно, чтобы заставить шотландцев выстроиться в боевые порядки, это еще не значило, что англичане смогут задержать короля Давида и его войско надолго. Следовательно, если он, де Тайллебур, хочет выведать у старика, что ему нужно, и унести ноги из Дарема до вступления в город шотландцев, ему не следует особо рассиживаться в келье умирающего монаха.

– Кардинал Бессьер печется лишь о славе Церкви и Бога, – промолвил он, глядя вниз, на больного старца. – И он хочет узнать об отце Ральфе Вексии.

– Боже правый! – произнес Коллимур.

Пальцы его пробежались по костяной фигурке на маленьком распятии; он открыл глаза и, повернув голову, уставился на гостя. Выражение лица монаха наводило на мысль, что он только сейчас по-настоящему разглядел де Тайллебура и мысленно содрогнулся, признав в своем визитере человека, стремящегося к страданию, полагая, что оно достойно награды. Человека, как думал Коллимур, столь же непримиримого и непреклонного, как и его господин в Париже.

– Вексий! – пробормотал Коллимур. И, словно с трудом вспомнив забытое имя, он тяжело вздохнул и устало добавил: – Это долгая история.

– Тогда я расскажу тебе то, что известно мне, – сказал де Тайллебур. Изможденный доминиканец мерил шагами келью, поворачивая туда-сюда на тесном пятачке под куполом сводчатого потолка. – Ты слышал, что этим летом в Пикардии произошла битва? – спросил он довольно настойчиво. – Эдуард Английский сражался со своим французским кузеном, на стороне которого воевал человек с юга. У него на знамени красовался йейл, держащий в лапах чашу.

Коллимур прищурился, но промолчал. Он не сводил пристального взгляда с гостя, который, в свою очередь, перестал расхаживать и внимательно посмотрел на монаха.

– Йейл, держащий чашу, – повторил он, выделив голосом первое слово.

– Я знаю этого зверя, – печально сказал Коллимур. – Йейл, геральдическое животное, неизвестное в природе. С львиными когтями, козлиными рогами и чешуйчатой, как у дракона, шкурой.

– Этот человек пришел с юга, – продолжал де Тайллебур, – и решил, что, сражаясь за Францию, он смоет с репутации своего рода древние пятна ереси и измены.

Брат Коллимур был слишком слаб, чтобы заметить, как напрягся при этих словах слуга у дверей, или обратить внимание на то, что доминиканец специально заговорил громче.

– Так вот, этот человек явился с юга. Он прискакал, обуреваемый гордыней, полагая, что его душа выше укоров, но нет человека, который был бы за пределами досягаемости десницы Всевышнего. Безумец воображал, будто стяжает победу и заслужит любовь короля, но вместо этого разделил с Францией горечь поражения. Порой, брат, Господь испытывает нас унижением, дабы мы через смирение возвысились к величию и славе.

Хотя де Тайллебур обращался к старому монаху, но слова его предназначались для ушей собственного слуги.

– И после этой битвы, брат, когда Франция оплакивала случившееся, я нашел этого человека, и он рассказал мне о тебе.

Брат Коллимур выглядел удивленным, но промолчал.

– Он рассказал о тебе, – повторил священник. – Мне. А я – инквизитор.

Пальцы брата Коллимура затрепетали в попытке сотворить крестное знамение.

– Инквизиция, – пролепетал старый монах, – не имеет власти в Англии.

– Инквизиция имеет власть на небесах и в аду, так неужели ты думаешь, что какая-то захудалая Англия может устоять против нас? – Ярость в голосе де Тайллебура эхом отдалась в больничной келье. – Мы искореняем ересь повсюду, брат, даже на краю света!

Инквизиция, как и орден братьев-доминиканцев, имела своей целью искоренение ереси, и для достижения этой цели применяли огонь и пытки. Кровь при этом проливать запрещалось, ибо святая Церковь порицала кровопролитие, однако причинение боли допускалось, а инквизиторы прекрасно знали, что огонь прижигает раны, препятствуя кровотечению, что дыба причиняет страдания, не разрывая плоти, равно как и наваливаемый на грудь грешника тяжкий груз. В мрачных застенках, где воняло гарью, страхом, мочой и дымом, во тьме, озаряемой всполохами пламени и воплями еретиков, инквизиция преследовала врагов Божьих и, применяя бескровные пытки, приводила их души в благословенное единение с Христом.

– Человек этот явился с юга, – напомнил Коллимуру де Тайллебур, – и на щите его красовался йейл, держащий чашу.

– Вексий, – выдохнул старик.

– Да, – подтвердил доминиканец. – И этот Вексий знает тебя. Но откуда, интересно, мог знать еретик-южанин имя английского монаха из Дарема?

Брат Коллимур вздохнул.

– Они все меня знали, – устало сказал он, – вся их семья. Дело в том, что в свое время Ральфа Вексия послали ко мне. Господин епископ думал, что я смогу исцелить его от безумия, но вот родные, те опасались, как бы я не вызнал заодно их семейные тайны. Они хотели его смерти, но мы заперли Вексия в келье, куда не было доступа никому, кроме меня.

– И какие же тайны поведал он тебе? – спросил де Тайллебур.

– Ничего интересного, – отозвался брат Коллимур, – просто бред сумасшедшего.

– Расскажи, что за бред, – потребовал доминиканец.

– Безумцы толкуют о чем попало, – сказал брат Коллимур, – они говорят о духах и призраках, о летнем снеге и тьме средь бела дня.

– Но отец Ральф рассказывал тебе о Граале, – без обиняков заявил де Тайллебур.

– Да, и о Граале тоже, – подтвердил старик.

Доминиканец вздохнул с облегчением.

– Что именно он говорил тебе о Граале?

Некоторое время Хью Коллимур молчал. Его грудь поднималась и опадала настолько слабо, что это движение было почти незаметно. Потом он покачал головой:

– Ральф говорил, что его семья владела Граалем и что он сам похитил его и спрятал! Но у него на устах были сотни подобных выдумок. Сотни!

– Где он мог спрятать сокровище? – спросил де Тайллебур.

– Отец Ральф был безумен. Безумен. Видишь ли, моя работа состояла в том, чтобы присматривать за сумасшедшими. Мы морили их голодом или били, чтобы изгнать дьявола, но это не всегда получалось. Но вот когда мы зимой окунали несчастных в прорубь, помогало лучше. Демоны привычны к адскому пламени и терпеть не могут холод. Холод помог, по крайней мере более или менее, и в случае с Ральфом Вексием. Он побывал в ледяной воде, а спустя некоторое время его отпустили. Демоны покинули этого человека. Понимаешь, ушли.

– Где он спрятал Грааль? – Голос де Тайллебура зазвучал жестче и громче.

Брат Коллимур вперил взгляд в отраженные от воды блики на потолке.

– Этот человек был безумен, – прошептал старый монах, – но совершенно безобиден. Безобиден. И когда вышел отсюда, его отправили в приход на юге. Далеко на юге.

– В Хуктон в Дорсете?

– В Хуктон в Дорсете, – подтвердил брат Коллимур, – где у него впоследствии родился сын. Вексий был большой грешник, понимаешь, хоть и священник. У него был сын.

Отец де Тайллебур, услышавший наконец хоть какую-то новость, уставился на монаха:

– Сын? Что тебе известно об этом сыне?

– Ничего.

Похоже, брат Коллимур был удивлен таким вопросом.

– А что ты знаешь о Граале? – спросил гость.

– Послушай, но ведь Ральф Вексий был безумен.

Де Тайллебур присел на жесткую постель.

– Насколько безумен?

Коллимур перешел на шепот:

– Он говорил, что даже если кто-нибудь отыщет Грааль, но не будет его достоин, то он не узнает этого, просто не поймет, что нашел. – Монах помолчал, и на его лице промелькнуло мимолетное недоумение. – Да, именно так он говорил. Утверждал, что только достойному дано понять, что есть Грааль, но перед тем, кто достоин, святыня воссияет, как само солнце. Поразит его своим блистающим великолепием.

Де Тайллебур наклонился к монаху поближе:

– Ты поверил ему?

– Я считал Ральфа Вексия безумцем, – заявил брат Коллимур.

– Но и безумцы, бывает, говорят правду, – заметил священник.

– Думаю, – продолжил брат Коллимур, не обратив внимания на последние слова инквизитора, – Господь возложил на отца Ральфа слишком тяжкую, непосильную для него ношу. Вот скажи, ты мог бы нести такую ношу? Я – нет.

– Так где же он? – не унимался де Тайллебур. – Где Грааль?

– Откуда мне знать? – отозвался брат Коллимур с явным недоумением.

– В Хуктоне его не нашли, – сказал гость. – Ги Вексий обшарил там все закоулки.

– Ги Вексий? – переспросил брат Коллимур.

– Да, это тот самый человек, брат, который пришел с юга сражаться за Францию. А в результате оказался в застенках инквизиции.

– Вот бедняга, – посочувствовал монах.

Отец де Тайллебур покачал головой:

– Я просто показал ему дыбу, дал почувствовать клещи и понюхать дым. А потом предложил парню жизнь, и он рассказал мне все, что знал. В том числе и то, что в Хуктоне Грааля нет.

Лицо старого монаха дернулось в слабой усмешке.

– Вижу, ты не понял меня. Грааль никогда не обнаружит себя перед недостойным. А Ги Вексий, похоже, не был достоин святыни.

– Но отец Ральф все же обладал ею? – стоял на своем де Тайллебур. – Как по-твоему, он действительно владел Граалем?

– Этого я не говорил, – ответил монах.

– Но ты тогда поверил, что у него действительно была знаменитая чаша?

Брат Коллимур промолчал, но гость утвердительно кивнул:

– Поверил. И сейчас в это веришь.

Доминиканец соскользнул с койки, преклонил колени и с благоговейным выражением на лице молитвенно сложил ладони:

– Грааль! Святой Грааль!

– Отец Ральф был безумцем, – еще раз предостерег его брат Коллимур.

Но де Тайллебур не слушал.

– Грааль, – твердил он снова и снова, обхватив себя руками и раскачиваясь взад и вперед в молитвенном экстазе. – Le Graal! Подумать только!

– Можно ли слушать безумцев? Они и сами не знают, что говорят.

– Или же их устами говорит Бог! – яростно возразил де Тайллебур.

– В таком случае нам не понять его премудрости, ибо язык блаженных невнятен.

– Все равно, – настаивал доминиканец, – ты должен пересказать мне все, что говорил тебе отец Ральф.

– Но это было так давно!

– Но ведь это же le Graal! – выкрикнул де Тайллебур в раздражении. – Речь шла о самом le Graal! Не говори мне, что ты забыл!

Он глянул в окно и увидел поднятое над дальним кряжем желтое знамя короля Шотландии, на котором красовался его герб – красного цвета крест, пересекающий геральдический щит. Под знаменем волновалось море кольчуг и колыхался лес копий. Никаких англичан так и не было видно, однако де Тайллебура сейчас не остановило бы ничто, явись в Дарем хоть все армии христианского мира, ибо он был близок к цели, близок как никогда, и намеревался достичь ее, пусть даже все вокруг дрожит от грохота битв.

И в этот момент старик заговорил.

Всадник в ржавой кольчуге, нагруднике с недостающими ремнями и со щитом, украшенным створкой раковины, назвался лордом Аутуэйтом из Уиткара.

– Знаешь это место? – спросил он Томаса.

– Уиткар, милорд? Никогда о нем не слышал.

– Не слышал об Уиткаре! Ну и ну! А ведь это славное местечко, лучше не бывает. Плодородная почва, сладкая вода, прекрасная охота. А, вот и ты!

Последние слова были обращены к мальчугану, сидевшему верхом на рослом коне и одновременно ведущему в поводу другого. Завидев своего господина, парнишка в желто-красной тунике с крестом и раковиной пришпорил лошадь, таща за собой боевого скакуна.

– Прошу прощения, милорд, – зачастил он, – но Хивард заартачился. Ей-богу, так оно и было: вставал на дыбы и тащил меня в сторону.

Хивардом, очевидно, звали боевого скакуна, которого паренек вел в поводу.

– Отдай его этому молодому человеку, – велел лорд Аутуэйт и, повернувшись к Томасу, уточнил: – Ты верхом-то как, умеешь?

– Да, милорд.

– Правда, Хивард у меня наказание, сущее наказание. Как сядешь, двинь его хорошенько каблуками по ребрам: он мигом смекнет, кто хозяин.

Пара десятков воинов лорда Аутуэйта, все верхом и в доспехах куда лучших, чем у их господина, подъехали поближе. Он приказал им отправляться на юг, следом за остальными.

– Вообще-то, – сказал лорд Томасу, – мы ехали в Дарем. Ехали себе в город по своим делам, как добрые христиане, и тут нечистый послал на наши головы этих паршивых шотландцев. Да уж, Дарема нам теперь не видать. А ведь я там женился. Представляешь, венчался в тамошнем соборе! Тридцать два года назад! Можешь в это поверить? – Он взглянул на Томаса, и лицо его озарила счастливая улыбка. – И моя дорогая Маргарет, слава Всевышнему, до сих пор жива. Она будет рада послушать твой рассказ. Ты и правда сражался при Вадикуре?

– Да, милорд.

– Повезло тебе, повезло! – пробормотал лорд Аутуэйт, после чего принялся окликать остальных своих людей, приказывая им поворачивать, пока они не наткнулись на шотландцев.

Томас смекнул, что этот вроде бы нескладный, седой толстяк в ржавой кольчуге является могущественным лордом, одним из грозных пограничных владык севера. Его светлость косвенно подтвердил эту догадку, ворчливо сообщив, что король Эдуард не взял его с собой во Францию, заявив, что лорд и его вассалы могут потребоваться дома, для отражения набегов шотландцев.

– И ведь надо же, он оказался прав! – промолвил Аутуэйт с искренним удивлением. – Эти паршивцы заявились на юг! Я говорил тебе, что мой старший сын был в Пикардии? Вот почему я ношу эту железяку. – Он постучал по вмятине на своем нагруднике. – Я отдал ему лучшие доспехи, какие у нас были, потому что вообразил, будто здесь они мне не понадобятся. Молодой Давид Шотландский всегда казался мне вполне миролюбивым парнишкой. И что мы видим? В Англии теперь не продохнуть от его разбойников! А правду говорят, что при Вадикуре была настоящая резня?

– Все поле было завалено мертвыми телами, милорд.

– Но не нашими, за что хвала Господу и Его святым.

Его светлость перевел взгляд на нескольких лучников, которые уныло плелись на юг.

– Эй, ребята, пошевеливайтесь, – крикнул он по-английски, – скоро сюда нагрянут шотландцы!

Толстяк снова посмотрел на Томаса и ухмыльнулся.

– Скажи, что бы ты делал, не окажись тут по случайности меня? – спросил он по-прежнему по-английски. – Перерезал бы Пугалу глотку?

– Если бы не было другого выхода.

– А его люди перерезали бы глотку тебе, – добродушно заметил лорд Аутуэйт. – Он редкостный негодяй, этот Пугало, сущая отрава. Одному Господу ведомо, почему его матушка не утопила это дерьмо в отхожем месте сразу после рождения. Правда, она и сама была чертовой ведьмой, каких еще поискать!

Как и многие лорды, для которых родным языком был французский, Аутуэйт выучился английскому от слуг своих родителей и поэтому изъяснялся хотя и бойко, но довольно коряво.

– Он заслужил, чтобы ему перерезали глотку, этот Пугало, еще как заслужил, но верно и то, что с ним лучше не связываться. Плохо иметь такого врага. Ежели у него на кого зуб, он душу заложит, лишь бы отомстить. Хотя, с другой стороны, этот малый уже нажил себе столько врагов, что для новых, пожалуй, не осталось места. А больше всех он ненавидит сэра Уильяма Дугласа.

– Почему?

– Да потому, что он побывал у Уилли в плену. Заметь, среди местных трудно найти такого, кто за всю свою жизнь ни разу не побывал в плену у Дугласа, а кое-кому из нас даже посчастливилось сцапать самого старину Уилли и в отместку подержать пленником у себя. Но вот с бедняги Джеффри Дуглас содрал такой выкуп, что чуть ли не пустил того по миру. У него и слуг-то осталось всего ничего, десятка два, а если в кошельке найдется больше трех полупенни, я сильно удивлюсь. Пугало – бедный человек, очень бедный, но он гордый, и это делает его вдвойне опасным. Плохо иметь такого врага, очень плохо.

Лорд Аутуэйт умолк, а потом добродушно поднял руку, приветствуя группу лучников, носивших его цвета.

– Замечательные ребята, просто замечательные. Итак, мне не терпится послушать про эту битву при Вадикуре. Правда ли, что французы потоптали собственных лучников?

– Правда, милорд. Генуэзских арбалетчиков.

– Ну-ка, расскажи мне, как все это было.

Лорд Аутуэйт получил от своего старшего сына письмо, в котором рассказывалось об этой битве в Пикардии, но ему очень хотелось услышать о схватке от человека, который сам лично стоял на том длинном зеленом склоне между селениями Вадикур и Креси. Томас поведал ему, как ближе к вечеру враг устремился в атаку и как туча добрых английских стрел, летящих вниз по склону, повергла блистательное воинство короля Франции в беспорядочное бегство, как бились и ржали кони, как кричали, падая с седел, люди. Он рассказал, как, несмотря на страшные потери, французы рвались вперед и как некоторые из них под смертоносным дождем все-таки прорвались сквозь наспех вырытые траншеи и вбитые частоколы, чтобы сойтись с англичанами лицом к лицу. Он рассказал, что к концу битвы у лучников не осталось стрел, что пальцы их были стерты в кровь, а все поле завалено трупами людей и животных и даже само небо казалось сбрызнутым кровью.

Этот рассказ занял у Томаса все время, пока они спускались по склону. Дарем уже скрылся из виду. Элеонора с отцом Хоббом шли позади, ведя кобылу, и порой вставляли собственные замечания, в то время как два десятка слуг лорда Аутуэйта ехали по обе стороны и тоже с интересом прислушивались к повествованию о битве. Рассказывал Томас хорошо, живо и, судя по всему, нравился как лорду, так и его воинам. Молодой Хуктон вообще был обаятельным малым, умевшим внушать людям симпатию, хотя у некоторых, таких как сэр Джеффри Карр, эта способность пробуждала зависть.

Сэр Джеффри обогнал их и на ходу указал на молодого лучника, как будто посылая проклятие. Томас в ответ сотворил крестное знамение. Сэр Джеффри сплюнул.

Лорд Аутуэйт бросил на Пугало сердитый взгляд и снова заговорил с Томасом по-французски:

– Я не забыл про письмо, которое показал мне твой священник, но, полагаю, ты не собираешься прямо сейчас покинуть нас и отправиться с ним в Дарем? У нас есть враги, с которыми предстоит сразиться.

– Могу я встать в строй вместе с лучниками твоей светлости? – спросил Томас.

Элеонора прошипела что-то неодобрительное, но оба мужчины оставили ее недовольство без внимания. Кивнув в знак согласия, лорд Аутуэйт жестом велел Томасу спешиться и сказал:

– Одно меня озадачивает: с чего это король, наш господин, доверил столь важное поручение столь юному человеку?

– И вдобавок столь низкого происхождения? – спросил Томас с улыбкой, зная, что на самом деле лорда Аутуэйта смущало именно это.

Его светлость рассмеялся оттого, что его раскусили.

– Ты говоришь по-французски, молодой человек, но носишь лук. Кто ты? Низкого или высокого происхождения?

– Я не принадлежу к черни, милорд, но рожден вне брака.

– А! Вот оно что!

– Кроме того, милорд, король послал меня не одного, но вместе с капелланом и с рыцарем из своей свиты. Однако в Лондоне оба они захворали, да там и остались. Ну а я продолжил путь без них, только с теми двумя спутниками, которые сейчас со мной.

– Ага. Ты продолжил путь, потому что тебе не терпелось потолковать со старым монахом. Да?

– Если он жив, да, потому что монах этот может рассказать о семье моего отца. Моей семье.

– А еще он может рассказать тебе о том сокровище, тезаурусе. Ты знаешь об этом?

– Кое-что знаю, милорд, – осторожно ответил Томас.

– Видно, потому-то король тебя и послал, а? – предположил лорд Аутуэйт, но не дал Томасу времени ответить на этот вопрос. Он подобрал поводья и заявил: – Можешь сражаться вместе с моими лучниками, юноша, но постарайся не дать врагам себя прикончить, ладно? Мне бы хотелось побольше узнать о твоем тезаурусе. Неужто это сокровище и впрямь так велико, как об этом говорится в письме?

Отведя взор от всклоченных волос лорда, Томас посмотрел наверх, где не было видно ничего, кроме одетых яркой осенней листвой деревьев да уже редевшего дыма от сгоревших хижин, и по-французски сказал:

– Если оно вообще существует, милорд, то это такое сокровище, которое охраняют ангелы и которым стремятся завладеть демоны.

– И ты тоже? За компанию с демонами? – улыбнулся Аутуэйт.

Томас ответил ему улыбкой:

– Я стремлюсь лишь к встрече с приором Дарема, милорд, чтобы отдать ему письмо епископа.

– Так тебе нужен приор Фоссор, да? – Лорд Аутуэйт кивнул в сторону группы монахов. – Он вон там. Тот, что в седле.

Его светлость указал на представительного седовласого монаха, возвышавшегося на серой кобыле посреди двух десятков пеших братьев, свиты приора. Один из них держал в руках странное знамя – клочок белой ткани, свисавший с раскрашенного шеста.

– Поговори с ним, – сказал лорд Аутуэйт, – а потом найдешь мой штандарт. Да хранит тебя Бог! – Последние слова были произнесены по-английски.

– И твою светлость тоже! – в один голос откликнулись Томас и отец Хобб.

Юноша зашагал к приору, обходя лучников, сгрудившихся у повозок, с которых раздавали связки стрел. Маленькая английская армия двигалась к Дарему двумя разными дорогами, и теперь люди вразброд подтягивались через поля, чтобы соединиться на тот случай, если шотландцы вдруг спустятся с холмов. Ратники натягивали на себя через голову кольчужные рубахи, а те, кто побогаче, застегивали пряжки имевшихся у них (тут уж кто чем разжился) частей пластинчатых доспехов. Должно быть, военачальники провели экстренное совещание и, судя по тому, что первые штандарты уже несли на север, решили подняться выше в холмы, а не ждать, пока шотландцы атакуют их на заливных лугах.

Томас привык к английским знаменам в Бретани, Нормандии и Пикардии, но все здешние стяги и гербы были ему незнакомы. Над головами воинов реяли серебряный полумесяц, бурая корова, голубой лев, черный топор Пугала, голова красного вепря, крест и раковина лорда Аутуэйта и особенно бросающееся в глаза большое алое полотнище с парой густо расшитых золотыми и серебряными нитями перекрещенных ключей. Флаг приората в сравнении с прочими стягами выглядел просто потрепанной тряпицей, но зато сам приор, стоявший под этим неказистым квадратом ткани, исходил яростью.

– Идите и делайте Божье дело! – кричал он ближайшим лучникам. – Не жалейте стрел, ибо шотландцы не люди! Воистину, они звери в образе человеческом! Уничтожьте их! Перебейте всех до единого! Смерть им! Смерть! Смерть! Ты хочешь благословения? – промолвил святой отец, заметив приближающегося Томаса. – Да содеет Господь лук твой тугим и стрелы твои меткими! Да не ослабеет рука твоя и не потускнеет око твое! Да пребудет с тобой Бог и все святые Его, пока ты разишь недругов Всевышнего!

Подойдя поближе, Томас протянул письмо:

– Это тебе, отец приор.

Церковный сановник, не ожидавший такой фамильярности от простого лучника, замешкался, но один из его монахов выхватил у Томаса пергамент и, увидев сломанную печать, поднял брови:

– Отец приор, это письмо действительно тебе. От господина нашего епископа.

– Шотландцы – звери! – выкрикнул приор, увлекшийся своей речью, но потом спохватился и повернулся к монаху. – Что ты говоришь, брат? Письмо? От господина нашего епископа?

– Тебе, отец приор.

Приор схватил раскрашенный шест и склонил полотнище самодельного знамени к лицу Томаса.

– Ты можешь поцеловать его! – торжественно объявил он.

– Поцеловать? – Томас растерялся. От поднесенной к его носу рваной тряпицы веяло затхлостью.

– Это покров святого Кутберта, взятый с его раки, сын мой! – возбужденно возгласил приор. – Ныне благословенный святой Кутберт будет сражаться на нашей стороне. И сами ангелы небесные последуют за ним в бой!

Оказавшись лицом к лицу со священной реликвией, Томас опустился на колени и поднес ткань к губам. Он отметил, что это было полотно с затейливой вышивкой по краям, выполненной голубой, уже основательно поблекшей нитью. В центре полотнища, служившего обычно для того, чтобы держать на нем во время мессы облатки, красовался причудливый, вышитый серебряными, уже едва различимыми на фоне потрепанной белой ткани нитями крест.

– Это и правда покров святого Кутберта? – спросил он.

– В том не может быть никаких сомнений! – пылко воскликнул приор. – Сегодня утром мы вскрыли его гробницу и отслужили святую мессу, так что нынче он будет сражаться на нашей стороне.

Приор поднял свой флаг и принялся махать им из стороны в сторону.

– Творите Господне дело! Убивайте их всех! Удобрите поля их пагубной плотью, оросите посевы кровью этих изменников!

– Епископ хочет, чтобы этот молодой человек поговорил с братом Хью Коллимуром, – сказал приору монах, который прочел письмо. – Этого же желает и король. Его светлость говорит, что необходимо найти сокровище.

– Сам король желает этого? – Приор воззрился на Томаса, словно не веря своим глазам. – Король?

Потом он спохватился, видно сообразив, что королевское покровительство сулит нешуточные преимущества, вырвал письмо и прочел его сам. Оно оказалось еще более многообещающим, чем приор ожидал.

– Ты прибыл, чтобы отыскать великий тезаурус? Находящийся здесь? – спросил он юношу не без подозрения.

– Так считает епископ, сэр, – ответил Томас.

– Что это за сокровище? – рявкнул приор, да так громко, что все монахи разинули рты. Упоминание о тезаурусе мигом заставило их забыть даже о близости шотландской армии.

– Все, что касается сокровища, сэр, – пробормотал Томас, вовсе не желавший давать правдивый ответ, – должно быть известно брату Коллимуру.

– Но зачем посылать тебя? – спросил приор, и вопрос этот был вполне логичен, ибо Томас выглядел человеком молодым и не слишком знатным.

– Потому что мне тоже кое-что известно об этом, – ответил юноша, гадая, не сказал ли он слишком много.

Приор сложил письмо, небрежно сорвав при этом печать, и сунул его в кошель, свисавший с завязанного узлом пояса.

– Мы поговорим об этом после сражения, – заявил он, – а потом, и только потом я приму решение, можно ли тебе будет встретиться с братом Коллимуром. Он болен, ты знаешь? Тяжело болен, бедняга. Может быть, даже умирает. Возможно, тебе не стоит его беспокоить. Ну да ладно, посмотрим.

Этот человек явно хотел сам поговорить со старым монахом и таким образом стать единственным обладателем тех ценных сведений, которыми мог располагать Коллимур.

– Господь да благословит тебя, сын мой!

Приор осенил Томаса размашистым крестом, а потом поднял свой священный стяг и поспешил на север. Бо́льшая часть английской армии уже совершала подъем на кряж, оставив внизу лишь свои повозки да толпу женщин, детей, стариков и больных, слишком слабых, чтобы идти пешком. Монахи, образовавшие процессию позади своей священной хоругви, затянули кант и последовали за солдатами.

Томас подбежал к повозке, взял связку стрел и засунул ее за пояс. Он приметил, что ратники лорда Аутуэйта уже едут вверх по склону в сопровождении большой группы лучников, и обратился к своим спутникам:

– Может быть, вам обоим лучше остаться здесь?

– А по-моему, – сказала Элеонора, – тебе тоже не стоит участвовать в сражении.

– Почему? – удивился Томас. – Я буду сражаться!

– Это не твоя битва! – настаивала девушка. – Мы должны попасть в город! Мы должны найти того монаха.

Томас призадумался. Он вспомнил священника, который в клубах дыма и тумана убил шотландца, а потом сказал ему по-французски: «Я посланец».

Вернее, он сказал: «Je suis un avant-coureur». Таковы были его точные слова, а avant-coureur – это больше чем простой посланец. Может быть, герольд или вестник? Или даже ангел?

Томас не мог выбросить из головы сцену того молчаливого поединка. Противники настолько не подходили друг другу: воин против священника. Однако священник взял верх, а потом обратил к юноше изможденное, окровавленное лицо и объявил себя «un avant-coureur». Томасу это показалось тогда знамением, а в знамения ему верить не хотелось: он предпочитал полагаться на свой лук. Возможно, Элеонора в чем-то права и тот странный поединок и впрямь знак свыше, но сейчас на холме находились враги, и Томас был английским лучником, а английскому лучнику не пристало уклоняться от сражения.

– Мы пойдем в город, – сказал он, – но после битвы.

– Почему? – горячо спросила девушка.

Но Томас отвечать не стал. Он лишь продолжал идти, упрямо взбираясь по склону, где в живых изгородях порхали жаворонки и зяблики. С пустых выпасов доносились крики дроздов-рябинников, туман рассеялся полностью, и из-за Уира дул сухой ветер.

И тут наверху, на гребне, где стояли шотландцы, загрохотали барабаны.

Сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, приготовился к сражению. Он натянул кожаные штаны, достаточно плотные, чтобы отклонить пришедшийся вскользь удар меча, а поверх льняной сорочки повесил распятие, освященное в Сантьяго-де-Компостела, месте погребения самого святого Иакова. Вообще-то, сэр Уильям не отличался чрезмерной набожностью, но он заплатил священнику, чтобы тот позаботился о его душе, и святой отец заверил рыцаря, что всякий носящий распятие святого Иакова, сына грома, отойдет в мир иной в своей постели, сподобившись отпущения грехов. Вокруг пояса рыцарь повязал полоску красного шелка, оторванную от одного из английских знамен, захваченных при Бэннокбирне. Этот шелк омочили в святой воде купели часовни, выстроенной при Эрмитаже (так назывался фамильный замок Дугласов), и сэра Уильяма заверили, что эта шелковая полоска обеспечит ему победу над старым, ненавистным врагом.

На Дугласе была кольчуга-безрукавка, снятая с англичанина, убитого во время одного из набегов на юг. Сэру Уильяму этот набег хорошо запомнился, ибо он, едва завязалась схватка, приметил прекрасного качества кольчугу и, приказав своим людям не трогать ее хозяина, схватился с ним сам. Он сбил англичанина с ног подсекающим ударом по лодыжкам, и тот, упав на колени, издал мяукающий звук, чем изрядно рассмешил людей сэра Уильяма. Этот человек сдался, но Дуглас все равно перерезал ему глотку, потому как считал, что настоящий воин не может издавать подобные звуки. Слугам в замке потребовалось две недели, чтобы отчистить тонкого плетения кольчугу от крови. Большинство шотландских вождей носили удлиненные кольчуги, защищавшие тело человека от шеи до икр. Его гораздо более короткая кольчуга оставляла ноги уязвимыми, но сэр Уильям собирался сражаться пешим, а для такого боя длинная кольчатая рубашка была слишком тяжела. Боец в подобном снаряжении быстро устает, а рыцарь прекрасно знал, что уставшего воина гораздо легче убить. Зато поверх кольчуги он надел сюрко – длинную тунику, на которой пламенело алое сердце Дугласов. Голову шотландца защищал салад – открытый, без забрала, шлем. В таком шлеме лицо остается незащищенным, но в бою сэр Уильям предпочитал видеть, что делают его враги справа и слева. Воин в глухом шлеме или в одном из этих новомодных «свинорылых» шлемов с забралами видел лишь прямо перед собой, насколько позволяли прорези, а потому в бою ему приходилось вертеть головой, как цыпленку среди лис, пока не заболит шея. И все равно он запросто мог пропустить удар, способный сокрушить череп.

В бою сэр Уильям всегда высматривал воинов, вертевших и дергавших головой, что твои цыплята, по той простой причине, что раз эти люди смогли обзавестись дорогим закрытым шлемом, то с любого из них можно содрать хороший выкуп. Свой большой щит рыцарь взял с собой, несмотря на то что для пешего боя он был тяжеловат. Зная англичан, следовало ожидать, что они выпустят по противнику целую тучу стрел в ярд длиной и с острыми стальными наконечниками, а от такого ливня лучше всего укрыться за надежным щитом. Поставить его нижним краем на землю, присесть позади и подождать, когда у англичан кончатся стрелы. Потом щит уже не нужен. На тот случай, если враг бросит в бой конников, Дуглас прихватил копье, ну а меч всегда был его излюбленным орудием убийства. В рукояти меча находился ковчежец с пучком волос самого святого Андрея. Так, во всяком случае, утверждал торговец, продавший этот пучок сэру Уильяму.

Робби Дуглас, племянник сэра Уильяма, был облачен в кольчугу и салад и вооружен мечом и щитом. Робби только что сообщил дяде, что Джейми Дуглас, его старший брат, убит, скорее всего – слугой монаха-доминиканца. А может быть, и самим священником. Во всяком случае, если и не самим, то, надо думать, по его приказу. Робби Дуглас, двадцатилетний парнишка, оплакивал брата и искренне недоумевал по поводу того, что подобное преступление мог совершить священник.

– У тебя странное представление о священниках, мой мальчик, – сказал на это сэр Уильям. – Большинство священнослужителей – слабые люди, но власть Господа делает их опасными. Я благодарен Богу, что ни один из Дугласов никогда не надевал облачения клирика. Для этого мы слишком порядочны.

– Дядя, – спросил Робби Дуглас, – а когда мы разделаемся с англичанами, ты позволишь мне отправиться на поиски этого священника?

Сэр Уильям улыбнулся. Не будучи чересчур набожным, он придерживался одного убеждения, которое считал священным: убийство родича не должно остаться неотомщенным. Робби же, по его мнению, был человеком, способным осуществить справедливое возмездие как должно. Сэр Уильям гордился сыном своей младшей сестры – крепким, симпатичным малым, храбрым, решительным и искренним.

– Мы поговорим об этом вечером, – пообещал он племяннику, – но до тех пор, Робби, держись поближе ко мне.

– Хорошо, дядя.

– Даст Бог, мы сегодня убьем немало англичан, – сказал сэр Уильям и повел юношу к королю получить благословение придворных капелланов.

Сэр Дуглас, как и большинство шотландских рыцарей, танов и вождей кланов, был в кольчуге, а вот король обрядился в новомодные французские доспехи из сплошных стальных пластин. К северу от английской границы подобное снаряжение было редкостью, и дикие горцы в изумлении разинули рты, впервые в жизни увидев, как блики солнца играют на движущейся фигуре короля, с головы до ног закованного в сталь.

Видимо, молодой монарх тоже был в восторге от собственных лат, ибо он снял сюрко и прохаживался, восхищаясь собой и принимая дань восхищения от своих лордов, явившихся получить благословение и предложить советы. Граф Морей, которого сэр Уильям считал пустословом, хотел сражаться верхом, и король явно чувствовал искушение согласиться. Его отец, великий Роберт Брюс, победил англичан при Бэннокбирне, причем не просто победил, а разгромил наголову силами своих рыцарей, и теперь его наследник намеревался сделать то же самое. Цвет Шотландии опрокинул тогда знать Англии, и Давид мечтал о столь же блистательной победе. Он хотел мчаться как ветер, хотел увидеть вражью кровь под копытами скакуна, он грезил подвигами, которые прославят его имя по всему христианскому миру, а потому его взгляд любовно скользнул сейчас по прислоненному к ветке вяза копью, раскрашенному желтыми и красными полосами.

Сэр Уильям заметил, куда смотрит король.

– У англичан лучники, – лаконично напомнил он.

– Лучники были и при Бэннокбирне, – настаивал граф Морей.

– Были, но если тогдашние командиры не знали толком, как их использовать, это еще не значит, что англичане не поумнели и по сию пору.

– И сколько у них может быть лучников? – осведомился граф. – Говорят, что тысячи лучников находятся во Франции, сотни в Бретани, столько же в Гаскони. Много ли их может быть здесь?

– Достаточно, – отрывисто буркнул сэр Уильям, не потрудившись даже скрыть презрение, которое он испытывал к Джону Рэндольфу, третьему графу Морею. В военных делах граф был искушен ничуть не менее сэра Уильяма, но его угораздило провести в английском плену столько времени, что ненависть и жажда мести начисто лишали его рассудительности.

Король, по молодости, неопытности и пылкости натуры, был бы рад поддержать своего друга Морея, но прочие лорды явно одобряли Дугласа, который, хоть и не обладал громким титулом и не занимал высокого поста, был одним из лучших командиров шотландской армии. Поняв, что проигрывает спор, граф Морей выступил с другим предложением – атаковать как можно скорее.

– Выступим прямо сейчас, сир, – предложил он, – прежде чем англичане успеют построиться в боевые порядки. – Он указал на юг, где через пустые выпасы уже двигались передовые вражеские отряды.

– Такой же совет, – спокойно возразил граф Ментейт, – был дан Филиппу Валуа в Пикардии. Там он не помог, не поможет и здесь.

– Кроме того, – язвительно заметил сэр Уильям Дуглас, – нам придется считаться с каменными стенами.

Он указал на разделявшие выпасы и поля изгороди, за которыми строились для боя англичане. Может быть, Морей знает, каким образом конные, тяжеловооруженные рыцари преодолеют эти стены?

Граф Морей вспыхнул:

– Ты принимаешь меня за глупца, Дуглас?

– Я принимаю тебя за того, кем ты себя показываешь, Джон Рэндольф, – ответил сэр Уильям.

– Милорды! – призвал их к порядку король.

К сожалению, выстраивая свои войска рядом с горящими хижинами и поваленным крестом, он не заметил каменных оград. Давид Второй видел лишь пустые зеленые выпасы и широкую дорогу и свою еще более всеобъемлющую мечту о славе. Теперь король наблюдал, как от дальней линии деревьев подтягивался противник. У врага было немало лучников, а он слышал, что эти лучники способны затмить небо стрелами, стальные наконечники которых глубоко вонзаются в лошадей, и те бесятся от боли. Но Давид Брюс не мог позволить себе проиграть это сражение. Он обещал своей знати отпраздновать Рождество в Лондоне, в пиршественном зале короля Англии, и понимал, что неудача может быть чревата для него не только потерей уважения своих соратников, но также изменой и бунтом. Победа была нужна ему как воздух, а будучи молод и нетерпелив, он желал немедленной победы.

– Если мы перейдем в наступление достаточно быстро, – заговорил король, закидывая пробный шар, – и окажемся в поле прежде, чем они завершат построение…

– То мы переломаем ноги наших коней о каменные ограды, – не слишком почтительно перебил своего монарха сэр Уильям. – Если эти кони, сир, вообще доскачут хотя бы до оград. Не существует способа защитить скачущих лошадей от стрел, а вот в пешем строю можно выдержать любой обстрел. Нужно лишь выстроить линию из бойцов с пиками, смешав их с ратниками, вооруженными большими щитами. Выставить щиты, сомкнуть строй, склонить голову, и пусть англичане стреляют, пока у них не выйдут стрелы.

Король подергал правый, плохо пригнанный наплечник и досадливо поморщился. По традиции пеший оборонительный строй шотландцев состоял из воинов с копьями, алебардами и прочим длинным оружием, дававшим возможность отражать натиск конных рыцарей. Однако орудовать тяжеленными древками эти воины могли лишь обеими руками, что лишало их возможности прикрываться щитами и делало прекрасными мишенями для английских лучников. Последние похвалялись, что носят жизни шотландских пеших копейщиков в своих колчанах. Поэтому предложение сэра Дугласа звучало вполне разумно, да только вот Давида Брюса такая осторожная, расчетливая тактика ничуть не воодушевляла. Он предпочитал лихую конную атаку с сотрясающим землю грохотом копыт и возносящимся к небесам зовом боевых труб.

Сэр Уильям заметил, что король колеблется, и стал наседать на него с еще большим рвением:

– Мы должны стоять, государь, просто стоять и ждать. Укрываться от стрел щитами и ждать. В конце концов что-нибудь у англичан да кончится – или терпение, или стрелы. Они пойдут в атаку, и тогда мы перебьем их всех, как собак.

Эти слова были встречены одобрительным гулом. Шотландские лорды, суровые, бородатые мужи в стальных кольчугах, были опытными воинами и в большинстве своем понимали, что в рукопашной важно численное превосходство, но ведь лучники ни за что не подпустят их настолько близко, чтобы схватиться врукопашную. А значит, им остается лишь последовать совету сэра Уильяма: терпеливо стоять под стрелами, подзуживая врагов, а потом устроить им резню.

Уразумев, что большинство его лордов на стороне Дугласа, король скрепя сердце отказался от своей мечты сокрушить врага одним ударом конных рыцарей. Это, конечно, было досадно, но, оглядев свою свиту, всех этих мужественных крепких военачальников, он решил, что с такими людьми поражение ему не грозит.

– Мы будем сражаться пешими, – объявил Давид, – и перебьем их, как щенков.

«А уж когда англичане побегут, – подумал он про себя, – шотландская кавалерия поскачет вдогонку и завершит разгром настоящей резней».

Но пока действовать предстояло пешим, а потому боевые стяги Шотландии были вынесены вперед и выставлены на гребне. От сгоревших хижин уже остались одни только тлеющие угольки, а из золы проступали очертания трех невероятно сморщившихся, обугленных до черноты тел.

Близ этих мертвецов король и вонзил в землю древки своих знамен. В самом центре позиции он установил собственный штандарт – красный косой крест на желтом фоне – и знамя святого Андрея, покровителя Шотландии, – белый крест на голубом геральдическом щите. Слева и справа от них реяли стяги остальных лордов. Лев Стюартов размахивал клинком, сокол Рэндольфа распростер крылья, повсюду полоскались на ветру звезды, топоры и кресты. Армия выстроилась тремя большими полками, именовавшимися шелтронами, причем каждый из них был так велик, что воины протискивались с дальних флангов к центру, чтобы стоять не на довольно крутом склоне, а на относительно ровной поверхности гребня.

Тыловые шеренги этих шелтронов составляли представители отдельных шотландских кланов, островитяне и горцы, которые шли в бой босиком и без доспехов, но орудовали такими тяжеленными мечами, что могли с равным успехом порубить человека в капусту или переломать ему все кости. В рукопашной то были грозные бойцы, но без защитного вооружения они становились легко уязвимыми для стрел, поэтому-то их и разместили в задних рядах. В первых шеренгах трех шелтронов встали бойцы с древковым оружием и спешившиеся ратники.

Ратники были вооружены мечами, топорами, булавами или боевыми молотками и, самое главное, имели щиты, которые могли защитить копейщиков, орудовавших не простыми пиками, а алебардами, глефами и гизармами, имевшими, кроме острых наконечников, крючья и рубящие лезвия, как у топоров. Острие позволяло не подпускать противника, крюк давал возможность стащить человека с коня, а лезвие топора при хорошем замахе могло рассечь кольчугу или латы. Строй ощетинился сталью, создав для англичан непроницаемую преграду, а священники расхаживали вдоль него, освящая оружие и благословляя державших его людей. Солдаты опускались на колени, чтобы принять их благословение. Несколько лордов, как и сам король, сели верхом, но только для того, чтобы иметь возможность обозревать общую картину поверх голов воинов. Сейчас все они смотрели на юг, где подтягивались и становились в строй последние разрозненные отряды англичан. Врагов, теперь в этом не оставалось сомнений, было немного. Шотландцам предстояло разбить не слишком большую армию.

Слева от шотландцев высились стены и башни Дарема, заполненные собравшимися посмотреть сражение людьми, а впереди стояла маленькая английская армия, командирам которой не хватило здравого смысла увести ее на юг, к Йорку. Вместо этого они решили драться, причем в ситуации, когда шотландцы превосходили их численно и занимали более выгодную позицию.

– Если вы ненавидите англичан, – крикнул сэр Уильям Дуглас своим людям с правого фланга, – пусть они вас услышат!

Шотландцы гневно взревели, копья и мечи ударили о щиты, а в центре позиции, где стоял под знаменами королевский шелтрон, барабанщики забили в громадные барабаны из козлиной кожи. Ее натягивали на дубовые обручи так туго, что брошенный на барабан желудь отскакивал на высоту, с которой его бросали, а когда по инструментам начинали бить, они издавали не просто гул, а почти металлический звон, заполнявший небеса.

– Если вы ненавидите англичан, дайте им знать это! – крикнул граф Марч с левого, ближнего к городу фланга шотландской армии. – Пусть все знают, как сильны вы сами и ваша ненависть!

Бойцы взревели еще громче, забили копьями о щиты еще сильнее. Казалось, что вал ненависти сам по себе сметет трехтысячное английское войско, которому хватило глупости выйти на бой с троекратно превосходящим его врагом.

– Мы их всех порежем, как стебли ячменя, – заверил какой-то священник, – мы оросим поля их зловонной кровью и наполним ад их английскими душами.

– Английские женщины будут нашими! – заявил сэр Уильям своим людям. – Сегодня ночью вы сможете позабавиться с их женами и дочерьми.

Он ухмыльнулся своему племяннику:

– Ты, Робби, сможешь выбрать себе лучших женщин Дарема.

– А к Рождеству – и Лондона, дядя, – весело откликнулся молодой Дуглас.

– Ага, и их тоже, – пообещал сэр Уильям.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – возгласил старший капеллан короля, – отправьте их всех в ад! Всех до единого прямиком в ад! И ведайте: каждый убитый вами англичанин сократит ваш срок пребывания в чистилище на тысячу недель!

– Если вы ненавидите англичан, – призвал лорд Роберт Стюарт, – пусть они это слышат!

Гул ненависти шотландцев был подобен грому. Он наполнил глубокую долину Уира, эхом отдаваясь от утеса, на котором стоял Дарем, и разносился повсюду, возвещая всему северному краю о приходе исконного врага.

А Давид, король Шотландии, радовался тому, что привел своих людей сюда, где пал крест с драконами, где дымились сгоревшие дома и где англичане ждали неминуемой гибели. Он радовался, ибо верил, что этот день принесет славу знамени святого Андрея, великому дому Брюсов и всей Шотландии.

* * *

Томас, отец Хобб и Элеонора проследовали за приором и его монахами, продолжавшими распевать свои гимны, хотя уже и не так стройно, ибо они порядком запыхались. Покров святого Кутберта, колыхавшийся над их головами, привлек женщин и детей, которые, не захотев остаться в глубоком тылу, где они не могли видеть своих мужчин, тоже тянулись вверх по склону с запасными связками стрел. Томас хотел пойти побыстрее, обогнать монахов и разыскать людей лорда Аутуэйта, но Элеонора намеренно отставала, и он сердито повернулся к ней.

– Ты можешь прибавить шагу? – проворчал он по-французски.

– Могу, конечно. Так же, как ты можешь обойтись без этой битвы.

Отец Хобб, который вел лошадь, даже не разумея ни слова, по тону понял, о чем речь. Он вздохнул, за что Элеонора наградила священника сердитым взглядом.

– Тебе нет надобности лезть в эту драку, – продолжила она.

– Я лучник, – упрямо сказал Томас, – а там, наверху, враг.

– Твой король послал тебя искать Грааль! – не унималась девушка. – И ты должен его найти, а не сложить здесь голову, бросив меня одну. Меня и ребенка! Что мы будем делать одни здесь, в Англии?

– Я вовсе не собираюсь сегодня погибать, – язвительно заявил Томас.

– А ты что, сам выбираешь час своей смерти? – еще более язвительно откликнулась Элеонора. – Он тебе известен? Ну не иначе, тебе сам господь Бог сообщил!

Томаса эта неожиданная вспышка застала врасплох, ибо Элеонора была сильной девушкой, несклонной к капризам и перепадам настроения. Однако сейчас она была расстроена до слез.

– Эти люди, – сказал Томас, – Пугало и Попрошайка, они и пальцем тебя не тронут. Я буду рядом.

– Да не в них дело! – простонала его подруга. – Прошлой ночью мне приснился сон.

Томас положил ей на плечи могучие, налившиеся силой от постоянного натягивания тугой тетивы руки.

– Прошлой ночью мне тоже приснился Грааль, – сказал он, хотя это была и не совсем правда. Юноше не приснился Грааль, скорее, он проснулся от видения, которое оказалось обманом, но нельзя же было признаться в этом Элеоноре. – Он был прекрасен и светился, как чаша, наполненная золотым огнем.

– А в моем сне, – промолвила Элеонора, подняв на него взгляд, – ты был покойником. Черным, раздувшимся мертвецом.

– Что она говорит? – спросил отец Хобб.

– Ей приснился плохой сон, – сказал Томас по-английски, – кошмарный сон.

– Ночные кошмары нам посылает дьявол, – заявил священник. – Это хорошо известно. Скажи ей.

Томас перевел это Элеоноре, а потом погладил выбившуюся на лбу прядь золотистых волос и засунул ее под вязаную шапочку. Он любил это лицо – искреннее, серьезное, малость похожее на кошачью мордочку, но с большими глазами и выразительным ртом.

– Это был просто кошмар, – заверил Томас девушку, – un cauchemar.

– Пугало, – сказала Элеонора с дрожью, – Пугало был в этом cauchemar.

Томас покрепче обнял подругу и пообещал:

– Он и близко к тебе не подойдет.

До его слуха доносилась какая-то странная отдаленная декламация, но эти звуки мало походили на торжественные молитвы монахов. То было глумливое, настойчивое бормотание, тяжкое, как барабанный бой, и такое же ритмичное.

Слов не разобрать, но в этом и не было надобности.

– Враги ждут нас, – сказал Томас Элеоноре.

– Мне они не враги, – пылко возразила она.

– Если шотландцы ворвутся в Дарем, то разбирать не станут, – заверил ее Томас. – Они обойдутся с тобой, как и со всеми прочими: откуда им знать, что ты не считаешь их врагами?

– Все ненавидят англичан. Ты замечал? Французы ненавидят вас. И бретонцы, и шотландцы тоже, все до единого в христианском мире ненавидят вас! А почему? Да потому, что вы больше всего на свете любите воевать. Готовы драться с кем угодно, когда угодно, не важно за что! Это чистая правда. Все знают, каковы англичане. А ты? Сегодня не твой бой, ты не обязан сражаться, но лезешь в эту драку, потому что тебе не терпится оказаться там, где убивают.

Томас не знал, что ответить, ибо в словах Элеоноры была правда. Он пожал плечами и поднял тяжелый лук.

– Я сражаюсь за моего короля, а там, на холме, армия врагов. Они численно превосходят нас. Ты знаешь, что случится, если они войдут в Дарем?

– Знаю, – уверенно сказала Элеонора, и она действительно знала это, ибо была в Кане, когда английские лучники, ослушавшись своего короля, хлынули по мосту и опустошили город.

– Если мы не сразимся с ними и не остановим англичан, то их всадники всех нас поубивают. Одного за другим.

– Ты обещал жениться на мне, – заявила Элеонора, заплакав снова. – Я не хочу, чтобы мой ребенок остался без отца. Я не хочу, чтобы он стал незаконнорожденным.

– Клянусь, мы с тобой поженимся. Вот кончится битва, отправимся в Дарем и обвенчаемся. В соборе, хочешь? – Он улыбнулся ей. – Решено, в соборе.

Столь искреннее обещание порадовало Элеонору, но она не собиралась этим удовлетвориться.

– Надо пойти в собор прямо сейчас, – решительно заявила девушка. – Там мы будем в безопасности. Мы должны помолиться у высокого алтаря.

– Вот и отправляйся в город, – отозвался Томас. – Предоставь мне сразиться за моего короля, а сама отправляйся в город. Вместе с отцом Хоббом. Найдите старого монаха, поговорите с ним, а потом ступайте в собор и подождите меня там.

Он отстегнул один из седельных вьюков, извлек оттуда кольчугу и натянул через голову. Кожаная подкладка была на ощупь задубевшей, холодной и отдавала затхлостью. Пропустив руки в рукава, Томас опоясался мечом и снова обратился к Элеоноре:

– Отправляйся в город и поговори с монахом.

Девушка плакала.

– Ты погибнешь, – твердила она. – Я видела тебя во сне мертвым! Мертвым!

– Я не могу пойти в город, когда все вокруг сражаются, – возразил отец Хобб.

– Ты священник, а не солдат! – рявкнул юноша. – Отведи Элеонору в Дарем. Найди там Хью Коллимура и поговори с ним.

Томасу показалось подозрительным настойчивое желание приора отсрочить его встречу со старым монахом. Надо послать к старику отца Хобба, пока прелат его не опередил.

– Вы оба, – настойчиво потребовал Томас, – поговорите с братом Коллимуром. О чем его спросить, вам известно. А я встречусь с вами в соборе сегодня вечером.

Он взял свой салад с широкими скошенными полями, предохранявшими от ударов клинка, надел его и застегнул под подбородком ремень. Томас сердился на Элеонору прежде всего потому, что чувствовал ее правоту: предстоящая битва не касалась его напрямую. Если, конечно, забыть о том, что война была его ремеслом, а Англия – его родиной.

– Я не погибну, – упрямо бросил он девушке. – Сегодня вечером ты меня увидишь. И передал поводья лошади отцу Хоббу. – Пугало не рискнет вести себя неподобающе в стенах обители или в соборе.

Томасу хотелось поцеловать Элеонору на прощание, но она была сердита на него, а он – на нее, и потому юноша молча взял свой лук и мешок со стрелами и ушел. Девушка тоже ничего не сказала ему: как и Томас, она была слишком горда, чтобы уступить. Однако Элеонора не сомневалась в своей правоте. Томасу не следовало ввязываться в предстоящую битву, ибо его послали не воевать, а искать Грааль. Отец Хобб, угодивший между двумя упрямцами, как меж молотом и наковальней, предпочитал помалкивать, но приметил, что Элеонора не раз оборачивалась, очевидно в надежде поймать взгляд обернувшегося Томаса. Увы, она увидела лишь спину возлюбленного, поднимавшегося по тропе с луком через плечо.

Этот мощный дальнобойный лук был больше человеческого роста, а в середине, в самой толстой своей части, равен в обхвате запястью лучника. Его сделали из тиса. Томас считал, что это итальянский тис, хотя полной уверенности на сей счет у него не было: жерди, ставшие заготовками, выбросило на берег с затонувшего корабля. Он сам придал заготовке необходимую форму, оставив прежний обхват в середине, но обстрогав и утончив ее по концам, что позволяло луку хорошо гнуться. Затем Томас, используя воск, масло и сажу, окрасил лук в черный цвет и надел на оба конца навершия из оленьих рогов с насечками, чтобы закрепить тетиву. Насечки располагались так, что, когда на лук надевалась конопляная тетива, твердая сердцевина ствола находилась с внутренней, обращенной к тетиве и к лучнику стороны, а пружинистая заболонь – с наружной. Томас оттягивал тетиву к уху, а когда отпускал ее, двойное напряжение сердцевины и заболони посылало стрелу вперед со свистом, бешеной скоростью и невероятной силой. К деке оружия, у того места, где его левая рука в бою крепко обхватывала тис (и по которому после выстрела хлестала пропитанная копытным клеем пеньковая тетива), юноша прибил гвоздями кусочек серебра. Томас вырезал его из священного сосуда для причастия, который использовал еще его отец в Хуктоне. Кусочек с изображением йейла, держащего Грааль. Йейл был элементом фамильного герба Томаса, хотя тот долго не ведал об этом, ибо отец не спешил познакомить сына с семейной историей. Он так и не рассказал Томасу, что род Вексиев был некогда знатным, но его предки принадлежали к числу вождей еретиков-катаров. Их родовое гнездо в Южной Франции было разорено и сожжено дотла, а семья разъехалась повсюду, укрываясь в самых темных уголках христианского мира.

Томасу мало что было известно о катарской ереси. Он хорошо освоил лук, знал, как выбрать стрелу из ясеня, березы или граба, как оперить древко гусиными перьями и как приладить к кончику стальной наконечник. Томас Хуктон мог безошибочно послать стрелу, чтобы пронзить доспехи и плоть врага, но это не было знанием. Скорее это было инстинктом, ведь он набивал руку с детства, практикуясь все дни напролет, стирая пальцы в кровь о тугую тетиву. Раз за разом Томас сгибал упругий лук, натягивал тетиву к уху, пока, как все лучники, не приобрел богатырский разворот плеч и могучие мускулы на руках. Надобности знать, как использовать лук, у Хуктона не возникало, стрелять было для него столь же естественным делом, как ходить, есть или дышать.

Добравшись до ограждавших верхнюю тропу наподобие частокола грабов, он обернулся. Элеонора уходила прочь, и хотя Томасу хотелось ее окликнуть, он понимал, что девушка уже слишком далеко и все равно его не услышит. В конце концов, это не первая их ссора. Он вообще считал, что мужчины и женщины полжизни тратят на свары, а полжизни – на любовь, причем размолвки только подогревают чувство, придавая ему остроту. Юноша слегка улыбнулся, ибо в чем-то даже одобрял упрямство и несговорчивость своей невесты, а потом повернулся и зашагал по плотному ковру из опавших грабовых листьев, устилавшему тропу между огороженными камнем лугами, где сейчас паслись сотни оседланных коней. То были боевые кони английских рыцарей и ратников, и, поскольку всадники спешились, Томас понял: они рассчитывают, что шотландцы нападут первыми. Конный рыцарь и латник силен в атаке, обороняться же лучше пешим. Разумеется, коней не расседлывали, дабы воины в кольчугах, в зависимости от того, как обернется битва, имели возможность добраться до лошадей, сесть в седла и ринуться в погоню за отступающим недругом либо пуститься наутек.

Пока Томас еще не мог видеть шотландскую армию, но он слышал пение врагов, которому придавал особую силу адский бой больших барабанов. Этот звук был столь пугающим, что кони на выпасах артачились и вырывались из рук конюхов и пажей. Два или три скакуна, преследуемые упустившими их слугами, с побелевшими глазами метались между каменными изгородями, остальных с трудом удерживали на месте. Английская армия, как и шотландская, была разделена на три подразделения, но назывались они не шелтронами, а баталиями, и боевое построение англичан было иным. В тылу каждой баталии находилась группа всадников, главным образом командиров, под яркими знаменами; три или четыре задние шеренги составляли ратники с мечами, топорами, копьями и щитами, а перед ратниками, также заполняя пространство между тремя баталиями, сплошной стеной стояли лучники.

Шотландцы, которых сейчас уже отделяло от англичан расстояние двух выстрелов из лука, стояли выше по склону и, как и их противники, выстроились тремя подразделениями, теснившимися вокруг знамен своих вождей. Самый высокий флаг, красно-желтый королевский штандарт, находился в центре. Шотландские рыцари и ратники, как и английские, спешились, но каждый из их шелтронов был в три, если не в четыре раза больше противостоящей ему английской баталии. Правда, высокий рост позволил Томасу приглядеться поверх вражеских голов и заметить, что стрелков у противника не так уж много. То там, то сям он видел воинов с длинными луками и нескольких арбалетчиков, но, хотя английская армия значительно уступала шотландской по численности, стрелков у англичан было значительно больше. Таким образом, в сражении, если до него вообще дойдет дело, шотландцам предстояло положиться на мечи и копья, а англичанам – на стрелы. Если стрел не хватит, для большинства из них этот кряж станет могилой.

Знамя лорда Аутуэйта с крестом и створкой раковины виднелось ближе к левому флангу баталии, и Томас направился к нему. Приор, уже спешившийся, находился в промежутке между левым и центральным подразделениями, где один из его монахов размахивал кадилом, а другой – своей хоругвью: святым покровом на раскрашенном шесте. Святой отец что-то кричал, но что именно – проклинал ли врага или молил Господа о даровании победы, – Томас разобрать не мог, ибо все заглушал рев шотландцев. Правда, ему точно так же не удавалось разобрать и ни единого их слова, но в воинственном настрое противника сомневаться не приходилось – одни барабаны чего стоили.

Теперь Томас сам увидел эти огромные инструменты и отметил, с каким пылом били барабанщики по натянутой коже, производя резкие, как треск ломающихся костей, звуки. Громкий, ритмичный, отдающийся эхом грохот, и под этот оглушительный шум в центре вражеского строя неистово кружились в танце несколько бородатых воинов. Они протолкались вперед из задних рядов и отличались от прочих шотландцев полным отсутствием кольчуг или лат. Замотанные в какие-то складчатые накидки из плотной ткани, они размахивали над головой длинными тяжелыми мечами, а на их левые предплечья были надеты маленькие, не больше столового блюда, круглые кожаные щиты. Позади них шотландские ратники били мечами плашмя по своим щитам, в то время как копейщики ударяли о землю толстыми, длинными древками своего оружия, добавляя эти звуки к грохоту больших барабанов. Шум при этом стоял такой, что монахам пришлось прекратить распевать свои гимны.

– Они орут и шумят, – лорду Аутуэйту, пешему, как и его людям, пришлось возвысить голос, чтобы его услышали, – потому как надеются перед боем нагнать на нас страху.

Его светлость прихрамывал – то ли давал себя знать возраст, то ли старая рана. Вообще-то, он пришел, чтобы поговорить с монахами, но, увидев Томаса, дружелюбно обратился к нему:

– Советую тебе от всей души: будь осторожен, если рядом с тобой окажется кто-нибудь из этих… – он указал на пляшущих людей, – негодяев. В драке они неистовы, как ошпаренные коты, а уж нравы у них… Говорят, они сдирают кожу с живых пленников. – Лорд Аутуэйт перекрестился. – Не часто они забираются так далеко на юг.

– А кто они такие? – спросил Томас.

– Дикари с самого дальнего севера, – пояснил один из монахов, рослый человек с каймой седых волос, покрытым шрамами лицом и единственным глазом. – Истинные негодяи они и есть, дикари и язычники. Они поклоняются идолам! – Он печально покачал головой. – Сам я так далеко на севере не бывал, но слышал, что их земля постоянно скрыта туманом, а также что если тамошний мужчина умирает с раной в спине, то его жена пожирает их младенца, а сама от стыда бросается в пропасть.

– Да ну? – удивился Томас.

– Я повторяю лишь то, что слышал, – сказал монах, сотворив крестное знамение.

– Они там питаются исключительно птичьими гнездами, морскими водорослями и сырой рыбой, – подхватил лорд Аутуэйт, а потом улыбнулся. – Правда, у меня в Уиткаре кое-кто кормится тем же самым, но мои люди, по крайней мере, молятся Богу. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

– И у твоих людей нет раздвоенных копыт, – заметил монах, не отрывая взгляда от вражеского воинства.

– А что, у шотландцев есть? – обеспокоенно спросил какой-то молодой монашек, с лицом, обезображенным оспой.

– У горцев вполне могут быть, – сказал лорд Аутуэйт. – В них мало человеческого. – Он покачал головой и протянул руку монаху постарше. – Брат Михаил, не так ли?

– Рад слышать, что милорд меня помнит, – отозвался польщенный монах.

– Прежде брат Михаил был ратником лорда Перси, – пояснил лорд Аутуэйт Томасу, – и хорошим ратником.

– Пока я, по милости шотландцев, не лишился этого… – брат Михаил поднял правую руку, так что рукав его рясы опал, открыв культю обрубленной у запястья руки, – и этого. – Он показал на пустую глазницу. – Вот почему мне теперь приходится не сражаться, а молиться. – Он обернулся, покосился на врагов и проворчал: – Что-то больно уж они расшумелись.

– Это от самоуверенности, – невозмутимо отозвался лорд Аутуэйт, – каковая, впрочем, меня не удивляет. В кои-то веки шотландцы превосходят англичан числом.

– Может, численное превосходство и на их стороне, – сказал брат Михаил, – но они выбрали не самое лучшее место для сражения. Им следовало спуститься по южному склону.

– Верно, брат, – согласился лорд Аутуэйт, – но будем благодарны Богу за Его маленькие милости.

Брат Михаил имел в виду, что выбранная шотландцами позиция не позволяла им в полной мере использовать свое численное преимущество. Строй англичан был не таким плотным, как у их противников, но по ширине фронта, которая ограничивалась протяженностью гребня, обе армии оказались равны. А вот спустившись южнее, где склон, расширяясь, переходил в заливные луга, шотландцы получили бы возможность обойти англичан с флангов.

Может быть, ошибочный выбор позиции и был на руку англичанам, но, по правде сказать, когда Томас попытался определить, сколько же перед ним врагов, это показалось ему слабым утешением. Воины вокруг тоже прикидывали на глаз, сколько же может быть шотландцев. Цифры называли разные – от шести до шестнадцати тысяч, но лорд Аутуэйт определил их количество тысяч в восемь.

– Всего-то раза в три, от силы в четыре, больше, чем нас, – благодушно пробормотал он, – а стрелков у них и вовсе кот наплакал. Возблагодарим же Господа за наших добрых английских лучников.

– Аминь, – откликнулся брат Михаил.

Испещренный оспинами молодой монах в изумлении таращился на плотно сомкнутый шотландский строй.

– Что-то не вижу я синих лиц, – пробормотал он.

– Чего ты не видишь? – не понял лорд Аутуэйт.

– Эти горцы, они вроде как имеют обычай раскрашивать лица синей краской. Ну хотя бы наполовину. Чтобы нас напугать.

– Напугать нас? Синими рожами? – Его светлость выглядел удивленным. – Насмешить нас, вот это будет вернее. Но я никогда такого не видел.

– Я тоже, – вставил брат Михаил.

– Так говорят, – сказал молодой монашек.

– Кое-что тут выглядит грозно и без всякой раскраски, – промолвил лорд Аутуэйт, указывая на знамя, реющее как раз напротив его отряда. – Я вижу здесь штандарт сэра Уильяма.

– Какого сэра Уильяма? – поинтересовался Томас.

– Уилли Дугласа, – пояснил лорд Аутуэйт. – Я пробыл в плену у него два года и до сих пор еще не расплатился с ростовщиками.

Он имел в виду, что его семье пришлось влезть в долги, чтобы заплатить выкуп.

– Правда, сам Уилли мне понравился. Тот еще мошенник. Эге, да рядом с ним Морей.

– Морей? – переспросил брат Михаил.

– Джон Рэндольф, граф Морей. – Лорд Аутуэйт кивнул на другое знамя, полоскавшееся поблизости от алого сердца Дугласов. – Эти двое на дух не переносят друг друга. Одному Господу ведомо, как их угораздило оказаться рядом в строю.

Он снова устремил взгляд на шотландских барабанщиков, которым приходилось откидываться назад, чтобы уравновесить тяжелые барабаны.

– А вот я на дух не переношу их чертовы барабаны, – промолвил он без особой, впрочем, злости и тут же рассмеялся. – Раскрашивать лица в синий цвет, а? Это ж надо! В жизни не слышал подобной чуши!

Приор разглагольствовал перед ближайшими к нему воинами, проклиная шотландцев за разорение большой церкви в Хексэме:

– Они осквернили священную обитель Бога! Они убили братьев! Они подняли руку на достояние самого Христа и заставили Господа пролить слезы! Отомстите за Него! Никакой пощады!

Стоявшие рядом лучники разминали пальцы, облизывали губы и присматривались к врагу, который, похоже, наступать не собирался.

– Перебейте их всех, – взвизгнул приор, – и Господь благословит вас за это! Благословения прольются на вас дождем!

– Они хотят, чтобы мы их первые атаковали, – сухо заметил брат Михаил, несколько смущенный избыточной пылкостью своего приора.

– Ага, – сказал лорд Аутуэйт, – и еще шотландцы думают, что мы будем атаковать верхом. Видите пики да алебарды?

– Они хороши и против пеших, милорд, – возразил монах.

– Верно, верно, – согласился лорд Аутуэйт. – Ох и мерзкие штуковины эти пики. – Он нервно перебирал стальные колечки своей кольчужной рубахи и очень удивился, когда одно из них отцепилось и осталось у него в руках. – А Уилли Дуглас мне и вправду нравится, – продолжил старый вояка. – Мы, бывало, охотились вместе, когда я был его пленником. Помнится, затравили у него в Лиддесдейле матерого вепря… – Лорд нахмурился. – Но чего же противно звучат эти барабаны!

– Так мы будем атаковать их? – спросил, набравшись смелости, молодой монах.

– Боже мой, нет. Очень надеюсь, что нет, – ответил лорд Аутуэйт. – Вон их сколько, куда ж нам идти в атаку? Нет уж, наше дело держать позицию и ждать, когда нападут шотландцы.

– А если они не нападут? – спросил Томас.

– Тогда им придется убираться домой с пустыми карманами, – ответил лорд Аутуэйт, – а им такой исход не понравится. Совсем не понравится. Шотландцы ведь явились сюда только затем, чтобы пограбить англичан. За это они, кстати, нас и не любят.

– Не любят англичан? Потому что они явились сюда пограбить? – ход мысли его светлости был Томасу совершенно непонятен.

– Шотландцы нам завидуют, молодой человек! Просто завидуют. У нас страна богатая, а у них бедная, а мало что на свете может так раззадорить бедняка, как чужое богатство. У меня в Уиткаре есть сосед, которого я всегда считал вполне разумным человеком. Но когда я угодил в плен к Дугласу, он устроил засаду и попытался отнять у моих родных монеты, собранные мне на выкуп. Представляешь? А все дело в зависти. Он был беден и, оказывается, смертельно мне завидовал.

– А сейчас, милорд, он, надо думать, мертв? – предположил Томас.

– Боже мой, вовсе нет, – с укором ответил его светлость. – Жив-живехонек, сидит себе в темнице под башней моего замка. В самой глубокой темнице, вместе с крысами. Время от времени я швыряю туда монеты, чтобы напомнить ему, из-за чего он там оказался.

Лорд Аутуэйт привстал на цыпочки и устремил взгляд на запад, где холмы были выше. Он высматривал шотландских ратников, движущихся в обход, чтобы напасть с юга, но никого не увидел.

– Его отец, – сказал он, имея в виду Роберта Брюса, – не стал бы торчать на гребне да попусту ждать. Нет, он велел бы своим людям зайти с флангов и нагнать страху Господня на наши задницы, но этот щенок не в него. Не знает он своего дела, ох не знает! Сразу видно, человек не на своем месте.

– Не на своем месте, да при большом войске, – проворчал брат Михаил. – Он полагается на численное превосходство.

– При такой уйме бойцов это, возможно, не так уж и глупо, – признал лорд Аутуэйт и перекрестился.

Теперь, разглядев как следует разделявшую две армии местность, Томас понял, чем молодой король Шотландии, расположивший свои силы чуть южнее поваленного драконьего креста и сожженных хижин, заслужил столь нелестную оценку его светлости. Мало того что из-за узости гребня шотландцы не могли расширить свой фронт и обойти численно уступавших им англичан с флангов, так еще и все это неудачно выбранное поле боя перегораживали плотные живые изгороди из терновника и по меньшей мере одна каменная стена. Никакая армия не могла пойти в атаку по такой местности, сохранив при этом целостность своего строя, но шотландский король, похоже, был уверен, что англичане нападут первыми. Его люди выкрикивали оскорбления в надежде спровоцировать атаку, но ряды англичан оставались неколебимыми.

Глумливые выкрики шотландцев сделались еще громче, когда из английских рядов выехал рослый всадник на могучем скакуне. В черную гриву боевого коня были вплетены пурпурные ленты, а покрывавшая его роскошная, расшитая изображениями золотых ключей попона была столь длинной, что волочилась по земле. Голова коня была защищена кожаной пластиной, на которой был укреплен серебряный рог, изогнутый, как у геральдического единорога. Закованный в сверкающие, отполированные до блеска доспехи всадник надел поверх панциря великолепное сюрко без рукавов, окрашенное пурпуром и золотом. Те же цвета носила и его свита: паж, знаменосец и дюжина следовавших за ним рыцарей. Вместо меча рослый всадник был вооружен «утренней звездой» – шипастой булавой того же типа, что и у Попрошайки. Стоило ему появиться, как шотландские барабанщики удвоили свои усилия, шотландские солдаты принялись выкрикивать оскорбления, а англичане, напротив, приветствовали всадника громкими возгласами. Он поднял руку в латной рукавице, призывая к тишине.

– Нам предстоит выслушать напутствие его преосвященства, – хмуро сказал лорд Аутуэйт. – До чего же он любит поговорить.

Рослый человек был, очевидно, архиепископом Йоркским, и, когда английские воины умолкли, он снова воздел правую руку над шлемом с пурпурным плюмажем и размашисто сотворил крестное знамение.

– Dominius vobiscum![12] – возгласил прелат. – Dominius vobiscum! – Он проехал вдоль строя, повторяя это обращение и после каждого заверения в том, что Бог в этой битве будет на стороне англичан, добавляя: – Сегодня вам предстоит убивать врагов Господа! – Чтобы перекрыть шум и гам неприятельского войска, ему приходилось кричать изо всей мочи: – Господь на вашей стороне, и вы угодите Ему, наполнив Шотландию сиротами и вдовами! Вы повергнете всю Шотландию в скорбь, справедливо покарав нечестивцев и безбожников. Владыка воинств с вами! Мщение Божье да преисполнит мощью ваши десницы!

Его преосвященство со своей вдохновенной речью объезжал строй от фланга к флангу, и даже конь архиепископа картинно гарцевал, горделиво вскидывая голову. Последние остатки тумана рассеялись, и, хотя в воздухе еще царила прохлада, солнце уже дарило первое тепло и его лучи поблескивали на тысячах шотландских клинков. Из города прикатила пара легких повозок, и около дюжины женщин принялись раздавать вяленую селедку, хлеб и кожаные баклаги с элем.

Оруженосец лорда Аутуэйта принес пустой бочонок из-под селедки, чтобы его светлость мог сесть. Какой-то боец из числа стоявших неподалеку играл на тростниковой дудочке, и брат Михаил изрядно потешил лорда, спев старую деревенскую песенку про барсука и продавца индульгенций. Отсмеявшись, Аутуэйт кивком указал на разделявшее противников пространство, где съехались, приветствуя друг друга поклонами, два всадника, по одному от каждой армии.

– Экие мы нынче куртуазные, – проворчал он.

Английский герольд носил поверх лат пышный, расшитый символами его сана плащ, шотландцы же, за неимением настоящего герольда, послали на встречу священника. Посланцы враждующих сторон немного поговорили и разъехались обратно. Англичанин, остановившись перед своими, развел руками, давая понять, что шотландцы упрямы.

– Они что, забрались так далеко на юг и не желают сражаться?! – возмутился приор.

– Шотландцы хотят, чтобы мы первые начали сражение, – рассудительно пояснил лорд Аутуэйт, – а мы хотим от них того же самого.

Герольды встретились, чтобы обсудить, как должна проходить битва, а поскольку каждая сторона недвусмысленно призвала противника напасть первым и получила столь же недвусмысленный отказ, шотландцы снова попытались спровоцировать англичан оскорблениями. Некоторые из врагов продвинулись на расстояние выстрела из лука и принялись кричать, что англичане – свиньи, а их матери – свиноматки, но когда какой-то лучник поднял оружие, чтобы ответить на оскорбление выстрелом, английский капитан крикнул, чтобы никто не смел тратить стрелы в обмен на слова.

– Трусы! – Какой-то шотландец решился подбежать поближе к английской армии. – Трусливые ублюдки! Ваши матери – шлюхи, которые выкормили вас козлиной мочой! Ваши жены – свиноматки! Шлюхи и свиноматки! Вы слышите меня? Вы ублюдки! Английские ублюдки! Дерьмо дьявола!

Сила его ненависти была такова, что шотландец просто зашелся от гнева. У этого типа была всклоченная борода, а одет он был в рваный килт и кольчугу, свисавшую спереди до колен, но сзади доходившую лишь до пояса, что дало ему возможность повернуться и показать англичанам голую задницу. Вообще-то, враг надеялся, что они посчитают это оскорблением, но в ответ раздался лишь взрыв хохота.

– Рано или поздно им придется на нас напасть, – спокойно сказал лорд Аутуэйт. – В противном случае они будут вынуждены вернуться домой ни с чем, а я не могу представить себе такой поворот событий. Ну не стали бы шотландцы собирать этакую армию, не будь у них надежды хорошенько поживиться…

– Они разграбили Хексэм, – мрачно заметил приор.

– И не разжились ничем, кроме всякой дребедени, – отмахнулся его светлость. – Настоящие сокровища Хексэма давным-давно спрятаны в надежном месте. Правда, я слышал, будто город Калайл откупился, чтобы его оставили в покое, но достаточно ли этих денег, чтобы обогатить восемь, а то и девять тысяч человек? Он покачал головой и, обращаясь к Томасу, добавил:

– Их солдаты, они ведь не то что наши, денег не получают. У короля Шотландии просто нет наличности, чтобы платить наемникам. Эта армия собралась в расчете на добычу. Шотландцы надеются захватить сегодня знатных пленников, за которых получат хороший выкуп, ну а потом, конечно, разграбить богатые города – Дарем и Йорк. Так что как ни крути, но или они уберутся домой, как пришли, без гроша, или рано или поздно перестанут прятаться за щитами и пойдут в атаку.

Шотландцы, однако, упорно не двигались с места, англичан же для наступления было слишком мало, хотя армия архиепископа беспрерывно увеличивалась за счет присоединявшихся к ней окрестных жителей. Другое дело, что это по преимуществу был сельский люд, не имевший доспехов и вооружившийся тем, что подвернулось под руку, – топорами, вилами да мотыгами.

Уже близился полдень, солнце сгоняло с земли прохладу, так что Томас, в своих кольчуге и кожаном подкольчужнике, изрядно вспотел. Двое служек приора – миряне, служившие при обители, – пригнали одноконную повозку, наполненную бочонками легкого пива, мешками с хлебом, ящиками с яблоками и кругами сыра, а дюжина послушников и молодых монахов принялась разносить снедь по рядам. Многих воинов обеих армий уже сморил сон, и даже шотландские барабанщики перестали молотить в свои барабаны и положили их на траву. Дюжина воронов описывала круги над головой, и Томас, подумав, что их присутствие предвещает смерть, сотворил крестное знамение, а когда зловещие черные птицы улетели на север, почувствовал облегчение.

Группа пришедших из города стрелков рассовывала стрелы по жестким колчанам: верный знак того, что эти люди не были настоящими лучниками. В бою от такого колчана толку мало: он норовит перевернуться, когда человек бежит, стрелы из него рассыпаются, не говоря уж о том, что больше двух десятков стрел туда не впихнуть. Бывалые лучники вроде Томаса предпочитали большой полотняный мешок, натянутый на раму из ивовых прутьев, в котором стрелы стояли прямо, их оперение не сминалось рамой, а стальные наконечники высовывались через горловину мешка, которая завязывалась тесемкой. Томас тщательно отобрал себе стрелы, забраковав те, у которых были неровные древки и покоробившиеся перья. В отличие от Франции, где многие рыцари носили дорогие прочные пластинчатые латы, англичане использовали длинный, узкий и тяжелый наконечник, именуемый «шило» и обладавший огромной пробивной силой. Однако в сражении с врагами, лишь немногие из которых могли похвастаться надежным защитным вооружением, лучники предпочитали зазубренные охотничьи стрелы: их невозможно было выдернуть из раны. Впрочем, и такая стрела могла пробить кольчугу с расстояния в двести шагов.

Перекусив, Томас маленько вздремнул и проснулся лишь после того, как на него чуть было не наступила лошадь лорда Аутуэйта. Его светлость вместе с другими английскими командирами призвали к архиепископу, в связи с чем он велел подать коня и в сопровождении оруженосца отправился к центру позиции. Тем временем один из капелланов носил вдоль линии серебряное распятие. На нем, как раз под ногами Христа, болтался кожаный мешочек, и капеллан утверждал, что там находились мощи святого мученика Освальда.

– Поцелуйте мешочек, и Господь сохранит вас, – обещал священник, и лучники с ратниками ринулись к святыне.

Протолкнуться достаточно близко, чтобы поцеловать мешочек, Томас так и не смог, хотя ему удалось дотянуться и дотронуться до реликвии. У многих воинов имелись собственные амулеты или ленточки, повязанные на счастье женами или дочерьми, когда они покидали дома и усадьбы, чтобы сразиться с захватчиками. Теперь все потянулись к своим талисманам: шотландцы, уловив, что наконец назревают какие-то события, поднялись на ноги. Вновь зазвучал один из их здоровенных барабанов.

Томас посмотрел вправо, но увидел лишь вершины башен-близнецов собора и знамя, реявшее на стене замка. Элеонора и отец Хобб должны были уже находиться в городе, и Томас, почувствовав укол сожаления из-за того, что простился с возлюбленной в таком гневе, крепко обхватил свой лук, как будто прикосновение к дереву могло уберечь ее от беды. Он утешал себя тем, что Элеонора в городе в безопасности и сегодня вечером, когда битва будет выиграна, они помирятся. А потом и поженятся. Не то чтобы Томасу, пусть он и был уверен в том, что любит Элеонору, так уж хотелось под венец. По правде говоря, ему казалось, что он слишком молод для роли мужа и отца, не говоря уж о том, что Элеонора наверняка станет уговаривать его забросить тисовый лук и зажить мирной жизнью. А уж этого Томас не хотел вовсе. Хуктон мечтал совсем о другом. Стать командиром лучников, таким человеком, как Уилл Скит. Он хотел иметь собственный отряд лучников, который мог бы наниматься на службу к могущественным и щедрым государям. Слава богу, в нанимателях нехватки не было. По слухам, некоторые государства Италии готовы были разориться на целые состояния, лишь бы заполучить английских лучников, и Томас был не прочь разжиться толикой этих богатств. Однако он считал себя обязанным заботиться об Элеоноре и не хотел, чтобы их ребенок появился на свет незаконнорожденным. В мире и без того хватает бастардов.

Собравшиеся вместе английские лорды, а их было около дюжины, совещались, то и дело поглядывая в сторону врага, и Томас, стоявший достаточно близко, видел на их лицах явную озабоченность. Тревожились ли они оттого, что врагов было слишком много? Или их беспокоило, что шотландцы отказывались начинать бой и могли исчезнуть в тумане следующего утра, уйдя на север?

К нему подошел брат Михаил и пристроил свои старые косточки на бочонке из-под селедки, который служил сиденьем для лорда Аутуэйта.

– Наверняка командиры вышлют вперед лучников. Я на их месте поступил бы так же. Послал бы лучников, чтобы расшевелить этих ублюдков и вынудить к нападению. Их нужно или заставить драться, или прогнать, но шотландцев просто так не прогонишь. Они храбрецы, эти сукины дети!

– Храбрецы? Тогда почему они нас не атакуют?

– Потому что они храбрецы, а не глупцы. Они видят это… – брат Михаил коснулся черного лука Томаса, – и им хорошо известно, на что способны английские лучники. Ты слышал о Халидонском холме?

Когда Томас покачал головой, монах удивленно поднял брови, а потом хмыкнул:

– Конечно, ты же с юга. Случись у нас тут, на севере, второе пришествие Христа, вы, южане, даже об этом бы не прознали, а хоть бы и прознали, все равно не поверили бы. Тринадцать лет назад они напали на нас у Бервика, и мы положили тогда великое множество шотландцев. Причем положили их в основном наши лучники, и они вовсе не горят желанием повторить все еще разок.

Прозвучал резкий щелчок, и брат Михаил нахмурился:

– Это еще что такое?

Что-то коснулось шлема Томаса, и, обернувшись, он увидел Пугало, сэра Джеффри Карра, который, щелкнув своим кнутом, зацепил его металлическим крюком за гребень шлема.

Обидчик свернул свой хлыст и с презрительной усмешкой сказал:

– Что, парнишка, прячешься за юбки монахов?

Брат Михаил удержал Томаса.

– Уходи, сэр Джеффри, – велел монах, – пока я не призвал проклятие на твою черную душу.

Пугало засунул палец в нос и, демонстративно поковырявшись в ноздре, извлек что-то скользкое и кинул это в монаха.

– Ты думаешь, что можешь напугать меня, одноглазый ублюдок? Это ты-то! Нет уж, без руки ты не мужчина, все одно как если бы тебе отрубили яйца.

Он расхохотался, а потом перевел взгляд на Томаса:

– А ты, парнишка, затеял со мной драку и не дал мне возможности ее закончить!

– Не сейчас! – рявкнул брат Михаил.

Сэр Джеффри оставил слова монаха без внимания.

– Задираешься с благородными, а, парнишка? А ведь тебя могут за это и вздернуть. Нет! – Он ткнул в Томаса длинным костистым пальцем. – Не просто могут, тебя за это обязательно вздернут! Слышишь, что я говорю? Болтаться тебе на виселице!

Он плюнул, повернул своего чалого и уехал.

– Откуда ты знаешь Пугало? – спросил брат Михаил.

– Да так, встречались.

– Злобное существо, – сказал монах, перекрестившись, – вроде упыря или оборотня, рожденного в грозовую ночь, под ущербной луной. Люди говорят, что сэр Джеффри задолжал самому дьяволу. И то сказать, чтобы заплатить выкуп Дугласу из Лиддесдейла, ему пришлось пойти на поклон к ростовщикам. Его манор, поля, все, что у него есть, находится в закладе, и, не выплатив долг в срок, он может всего лишиться. Так что даже если сегодня ему чертовски повезет, он лишь отыграет свое, не более. Пугало, конечно, глупец, но глупец опасный. – Монах обратил единственный глаз на Томаса. – А что, ты правда затеял с ним драку?

– Пугало хотел изнасиловать мою невесту.

– Ну, это очень на него похоже. Вот что я тебе скажу, юноша, будь осторожен: Пугало обид не забывает и не прощает.

Должно быть, английские военачальники пришли к какому-то решению, ибо они протянули вперед руки, ударили друг друга кулаками в латных рукавицах и стали разъезжаться. Лорд Аутуэйт тоже развернул коня обратно.

– Джон! Джон! – крикнул он капитану своих лучников и, уже спешиваясь, продолжил: – Мы не будем ждать, пока шотландцы примут решение, а постараемся их расшевелить.

По всему выходило, что брат Михаил не ошибся: лучников собирались послать вперед, чтобы они раззадорили шотландцев. Замысел состоял в том, чтобы изводить врагов стрелами до тех пор, пока они не потеряют голову от ярости и не ринутся в атаку.

Оруженосец повел коня Аутуэйта обратно на огороженный выпас, а архиепископ Йоркский вновь появился перед армией верхом.

– Господь поможет вам! – возгласил он, обращаясь к воинам, стоявшим в центре и находившимся под его личным командованием. – Шотландцы боятся нас! Они знают, что с Божией помощью мы наплодим в их проклятой стране множество сирот. Видите, до чего они напуганы: с места боятся тронуться. Ну что ж, раз наши враги такие трусы, придется нам начать дело самим.

Это заявление было встречено одобрительными возгласами. Архиепископ поднял руку, призывая к молчанию.

– Я хочу, чтобы лучники пошли вперед, – объявил он, – только лучники! Не жалейте шотландцев! Убивайте их! И Господь благословит вас всех! Благословение Божье с вами!

Итак, лучникам предстояло начать сражение. Шотландцы упорно отказывались двигаться в надежде, что англичане первыми предпримут атаку, потому что гораздо легче защищать позиции, чем атаковать выстроившегося в боевом порядке противника. И вот сейчас английским лучникам предстояло пойти вперед, чтобы подстрекать, жалить и изводить врага, пока терпение его не иссякнет и он не обратится в бегство либо, что гораздо более вероятно, не перейдет в наступление, чтобы отмстить.

Томас уже выбрал свою лучшую стрелу. Она была совсем новой, настолько новой, что тронутый зеленью клей, которым обмазывалась крепившая перья нить, еще не застыл, и не совсем ровной: древко чуть-чуть утолщалось к наконечнику и утончалось к оперению. Такое строение должно было придать стреле особую пробивную силу. Правда, чтобы что-то пробить, следовало сначала во что-то попасть, но Томас отнюдь не собирался тратить превосходную ясеневую стрелу впустую, даже если стрелять придется на очень большое расстояние. А он собирался выстрелить далеко. Очень далеко, ибо шотландский король находился позади своего шелтрона. Однако в мире нет ничего невозможного. Ибо его черный лук был огромен, а сам Томас молод, силен и меток.

– Да пребудет с тобой Господь, – сказал брат Михаил.

– Цельтесь вернее! – призвал лорд Аутуэйт.

– Бог да ускорит полет ваших стрел! – выкрикнул архиепископ Йоркский.

Барабанщики забили громче, шотландцы продолжали глумиться, и лучники Англии пошли в наступление.

Бернар де Тайллебур уже знал бо́льшую часть того, о чем поведал ему старый монах, но не перебивал и не торопил его. Речь шла об истории знатной семьи из Астарака, малоизвестной области на юге Франции, где утвердилась ересь катаров.

– Ложное учение распространялось, как чума, – рассказывал брат Коллимур, – от внутреннего моря к океану и дальше на север, в Бургундию. – (Отец де Тайллебур знал все это, но промолчал, позволяя старику живописать, как богохульное учение было выжжено с лица земли огнем и железом, как пламя костров возвестило Господу и Его ангелам, что в землях между Францией и Арагоном восторжествовала истинная вера, а Вексии, последние из представителей знати, зараженные катарской заразой, бежали в самые дальние уголки христианского мира.) – Но перед тем как убежать, – сказал брат Коллимур, подняв глаза к побеленному сводчатому потолку, – они забрали с собой сокровища еретиков, чтобы надежно их укрыть…

– И среди них был Грааль?

– Такие слухи ходили, но кто может сказать точно? – Брат Коллимур повернул голову и бросил на доминиканца хмурый взгляд. – Но если они и вправду обладали Граалем, то почему он им не помог? Вот чего я так и не понял.

Монах закрыл глаза. Всякий раз, когда старик умолкал, чтобы перевести дух, и, казалось, погружался в дрему, де Тайллебур бросал взгляд в окно и видел на дальнем холме две армии.

Противники не двигались, хотя шум, который они производили, походил на треск бушующего пламени. Этот шум складывался из грохота барабанов и рева тысяч человеческих глоток, которые ветер, вырывавшийся из каменной теснины над рекой Уир, то подхватывал, то уносил. Слуга отца де Тайллебура по-прежнему стоял перед дверью, наполовину укрытый одной из множества груд необработанного камня, сложенных на открытом пространстве между замком и собором. Ближняя башня замка была вся в лесах, и мальчишки, стремившиеся хоть краем глаза увидеть сражение, карабкались по паутине связанных жердей. Каменщики бросили свою работу, чтобы посмотреть на противостояние двух армий.

Высказав удивление, почему Грааль не помог Вексиям, брат Коллимур действительно забылся мимолетным сном, и де Тайллебур подошел к одетому в черное слуге:

– Ты веришь ему?

Юноша молча пожал плечами.

– Тебя что-нибудь удивило в его рассказе? – спросил де Тайллебур.

– То, что у отца Ральфа был сын, – сказал слуга. – Я об этом не знал.

– Мы должны поговорить с этим сыном, – мрачно заявил доминиканец, после чего повернулся к слуге спиной, потому что старый монах проснулся.

– На чем я остановился? – спросил брат Коллимур. Маленькая струйка слюны стекала из уголка его губ.

– Ты задавался вопросом, почему Грааль не помог Вексиям, – напомнил ему Бернар де Тайллебур.

– А ведь должен был, – сказал старый монах. – Если они владели Граалем, то почему он не сделал их могущественными?

Священник улыбнулся.

– Допустим, – сказал он старому монаху, – что святой Грааль достался бы неверным магометанам. Как по-твоему, он бы и их наделил могуществом? Грааль – великое сокровище, брат, величайшее из всех земных сокровищ, но не более великое, чем сам Бог.

– Это точно, – согласился брат Коллимур.

– А стало быть, если Богу не понравится хранитель Грааля, чаша будет бессильна.

– И это правда, – признал брат Коллимур.

– Ты говоришь, что Вексии бежали?

– Они бежали от инквизиции, – ответил Коллимур, искоса глядя на де Тайллебура, – и одна ветвь семьи прибыла сюда, в Англию, где они оказали услугу королю. Не нынешнему королю, конечно, – уточнил старый монах, – но его прапрадеду, покойному Генриху.

– Какую услугу? – осведомился де Тайллебур.

– Ну как же, они подарили королю копыто коня святого Георгия, – сказал монах, как будто говорил о чем-то широко известном. – Копыто, оправленное в золото и способное творить чудеса. Во всяком случае, король верил этому, ибо прикосновение этого копыта исцелило его сына от лихорадки. Мне говорили, что реликвия по-прежнему находится в Вестминстерском аббатстве.

Семья их получила в награду земли в Чешире, – продолжил Коллимур, – и если они и были еретиками, то не показывали этого, а жили как всякая другая благородная семья. Их падение связано с началом нынешнего царствования, когда мать молодого короля с помощью семьи Мортимеров попыталась не допустить своего сына к власти. Вексии тогда поддержали королеву, и когда она проиграла, то снова бежали на континент. Все, кроме одного сына, самого старшего, и это, конечно, и был Ральф. Бедный Ральф…

– Но если его семья убежала обратно во Францию, то почему ты ухаживал за ним, лечил этого человека? – спросил де Тайллебур, и на его лице появилось искреннее недоумение. – Почему бы просто не взять и казнить его как изменника?

– Он принял священные обеты, – возразил Коллимур, – его нельзя было казнить. Кроме того, Ральф отрекся от своего отца и поклялся в верности королю.

– Значит, не такой уж он сумасшедший, – сухо вставил доминиканец.

– К тому же у него имелись деньги, – продолжил Коллимур, – он был человеком благородного происхождения и заявлял, что знает семейную тайну Вексиев.

– Тайну сокровища катаров?

– Видишь ли, им уже тогда владел демон. Ральф объявил себя епископом и выступал на улицах Лондона с неистовыми проповедями. Заявлял, что возглавит новый крестовый поход, чтобы изгнать неверных из Иерусалима, и обещал, что Грааль обеспечит им победу.

– И вы посадили его под замок?

– Ральфа доставили ко мне, – с укором сказал брат Коллимур, – потому что было известно, что я могу побеждать демонов. – Он помолчал, вспоминая. – В свое время я изгнал сотни демонов! Сотни!

– Но ты не излечил Ральфа Вексия полностью?

Монах покачал головой.

– Он казался человеком, пришпориваемым и подстегиваемым Богом: так рыдал, кричал и бился, что начинала течь кровь.

Не подозревая, что совсем недавно то же самое проделывал и де Тайллебур, брат Коллимур поежился.

– И еще он был одержим женщинами. Мне кажется, мы так и не излечили Ральфа от этого, но нам удалось загнать его страсти настолько глубоко, что они редко отваживались обнаружить себя вновь.

– А не был ли Грааль всего лишь сном, посланным ему демонами? – спросил доминиканец.

– Именно это мы и хотели узнать, – ответил брат Коллимур.

– И к какому же вы пришли заключению?

– Я сказал моим духовным начальникам, что отец Ральф солгал. Что он придумал Грааль. Что в его безумии нет правды. И потом, когда демоны перестали изводить его, Ральфа Вексия отправили в захолустный приход на дальнем юге, где он мог проповедовать чайкам и тюленям. Этот человек больше не называл себя лордом, он стал просто отцом Ральфом, и мы сочли возможным отослать его и предать забвению.

– Предать забвению, – повторил де Тайллебур. – Однако это забвение не было полным. Раз ты знаешь, что у него был сын, значит вы получали о нем какие-то вести?

Старый монах кивнул.

– У нас имелась небольшая обитель близ Дорчестера, и тамошние братья послали мне весточку. Они сообщили, что отец Ральф сошелся с женщиной, своей домоправительницей, но, по правде сказать, какой сельский священник без греха? И у них родился сын, и еще отец Ральф повесил в своем храме старое копье, заявив, что это копье святого Георгия.

Шум, доносившийся до слуха де Тайллебура, заметно усилился. Похоже, что англичане, армия которых была гораздо меньше, перешли в наступление. Скорей всего, они проиграют сражение, а это, в свою очередь, значило, что отцу де Тайллебуру необходимо убраться из этого монастыря, да и из этого города, раньше, чем здесь объявится стремящийся к отмщению сэр Уильям Дуглас.

– Ты сказал своим господам, что отец Ральф солгал. А он что, и вправду солгал?

Старый монах умолк, и де Тайллебуру показалось, будто сам небесный свод удерживал его дыхание.

– Я не думаю, что он солгал, – прошептал он наконец.

– Так зачем же ты сказал, что он солгал?

– Потому что этот человек мне нравился, – признался брат Коллимур, – и еще навряд ли мы выбили бы из него правду плетьми, голодом или погружениями в ледяную воду. Я решил, что Вексий безобиден и его судьбу следует оставить на усмотрение Всевышнего.

Де Тайллебур смотрел в окно.

«Грааль, – думал он, – Грааль. Ищейки Господа идут по моему следу. Я должен найти его первым!»

– Один из членов этой семьи впоследствии вернулся из Франции, – сказал доминиканец, – похитил это копье и убил отца Ральфа.

– Я слышал.

– Но они не нашли Грааль.

– Хвала Господу, – слабым голосом произнес брат Коллимур.

Де Тайллебур услышал движение и увидел, что его слуга, до сего момента внимательно прислушивавшийся к разговору, теперь наблюдает за двором. Должно быть, юноша уловил чье-то приближение, и брат Тайллебур, наклонившись поближе к брату Коллимуру, понизил голос, чтобы его не услышали.

– Сколько людей знает об отце Ральфе и Граале?

Монах какое-то время подумал, а потом ответил:

– Никто у нас годами не вспоминал всю эту историю, пока не прибыл новый епископ. Должно быть, до него дошли какие-то слухи, ибо он спросил меня об этом. Я ответил, что Ральф Вексий был безумцем и все, что он говорил, было просто бредом.

– Епископ поверил тебе?

– Он был разочарован. Ему хотелось заполучить Грааль для собора.

«Ясное дело, хотелось, – подумал Тайллебур, – ибо любой собор, обладающий Граалем, сразу станет богатейшим храмом во всем христианском мире. Даже Генуя, заполучившая аляповатый кусок зеленого стекла, бесстыдно выдававшийся за Грааль, собирала деньги с тысяч паломников. Но если поместить в церковь настоящую чашу, народ потечет туда рекой, а монеты и драгоценности начнут свозить возами. Короли и королевы, принцы и герцоги будут толпиться в храме, наперебой предлагая свои богатства».

Слуга исчез, беззвучно скользнув за одну из груд строительного камня, и де Тайллебур стал ждать, наблюдая за дверью и гадая, какая проблема может оттуда появиться. Однако вместо этого появился молодой священник с непослушными, растрепанными волосами и широким простодушным загорелым лицом. С ним была молодая женщина, бледная и хрупкая. Она, казалось, нервничала, но священник добродушно приветствовал де Тайллебура:

– Доброго дня тебе, святой отец!

– И тебе тоже, – вежливо ответил де Тайллебур.

Его слуга вновь появился позади пришедших, чтобы не дать им уйти, пока хозяин не позволит.

– Я принимаю исповедь брата Коллимура, – промолвил доминиканец, не дожидаясь, пока его спросят, что он здесь делает.

– Надеюсь, на его душе не так много грехов, – промолвил с улыбкой отец Хобб. – Но ты, святой отец, вроде бы не англичанин. И говоришь не как англичанин.

– Я француз, – сказал де Тайллебур.

– Как и я, – вставила Элеонора по-французски, – и мы пришли поговорить с братом Коллимуром.

– Поговорить с ним? – вкрадчиво переспросил де Тайллебур.

– Нас послал епископ, – гордо сказала девушка, – и король тоже.

– Какой король, дитя мое?

– Edouard d’Angleterre[13], – похвасталась Элеонора.

Отец Хобб, который не понимал по-французски, перевел взгляд с девушки на доминиканца.

– Зачем было Эдуарду посылать тебя? – удивился де Тайллебур и, когда его собеседница заволновалась, повторил вопрос: – Зачем было королю Эдуарду посылать тебя?

– Я не знаю, святой отец, – сказала Элеонора.

– А я думаю, что знаешь. Я думаю, ты знаешь!

Он встал, и отец Хобб, почувствовав опасность, взял Элеонору за руку и попытался увести ее из кельи. Однако де Тайллебур кивнул своему слуге, сделал жест в сторону отца Хобба, и пока английский священник пытался сообразить, чем же ему так не нравится доминиканец, нож уже вонзился ему под ребра. Бедняга захрипел, пошатнулся и с булькающим кашлем упал на каменные плиты пола. Элеонора рванулась, пытаясь убежать, но не успела. Де Тайллебур схватил ее за запястье и резко дернул назад. Девушка вскрикнула, но доминиканец тут же зажал ей ладонью рот.

– Что происходит? – спросил брат Коллимур.

– Мы делаем Божье дело, – успокаивающим тоном заверил его де Тайллебур. – Божье дело.

Над склоном засвистели первые стрелы.

Томас наступал с лучниками баталии левого крыла. Не одолев и двадцати ярдов, они сразу за канавой и недавно высаженной терновой изгородью вынуждены были податься направо. Путь лучникам преградил овраг, ближний к ним край которого порос папоротником, а по ту сторону находилась грубая, замшелая каменная стена. Сама по себе эта преграда была пустяковой, но когда Томас перелезал через стену, его холщовый колчан зацепился за неровную кладку и порвался. Выпала всего лишь одна стрела, но она угодила в «ведьмино кольцо» грибов, и юноша задумался, хороший это знак или дурной. Впрочем, лишь на долю мгновения: трескучий грохот шотландских барабанов побудил его подхватить упавшую стрелу и бежать дальше. Теперь принялись за работу все вражеские барабанщики, сотрясая натянутую кожу с таким неистовством, что казалось, дрожал сам воздух. Шотландские ратники поднимали свои щиты, прикрывая копейщиков. Арбалетчик орудовал воротом, который оттягивал назад толстую тетиву и зацеплял ее за спусковой рычаг. Бросив взгляд на надвигавшихся английских лучников, стрелок поместил короткую тяжелую металлическую стрелу в направляющий желоб арбалета. Враги снова подняли крик, и теперь Томас даже разбирал некоторые слова: «Если вы ненавидите англичан…»

Потом мимо него со свистом пронеслась арбалетная стрела, и все вражьи слова мигом вылетели у него из головы. Сотни английских лучников двигались вверх по склону, причем большинство из них бегом. Стрелков у шотландцев было немного, но арбалеты превосходили по дальнобойности даже самые длинные и мощные боевые луки. Арбалетчики имели возможность поражать англичан издалека, и те, естественно, стремились как можно скорее сократить разрыв до расстояния выстрела из лука. Стрела на излете скользнула по траве у ног Томаса: не короткий, толстый арбалетный болт, а оперенная стрела, выпущенная одним из весьма немногочисленных шотландских лучников. Это означало, что они приблизились на нужное расстояние, и шедшие впереди английские стрелки уже натягивали тетивы. В небе замелькали первые стрелы. Лучник в нагруднике из бычьей кожи упал навзничь с арбалетным болтом во лбу, и кровь брызнула к небу, вдогонку его последней, взмывшей почти вертикально и израсходованной впустую стреле.

– Цельтесь в стрелков! – проревел человек в ржавом нагруднике. – Первым делом убивайте их!

Томас остановился и поискал взглядом королевский штандарт. Тот, как оказалось, находился справа от него, на немалом расстоянии, однако юноше случалось поражать и более дальние мишени. Повернувшись, он собрался с духом и, во имя Господа и святого Георгия, хорошенько прицелился. Томас смотрел на короля Шотландии Давида Второго. Он видел, как солнце отсвечивает золотом от его королевского шлема с поднятым забралом. Сделав поправку на ветер, юноша спустил тетиву. Плохие стрелы обычно дрожат в полете, но эта, добротная, описав дугу, угодила в цель. Король дернулся, вокруг него сомкнулись придворные, а Томас наложил на тетиву вторую стрелу и стал высматривать новую мишень. Какой-то шотландский стрелок, прихрамывая, отходил в тыл со стрелой, торчавшей у него из ноги. Ратники окружили раненого, запечатав образовавшуюся в строю брешь тяжелыми щитами. Томас слышал доносившийся со стороны вражеского строя вой боевых псов, хотя, возможно, эти звуки издавали дикие горцы. Король, окруженный кольцом свиты, тоже более на виду не показывался. Воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно гудели спускаемые тетивы, пели стрелы. Шотландские стрелки больше не давали о себе знать. Все они стали мишенями для английских лучников, причем каждую такую мишень поразила не одна английская стрела. Разделавшись с ними, англичане сосредоточились на воинах с пиками, мечами, топорами и копьями. Косматые, бородатые горцы находились позади выстроившихся в семь или восемь рядов ратников, так что стрелы со звоном и дребезжанием ударялись о щиты и доспехи. Шотландские рыцари, ратники и копейщики как могли укрывались от стального ливня, скрючиваясь за обтянутыми кожей ивовыми щитами, но некоторые стрелы все же находили щели и поражали своих жертв. Из общего шума выделялись два звука: глухой стук стрел, попадавших в щиты, и более резкий бой барабанов.

– Вперед, ребята! Вперед!

Один из командиров стрелков призывал своих людей приблизиться к врагу еще на двадцать шагов, чтобы их стрелы могли лучше разить шотландцев. Двое его подчиненных уже лежали в траве – красноречивое свидетельство того, что шотландские стрелки все же успели нанести англичанам некоторый урон. Еще один англичанин шатался как пьяный и кренился набок, держась за живот, из которого струйкой сочилась кровь. У одного из прицеливавшихся лучников лопнула, отбросив стрелу в сторону, тетива. Он ругнулся и полез за пазуху за запасной.

Теперь шотландцы ничего уже не могли поделать. У них не осталось стрелков, а англичане подбирались все ближе и ближе, а затем пускали свои стрелы по прямой траектории, так что их стальные наконечники пробивали щиты, кольчуги и даже стальные латы, хотя последние и были большой редкостью. Томас находился почти в семидесяти шагах от вражеской линии и выбирал мишени спокойно и тщательно. Увидев ногу вражеского воина, показавшуюся под щитом, он всаживал тому стрелу в бедро. Барабанщики обратились в бегство, и теперь два их инструмента, лопнувшие, словно кожура у подгнивших фруктов, валялись брошенные на земле. Приметив позади пешего строя лошадь какого-то рыцаря, Томас всадил стрелу в конскую грудь. Животное повалилось на землю и забилось в агонии, люди вокруг шарахнулись, чтобы увернуться от молотящих воздух копыт, и ненадолго остались без прикрытия щитов. Этого времени Томасу оказалось достаточно, чтобы все они полегли. Свора длинношерстых, с желтыми клыками псов, завывая, вырвалась из шотландских рядов и мигом была выкошена стрелами.

– Я и не думал, что это так легко, – заметил ближайшему лучнику какой-то парнишка. У него, похоже, сегодня был первый бой.

– Когда у противника нет стрелков, а у нас хватает стрел, тогда, конечно, легко, – отвечал воин постарше. – А когда они кончаются, приходится туго.

Томас посылал стрелу за стрелой. Они мчались по дуге, перелетали линию щитов и падали в задних рядах шотландского строя, где спасительных щитов уже не было. Шотландский король по-прежнему восседал на коне, но теперь его, вдобавок к стальным латам, прикрывали четырьмя уже истыканными стрелами щитами. Томасу вспомнились утыканные оперенными стрелами французские лошади, которых всадники гнали вверх по склону там, в Пикардии, и он, порывшись в холщовом мешке, вытащил еще одну стрелу, чтобы пустить ее в королевского коня. Теперь враг находился под настоящим градом стрел, и долго это продолжаться не могло. Одно из двух: или шотландцы дрогнут и побегут от этой смертоносной бури, или, воодушевившись яростью, пойдут в атаку на уступающую им по численности английскую армию. Гневные крики, издаваемые укрывавшимися за щитами воинами, наводили Томаса на мысль, что скорее произойдет второе.

И его догадка оказалась верна. Едва юноша успел выпустить последнюю стрелу, как раздался устрашающий рев и шотландцы, скорее всего не по приказу, а повинуясь порыву, устремились в атаку. С неистовыми возгласами и завываниями они под дождем стрел неудержимо рвались вперед.

Английские лучники обратились в бегство.

Тысячи разъяренных шотландцев бросились в атаку одновременно, и даже выпусти английские лучники разом все имевшиеся у них стрелы – и найди каждая стрела свою жертву! – уцелевшие все равно смели бы их с поля боя. Поэтому лучники побежали к своим позициям, чтобы укрыться позади ратников. Каменная ограда ненадолго задержала Томаса, но он подтянулся, перемахнул ее и побежал дальше. Потом он увидел, что другие лучники останавливаются и стреляют в своих преследователей: стена задерживала и шотландцев. Юноша тоже ненадолго остановился, поразил стрелами двух врагов, преодолевавших преграду, и снова пустился наутек. Томас спешил к маленькому разрыву в английском строю, туда, где колыхался на шесте покров святого Кутберта, но в том направлении ринулось столько стремившихся укрыться за спинами ратников стрелков, что его оттеснили вправо, к полоске открытой местности между флангом армии и крутым склоном.

– Выставить щиты вперед! – командовал английским ратникам немолодой рыцарь в шлеме с поднятым забралом. – Сомкнуть ряды!

Воины подпирали щиты левым плечом, упершись в землю отставленной назад правой ногой. Английская линия, всего-то в четыре-пять рядов в глубину, готовилась принять вражеский удар на сплошную стену выставленных вперед щитов.

– Да поможет святой Георгий! – кричал какой-то человек. – Держаться крепко! Ни шагу назад! Колоть и не отступать!

Томас, оказавшись на фланге, заметил, что строй шотландцев расширился по фронту. Под обстрелом они стояли сомкнувшись, плечом к плечу, но теперь, на бегу, развернулись шире, в результате чего самый западный шелтрон оказался сдвинутым в теснину и продолжал наступление по дну оврага, зажатый его стенами. Враг попал в западню.

– Стрелки! – заорал Томас, вообразив, будто снова оказался во Франции, в отряде лучников Уилла Скита. Он устремился к краю лощины. – Стрелки! Смерть шотландцам! Смерть!

Привлеченные его возгласами лучники торжествующе подхватывали призывы, вновь и вновь натягивая тетивы.

Настало их время – время убивать. Правое крыло шотландской армии оказалось в овраге, прямо под ними, так что промахнуться было невозможно. Двое монахов подтаскивали резервные связки, в каждой из которых было по две дюжины стрел, размещенных, чтобы не помять оперение, вокруг двух кожаных дисков. Монахи разреза́ли связывавшую стрелы бечеву и клали их на землю у ног лучников, которые снова и снова пускали их в овраг, ставший для шотландцев рвом смерти. С центра позиции, оттуда, где враждующие силы столкнулись, сойдясь врукопашную, до слуха Томаса донесся оглушительный лязг и грохот, но здесь, на левом фланге англичан, шотландцы не могли прорваться к щитам своих противников, ибо стальной ливень поверг их в низкий желтый папоротник – настоящее царство смерти.

Детство Томаса прошло в Хуктоне, в деревушке на южном побережье Англии, где впадавшая в море река текла по дну глубокого каменистого ущелья. У излучины на отмели хранились рыбачьи лодки, и раз в году, когда в трюмах суденышек скапливались крысы, рыбаки выводили их на фарватер, набивали трюмы камнями и подтапливали, предоставляя течению промыть вонючие корпуса. То был настоящий праздник для деревенских мальчишек, которые, стоя наверху, на краю ущелья, ждали, когда крысы побегут с лодок, а потом, улюлюкая и визжа от восторга, забивали животных камнями. Крысы беспорядочно метались, тщетно ища спасения, а дети веселились еще пуще, да и взрослые, собравшиеся посмотреть, тоже смеялись и хлопали в ладоши.

Сейчас происходило нечто похожее. Шотландцы находились в тесной низине, и англичане расстреливали их сверху, стреляя с края оврага в густую массу людей. Пущенные с небольшого расстояния стрелы вонзались в плоть с ужасающим чмоканьем, похожим на звук удара мясницкого тесака. Шотландцы корчились и умирали в ущелье, и уже вызолоченный осенью папоротник окрасился вдобавок еще и кровавым багрянцем. Спасения не было: рвавшиеся вперед, чтобы схватиться с англичанами, получали стрелы в грудь, а пытавшихся спастись бегством поражали в спину. Кое-кому, конечно, удалось выбраться из гибельного оврага, но, когда беглецы врассыпную понеслись вниз по склону, сэр Томас Рокби, шериф Йоркшира и командующий левым флангом английской армии, приказал четырем десяткам своих людей сесть на коней. Облаченные в кольчуги всадники, размахивая мечами, настигли бегущих и довершили кровавую работу стрелков.

Все дно лощины представляло собой извивающееся кровавое месиво. Какой-то рыцарь в стальных латах и шлеме с плюмажем попытался выбраться, но две пущенные почти в упор стрелы пробили его нагрудник, а третья нашла щель в его забрале. Он упал навзничь, дергаясь в агонии. Из его щита, украшенного изображением сокола, торчало множество стрел. Однако теперь их летело меньше, ибо шотландцев, в которых стоило бы стрелять, почти не осталось. Первые лучники, достав ножи, уже спускались в теснину, чтобы добивать раненых.

– Ну, кто тут ненавидит англичан? – глумливо орал кто-то из стрелков. – Эй, дохлые ублюдки! Кто из вас ненавидит англичан?

Но в этот момент с центра позиции внезапно донеся крик, в котором слышалась не насмешка, а неприкрытая паника:

– Стрелки! Стрелки! Направо! Ради бога! Скорее!

На левом фланге английской армии ратникам практически не довелось вступить в бой, ибо атака врага на этом направлении захлебнулась под стрелами лучников на дне поросшего папоротниками оврага. Английский центр принял на себя мощный удар, но держался твердо, потому что люди архиепископа расположились за пусть и невысокими, но все же являвшимися для наступавших преградой каменными стенами. Натолкнувшись на это облегчавшее англичанам защиту препятствие, шотландцы наносили из-за него ожесточенные удары, поражая врага тяжелыми пиками, однако ни разрушить его, ни перебраться через него им пока не удавалось. Некоторые английские рыцари велели привести им коней, вскочили в седла и, вооружившись длинными копьями, из-за спин своих обороняющихся товарищей кололи ими шотландцев в лица. Иные пешие ратники ловко подныривали под громоздкие пики и рубили врага мечами и топорами, в то время как слева в шотландцев беспрерывно летели длинные английские стрелы. В центре позиции царил невероятный шум: боевые кличи, надсадные крики зажатых в давке, вопли и стоны раненых, лязг и скрежет стали о сталь, треск ломающихся древков оружия, – все это смешалось в немыслимую, оглушительную какофонию. Однако при всем накале схватки ни одна из сторон не могла не только прорвать вражеский строй, но даже потеснить противника. В этой толчее люди дрались буквально на трупах погибших: они делали выпады, рубили, получали удары, истекали кровью и умирали.

Но на правом фланге англичан, там, где командовали лорд Невилл и лорд Перси, стена не была достроена, и эта низенькая груда камней не представляла сколь бы то ни было серьезного препятствия для левого крыла шотландцев, которое вели в бой граф Марч и племянник короля лорд Роберт Стюарт. Их шелтрон, ближайший к городу, был самым большим из трех шотландских подразделений, и его воины набросились на противника с неистовой яростью стаи изголодавшихся волков. Атакующие жаждали крови, и лучники бежали от завывавшей толпы, словно овцы, спасавшиеся от волчьих клыков. Потом нападающие налетели на правый фланг английской армии, и сила их натиска была такова, что они отбросили обороняющихся шагов на двадцать. Однако, когда напор слегка ослаб, поскольку шотландцы стали спотыкаться о тела убитых или раненных ими людей, английским ратникам почти чудом удалось остановиться и восстановить линию обороны. Англичане, сплотившиеся плечом к плечу, присели позади своих щитов и отбивались колющими ударами, тыча мечами в лодыжки и лица и пыхтя от напряжения, требовавшегося, чтобы сдержать напор огромной массы людей.

Враги, сражавшиеся в первой шеренге, оказались прижатыми друг к другу почти вплотную, так близко, что размахнуться мечом не было никакой возможности и поражать противника удавалось лишь короткими колющими ударами. Зато бойцы из задних рядов могли использовать тяжелое оружие на длинных древках, и одна шотландская алебарда с хрустом обрушилась на голову англичанина, раскроив и шлем, и кожаный подшлемник, и череп, словно яичную скорлупу. Стоило пасть одному бойцу в первой шеренге обороняющихся, как в образовавшуюся брешь сразу устремлялись атакующие. Неистово рванувшийся вперед горец споткнулся об упавшего англичанина и взвыл, когда товарищ убитого полоснул его ножом по незащищенной шее. Шотландец из второго ряда вновь нанес удар алебардой, на сей раз острием, и смятое сорванное забрало английского шлема осталось нанизанным на него.

Барабаны, те, что еще уцелели, загремели снова, и шотландцы, воодушевленные этим ритмом, усилили натиск.

– Брюс! Брюс! – восклицали одни из них, тогда как другие взывали к небесному покровителю своей страны:

– Святой Андрей! Святой Андрей!

Лорд Роберт Стюарт, в ярком желто-голубом одеянии и шлеме с золотым ободом, обрушивал на пятившихся английских ратников мощные удары тяжелого двуручного меча. Стрел в такой свалке опасаться не приходилось, и лорд поднял забрало, чтобы посмотреть на противника.

– Вперед! – крикнул он. – Вперед! Рази! Смерть им! Смерть!

Король обещал своим людям, что они встретят Рождество в Лондоне, и походило на то, что сейчас воплощению этого в жизнь мешала лишь горстка обреченных людей. Всего несколько ударов меча отделяло шотландцев от всех богатств Дарема, Йорка и Лондона, всего горстке людей оставалось умереть, чтобы шотландские кошельки пополнились серебром и золотом Норвича и Оксфорда, Бристоля и Саутгемптона.

– Шотландия! Шотландия! Шотландия! – кричал лорд Роберт. – Святой Андрей!

Шотландец, на острие алебарды которого застряло сорванное забрало, так молотил по шлему противника отходившим от древка тяжелым крюком, что смял шлем и раскроил череп. Англичанин пронзительно вскрикнул, когда наконечник шотландского копья, проткнув кольчугу, вонзился ему в пах. Юноша, возможно паж, отпрянул с окровавленным лицом, получив удар мечом.

– Шотландия! – Лорд Роберт уже чуял победу, близкую победу!

Он рванулся вперед, чувствуя, как подается под его натиском поредевший английский строй, отбил краем своего щита неприятельский выпад, после чего прикончил подвернувшегося под клинок, уже упавшего раненого англичанина и крикнул своим оруженосцам, что английских рыцарей или лордов желательно брать живыми. Он надеялся, что эта битва обогатит дом Стюартов, а для этого следовало захватить знатных англичан и потребовать за них выкуп.

Воины хрипели и кряхтели, нанося колющие и рубящие удары. Вот горец отшатнулся назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям. Одинокий барабанщик бил в свой барабан, призывая шотландцев не ослаблять яростного напора.

– Коня мне! – крикнул лорд Роберт оруженосцу. Он чувствовал, что английский строй вот-вот дрогнет и будет прорван, а уж тогда он, верхом, с копьем в руке, станет преследовать разгромленного врага. – Вперед! – кричал он. – Вперед!

И тут внезапно могучий шотландец, до сих пор прорубавший кровавые бреши в рядах англичан своей грозной алебардой, издал странный, мяукающий звук. Его воздетое оружие, с насаженным на наконечник вражеским забралом, замерло в воздухе, а потом заколебалось. Воин дернулся, рот его то открывался, то закрывался, но он не мог говорить, потому что из его головы торчала окровавленная английская стрела.

А уже в следующий миг воздух потемнел от множества стрел, и лорд Роберт поспешно опустил забрало.

Проклятые английские лучники вернулись.

* * *

То, какую западню представляет собой глубокая, поросшая папоротником лощина на краю склона, сэр Уильям уразумел, лишь оказавшись на ее дне. Он попал под обстрел и понял, что не может двинуться ни вперед, ни назад. Первые два ряда ратников полностью полегли под стрелами, и тяжелая кольчуга не позволяла Дугласу перебраться через завал из трупов. Робби, выкрикивая проклятия, попытался взобраться на эту груду, но сэр Уильям бесцеремонно стащил племянника назад и швырнул на папоротник.

– Робби, я не позволю тебе умирать здесь!

– Ублюдки!

– Может, они и ублюдки, а вот мы уж точно дураки!

Сэр Уильям присел рядом с племянником, прикрыв себя и его огромным щитом. Возвращаться немыслимо, ибо это означало бежать от врага, однако о том, чтобы двинуться вперед, тоже не могло быть и речи: оставалось лишь прятаться, поражаясь силе молотивших о щит стрел. Бородатые горцы, более проворные, чем ратники, ибо их движения не стесняли металлические доспехи, с дикими завываниями пронеслись мимо него, перескакивая голыми ногами через умирающих шотландцев, но встречный шквал английских стрел отшвырнул дикарей назад. Стрелы с глухими, чмокающими звуками вонзались в незащищенную плоть. Каждый сраженный выстрелом лохматый горец издавал дикий вопль, кровь била из ран такими фонтанами, что укрывавшиеся за большим щитом сэр Уильям и Робби, хотя и оставались целы и невредимы, были забрызганы ею с головы до ног.

Крики ближних ратников привлекли внимание англичан, и на них посыпалось еще больше стрел. Сэр Уильям приказал своим людям броситься на землю, надеясь, что англичане, сочтя их убитыми, прекратят стрелять, но тут кто-то крикнул, что вражеская стрела поразила графа Морея.

– Как раз вовремя! – буркнул сэр Уильям. Графа Морея он ненавидел больше, чем англичан, а потому, когда кто-то добавил, что стрела не просто поразила графа, а убила его, он лишь усмехнулся.

В следующее мгновение очередная туча стрел накрыла всю графскую свиту. Наконечники со звоном и скрежетом ударялись о металл, глухо стучали по ивовым щитам и вонзались в живую плоть. Когда стрелы вновь перестали свистеть, эти звуки сменились стонами и мольбами раненых и умирающих, проклятиями и надсадным дыханием тех, кто пытался выбраться из-под груды тел.

– Что случилось? – спросил Робби.

– Да то, – ответил сэр Уильям, – что мы дали втянуть себя в драку, толком не разведав местность. Нас гораздо больше, чем этих мерзавцев, и это вскружило нам голову, заставив забыть об осторожности.

Стрельба не возобновлялась, но в наступившей зловещей тишине он услышал смех и глухой топот копыт. Потом раздался пронзительный крик, и поднаторевшему в таких делах сэру Уильяму стало ясно, что англичане спускаются в теснину, чтобы добить раненых.

– Ничего не поделаешь, – сказал рыцарь племяннику, – скоро нам придется улепетывать. Прикроешь задницу щитом и помчишься так, будто за тобой гонится сам дьявол.

– Как! Бежать с поля боя? – Робби был потрясен.

Сэр Уильям вздохнул:

– Робби, чертов дурак, ты, конечно, можешь броситься в одиночку на всех этих англичан и умереть, чтобы я рассказал твоей матушке, что ее сын погиб как герой… и глупец. А можешь бежать со мной, чтобы выбраться из этой проклятой ямы, продолжить сражение и, даст Бог, все же его выиграть.

Робби спорить не стал, он лишь бросил взгляд назад, на шотландскую сторону лощины, где папоротник был утыкан стрелами с белым оперением, и пробормотал:

– Скажи мне, когда бежать.

Дюжина лучников и столько же английских ратников с ножами в руках добивали раненых шотландцев. Порой, прежде чем перерезать ратнику глотку, они задерживались, чтобы выяснить, нельзя ли содрать за этого малого выкуп, но среди простых ратников людей обеспеченных было мало, а среди горцев не было вовсе. К последним, впрочем, англичане относились не как к воинам, пусть и вражеским, а как к разбойничьему отребью и ненавидели их пуще прочих шотландцев. Да и то сказать, горцы совершенно не походили на шотландцев.

Сэр Уильям осторожно приподнял голову и решил, что пора выбираться из этой проклятой ловушки. Ни малейшего желания угодить в плен у него не было, а потому по его сигналу они с племянником принялись карабкаться вверх, стремясь выбраться из теснины. Вдогонку им полетели насмешливые крики и улюлюканье, но, к удивлению сэра Уильяма, этим враги и ограничились.

Сэр Дуглас ожидал, что, когда они будут лезть по склону, папоротник и траву вокруг них англичане просто измолотят стрелами, однако их с Робби оставили в покое. Поднявшись до середины склона, рыцарь оглянулся и увидел, что лучники исчезли и на этом фланге остались лишь английские ратники. Причем командовал ими бывший пленник Дугласа, лорд Аутуэйт, наблюдавший сейчас за бегством сэра Уильяма с дальнего уступа. Заметив, что беглец обернулся, Аутуэйт приветственно приподнял копье, на которое, будучи хромым, опирался, словно на посох.

– Заведи себе приличные доспехи, Уилли! – крикнул ему Дуглас. По иронии судьбы лорд Аутуэйт был его тезкой. – Мы с вами еще не покончили!

– Боюсь, что нет, сэр Уильям. По правде говоря, похоже на то, – отозвался лорд Аутуэйт и оперся о свое копье. – Надеюсь, у тебя все в порядке?

– Конечно нет, чертов ты дурень! Половина моих людей полегла там, внизу.

– Что поделаешь, дружище! – ответил Аутуэйт и хмыкнул.

Сэр Уильям нетерпеливо подтолкнул Робби вверх по склону и сам последовал за ним. Английский командир помахал им вслед рукой.

Снова оказавшись на возвышении, сэр Уильям первым делом огляделся и оценил обстановку. Он понял, что правое крыло шотландцев разбито наголову, причем исключительно по их собственному недомыслию. Вольно же им было очертя голову лезть в теснину, где английские лучники смогли перестрелять всех, не подвергая себя ни малейшей опасности. Теперь эти лучники таинственным образом исчезли, но сэр Уильям догадывался, что они рванули через поле к левому флангу шотландцев, который продвинулся в наступлении далеко впереди центра. Дуглас понял это, увидев, что голубой с желтым штандарт лорда Роберта Стюарта реет далеко впереди красно-желтого королевского знамени. На левом фланге сражение разворачивалось успешно, но в центре, как уразумел сэр Уильям, шотландцы уперлись в каменную ограду, после чего их продвижение застопорилось.

– Здесь мы, один черт, ничего не добьемся, – сказал рыцарь племяннику, – так что давай попробуем принести пользу. Дуглас! – крикнул он, поднимая окровавленный меч. – Дуглас!

Его знаменосец исчез, и сэр Уильям резонно предполагал, что этот малый, как и штандарт с алым сердцем Дугласов, сгинул в лощине.

– Дуглас! – крикнул он снова и, собрав вокруг себя боеспособный отряд, повел людей к вовлеченному в сражение шелтрону. – Мы будем сражаться здесь, – бросил он воинам, а сам поспешил к королю, который верхом на коне бился во второй или третьей шеренге, под истыканным стрелами королевским знаменем.

Давид Брюс сражался с поднятым забралом, и сэр Уильям увидел, что лицо молодого монарха наполовину забрызгано кровью.

– Опусти забрало! – гаркнул он.

Король пытался наносить удары длинным копьем по каменной стене, но давка сводила все усилия на нет. Его голубое с желтым сюрко было порвано, а сквозь прорехи виднелись сверкающие латы. Стрела клюнула короля в правый наплечник, опять задравшийся на кирасу, а когда Давид потянул его вниз, другая стрела разорвала левое ухо его коня. Он увидел сэра Уильяма и широко, по-дурацки, словно все это его забавляло, ухмыльнулся.

– Опусти забрало! – повторил сэр Уильям и лишь потом понял, что король вовсе не ухмыляется, а такой вид ему придает рана на лице. Кусок щеки был вырван, и кровь по шлему стекала на разорванное сюрко.

– Надо забинтовать щеку! – крикнул сэр Уильям, перекрывая шум боя.

Король позволил своему напуганному коню отступить от стены.

– Что произошло справа? – спросил он. Из-за раны слова звучали неотчетливо.

– Нас разбили, – коротко доложил сэр Уильям и непроизвольно взмахнул длинным мечом, разбрызгав вокруг капли крови. – А точнее сказать, перебили. Там, на склоне, оказалась теснина, и мы сдуру сами залезли в западню.

– Зато на левом крыле мы тесним англичан!

Рот короля все время наполнялся кровью, которую он сплевывал, но, несмотря на обильное кровотечение, рана, похоже, мало беспокоила Давида. Он получил ее в самом начале сражения, когда стрела, пролетев со свистом над головами воинов и вырвав кусок из его щеки, вонзилась в подшлемник.

– А здесь мы будем их сдерживать, – сказал он сэру Уильяму.

– Джон Рэндольф мертв, – доложил ему сэр Уильям и, догадавшись по выражению лица короля, что тот не понял его последних слов, пояснил: – Граф Морей погиб.

– Что? – Давид заморгал, потом снова сплюнул кровь. – Погиб? Не ранен, не попал в плен? Погиб!

Еще одна стрела угодила в королевское знамя, но монарх не замечал опасности.

– Мы попросим архиепископа прочесть молитву над его могилой, а сами посчитаемся за Морея с этими ублюдками!

Приметив разрыв в переднем ряду своих воинов, он направил коня туда и, продвинувшись к каменной ограде, ударил поверх нее копьем первого подвернувшегося англичанина. Наконечник пронзил противнику плечо и оставил страшную рану, особенно сильно кровившую из-за того, что в нее попали обрывки кольчуги.

– Мерзавцы! – Король сплюнул. – Мы победим!

Люди, приведенные Дугласом, предприняли очередной натиск на каменную стену, но она устояла, и они отхлынули. Шотландцы и англичане по обе стороны от преграды оттаскивали убитых, чтобы расчистить место для новой отчаянной стычки.

– Мы удержим их здесь, пока наши не сомнут правое крыло англичан! – крикнул Давид Дугласу.

Но сэр Уильям, чей слух различал все оттенки шума битвы, уловил нечто новое. Последние несколько минут он слышал крики, вопли, бой барабанов и лязг стали, но к ним не присоединялся звон «струн дьявольской арфы», как именовал он тетивы английских луков. Теперь эти струны запели снова, и рыцарь понял, что хотя на поле боя наверняка и полегло сегодня множество англичан, но лишь немногие среди павших были лучниками. И вот луки Англии возобновили свою смертоносную работу.

– Не угодно ли совет, сир?

– Конечно, – отозвался король. Глаза его светились радостным возбуждением, хотя конь, раненный несколькими стрелами, нервно пятился назад от бушевавшей всего в нескольких шагах впереди схватки.

– Во-первых, я советую вам опустить забрало, – сказал сэр Уильям. – А во-вторых, отступить.

– Отступить? – переспросил король, не веря своим ушам.

– Именно, – подтвердил Дуглас, и его голос прозвучал жестко и уверенно, хотя сам он едва ли смог бы обосновать, почему дал такой совет. Это было, черт побери, не более чем предчувствие, вроде того, что посетило его в тумане на рассвете, однако сэр Уильям понимал, что интуиция его не подводит. Лучше всего было сейчас начать отступление и отступать, не останавливаясь, до самой Шотландии, где есть крепкие за́мки, способные выдержать шквал стрел. Но как объяснить все королю? Не распинаться же насчет закравшегося в сердце страха и дурного предчувствия! В устах другого человека это сочли бы проявлением трусости, но никто никогда не посмел бы обвинить в трусости сэра Уильяма Дугласа, рыцаря из Лиддесдейла.

Король, приняв этот совет за неудачную шутку, лишь хмыкнул.

– Но мы берем верх! – сказал он сэру Уильяму. – Или, может быть, нам угрожает опасность справа?

– Нет, там все спокойно, – ответил Дуглас. – Если англичанам вздумается пойти в атаку на правом фланге, они угодят в ту же самую чертову теснину, в которую попали мы. С тем же результатом.

– Ну вот, а на левом фланге мы их сомнем! – воскликнул король, натягивая поводья, чтобы отъехать. – А ты «отступить»! Мы победим!

Взяв у кого-то из свиты полотняную тряпицу, он просунул ее между щекой и шлемом и, пришпорив коня, поскакал позади строя на восток. Поскакал, чтобы возглавить победоносное крыло шотландцев и доказать всем, что он достойный сын великого Брюса.

– Святой Андрей! – восклицал король, хотя рот его был полон густой крови. – Святой Андрей!

– Дядя, ты и правда думаешь, что нам нужно отступить? – спросил Робби Дуглас, сбитый с толку не меньше короля. – Но ведь мы побеждаем!

– Ты так считаешь, Робби? – Сэр Уильям прислушался к музыке луков. – А зря. Лучше почитай молитвы, малыш. Вспомни все молитвы, какие только знаешь, и попроси Господа, чтобы Он позволил дьяволу забрать этих проклятых лучников к себе в ад.

Сэру Джеффри Карру со своими людьми выпало стоять во время боя на левом крыле английской армии, где шотландцы угодили в смертельную ловушку, и теперь его немногочисленные ратники рыскали по лощине в поисках пленников, за которых можно содрать выкуп. Вид шотландцев, попавших в западню и погибавших под стрелами, вызывал у Пугала хищную, злобную усмешку. Какой-то дикий горец, чей толстый плед был истыкан стрелами (одна даже застряла во всклоченных волосах, а другая – в густой бороде), оказался настолько преисполнен клокочущей ненависти, что рвался вперед, невзирая на многочисленные раны, каждая из которых была ли едва ли не смертельна. Стрелы сбивали его с ног, но горец, истекая кровью, поднимался снова и снова. Он находился уже в пяти шагах от англичан, когда сэр Джеффри так ловко взмахнул своим хлыстом, что вырвал ему левый глаз из глазницы, словно орех из скорлупы. Возможно, дикаря не остановило бы и это, но выступивший вперед англичанин небрежно взмахнул топором и раскроил ему череп.

Пугало свернул хлыст и потрогал влажный железный коготь на его конце.

– До чего же я люблю сражения, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Когда атака шотландцев захлебнулась, он увидел среди груды мертвых тел богато разодетого, носившего голубой и серебристый цвета шотландского лорда и искренне пожалел о его смерти. Совершенно искренне. С покойника ведь выкуп не содрать, и, отдав Богу душу, этот шотландец лишил Пугало возможности заполучить целое состояние. Памятуя о долгах, сэр Джеффри велел своим людям хорошенько обшарить лощину, чтобы обобрать покойников, добить раненых, а также поискать пленника, способного заплатить хотя бы мало-мальски приличный выкуп. Его лучников уже направили на другой фланг, но ратники остались и сейчас искали, чем бы поживиться.

– Живее, Попрошайка! – командовал Пугало. – Смотри как следует! Забирай все сто́ящее и ищи пленников. Да не кого попало, а джентльменов и лордов. Правда, какие, к черту, в Шотландии джентльмены! – Последнее замечание показалось Пугалу настолько остроумным, что он расхохотался, сложившись пополам и едва выговаривая сквозь смех: – Джентльмены в Шотландии, а? Вот умора! Шотландские джентльмены! – повторил он и тут увидел молодого монаха, смотревшего на него с беспокойством.

Монашек был из числа людей приора, которые разносили снедь и эль для воинов, и дикий, злобный смех сэра Джеффри вызвал у него тревогу. Внезапно смех оборвался. Пугало воззрился на монаха, широко раскрыв глаза, а потом молча выпустил из руки кольца кнута. Не произведя ни звука, мягкая кожа развернулась, после чего сэр Джеффри совершил резкое движение правой рукой, и кнут петлей захлестнулся вокруг шеи молодого монаха. Пугало дернул за рукоять.

– Подойди-ка сюда, малый, – приказал он.

Рывок, и монах, уронив и рассыпав хлеб и яблоки, которые нес, оказался рядом с лошадью сэра Джеффри. Тот свесился с седла, так что монах мог чуять его зловонное дыхание, и прошипел:

– Послушай, ты, хренов святоша! Если не скажешь мне правду, я отхвачу то, что тебе не нужно и что ты используешь только затем, чтобы мочиться, и скормлю это свиньям. Ты понял меня, малый?

Перепуганный монах лишь кивнул.

Сэр Джеффри обернул петлями хлыста шею молодого человека еще раз и хорошенько затянул, чтобы тот как следует усвоил, кого надо слушаться.

– У лучника, того малого с черным луком, было письмо для вашего приора.

– Да, сэр, было.

– А приор прочел его?

– Да, сэр, прочел.

– А сказал он тебе, что в нем было?

Монах инстинктивно покачал головой, но, увидев, как глаза Пугала наливаются яростью, в панике выпалил слово, которое услышал, едва лишь письмо было открыто:

– Тезаурус, сэр, вот что в нем было, тезаурус!

– Тезаурус? – повторил сэр Джеффри с запинкой, не сразу выговорив иностранное слово. – И что это такое, а, ты, хорек кастрированный? Что это значит, во имя тысячи девственниц?

– Это латынь, сэр. «Тезаурус», сэр, по-латыни означает… – Голос монаха упал, – означает «сокровище», – закончил он еле слышно.

– Сокровище, – вкрадчиво повторил сэр Джеффри, и полузадушенный монах, обретя удивительную словоохотливость, пересказал Пугалу ходившие среди братьев сплетни о встрече Томаса из Хуктона с приором.

– Король послал его сам, сэр, лично, и господин наш епископ тоже, сэр. Они приехали из Франции и ищут сокровище, но никто не знает, какое именно.

– Король, говоришь?

– И неизвестно, где оно находится, сэр. Да, сэр, сам король, лично. Он послал его, сэр.

Пугало заглянул в простодушные глаза монаха и, не увидев там ничего, кроме страха, отпустил кнут.

– Ты рассыпал свои яблоки, малый.

– Да, сэр, рассыпал.

– Дай одно моему коню.

Сэр Джеффри наблюдал, как монах поднимает яблоко, и лицо его неожиданно исказилось гневом.

– Сперва вытри с него грязь, ты, жабье отродье! Слышишь?

Передернувшись, он отвернулся и устремил взгляд на север. Однако он не видел, как выбираются из лощины спасшиеся шотландцы, он не заметил даже бегства своего заклятого врага, сэра Уильяма Дугласа, по милости которого сам Пугало и оказался ввергнут в унизительную, так отравлявшую его жизнь бедность. Джеффри сейчас не видел ничего, ибо все его помыслы были устремлены к сокровищу и перед его мысленным взором громоздилось золото. Груды золота. Горы. Пугало думал только о золоте, о драгоценностях, о деньгах, о том, что можно на них купить. О роскоши. О женщинах. Обо всем, чего только можно пожелать.

Неистовый напор левого крыла шотландской армии принудил англичан отступить настолько, что между английским центром, оборонявшимся за каменной оградой, и теснимым флангом образовался разрыв. Теперь шотландцы получили возможность обойти центральную, находившуюся под началом самого архиепископа Йоркского баталию англичан справа. И тут на выручку своим явились английские лучники.

Подоспевшие стрелки, чтобы защитить фланг архиепископа, выстроились в линию и принялись осыпать стремительно наступавший шелтрон лорда Роберта Стюарта стрелами. Промахов не было, ибо эти лучники, набившие руку на стрельбе по соломенным мишеням с двухсот шагов, ныне стреляли с двадцати. На этом расстоянии стрелы летели с такой силой, что, попав человеку в грудь и пробив кольчугу, стрела пронзала его насквозь и наконечник выходил наружу, прорвав кольчугу и на спине тоже. По правому крылу атакующего шелтрона шотландцев внезапно хлестнул смертоносный ветер, и оно съежилось в комок крови и боли. Каждый шотландец, убитый или раненый, падая, делал мишенью того, кого до сего момента закрывал своим телом, а близкая дистанция позволяла лучникам стрелять не целясь с той скоростью, с какой они успевали накладывать стрелы на тетивы. Шотландцы гибли десятками, они умирали с пронзительными криками. Некоторые в отчаянии устремлялись на лучников, но тут же оказывались отброшенными обратно. Никакая армия не смогла бы устоять против этого шквала оперенной стали, и шотландцы после нескольких попыток прорыва дрогнули и, спотыкаясь о тела своих павших товарищей, побежали назад, туда, откуда начиналось их наступление. Стрелы летели им вдогонку, пока властный голос английского командира не приказал лучникам прекратить стрельбу.

– Но оставайтесь здесь! – добавил он, желая, чтобы стрелки, перешедшие сюда с левого крыла, остались на правом, поскольку враг, оправившись, мог ударить снова.

Томас, находившийся среди этих лучников, сосчитал свои стрелы, выяснил, что их у него осталось всего семь штук, и принялся шарить в траве, ища использованные. Пусть слегка поврежденные, но еще годные в дело. И тут кто-то подтолкнул его локтем и указал на катившуюся через поле повозку, нагруженную дополнительными связками стрел. Томас изумился:

– Во Франции у нас вечно кончались стрелы.

– Здесь тебе не Франция. – У незнакомого бойца была заячья губа, отчего речь его было трудно понимать. – В Дареме стрел сколько угодно. Их держат в замке. Свозят туда с трех графств.

Стрелы действительно изготавливались по всей Англии и Уэльсу. Одни умельцы вырезали и обтачивали древки, другие ковали наконечники, дети собирали перья, женщины сучили веревки, а мужчины вываривали из шкур, копыт и ярь-медянки клей. Потом заготовки свозили в города, насаживали на древки наконечники, прилаживали оперения, собирали в охапки, увязывали и отправляли в крепости Лондона, Йорка, Честера или Дарема, где стрелы лежали в арсеналах, дожидаясь своего часа.

Разорвав бечеву на двух связках, Томас переложил стрелы в целый мешок, который забрал у погибшего лучника. На тело этого человека молодой стрелок наткнулся позади баталии архиепископа. Затем Томас размял пальцы правой руки. Они болели, что свидетельствовало о том, что после сражения в Пикардии ему доводилось стрелять не так уж часто. Ныла и спина, но это после двадцати с лишним выстрелов было неизбежно, ведь чтобы натянуть лук до уха, требовалось такое же усилие, как чтобы поднять одной рукой человека. Сейчас каждое движение отдавалось болью в хребте, но это была не такая уж высокая плата. Главное, они отбросили левое крыло шотландцев назад, туда, откуда те и начали наступление. Местность между двумя армиями была усеяна израсходованными стрелами, погибшими и ранеными, иные из которых еще шевелились, а то и пытались отползти назад, к своим товарищам. Две собаки унюхали труп, но убежали, когда монах запустил в них камнем.

Томас ослабил тетиву, дав луку выпрямиться. Некоторые лучники предпочитали вообще никогда не снимать тетивы, так что их луки в результате приобретали постоянный изгиб. Это говорило о том, что владелец лука все время им пользуется, а значит, является настоящим воякой, но Томас знал, что согнувшийся от непрерывного напряжения лук теряет часть своей упругости и убойной силы, а потому при любой возможности давал ему распрямиться, отцепив тетиву с одного конца. Это помогало также подольше сохранить тетиву, ведь как бы точно ни была она подобрана по длине, но со временем обязательно растягивалась. Однако хорошая тетива из пропитанной клеем конопляной пеньки могла прослужить около года, особенно если держать ее сухой и не подвергать постоянному напряжению. Как и многие лучники, Томас любил усилить свою тетиву женскими волосами, потому что это повышало ее упругость и не позволяло ей со щелчком лопнуть в самый разгар боя. Это – и еще молитвы, обращенные к святому Себастьяну. Томас отцепил один конец тетивы, присел на траву и принялся, доставая из мешка стрелы, вертеть их в руках, что позволяло обнаружить малейшее искривление древка.

– Эти ублюдки еще вернутся! – выкрикивал шагавший вдоль строя человек с вышитым на груди серебряным полумесяцем, который сейчас был наполовину залит кровью. – Вы хорошо поработали, но они вернутся!

Один лучник сплюнул, другой непроизвольно погладил свой лук. Томас подумал, что если он сейчас приляжет, то наверняка уснет. Юноша был не прочь вздремнуть, но его преследовал нелепый страх. А ну как шотландцы пойдут в атаку? Вдруг лучники отступят, оставив его спящим, а враги найдут, да так, спящим, и прикончат!

Правда, шотландцы пока в атаку не рвались: как и англичане, они устроили себе передышку. Кто стоял, пытаясь отдышаться, кто валялся на траве, многие толпились вокруг бочонков с водой или элем. Большие барабаны молчали, но Томас слышал скрежет стали о камень: люди точили затупившиеся в стычке клинки. Ни с той, ни с другой стороны больше не звучало никаких оскорблений, и шотландцы, и англичане поглядывали на противников со злобной настороженностью. Священники, преклонив колени рядом с умирающими, отпускали тем грехи и молились за упокоение их душ. Голосили женщины, потерявшие своих мужей или сыновей. Правое английское крыло, поредевшее после яростной атаки шотландцев, вернулось к позиции, с которой его оттеснили, и теперь десятки убитых и умирающих оказались позади него. Павших и брошенных при поспешном отступлении шотландцев раздевали и обыскивали: двое англичан повздорили из-за горстки потускневших монет. Два монаха носили воду раненым. Маленький ребенок играл сломанными кольцами кольчуги, в то время как его мать пыталась снять сломанное забрало с алебарды, прикинув, что, если укоротить древко, из этой штуковины получится хороший топор. Шотландец, сочтенный мертвым, неожиданно застонал, перевернулся, и ратник, подскочив к нему, заколол его мечом.

Враг дернулся, застыл и больше уже не шевелился.

– День воскрешения еще не наступил, ты, ублюдок! – проворчал ратник, выпростав меч и вытерев его о порванное сюрко мертвеца. – Надо же, очухался. Аж напугал меня!

Он не обращался ни к кому в частности, просто присел рядом с человеком, которого убил, и принялся обшаривать его одежду.

Башни собора и стены замка были облеплены зрителями. Цапля пролетела над крепостными валами, следуя изгибам реки, беззаботно журчавшей под лучами осеннего солнышка. Ниже по склону слышались голоса коростелей, над мокрой от крови травой порхали, несомненно, последние в этом году бабочки. Шотландцы вставали, потягивались, надевали шлемы, вдевали руки в лямки щитов и поднимали заново заточенные мечи, пики и копья. Некоторые бросали взгляды на город, представляя себе сокровища, хранившиеся в крипте собора и подвалах замка. Они грезили о сундуках, наполненных золотом, и о бочках, битком набитых монетами, о полных серебра комнатах и о тавернах, где рекой льется эль. Они мечтали об улицах, наполненных доступными им женщинами.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – вещал священник. – Святой Андрей да пребудет с вами. Вы сражаетесь за нашего короля. Ваш враг – это безбожное отродье Сатаны! С нами Бог!

– Подъем, ребята! – крикнул лучник на английской стороне.

Люди поднимались, натягивали тетивы на луки, доставали из мешков первые стрелы. Многие крестились: то, что шотландцы делают то же самое, никого не смущало.

Лорд Роберт Стюарт на свежем сером коне гарцевал перед левым крылом шотландцев.

– Стрел у них почти не осталось, – крикнул он своим людям, – а как стрелы кончатся, мы с ними мигом разделаемся!

Он действительно верил в это, ведь его люди совсем недавно почти сломили проклятых англичан. До полной победы им не хватило совсем немного, и уж на сей раз шотландцы своего не упустят. Надо лишь ударить как следует, и маленькая армия этих чертовых упрямцев, вставших между ними и несметными богатствами юга, будет разбита в пух и прах.

– За святого Андрея! – воскликнул лорд Роберт, и снова грянули барабаны. – За нашего короля! За Шотландию!

Схватка возобновилась.

Покончив со своим делом в маленьком монастырском лазарете, Бернар де Тайллебур направился в собор. Пока его слуга готовил лошадей, доминиканец, пройдя между обрамлявшими неф огромными, раскрашенными зубчатыми полосками красного, желтого, зеленого и голубого цвета, приблизился к гробнице святого Кутберта, чтобы прочитать молитву. Правда, уверенности в том, что этот Кутберт такой уж важный святой, у де Тайллебура не было. Вряд ли он принадлежал к числу тех, кто восседает на небесах одесную Господа и к чьим словам Всевышний приклоняет ухо, но в здешних краях святого Кутберта, похоже, почитали, доказательством чего служила богато отделанная серебром, золотом и драгоценными камнями гробница.

Сейчас близ нее собралось никак не менее сотни женщин, и де Тайллебуру, чтобы протолкнуться вперед и коснуться окутывавшего надгробие расшитого покрова, пришлось отпихнуть нескольких из них с дороги. Одна было огрызнулась, но, признав в обидчике священника, да еще и с изможденным, окровавленным лицом, попросила прощения. Доминиканец, не обращая на нее внимания, подался к гробнице. Покров был с кистями, и женщины привязывали к ним ленточки, каждая из которых обозначала молитву. Чаще всего молились о здравии, исцелении хворых и спасении младенцев, но нынче многие пришли попросить Кутберта помочь их мужчинам вернуться с холма домой целыми и невредимыми.

Бернар де Тайллебур добавил к молитвам женщин собственную.

«Сходи к святому Дионисию, – молил он Кутберта, – и попроси его поговорить с Господом».

По его разумению, если этот Кутберт сам и не мог претендовать на внимание Всевышнего, то, будучи как-никак святым, все же имел возможность повстречаться на небесах со святым Дионисием, который, как француз, наверняка ближе к Богу, чем какой-то там Кутберт.

«Попроси Дионисия замолвить за меня словечко, чтобы Бог благословил мое начинание, не оставил меня своею милостью, спрямил мою стезю и даровал мне успех. А также пусть он попросит Господа отпустить нам наши прегрешения, ибо оные, сколь бы ни были они велики и прискорбны, мы совершили, находясь у Него на службе и к вящей Его славе».

Вспомнив с тяжелым сердцем о грехах сегодняшнего дня, де Тайллебур поцеловал покров, выудил из кошелька под рясой монетку, опустил ее в большую металлическую церковную кружку для сбора пожертвований и заспешил через неф собора обратно.

«Примитивное сооружение, – думал доминиканец, – колонны громоздкие, неуклюжие, размалеваны полосами, а резьба неказистая, как детские каракули. Не то что новые, изысканные аббатства и храмы, что воздвигают нынче во Франции».

Он окунул пальцы в святую воду, осенил себя крестным знамением и вышел на солнечный свет, где его ждал слуга с лошадьми.

– Ты мог бы уехать без меня, – сказал он слуге.

– Еще проще было бы убить тебя по дороге и продолжить путь одному, – отозвался тот.

– Но ты этого не сделаешь, – заявил де Тайллебур, – потому что милость Господня уже вошла в твою душу.

– Хвала Господу, – промолвил слуга.

Этот человек был по рождению рыцарем благородного происхождения. Теперь, к удовольствию де Тайллебура, он нес наказание за свои собственные грехи и за грехи своей семьи. Некоторые, в том числе и кардинал Бессьер, считали, что этого грешника следовало подвергнуть пытке, подвесить на дыбу и жечь каленым железом, дабы страданием усилить искренность его раскаяния муками. Но де Тайллебур убедил кардинала ничего такого не делать, а лишь показать этому человеку орудия пыток.

«А потом отдай его мне, – сказал тогда де Тайллебур, – и пусть он приведет меня к Граалю».

«А когда приведет, то убей его», – напутствовал инквизитора кардинал.

«Когда мы получим Грааль, многое изменится», – уклончиво ответил доминиканец, пока не знавший, действительно ли уж ему нужно убивать потом этого худощавого молодого человека с загорелой дотемна кожей, черными глазами и узким лицом, который некогда называл себя Арлекином. Он взял такое имя из гордости, потому что шуты – это заблудшие души, но де Тайллебур считал, что вполне возможно, что душу этого «шута» он спас. Настоящее имя Арлекина было Ги Вексий, граф де Астарак, и когда доминиканец рассказывал брату Коллимуру о человеке с юга, явившемся в Пикардию, чтобы сражаться за Францию, то он имел в виду именно его.

Вексий был схвачен после проигранного сражения, когда французский король искал виноватых, а из кого мог выйти лучший козел отпущения, чем из человека, осмелившегося продемонстрировать герб опального семейства, объявленного вне закона за мятеж и ересь? Предполагалось, что инквизиция пытками выбьет из него еретический дух, но де Тайллебуру Арлекин понравился. Он почувствовал в нем родственную душу, человека сурового, жесткого, целеустремленного, сознающего бренность этой жизни и ценность жизни грядущей, а потому доминиканец избавил своего врага от мучений. Он лишь показал Арлекину камеру пыток, объяснив, какими способами очищает инквизиция заблудшие души, и мягко попросил его ничего не утаивать. И «шут» во всем признался. Он рассказал, что некогда плавал в Англию на поиски Грааля, но, хотя и убил там своего дядю, предполагаемого хранителя святыни, так ничего и не нашел. А теперь вместе с де Тайллебуром он выслушал рассказ Элеоноры о Томасе.

– Ты поверил ей? – спросил доминиканец.

– Поверил, – ответил Вексий.

– Но что, если ее и саму обманули? – призадумался инквизитор. Элеонора рассказала им, что Томасу было поручено искать Грааль, но что его вера слаба и поиски он ведет без воодушевления. – Нам все-таки придется убить его, – добавил де Тайллебур.

– Конечно.

Доминиканец нахмурился:

– Значит, ты не против?

– Против убийства? – Ги Вексия, судя по всему, удивило, что де Тайллебур вообще задал такой вопрос. – Убивать – это моя работа, святой отец, – промолвил Арлекин.

Кардинал Бессьер повелел, чтобы всякий дерзнувший искать Грааль был убит, кроме, разумеется, тех, кто ведет поиски по велению самого кардинала. Ги Вексий охотно принял на себя обязанности убийцы во славу Господа, и мысль о том, чтобы перерезать глотку двоюродному брату, ничуть его не смущала.

– Ты хочешь подождать этого Томаса здесь? – спросил он инквизитора. – Девица сказала, что после сражения он придет в собор.

Де Тайллебур посмотрел на холм. Сомнений в победе шотландцев у него не было, но как раз это заставляло его сильно сомневаться в том, что Томас из Хуктона объявится в городе. Скорее всего, он в панике сбежит на юг.

– Мы отправимся в Хуктон.

– Я уже обшарил весь Хуктон, – возразил Арлекин.

– Значит, обшаришь его снова, – отрезал де Тайллебур.

– Хорошо, святой отец.

Ги Вексий смиренно склонил голову. Он был грешником, каковому подобало выказывать смирение, что он и делал. Выполнял, не задавая вопросов, все указания де Тайллебура, за что ему было обещано восстановление прежнего положения. Возвращение фамильной чести, возможность вести за собой людей на войну и полное прощение Церкви.

– А сейчас нам пора уходить, – сказал де Тайллебур.

Он хотел убраться до того, как их явится разыскивать Уильям Дуглас, и, что особенно важно, до того, как кто-нибудь обнаружит три трупа в келье монастырского госпиталя. Доминиканец, уходя, плотно закрыл дверь, и монахи, надо думать, довольно долго будут считать, что брат Коллимур спит, и не решатся его потревожить. Однако инквизитор не желал рисковать, а потому вскочил в седло одной из лошадей, которых они нынче утром забрали у Джейми Дугласа. Сейчас казалось, что все это произошло давным-давно.

Де Тайллебур уже вставил ноги в стремена, но тут ему пришлось отпихнуть какого-то нищего, нывшего, что он голоден. Этот прощелыга хватал священника за ногу, но в ответ получил такой пинок, что едва не свалился.

Шум битвы нарастал. Доминиканец снова бросил взгляд на ставший полем сражения склон, но по большому счету ему не было дела до этой битвы и до ее исхода. Если англичанам и шотландцам угодно убивать и калечить друг друга, то пусть они этим и занимаются. У него на уме кое-что поважнее – дела Господа и Грааля, Небес и Ада. Конечно, его совесть и душу тоже отягощают грехи, но все они будут отпущены ему кардиналом, и даже Небеса простят эти прегрешения, когда он найдет Грааль.

Ворота города, хотя и усиленно охранявшиеся, были открыты, что давало возможность доставлять на поле боя еду, питье и стрелы, а также вносить в город раненых. Настоящие стражники ушли на битву, и караул у ворот несли пожилые горожане, получившие приказ не впускать вооруженных чужаков. Приказа препятствовать выезду из города они не получали, в связи с чем и не обратили никакого внимания ни на изможденного священника, ехавшего верхом на боевом коне, ни на его элегантного слугу. Таким образом, де Тайллебур и Арлекин благополучно выехали из Дарема, свернули на дорогу, ведущую на Йорк, и пришпорили коней. Шум сражения эхом отдавался от утеса, на котором стоял город, но они поскакали на юг.

В середине дня шотландцы пошли в атаку во второй раз, но, в отличие от первой, она не повлекла за собой бегство английских лучников. На сей раз они вышли вперед не для того, чтобы раздразнить врага, но чтобы отразить наступление, и встретили наступавших настоящим шквалом стрел. Левое крыло шотландцев, утром едва не сломившее англичан, теперь столкнулось со вдвое большим числом лучников. Поначалу воины стремительно рванулись вперед, но стальной ливень быстро охладил их пыл, и наступление замедлилось, а потом и вовсе остановилось, ибо люди попрятались за щитами. Правое крыло шотландцев вообще не двигалось с места, тогда как центральный, королевский шелтрон был остановлен в пятидесяти шагах от все той же каменной стены, из-за которой теперь толпа лучников непрерывно осыпала шотландцев стрелами.

Отступать шотландцы не хотели, а наступать не могли, и некоторое время английские стрелы глухо барабанили о щиты, вонзаясь в каждую неосторожно высунувшуюся из-за прикрытия часть тела. Потом люди лорда Роберта Стюарта стали осторожно отходить, после чего их примеру последовал и шелтрон короля. На поле боя вновь воцарилось затишье. Не били барабаны, враги не обменивались оскорблениями. Шотландские лорды, те, кто уцелел, собрались под королевским стягом, и архиепископ Йоркский, увидев, что противники совещаются, созвал собственных командиров. Англичане, несмотря на достигнутый успех, не слишком радовались, ибо полагали, что под «третье крещение стрелами», как образно называл это архиепископ, враги себя уже не подставят.

– Ублюдки улизнут на север, – предсказал он. – Да будут прокляты их нечестивые души!

– А мы погонимся за ними, – ответил лорд Перси.

– Нам их не догнать, – заметил архиепископ, сняв свой шлем и примяв волосы вокруг кожаного подшлемника.

– Но мы победим всю их пехоту! – яростно выкрикнул другой лорд.

– Да пропади она пропадом, их пехота! – рявкнул архиепископ, разозленный подобной глупостью. – На кой черт нам нужны пешие голодранцы?

Захватывать в плен имело смысл только лордов и рыцарей, то есть тех, кто скачет верхом, на дорогих скакунах, и с кого можно затребовать хороший выкуп. Особенно же архиепископу хотелось пленить тех шотландских лордов, которые, вроде графа Ментейта, присягнули Эдуарду Английскому и присутствие которых во вражеской армии уже само по себе являлось доказательством их преступного вероломства. С таких людей нельзя брать выкуп, их следует казнить, чтобы другим было неповадно нарушать клятвы, но в данном случае это не имело значения. Ведь если сегодня архиепископ одержит победу, его маленькая армия сможет беспрепятственно вторгнуться в Шотландию. Захватить владения изменников и забрать у них все, чем они обладают: вырубить на строевой лес их парки, содрать с кроватей постельные принадлежности, забрать и сами кровати, и домашний скот, и птицу… не оставить даже камыша на отмелях.

– Но они не станут нападать снова, – сказал архиепископ.

– Тогда нам придется превзойти их умом, – добродушно заявил лорд Аутуэйт.

Остальные лорды воззрились на него с недоверием, ибо ум никоим образом не являлся в их глазах высокоценимым качеством. Никто с его помощью не убивал вепрей, не добывал оленей, не овладевал женщинами и не захватывал пленников. Оно, конечно, у церковников – ума палата, водятся умники и в Оксфорде, да и женщинам позволительно быть умными, коли они этим не похваляются, но на кой черт нужен ум на поле боя?

– Умом – это как? – едко осведомился Невилл.

– Шотландцы боятся наших лучников, – пояснил лорд Аутуэйт, – а если сочтут, что стрелы у лучников на исходе, это придаст им куража. Глядишь, они и решатся на атаку.

– Действительно, действительно… – начал было архиепископ, но осекся, поскольку ума у этого человека было ничуть не меньше, чем у Аутуэйта. И более чем достаточно для того, чтобы не выпячивать этот ум, а скрывать. – Но как нам убедить в этом врагов? – спросил он.

Лорд Аутуэйт любезно объяснил его преосвященству то, до чего, как он подозревал, воинственный прелат уже додумался сам.

– Думаю, если враг увидит, как наши лучники собирают стрелы на поле боя, он сделает правильный вывод.

– То есть в данном случае, – пояснил архиепископ остальным лордам, – имеется в виду, что враг, напротив, сделает неправильный вывод. Он будет обманут.

– А что, славно придумано!

Мысль о том, что враг будет обманут, многим лордам понравилась.

– А еще можно подвести поближе коней, – предложил лорд Аутуэйт. – И шотландцы подумают, что мы готовимся к бегству.

Архиепископ не колебался.

– Привести всех лошадей, – приказал он.

– Но… – нахмурился один из лордов.

– Лучникам собирать стрелы, оруженосцам и пажам – вывести коней для рыцарей и ратников, – приказал его преосвященство, полностью поняв, что имел в виду лорд Аутуэйт и горя желанием осуществить задуманное, прежде чем противник решит отступать на север.

Лорд Аутуэйт сам отдал необходимые распоряжения, и в считаные минуты десятки лучников высыпали на разделявшее враждебные армии пространство и принялись собирать использованные стрелы. Некоторые при этом ворчали, называя происходящее «ненужным дурачеством», ибо они оказались на виду у шотландцев, снова принявшихся осыпать их насмешками. И не только насмешками: один малый, зашедший дальше других, получил в грудь арбалетную стрелу. Бедняга уставился на нее, рухнул на колени, отхаркнул кровь в сложенную чашечкой ладонь и застонал. Его товарищ бросился было ему на выручку, но все тот же арбалетчик ранил его в бедро. Шотландцы разразились бурей глумливых восклицаний, малость поутихшей лишь после того, как в арбалетчика полетели стрелы сразу дюжины английских лучников.

– Берегите стрелы! Берегите стрелы! – орал лучникам сидевший верхом лорд Аутуэйт. Он подскакал к ним галопом, продолжая выкрикивать: – Берегите стрелы! Ради бога, берегите стрелы!

Он кричал со всей мочи, так чтобы его мог слышать противник, пока группа шотландцев, которым надоело прятаться за спинами стрелков, не вырвалась вперед с явным намерением отрезать вражескому командиру путь к отступлению. Англичане обратились в бегство, лорд Аутуэйт, пришпорив коня, без труда ускользнул от погони, и шотландцам пришлось довольствоваться тем, что они добили двух раненых лучников. Не бог весть какое достижение, но вид бегущих англичан воодушевил шотландцев. С их стороны зазвучал смех и снова послышались оскорбления.

Лорд Аутуэйт повернулся и бросил долгий, печальный взгляд на мертвых лучников.

– Нам следовало унести этих парней с собой, – укорил он себя.

Все промолчали. Некоторые лучники неприязненно смотрели на ратников, предположив, что лошадей привели для того, чтобы способствовать их бегству, но тут лорд Аутуэйт приказал первым укрыться за спинами вторых.

– Отходите назад. Не все сразу, но назад. Мы ведь хотим убедить врага в том, что у вас на исходе стрелы, а какого черта лучникам без стрел торчать в первой шеренге? Эй, а коней держите на месте, там, где они сейчас!

Последний приказ был обращен к пажам и оруженосцам. Лошадей из глубокого тыла подвели поближе, но садиться на них никто не собирался. Их просто держали под уздцы позади того места, где сейчас выстроилась половина лучников.

Предполагалось, что, увидев приведенных лошадей, шотландцы решат, будто бы англичане, израсходовав стрелы, разуверились в успехе и готовятся к бегству. Главное, чтобы враги проглотили эту наживку.

На поле боя воцарилась тишина, если не считать стонов раненых, карканья воронов и плача нескольких женщин. Монахи снова принялись распевать гимны, но они по-прежнему находились на левом фланге, и до Томаса, который теперь был на правом, звук доносился слабо. В городе зазвонил колокол.

– Я все же боюсь, что мы чересчур сумничали, – заметил со вздохом Аутуэйт Томасу. Его светлость был не из тех, кто может долго молчать, а поскольку на правом крыле не нашлось более подходящего собеседника, он выбрал Томаса.

– Хитрости да уловки, они не всегда срабатывают, как бы не перемудрить.

– А вот в Бретани нам схожая уловка помогла, – отозвался лучник.

– О, да ты и в Бретани был? Не только в Пикардии?

– Да, милорд. И служил там под началом очень умного человека.

– Вот как? И кто же он таков? – спросил лорд Аутуэйт, изображая заинтересованность, хотя уже подозревал, что зря затеял этот разговор.

– Уилл Скит, милорд, правда теперь он сэр Уильям. В ходе последнего сражения король посвятил его в рыцари.

– Уилл Скит? – переспросил его светлость уже с искренней заинтересованностью. – Ты служил под началом старины Уилла? На самом деле? Бог ты мой, сколько лет я о нем не слышал. Как он поживает?

– Увы, милорд, не слишком хорошо, – отозвался Томас и рассказал, что Уилл Скит, простолюдин по крови, сумевший, однако, создать и возглавить отряд лучников и ратников, наводивший ужас повсюду, где звучала французская речь, был тяжело ранен в Пикардии. – Его отвезли в Кан, милорд.

Аутуэйт нахмурился:

– Кан – это ведь во Франции, не так ли?

– Так француз его туда и повез, милорд. Но этот француз – наш друг, а в Кане живет знаменитый лекарь, умеющий творить чудеса.

В самом конце сражения, когда многие вздохнули с облегчением, думая, что пережили этот ужас, Скиту проломили череп, и когда Томас видел его в последний раз, его друг был слеп, нем и совершенно беспомощен.

– Уж не знаю, почему из этих французов получаются лучшие лекари, чем из наших англичан, – сказал лорд Аутуэйт с легкой досадой, – но похоже, что это так. Мой отец всегда так говорил, а уж ему частенько приходилось иметь дело с лекарями. Его изводил кашель.

– Этот человек еврей, милорд.

– Да, кашель с мокротой. И плечо сильно болело. Еврей? Ты сказал, еврей? – Аутуэйт встревожился. – Я ничего не имею против евреев, – продолжил он, хотя и без особой убежденности, – но могу привести с дюжину веских доводов в пользу того, что к еврейскому лекарю обращаться не стоит.

– Правда, милорд?

– Ну подумай сам, приятель, разве неверные евреи могут прибегнуть к помощи наших святых? Или к целебным свойствам мощей? Или к целительной силе святой воды? Да что там, даже простая молитва им недоступна. Взять, например, мою матушку, у нее, бедняжки, сильно болели колени. Не иначе как оттого, что она много молилась. Так или иначе, но ее лекарь, человек набожный, посоветовал ей обернуть колени тканью, полежавшей на раке святого Кутберта, и молиться три раза в день. И это помогло! Помогло! А ведь никакой еврей никогда не предписал бы ей подобного лечения! А хоть бы и прописал, оно бы не помогло, потому как это было бы богохульством. По моему разумению, решение отдать беднягу Уилла в руки еврею было не самым удачным. Видит бог, этот малый заслуживает лучшего! Он заслуживает лучшего, несомненно заслуживает. – Лорд укоризненно покачал головой. – Одно время Уилл служил моему отцу, но он слишком сообразительный малый, чтобы проторчать всю жизнь в захолустье, на шотландской границе. Тут, видишь ли, особо не развернешься. Богатеев мало, грабить некого. Вот он и отправился повидать свет да попытать счастья на свой страх и риск. Бедняга Уилл!

– Этот еврейский лекарь вылечил меня, вылечит и его, – упрямо заявил юноша.

– Нам остается только молиться, – промолвил его светлость, не обратив внимания на последние слова Томаса, причем сказал он это тоном, наводившим на мысль, что молитва наверняка окажется бесполезной. Однако спустя мгновение он неожиданно повеселел. – Ага! Кажется, наши друзья зашевелились!

Вновь забили шотландские барабаны, и воины вдоль всей вражеской линии продевали руки в лямки щитов, опускали забрала и брались за мечи. Похоже, увидев приведенных из тыла лошадей, они и вправду решили, что англичане готовятся к бегству, а переход половины лучников во вторую шеренгу посчитали свидетельством того, что у них закончились стрелы. Однако шотландцы все равно решили атаковать не в конном строю, а пешими. Они знали, что даже немногочисленные лучники очень опасны для лошадей, ибо раненые, взбесившиеся от боли животные легко могут обратить конную атаку в хаос.

Шотландцы, видимо, чтобы поднять себе боевой дух, шли вперед с громкими криками, но, когда они добрались до отмеченного множеством мертвых тел места, где захлебнулась их предыдущая атака, а стрелы им навстречу так и не полетели, уверенности у них прибавилось.

– Еще рано, ребята, пока не надо. Подождите, – приговаривал лорд Аутуэйт, взявший на себя командование лучниками на правом крыле.

Лорды Перси и Невилл уступили это право более опытному командиру, предпочтя остаться со своими ратниками. Его светлость постоянно поглядывал через поле в сторону левого крыла, где напротив наступавших шотландцев стояли его собственные люди, но особо не беспокоился, ибо между ними и врагом находился овраг. Войска, расположившиеся в центре, по-прежнему могли закрепиться за каменной оградой, а стало быть, именно здесь, на ближней к Дарему стороне склона, англичане были наиболее уязвимы.

– Нужно подпустить их поближе, – наставлял он лучников. – С этими бедолагами необходимо покончить – покончить раз и навсегда.

Лорд Аутуэйт, в такт биению шотландских барабанов, нетерпеливо постукивал пальцами по луке седла, дожидаясь, когда первая шеренга шотландцев подойдет не менее чем на тысячу шагов.

– Эй, лучники! – воскликнул он, когда решил, что враг уже достаточно близко. – Ребята, которые в первой линии. Стреляйте!

Примерно половина лучников, те, что оставались перед английским фронтом, натянули луки и выпустили первые стрелы. Шотландцев это побудило бежать быстрее: они хотели поскорее преодолеть опасное расстояние и схватиться с врагом лицом к лицу.

– А теперь все! Все лучники! – выкрикнул лорд Аутуэйт, и те стрелки, которые стояли позади ратников, подняли луки и принялись стрелять по дуге через головы своих товарищей.

К тому времени шотландцы приблизились настолько, что промахнуться было мудрено и последнему неумехе. Томас слышал, как звенели наконечники о металл, как глухо ударялись стрелы о щиты, однако чаще всего раздавался звук, похожий на звук мясницкого топора на скотобойне. Приметив рослого воина с поднятым забралом, юноша прицелился и всадил стрелу ему в горло. Следующая угодила в перекошенное от ненависти лицо дикого горца. Третья стрела, видимо из-за скрытого дефекта, расщепилась, и спущенная тетива отбросила ее в сторону. Томас торопливо смахнул с тетивы кусок оперенной щепки, наложил новую и всадил ее в очередного лохматого и клокотавшего ненавистью дикаря.

Неожиданно сидевший верхом и призывавший своих к атаке шотландец зашатался в седле, ибо в него угодили сразу три стрелы. Томас поразил шотландского ратника в грудь, пробив кольчугу, кожу, кость и плоть. Его следующая стрела вонзилась в щит. Смерть собирала свою обильную жатву, но шотландцы заставляли себя двигаться навстречу убийственному стальному ветру.

– Спокойно, ребята! Спокойно! – выкрикнул какой-то опытный лучник, заметив, что его товарищи судорожно дергают тетивы, что снижает убойную силу их луков.

– Продолжайте стрелять! – велел лорд Аутуэйт. Его пальцы по-прежнему постукивали по луке седла, хотя шотландские барабаны начали сбиваться с ритма. – Молодцы парни! Прекрасная работа!

– По коням! – приказал лорд Перси. Шотландцы, поняв, что их обманули и стрел у англичан хватает, оказались на грани отчаяния, и непременно надо было этим воспользоваться. – По коням!

Рыцари и ратники торопливо взбирались в седла, пажи и оруженосцы вручали им длинные тяжелые копья. Рыцари вставляли в стремена носки кованых сапог и с лязгом опускали забрала.

– Стреляйте! Стреляйте! – не унимался лорд Аутуэйт. – Давайте же, ребята!

Стрелы разили без пощады. Раненые шотландцы взывали к Богу, призывали своих матерей, но оперенная смерть продолжала настигать их. Какой-то воин с гербом Стюартов изрыгнул розовый туман крови и слюны. Он упал на колени, ухитрился встать, сделал шаг, упал снова, пополз вперед, выплюнул еще больше кровавой слюны, и лишь после того, как угодившая ему в глаз стрела прошила мозг и застряла в основании черепа, рухнул навзничь, словно сраженный молнией.

Потом настал черед боевых скакунов.

– За Англию, короля Эдуарда и святого Георгия! – воскликнул лорд Перси.

Запела боевая труба, и всадники, бесцеремонно оттеснив лучников в сторону, выставили вперед длинные копья.

Под копытами громадных коней задрожала земля. Закованных в броню всадников в атаку пошло совсем немного, но их таранный удар поразил шотландцев как громом. Копья пронзали людские тела, мечи обрушивались на перепуганных врагов, сбившихся такой тесной толпой, что это не позволяло им даже бежать. Все новые и новые английские всадники вскакивали в седла, а иные ратники, не дожидаясь своих коней, бежали вперед, чтобы поучаствовать в кровавой расправе. Лучники, выхватив мечи или топоры, спешили присоединиться к ним. Шотландские барабаны смолкли. Началось избиение.

Томас уже не впервые увидел, как в одно мгновение ход сражения коренным образом изменился. Весь день шотландцы были атакующей стороной, они наседали яростно и неукротимо и, несмотря на потери, могли вот-вот одержать верх, но теперь именно то их крыло, которое было ближе всего к тому, чтобы подарить своему королю победу, оказалось смятым. Английские всадники на полном скаку ворвались в их гущу, разя копьями, мечами, секирами и булавами. Лучники следовали за рыцарями и ратниками, наскакивая на чудом увернувшихся от всадников шотландцев, словно охотничьи псы на оленей.

– Пленники! – крикнул лорд Перси своим вассалам. – Мне нужны пленники!

Какой-то шотландец замахнулся топором на его коня, но промазал, в отличие от самого лорда, который нанес воину рубящий удар мечом. Оказавшийся рядом лучник добил раненого ножом и вспорол ему куртку в поисках монет. Двое даремских плотников насели на ратника, сбили его с ног и принялись молотить по шлему тяжелыми плотницкими теслами. Английский лучник отпрянул, хрипя и хватаясь за вспоротый живот. Шотландец с яростным ревом устремился за ним, но споткнулся о лук, упал и уже не встал, затоптанный в давке. Попоны английских лошадей сочились кровью, когда всадники, промчавшись сквозь шотландские ряды, как нож сквозь масло, повернули назад. Им навстречу уже двигалась следующая волна английских конников. Те шли в бой с поднятыми забралами, ибо охваченный паникой враг не оказывал сколь бы то ни было серьезного сопротивления.

Однако и левый фланг, и центр шотландской армии еще оставались целыми.

Левый фланг снова оказался оттесненным в лощину, но если в прошлый раз лучники расстреляли шотландцев сверху, сами находясь в безопасности, то теперь английским ратникам хватило глупости спуститься вниз, навстречу врагу. В результате они сцепились с шотландцами на уже заваленном трупами дне оврага, в такой толчее, где одетым в кольчуги людям было тяжело даже двигаться, не говоря уж о том, чтобы размахнуться мечом. Воины кряхтели, сопели, надсадно стонали в давке, убивали и умирали сами, падая в окровавленный папоротник. При этом ни одна сторона не могла взять верх, ибо, усилив напор, сражавшиеся лишь вытесняли противника наверх, и тот, получив подкрепление, переходил в новое наступление. После каждого такого натиска и каждого отхода на дне оврага оставалось еще больше раненых и умирающих, призывающих Иисуса, проклинающих врага и истекающих кровью.

Попрошайка – не человек, а живая гора – стоял, расставив ноги, над телом графа Морея и, потешаясь над шотландцами, вызывал смельчаков на бой. Своей тяжкой булавой он уже уложил с полдюжины смельчаков, а когда на него с яростным воем налетела целая стая свирепых, бесстрашных горцев, Пугалу, наблюдавшему за битвой сверху, показалось, что он видит схватку огромного медведя со сворой мастифов. Сэр Уильям Дуглас, слишком хитрый и опытный вояка, чтобы угодить в ту же ловушку во второй раз, наблюдал за битвой с противоположной стороны лощины, не переставая удивляться тому, что люди по доброй воле лезут в эту чертову яму навстречу смерти. Потом, поняв, что во рву смерти нельзя ни выиграть, ни проиграть сражение, он снова направился к центру, где, несмотря на разгром левого крыла шотландцев, центр, возглавляемый лично королем, еще имел возможность одержать великую победу. Ибо люди короля после столь долгих безуспешных попыток смогли-таки прорваться за каменную стену. В одних местах они разбили ее, в других она рухнула под напором огромной массы людей сама. Хотя для отягощенных доспехами и щитами людей обвалившиеся камни тоже представляли собой преграду, бойцы хлынули в образовавшиеся проломы и стали теснить английский центр. Шотландцы, невзирая на потери, устремились вперед с такой яростью, что изрубили пару десятков пытавшихся задержать их стрелами лучников и теперь яростно рубили и кололи, прокладывая себе путь к знамени самого архиепископа Йоркского. Король, забрало которого было липким от крови, сочившейся из раненой щеки, находился в переднем ряду своего шелтрона. Капеллан короля сражался рядом со своим монархом, размахивая шипастой булавой. Оба Дугласа, дядя и племянник, присоединились к этой яростной атаке, и сэр Уильям даже устыдился своего вызванного дурным предчувствием совета отступить. Можно ли было не верить в победу столь отважных и рьяных воинов, как его соотечественники? Английский центр дрогнул и стал отступать, почти не держа строя. Сэр Уильям приметил, что сзади к теснимым рядам противника подводят лошадей, и, предположив, что англичане готовят бегство, удвоил свои усилия.

– Бей, убивай! – яростно проревел он.

Победа была так близка. Достаточно смять английские ряды, и повергнутые в панику враги уже не доберутся до лошадей, превратившись в скот, предназначенный на заклание.

– Убивайте! Убивайте! – кричал своим людям с высоты седла король.

– Не забывайте про пленников! – выкрикивал более рассудительный граф Ментейт. – Захватывайте пленников!

– Ломи! Ломи! – ревел сэр Уильям.

Он принял на щит вражеский клинок и, сделав выпад из-под нижнего края щита, почувствовал, как его меч пронзил кольчугу. Прежде чем острие успело увязнуть в человеческой плоти, рыцарь повернул меч в ране, резко вырвал его и не глядя ударил вперед щитом. Очередной враг подался назад, а Дуглас, отбив нижним краем щита чей-то выпад, снова стал наносить удары, продвигаясь вперед и тесня англичан все дальше и дальше. Запнувшись о тело им же сраженного человека, сэр Уильям чуть не упал, но устоял, успев опереться на меч, который спустя мгновение уже обрушился на чье-то бородатое лицо. Клинок скользнул по скуле и вырвал противнику глаз. Враг с громким воплем повалился навзничь, а сэр Уильям, поднырнув под английскую секиру, принял на щит очередной удар меча и двумя стремительными выпадами достал обоих нападавших на него людей. Робби, чертыхаясь, добил бойца с секирой и пнул в лицо упавшего ратника. Сэр Уильям в очередной раз пронзил чью-то кольчугу, повернул меч, не давая клинку застрять, и выдернул его так, что из разрыва в кольчатой броне ударила струя крови. Англичанин, дергаясь и ловя воздух разинутым ртом, упал на землю, но его товарищи уже спешили наперерез, отчаянно стремясь остановить неистовую атаку, грозившую опрокинуть английский центр.

– Дуглас! – громогласно кричал сэр Уильям. – Дуглас!

Он призывал своих людей напирать, давить, крушить и кромсать и вместе с племянником подавал им пример, прорубая в рядах архиепископских воинов кровавую тропу. Еще немного, и враг не выдержит столь яростного напора. Английский центр будет сломлен, и битва превратится в избиение.

Сэр Уильям увернулся от очередного взмаха топора, обладателя которого тут же прикончил ударом меча в горло Робби. Но и племяннику, в свою очередь, пришлось отпрянуть от удара копьем, и он едва не налетел на дядю. Рыцарь поддержал юношу и двинул противника щитом в лицо, гадая, куда же подевались его люди.

– Дуглас! – проревел он снова. – Дуглас!

И в этот момент что-то, меч или копье, подвернулось ему под ноги, и сэр Уильям полетел на землю, инстинктивно прикрывшись щитом. Мимо него с топотом бежали люди, и он молил Бога о том, чтобы это были его товарищи, сломившие-таки сопротивление англичан. Рыцарь ждал, когда же наконец раздадутся пронзительные крики погибающих врагов, но вместо этого услышал легкое, но настойчивое постукивание по шлему.

Стук прекратился, потом возобновился.

– Сэр Уильям? – осведомился мягкий голос.

Крики действительно раздались, но постукивание по макушке шлема убедило Дугласа в том, что безопаснее опустить щит. Ему потребовалось всего одно мгновение, чтобы понять, что происходит, ибо шлем при падении сбился задом наперед, и ему пришлось повернуть его, чтобы восстановить нормальный обзор. А когда это было сделано, сэр Уильям только и смог, что простонать:

– Боже праведный!

– Дорогой сэр Уильям, – произнес доброжелательный голос, – я так понимаю, что вы сдаетесь оба? Конечно сдаетесь. Это ведь молодой Робби, да? Бог мой, как же ты вырос! Я-то ведь помню тебя совсем малышом.

– Боже праведный! – повторил сэр Уильям, глядя вверх на лорда Аутуэйта.

– Позволь дать тебе руку, старина, – заботливо промолвил тот, свешиваясь с седла. – А потом мы потолкуем о выкупах.

– Иисус, – вымолвил Дуглас. – Черт побери!

Только сейчас он понял: мимо них с громким топотом пробегали англичане, а отчаянные крики были криками шотландцев.

Английский центр, несмотря ни на что, устоял, и для шотландцев это обернулось катастрофой.

В дело опять вступили лучники. Хотя шотландцы весь день несли бо́льшие потери, чем англичане, численное превосходство до сих пор оставалось за ними, но ответить на стрелы им было нечем. Когда шотландский центр проломил стену и хлынул вперед, тесня англичан, левое крыло шотландцев, наоборот, отошло, и фланг королевского шелтрона оказался открытым для английских стрел.

Лучникам потребовалось всего несколько мгновений, чтобы сообразить, какое преимущество это сулит. Увлекшись преследованием врага на его разгромленном левом фланге, они и не подозревали, насколько близок к победе шотландский центр. И тут один из людей лорда Невилла осознал грозившую опасность.

– Лучники! – Его рев можно было отчетливо услышать на противоположном берегу реки Уир, в Дареме. – Лучники!

Стрелки бросили грабить мертвецов и схватились за луки.

И снова, подобно струнам гигантской арфы, басовито запели тетивы, посылая стрелы во фланг напиравших шотландцев. Шелтрон короля Давида оттеснил центральную баталию англичан назад и почти сломил их строй, прорываясь к знамени архиепископа, но тут на шотландцев посыпались стрелы, а следом за стрелами появились примчавшиеся с правого крыла ратники, вассалы лордов Перси и Невилла. Некоторые из них успели вскочить в седло и прискакали на огромных боевых скакунах, обученных вставать на дыбы, рвать противника зубами и лягаться окованными железом копытами. Лучники, побросав свои луки, снова устремились на всадников с топорами и мечами, а за ними на сей раз поспешили и женщины с обнаженными ножами.

Шотландский король, только что зарубивший какого-то англичанина, услышал леденящий душу крик своего знаменосца и, оглянувшись, увидел, как падает королевский стяг. Коню знаменосца подрубили подколенное сухожилие, а когда животное вместе со всадником рухнуло на землю, целая толпа английских лучников и ратников навалилась сверху. Знаменосец погиб, знамя оказалось в руках врагов, а самого Давида Брюса, ухватив за узду его коня, в последний момент вытащил из свалки королевский капеллан. Ближние шотландские воины, чертыхаясь, бросились наперерез рубившим их сплеча закованным в латы английским всадникам, чтобы своими телами прикрыть отход монарха. Король попытался было вернуться в бой, но капеллан силой направил его скакуна в сторону:

– Беги, государь! Спасайся!

Метавшиеся в испуге люди натыкались на королевского коня, который сам споткнулся о труп. Теперь англичане оказались у шотландцев в тылу, и король, осознав опасность, пустил в ход шпоры. Вражеский рыцарь, устремившись наперерез, замахнулся на него мечом, но Давид отбил удар и помчался дальше. Его армия распалась на группы отчаянных беглецов. Он увидел, как граф Ментейт пытается взобраться на коня, но тут английский лучник схватил лорда за ногу, стащил на землю, навалился на него и приставил нож к горлу. Лорд закричал, что сдается. Сдался англичанам и граф Файф, а граф Стартирн погиб. Граф Уитгаун еще сражался, но на него вовсю наседали двое английских рыцарей, чьи мечи молотили его стальные латы, как кузнечные молоты наковальню. Один из больших шотландских барабанов, уже пробитый и порванный, катился вниз, с глухим стуком подскакивая на камнях и постепенно набирая скорость на крутом склоне, пока не отскочил в сторону и не застрял между валунами.

Большое королевское знамя вместе со штандартами дюжины знатнейших шотландских лордов оказалось в руках англичан, а сами они, те, кто не погиб и не попал в плен, скакали на север. Лорд Роберт Стюарт, едва не одержавший в этот день победу, мчался прочь по восточному склону, тогда как король скакал по западному. Давид Второй гнался за тенью, ибо солнце уже опустилось ниже холмов, к которым он устремлялся, ища спасения. Почему-то в эти мгновения беглец думал не о проигранной битве, а о своей жене. Неужели она так и не забеременеет? Ему говорили, будто лорд Роберт нанял колдунью наложить заклятье на чрево королевы, чтобы трон перешел от Брюсов к Стюартам.

– Государь! Государь!

Чей-то крик оторвал короля от его мыслей, и он увидел группу уже спустившихся в долину английских лучников. Как это они его обошли? Натянув поводья, Давид наклонился вправо, чтобы помочь коню на повороте, но тут в грудь его скакуна ударила стрела. Один из его спутников вылетел из седла и покатился по усеянной острыми, рвавшими в клочья кольчугу камнями земле. Конь ржал от боли, из раны хлестала кровь. Другая стрела отскочила от заброшенного королем на спину щита, третья застряла в конской гриве. Конь хрипел, бег его замедлился.

Король ударил шпорами, но скакать быстрее его конь не мог. Давид сморщился, и от этой гримасы покрывшая его рану корка прорвалась и кровь хлынула из-под поднятого забрала на сюрко. Лошадь снова споткнулась. Увидев впереди речушку и переброшенный через нее каменный мостик, король успел мысленно подивиться тому, что кто-то додумался перебросить мост через столь жалкий ручей, но тут передние ноги скакуна подогнулись и Давид покатился по земле. Каким-то чудом он не оказался придавленным конем, не переломал костей, а вскочил и побежал к мосту, где его поджидали трое всадников, один из которых держал в поводу запасную лошадь.

Но прежде чем король успел туда добраться, вновь засвистели стрелы. Один конь, раненый, вырвался и умчался на восток, орошая землю кровью, сочившейся из раны в животе, а другой упал со стрелой в крестце, двумя в животе и еще одной в шее: эта угодила скакуну прямо в яремную вену.

– Под мост! – выкрикнул король, ибо спрятаться и отсидеться можно было только там.

Уже смеркалось, совсем рядом были горы, и он полагал, что если им удастся дождаться под мостом темноты, то к рассвету они, пожалуй, смогут доковылять пешком до Шотландии. Стрелы больше не свистели, все их лошади погибли, и Давиду очень хотелось надеяться, что английские лучники отправились на поиски другой добычи.

– Подождем здесь, – прошептал он.

Выше по склону звучали пронзительные крики и стучали копыта, но тут, близ моста, царило затишье. Давид поежился, осознавая масштаб обрушившегося на него несчастья. Сегодня его армия перестала существовать, его великие надежды обратились в ничто, и вместо рождественского пира в Лондоне Шотландия лежала беззащитной перед торжествующим врагом.

Давид посмотрел на север. Кучку горцев, перебегавших речушку вброд, настигли английские всадники, и обагрившую воду кровь убитых шотландцев течением снесло к ногам их короля. Он непроизвольно подался назад, в тень моста, тогда как англичане направили коней на запад, в погоню за другими беглецами. По мосту с грохотом проскакали лошади, и четверо шотландцев сжались, не смея не то что говорить, а даже взглянуть друг на друга, пока топот копыт не стих. С гребня прозвучала труба, и пение ее было исполнено торжества и презрения. Давид закрыл глаза, ибо боялся не удержаться и разрыдаться.

– Государь, вам срочно нужен лекарь! – воскликнул кто-то, и король, открыв глаза, увидел, что это сказал один из его слуг.

– Этого не исправить, – со вздохом отозвался Давид, имея в виду непоправимое для Шотландии поражение.

– Щеку-то? Заживет, государь, – постарался успокоить монарха не понявший смысла его слов слуга.

Король, в свою очередь, воззрился на того непонимающе, словно они говорили на разных языках, и тут вдруг впервые по-настоящему ощутил, как страшно болит его раненая щека. Целый день Давид не замечал рану, но теперь боль стала нестерпимой. На его глаза навернулись слезы, хотя и не столько от боли, сколько от стыда. Взор его затуманился. Прежде чем король успел проморгаться, замелькали тени, послышались крики, заплюхала под сапогами вода. Спрыгнувшие в речушку вооруженные мечами и копьями люди устремились под арку моста с азартом охотников на выдр. Взревев от ярости, король бросился на ближайшего к нему англичанина, причем, позабыв про меч, принялся бить того кулаками. Брызнула кровь, закрошились под латной рукавицей зубы, но когда другие англичане заломили Давиду руки, сбитый им с ног и упавший в воду человек с окровавленным лицом и выбитыми зубами зашелся радостным смехом.

Ибо ему удалось захватить пленника. И теперь его ждало богатство.

Он захватил в плен самого короля.

Часть вторая

Зимняя осада

Англия и Нормандия, 1346–1347 годы

В соборе было темно. Настолько темно, что яркие краски на колоннах и стенах полностью терялись во мраке. Свет пробивался лишь из боковых приделов, где перед алтарями горели свечи, да из-за ширмы с распятием, за которой в хорах колебались язычки пламени и облаченные в черное монахи нараспев произносили молитвы. Их голоса воспаряли к сводам и опадали в песнопении, которое, может быть, наполнило бы глаза Томаса слезами, останься у него хоть какие-то невыплаканные слезы.

«Libera me, Domine, de morte aeterna», – возглашали монахи, когда дымок от свечей, изгибаясь, поднимался к крыше собора. – «Избави меня, Господи, от смерти вечной».

На каменных плитах хора стоял гроб, в котором покоился умерший без отпущения грехов брат Хью Коллимур. Руки его были сложены на груди, глаза закрыты, а под язык один из братьев, разумеется втайне от приора, положил по языческому обычаю монетку. Монах опасался, что дьявол заберет душу Коллимура, если тот не заплатит перевозчику, переправляющему души умерших через реку загробного мира.

«Requiem aeternam dona eis, Domine», – распевали монахи, прося Господа даровать брату Коллимуру вечный покой. А тем временем внизу, в городе, в маленьких, облепивших склон утеса домах, жители Дарема оплакивали своих мужчин, павших сегодня в сражении. Правда, эти рыдания были ничто в сравнении со слезами, которым предстояло пролиться, когда весть о чудовищном несчастье достигнет Шотландии. Сам король, а вместе с ним сэр Уильям Дуглас, граф Файф, граф Ментейт и граф Уитгаун попали в плен, а граф Морей, констебль Шотландии, а также придворные маршал и канцлер сложили головы на поле боя. Враги сорвали с мертвецов одежду, надругались над ними и вместе с телами сотен их соотечественников бросили на поживу волкам, лисам, псам и воронам. Изорванные, окровавленные шотландские знамена лежали на алтаре Даремского собора, а остатки великой армии Давида убегали во тьме ночи. По пятам за ними гнались жаждавшие мести англичане, твердо вознамерившиеся стократ возместить нанесенный им ущерб.

«Et lux perpetua luceat eis», – распевали монахи, молясь о том, чтобы вечный свет осиял усопшего брата, в то время как другие мертвецы лежали во тьме, где слышались крики белых сов.

– Ты должен довериться мне, – прошипел приор, обращаясь к Томасу в глубине собора.

Маленькие свечи во множестве мерцали на подсвечниках боковых алтарных приделов, где священники, по большей части беженцы из ближних, разоренных шотландцами деревень, служили заупокойные мессы. Латынь этих сельских пастырей была зачастую отвратительной и становилась предметом насмешек постоянных служителей собора, включая и сидевшего рядом с Томасом на каменном уступе приора.

– Я твой духовный пастырь, твой начальник во Христе, – настойчиво повторял он, но Томас упорно хранил молчание, и приор рассердился: – Король дал тебе поручение! Так говорится в письме епископа! Так скажи мне, что ты ищешь?

– Я хочу вернуть свою невесту, – глухо произнес Томас.

Глаза его покраснели от слез, но в темноте этого было не разглядеть. Элеонора мертва. Отец Хобб мертв. Брат Коллимур тоже мертв. Всех троих убили, зарезали ножом, и никто не знал имени убийцы, хотя один из монахов и упомянул про виденного подозрительного смуглого слугу, явившегося в обитель с иностранным священником. Томас сразу вспомнил незнакомца, назвавшего себя посланцем. Священник и его слуга, он видел их на рассвете, когда Элеонора еще была жива и они еще не поссорились. А теперь она мертва, и виноват в этом он, Томас.

Волна боли и печали захлестнула юношу, и в нефе темного собора прозвучал его горестный стон.

– Тише! – шикнул приор, возмущенный этим неподобающим шумом.

– Я любил ее!

– На земле есть и другие женщины, сотни женщин.

Возмущенный приор сотворил крестное знамение.

– Зачем король отправил тебя сюда? Что ты искал? Я повелеваю…

– Она была беременна, – сказал Томас, устремив взгляд наверх, – и я собирался жениться на ней.

В душе его было пусто и мрачно, как в огромном пространстве собора.

– Я приказываю тебе все сказать мне! – повторил приор. – Во имя Господа, я приказываю тебе!

– Если королю будет угодно, чтобы ты узнал, что именно я ищу, – заговорил Томас по-французски, хотя приор до сих пор обращался к нему на английском, – пусть он явит милость и сообщит тебе это сам.

Приор сердито уставился на перегородку с распятием. Услышав, что юноша говорит по-французски, на языке знати, он замолчал, ибо это заставило его задаться вопросом: кто же этот лучник? Два ратника, слегка позвякивая кольчугами, прошли по каменным плитам пола, они направлялись поблагодарить святого Кутберта за то, что остались живы. Бо́льшая часть английской армии находилась сейчас далеко к северу, отдыхая, чтобы с рассветом возобновить погоню за разбитым врагом, но некоторые рыцари и ратники вернулись в город, сопровождая особо ценных пленников, которых разместили в замке, в покоях епископа. «Может быть, – подумал приор, – сокровище, которое ищет этот Томас из Хуктона, уже не имеет значения? В конце концов, англичане захватили в плен самого короля и половину шотландских лордов, так что теперь их жалкую страну выжмут досуха». Но у него никак не шло из головы слово «тезаурус». Оно означало «сокровище», а Церковь всегда нуждается в деньгах. Приор встал.

– Ты забываешь, – холодно сказал он, – что ты мой гость.

– Я это помню, – ответил Томас. Ему отвели место в монашеских странноприимных покоях, а точнее, в тамошних конюшнях, ибо помещения поудобнее предназначались для более важных особ. – Я это помню, – устало повторил он.

– Может быть, – предположил приор, подняв глаза к высокому, теряющемуся во мраке своду, – ты знаешь об убийстве брата Коллимура больше, чем делаешь вид?

Лучник не ответил: слова приора были полным вздором, и он сам знал это, ибо, когда был убит старый монах, юноша находился на поле боя, да и скорбь Томаса по Элеоноре была неподдельной. Но приор был зол и говорил не думая. Думать он сейчас мог только о сокровище.

– Ты останешься в Дареме, пока я не разрешу тебе уйти, – заявил он раздраженно. – Я уже распорядился не отдавать тебе твою лошадь. Ясно тебе?

– Ясно, – устало сказал Томас и проводил удаляющегося приора взглядом.

В собор входило все больше воинов, их тяжелые мечи звякали о колонны и надгробия. Из тени позади одного из боковых алтарей за Томасом следили Пугало, Попрошайка и Дикон. Они установили за ним слежку, едва закончилось сражение. Теперь сэр Джеффри красовался в отличной кольчуге, снятой с убитого шотландца, однако хотя у него и была мысль присоединиться к преследователям и вдосталь пограбить, он ограничился лишь тем, что послал в Шотландию с полдюжины своих головорезов. Сам сэр Джеффри рассудил, что если уж сокровище, за которым послали Томаса, интересует самого короля, то оно всяко заслуживает и его внимания, а потому ему лучше понаблюдать за лучником.

Томас не замечал пристального взгляда Пугала, да и вообще ничего вокруг. Он думал о том, что никогда уже не будет таким, как прежде. После целого дня натягивания лука все его мускулы болели, спина ныла, тетива натерла на пальцах правой руки кровавые мозоли. Если юноша закрывал глаза, то не видел ничего, кроме шотландцев, устремлявшихся к нему, черной полосы сгибающегося лука и белого оперения стрел. А потом эта картина исчезала, и перед его мысленным взором представала корчащаяся в муках Элеонора. Ее убили не сразу, сначала заставили говорить. Но что она знала? Сам Томас вообще сомневался в существовании Грааля и взялся за эти поиски без всякой охоты. Ему хотелось не разыскивать сокровища, а стать командиром лучников, однако вышло так, что он по недомыслию отправил свою возлюбленную и своего друга навстречу гибели.

Чья-то рука прикоснулась сзади к его шее, и Томас отпрянул, ожидая худшего, чуть ли не клинка убийцы, но вместо этого услышал голос лорда Аутуэйта.

– Выйдем-ка наружу, – сказал тот, – потолкуем там, где Пугало не сможет нас подслушать. – Эти слова он произнес по-английски, нарочито громко, а потом перешел на французский. – Я искал тебя. – Его светлость сочувственно прикоснулся к руке юноши. – Слышал я, что случилось с твоей невестой. Мне жаль. Она была очень милой.

– Да, милорд.

– Судя по манере говорить, она была благородного происхождения, – заметил Аутуэйт. – Надо думать, ее родные помогут тебе отомстить.

– Ее отец носит титул, милорд, но она была незаконнорожденная.

– А! – Лорд Аутуэйт пошел вперед, тяжело ступая, прихрамывая и опираясь на копье, которым бо́льшую часть дня пользовался не только как посохом. – Тогда он, наверное, не поможет, верно? Впрочем, ты можешь сделать это и своими силами. Сдается мне, ты малый не промах.

Его светлость вывел Томаса в холодную свежую ночь. Высокая луна заигрывала с серебристыми по краям облаками, в то время как огромные костры, горевшие на западном склоне, набрасывали на город вуаль подсвеченного багровыми бликами дыма. Эти костры освещали недавнее поле боя, давая возможность городским мародерам содрать с трупов все, что оставили солдаты, а заодно и прикончить немногих чудом выживших шотландских раненых.

– Я слишком стар, чтобы участвовать в погоне, – сказал лорд Аутуэйт, глядя на далекие костры, – слишком стар, да и суставы у меня совсем не гнутся. Это охота для молодых, ведь они будут гнать шотландцев до самого Эдинбурга. А тебе доводилось видеть Эдинбургский замок?

– Нет, милорд, – безучастно ответил Томас, которому сейчас не было дела ни до каких замков на свете.

– О, он прекрасен! Замечательный замок, неприступный! Сэр Уильям Дуглас захватил его у нас хитростью. Представь себе: прислал в крепость бочки, здоровенные такие бочки, якобы наполненные вином да элем, а внутри сидели его люди. Вот хитрец, а? – Лорд Аутуэйт прищурился. – Первейший пройдоха, а теперь он мой пленник.

Лорд Аутуэйт бросил взгляд на Даремский замок, словно ожидая увидеть сэра Уильяма Дугласа и прочих знатных шотландских пленников сбегающими с зубчатых стен. Два факела в косых металлических держателях освещали вход, у которого на страже стояла дюжина ратников.

– Ох и плут он, наш Уилли, тот еще плут! А с чего это Пугало за тобой следит?

– Не имею ни малейшего представления, милорд.

– А я думаю, имеешь.

Лорд прислонился к груде камней. Такие груды, как и штабеля строевого леса, заполняли площадку перед собором, ибо строители ремонтировали одну из его высоких башен.

– Он знает, что ты ищешь сокровище, в этом-то все дело.

Юноша, вскинув глаза на его светлость, быстро оглянулся и увидел у собора сэра Джеффри и двоих его подручных. Подойти ближе они не решались, опасаясь прогневать лорда Аутуэйта.

– Откуда ему это знать? – спросил Томас.

– А чему тут удивляться? – ответил вопросом на вопрос лорд Аутуэйт. – Монахам это известно, а сообщить какой-то секрет этой братии – все равно что послать герольда объявить о своей тайне во всеуслышание. Монахи разносят сплетни, как базарные кумушки. Можешь не сомневаться, Пугало знает, что ты можешь навести его на великое богатство, и хочет это богатство заполучить. Кстати, что там за сокровище?

– Просто сокровище, милорд, хотя я сомневаюсь, что оно такое уж ценное.

Лорд Аутуэйт улыбнулся. Некоторое время он молча смотрел на темный залив над рекой.

– Ты ведь говорил мне, разве не так, – произнес он наконец, – что король послал тебя на поиски в компании очень знатного рыцаря и своего собственного капеллана?

– Да, милорд.

– И оба они заболели в Лондоне?

– Да.

– Поганое место, очень нездоровое! Я был там дважды и больше не хочу. Мне, во всяком случае, хватило с избытком. Мой свинарник и то гораздо чище. Но королевский капеллан, а? Наверняка умный малый, не то что сельский священник, да? Не какой-то там невежественный крестьянин, которого можно провести парой фраз на латыни, но клирик с хорошими видами на будущее, которому, если он, по милости Божией, оправится от лихорадки, в скором времени светит стать епископом. Так вот, с чего это король послал с тобой такого человека?

– Об этом надо спросить его самого, милорд.

– Это же не первый встречный, не какой-то там монашек, а сам королевский капеллан! – продолжил его светлость, как будто не слыша Томаса.

Россыпь звезд показалась между облаками, и Аутуэйт поднял к ним взгляд, а потом вздохнул.

– Однажды, – промолвил он, – это было давным-давно, я видел хрустальный сосуд с кровью нашего Господа. Он находился во Фландрии, и свернувшаяся кровь вновь стала жидкой в ответ на мою молитву. Я слышал, что есть еще один такой сосуд, в Глостершире, но сам его никогда не видел. Один раз мне довелось погладить бороду святого Иеронима в Нанте, я держал в руке волосок из хвоста Валаамовой ослицы, я целовал перо из крыла святого Гавриила и махал той самой челюстной костью, которой Самсон перебил великое множество филистимлян! Я видел сандалию святого Павла, ноготь Марии Магдалины и шесть фрагментов истинного креста, один из которых был в пятнах от крови – от той самой святой крови, которую я лицезрел во Фландрии. Я собственными глазами видел кости тех рыб, которыми наш Спаситель накормил пять тысяч человек, проверял на ощупь остроту одной из стрел, которой пронзили святого Себастьяна, и понюхал листок яблони из Эдемского сада. В моей часовне, чтобы ты знал, хранятся сустав святого Фомы и петля от крышки той самой шкатулки, в которой волхвы преподнесли ладан младенцу Христу. Эта петля обошлась мне в кругленькую сумму. Так скажи мне, Томас, что за реликвия может быть ценнее, чем все те, которые я видел, и все те, которые я надеюсь увидеть в великих храмах христианского мира?

Томас устремил взгляд на костры, озарявшие склоны, где лежало так много мертвых. Достигла ли душа Элеоноры небес? Или ей суждено провести тысячи лет в чистилище? Эта мысль напомнила ему о необходимости заплатить за поминальные службы.

– Ты молчишь, – заметил лорд Аутуэйт. – Но скажи мне, молодой человек, как ты думаешь, мне и вправду продали настоящую петлю, которая крепила крышку подлинной шкатулочки с ладаном младенца Христа?

– Откуда мне знать, милорд?

– Я порой сомневаюсь в этом, – откровенно признался лорд Аутуэйт, – но моя жена верит. А главное – вера. Если ты веришь, что в чем-то присутствует Господня сила, то Бог для тебя наделит эту вещь частицей своей мощи.

Он умолк, его большая растрепанная голова поднялась в темноте, как будто он принюхивался к врагам.

– Сдается мне, ты ищешь священную реликвию, святыню, исполненную такой мощи, что сам Сатана подталкивает присных своих к тому, чтобы они помешали осуществлению твоих планов. – Лорд Аутуэйт повернул озабоченное лицо к Томасу. – Этот странный священник и его темноволосый слуга – пособники дьявола, как и сэр Джеффри! Этот уж точно служит Сатане, как пить дать!

Он бросил взгляд на галерею собора, где Пугало и его прихвостни отступили в тень, когда из храма вышла процессия монахов в низко надвинутых капюшонах.

– Сатана строит козни, – сказал лорд Аутуэйт, – и ты должен сражаться с ним. А как у тебя насчет денег? Достаточно?

После разговора о дьяволе столь житейский вопрос прозвучал для Томаса неожиданно.

– Есть ли у меня средства, милорд?

– Молодой человек, если против тебя будет строить козни нечистый, то я, как добрый христианин, должен тебе помочь, а в этом мире мало что помогает так хорошо, хоть даже против самого черта, как деньги. Тебе нужно вести поиски, они могут затянуться, и, чтобы довести дело до конца, потребуются средства. Их у тебя достаточно?

– Нет, милорд, – честно ответил Томас.

– В таком случае позволь мне помочь тебе.

Лорд Аутуэйт положил на груду камней мешочек с монетами.

– И может быть, ты возьмешь в свои поиски спутника?

– Спутника? – Томас, и без того смущенный, совсем растерялся.

– Не меня! Не меня! – рассмеялся лорд Аутуэйт. – Я слишком стар для таких приключений. Просто хочу помочь старине Уилли Дугласу. Священник, который, как я полагаю, убил твою невесту, убил и племянника Уилли, так что у Дугласа на него зуб. Он хочет отомстить и просит, нет, умоляет, чтобы брату погибшего позволили отправиться с тобой.

– Но ведь он же пленник?

– Пожалуй, да, но молодой Робби вряд ли стоит того, чтобы его выкупать. Оно, конечно, несколько фунтов можно содрать и за него, но в сравнении с тем, что я получу с его дяди, это такая мелочь, что и говорить не стоит. Нет, по мне, так куда лучше, если Робби отправится с тобой. Ему, знаешь ли, очень хочется найти того священника и его слугу, так что тебе бы он пригодился.

Томас промолчал, и лорд Аутуэйт принялся его убеждать:

– Он славный малый, этот Робби, ты уж мне поверь. У меня на людей чутье. Славный парнишка, толковый. И, как мне говорили, неплохой воин.

Томас пожал плечами. В данный момент его все это не слишком заботило: да пусть с ним едет хоть пол-Шотландии.

– Он может сопровождать меня, милорд… если только мне вообще будет позволено куда-то отправиться.

– Что ты имеешь в виду? О каком позволении речь?

– Приор запретил мне покидать город! – с горечью ответил юноша. – Забрал мою лошадь.

Томас имел в виду лошадь, которую привел ему отец Хобб и привязал у монастырских ворот.

Его светлость рассмеялся:

– И ты будешь слушаться приора?

– Я не могу позволить себе лишиться доброго коня, милорд, – возразил Томас.

– У меня есть лошади, – сказал лорд Аутуэйт, закрывая этот вопрос. – Да вот только сегодня мне достались два славных шотландских скакуна. Завтра на рассвете гонцы архиепископа поскачут на юг, чтобы доставить весть о победе в Лондон, и их будут сопровождать трое моих людей. Предлагаю тебе и Робби поехать с ними. Думаю, в такой компании до Лондона вы доберетесь благополучно. А что потом? Куда ты двинешься после этого?

– Я поеду домой, милорд, – сказал Томас, – в Хуктон, это деревня, где жил мой отец.

– Думаешь, этот священник-убийца будет искать тебя там?

– Кто ж его знает.

– Он будет охотиться за тобой. Наверняка этот человек предпочел бы дождаться тебя здесь, не будь это слишком рискованно. Однако ему нужны сведения, получить которые можно только от тебя и ради которых он пойдет на все. Он от тебя не отстанет. То же самое можно сказать и о сэре Джеффри. Этот мерзавец Пугало на все готов ради денег, но, сдается мне, священник опаснее.

– Значит, мне нужно держать глаз востро, а стрелы наготове?

– Это само собой, но я бы поступил хитрее. Давно замечено, что ежели кто-то на тебя охотится и все равно рано или поздно настигнет, так пусть он настигнет тебя в том месте, которое ты выберешь для этой встречи сам. Твоя задача – не угодить в ловушку самому и заманить при этом в засаду врага.

Томас не мог не признать, что совет мудрый, но все же с сомнением промолвил:

– А откуда они узнают, куда я направился?

– От меня, – пояснил лорд Аутуэйт. – Когда приор примется сетовать на то, что ты ослушался его и покинул город, я скажу ему, куда ты собирался, а уж его монахи раззвонят это по всему городу. До чего болтливый народ, спасу нет. Итак, молодой человек, где бы ты хотел встретиться с врагами? У себя дома?

– Нет, милорд, – торопливо сказал Томас, а потом еще немного подумал и заявил: – В Ла-Рош-Дерьене.

– В Бретани? – удивился его светлость. – То, что ты ищешь, находится там?

– Этого я не знаю, милорд, но в Бретани у меня есть друзья.

– А! Ну что ж, хочется верить, что ты можешь считать другом и меня. – Он подтолкнул к Томасу кошель. – Возьми деньги.

– Я возьму, милорд, но с отдачей.

– Ты отплатишь мне тем, – промолвил Аутуэйт, – что добудешь сокровище и дашь мне разочек прикоснуться к нему, прежде чем отправишь его к королю. – Он покосился в сторону собора, где маячила фигура сэра Джеффри, и добавил: – Думаю, сегодня тебе лучше переночевать в замке. Там у меня есть люди, которые смогут не подпустить к тебе этого мерзавца Пугало. Идем.

Сэр Джеффри Карр проводил их обоих злобным взглядом. Он не мог напасть на Томаса, пока тот оставался в обществе лорда Аутуэйта, ибо последний обладал слишком большим влиянием. Однако Пугало знал, что любое влияние в конечном счете определяется богатством, а проклятый лучник, похоже, имел отношение к нешуточному сокровищу, интересовавшему самого короля, а теперь, судя по всему, заинтересовавшему и милорда.

Когда Пугало понял все это, он твердо вознамерился добраться до вожделенного клада первым.

Томас вовсе не собирался ехать в Ла-Рош-Дерьен. Он солгал, назвав этот город, потому что знал его и потому что не возражал, чтобы его преследователи отправились туда, но сам намеревался оказаться совсем в другом месте. Хотя Томас и не рассчитывал найти Грааль, он решил поехать в Хуктон, посмотреть, не спрятал ли там что-нибудь его отец, а уж оттуда отправиться во Францию, потому что именно там находилась осаждавшая Кале английская армия, там сейчас были его друзья и именно там место настоящего лучника. Люди Уилла Скита, осаждавшие французов, хотели, чтобы командование над ними принял Томас. Он знал, что такая работа ему по плечу, что он сможет возглавить собственный отряд, который будет внушать врагу не меньший ужас, чем войско Уильяма Скита. По дороге на юг он думал об этом, хотя, разумеется, далеко не в первую очередь. Его терзала печаль по Элеоноре и отцу Хоббу, он никак не мог забыть своего расставания с возлюбленной, и воспоминания эти приводили к тому, что почти всю дорогу окружающая местность виделась юноше сквозь пелену слез. Предполагалось, что Томас отправится на юг вместе с посланниками, везущими известие о победе англичан, но доехал он с ними только до Йорка. Этот город им следовало покинуть на рассвете, но тут неожиданно исчез, словно сквозь землю провалился, Робби Дуглас. Лошадь шотландца по-прежнему стояла в конюшне архиепископа, а его пожитки находились там, где он их и оставил, но сам Робби пропал. В какой-то момент Томаса подмывало плюнуть на все и отправиться дальше одному, но что-то его остановило. Может быть, чувство долга, а может быть, его не радовала компания гонцов, что везли в столицу радостную новость, однако он пошел искать своего спутника.

И нашел его любующимся убранством монастыря.

– Нам пора ехать на юг.

– Ага, – лаконично отозвался Робби, продолжая смотреть перед собой.

Томас подождал и спустя некоторое время повторил:

– Эй! Я сказал, что нам пора ехать на юг.

– Езжай, – махнул рукой Робби, – я тебя не держу.

– Ты что, отказываешься от охоты за де Тайллебуром? – удивился Томас. Имя их заклятого врага он узнал от Робби.

– Нет, – отвечал молодой Дуглас, так и не повернув головы. – Я сам его найду. Найду, и тогда уж каюк мерзавцу.

Томас никогда раньше не слыхал слова «каюк», но резонно предположил, что де Тайллебуру оно ничего хорошего не сулит.

– Так какого черта ты торчишь здесь?

Робби нахмурился. У него была копна вьющихся каштановых волос и курносое лицо, казавшееся на первый взгляд мальчишеским. Однако, приглядевшись к нему повнимательнее, можно было приметить волевой подбородок и твердый, суровый взгляд.

– Кого я терпеть не могу, так это чертовых хвастливых болванов! Хреновых ублюдков!

Томас не сразу понял, что Дуглас говорил об английских ратниках, которые были их спутниками по дороге из Дарема до Йорка и которые вот уже часа два как ехали по направлению к Лондону.

– Да что случилось?

– А ты слышал их прошлой ночью? Слышал?

Возмущенный Робби выражал свое негодование так громко, что привлек внимание двух художников, которые, взобравшись на высокие козлы, изображали на стене нефа сюжет насыщения пяти тысяч человек рыбами и хлебами.

– А в предыдущую ночь? – не унимался шотландец.

– Они напились, – пожал плечами Томас. – Как, впрочем, и мы с тобой.

– Расписывали, как они сражались в этой битве! – гнул свое Робби. – Послушать этих ублюдков, так можно подумать, что мы убежали!

– Так оно и было, – заметил Томас.

Но собеседник его не слышал.

– Можно подумать, будто мы вообще не сражались! Расхвастались они, вот что, а мы, между прочим, чуть-чуть не победили! Слышишь? – Он ткнул Томаса пальцем в грудь. – Мы, черт возьми, почти что победили, а эти бастарды выставили нас трусами!

– Шотландцы проиграли, – сказал Томас.

Робби воззрился на него в неподдельном изумлении:

– Да мы гнали вас полпути, до самого чертова Лондона! Заставили вас бежать, скажешь, нет? Наложить в штаны и бежать! Мы, черт возьми, почти победили, точно, а эти негодяи злорадствуют! Вот ведь сволочи! Я еле сдержался, чтобы всех их не перебить!

Теперь к словам Робби прислушивалось уже десятка два людей. Двое паломников, продвигавшихся на коленях к усыпальнице позади высокого алтаря, уставились на юношу, разинув рты. Священник беспокойно нахмурился, а младенец, сосавший палец, с испугом воззрился на громко кричавшего человека.

– Ты слышишь меня? – орал молодой Дуглас. – Мы чуть не победили!

Томас повернулся и зашагал к выходу.

– Эй, ты куда? – крикнул ему вслед Робби.

– На юг, – ответил Томас.

Он понимал, отчего шотландец так бесится. Гонцы, несущие вести о сражении, не могли удержаться от того, чтобы приукрасить историю битвы, когда их принимали в замке или монастыре, и в их изложении кровавая сеча представлялась легкой победой. Тому, что это задевало Робби, удивляться не приходилось, но в данном случае Томас к нему сочувствия не испытывал. Он обернулся и, указав на шотландца пальцем, сказал:

– Тебе следовало остаться дома.

Робби возмущенно сплюнул, потом спохватился, сообразив, что привлекает внимание посторонних. Он догнал Томаса и заговорил опять, хоть с неменьшим пылом, но несколько потише:

– Можно подумать, будто вы от нас не драпали. – Робби улыбнулся, отчего его юное лицо приобрело еще большее очарование. – Прости, я не хотел так громко орать. Просто разозлился.

– Я тоже, – сказал Томас.

Однако гнев Хуктона был обращен на себя, он был смешан с чувством вины и скорбью, которые не ослабевали по мере того, как всадники удалялись на юг. Они отправлялись в путь по утрам, по тяжелой от росы траве, тащились сквозь пелену осенних туманов, скрючивались под хлещущим дождем, и почти все это время Томас не переставая думал об Элеоноре. Лорд Аутуэйт пообещал, что похоронит ее и закажет заупокойную мессу, но Томасу порой хотелось разделить с ней могилу.

– А почему де Тайллебур преследует тебя? – спросил Робби позже, когда они уже ехали, удаляясь от Йорка.

Они говорили по-английски, поскольку молодой шотландец, хоть и происходил из знатного рода Дугласов, французским языком не владел.

Некоторое время Томас хранил молчание, но когда Робби уже подумал, что спутник вообще ему не ответит, насмешливо фыркнул:

– Да потому, что этот подонок думает, будто мой отец владел Граалем.

– Граалем? – Робби перекрестился. – А я слышал, что чаша в Шотландии.

– В Шотландии? – удивился Томас. – Мне доводилось слышать, будто на это претендует Генуя, но Шотландия?

– А чем мы хуже Генуи? – ощетинился Дуглас, но потом смягчился. – Впрочем, мне доводилось слышать и о том, будто Грааль в Испании.

– В Испании?

– А если Грааль есть в Испании, – продолжал Робби, – то уж у французов-то он точно должен иметься. И у португальцев тоже, уж эти своего не упустят! – Он пожал плечами и снова посмотрел на Томаса. – Выходит, у твоего отца был еще один?

Томас не знал, что и ответить. Его отец был человеком необычным, ярким, терзаемым страстями. Он был великим грешником и при всем этом вполне мог быть и святым. Отец Ральф смеялся над широко распространенными предрассудками. Он потешался над свиными костями, которые продавцы индульгенций выдавали за святые мощи, но сам при этом повесил в церкви почерневшее, погнутое копье и уверял всех, что это подлинное копье самого святого Георгия. Отец Ральф ни разу ни словечком не обмолвился Томасу о Граале, но после его смерти сын узнал, что история их семьи переплетена с историей Грааля самым тесным образом. Пожалуй, лучше будет сказать Робби правду.

– Я не знаю, – признался он, – я и сам не знаю.

Робби поднырнул под низкую ветку, перегораживавшую дорогу.

– Но ты думаешь, что это и есть настоящий Грааль?

– Если только настоящий Грааль вообще существует, – ответил Томас и снова, невесть в какой раз, задумался.

Наверное, эта святыня все-таки могла существовать, хотя он предпочел бы иное. Однако ему поручено это выяснить, а потому Томас постарается разыскать единственного друга отца, чтобы спросить этого человека о Граале. Ну а когда все прояснится окончательно, он вернется во Францию и присоединится к лучникам Скита. Сам Уилл Скит, его бывший командир и друг, застрял в Кане, и Томас не имел никаких сведений о том, жив ли Уилл, а если жив, то может ли он говорить, соображать или даже ходить. Но все это можно выяснить, послав письмо мессиру Гийому д’Эвеку, отцу Элеоноры. И если англичане отпустят нескольких пленников, мелких французских дворян, Уиллу в обмен обеспечат безопасный проезд. Занявшись своим делом, Томас мог рассчитывать раздобыть денег, вернуть лорду Аутуэйту долг и найти утешение в битвах с врагами короля. А может быть, проклятый де Тайллебур явится, чтобы убить его, и уж тогда Томас прикончит мерзавца, как крысу. Что же до Робби, то шотландец ему нравился, однако навязывать ему свою компанию Хуктон не собирался.

Ну а сам Робби рассуждал так: де Тайллебур будет охотиться за Томасом и потому ему нужно держаться рядом с лучником, который будет служить для доминиканца наживкой. У молодого Дугласа не было другой цели, кроме мести за брата, но эту месть он считал своим священным долгом.

– У нас, Дугласов, так заведено, – сказал он Томасу. – Пусть только тронут кого из наших, и мы вражину в клочья порвем. Кожу с него сдерем, с живого. Это кровная месть, понимаешь?

– Даже если убийца священник?

– Это либо он, либо его слуга, – отозвался Робби, – но ведь слуга делает, что ему прикажут. За слугу в ответе хозяин, так что священник виноват в любом случае. А значит, я перережу его поганую глотку.

Некоторое время он ехал молча, но вдруг ухмыльнулся:

– А если потом за убийство святоши я попаду в ад, то в одиночестве мне скучать не придется. Там уйма Дугласов, самая подходящая компания для дьявола.

Он рассмеялся.

Путь до Лондона занял десять дней, и когда они наконец оказались там, то Робби изо всех сил пытался сделать вид, будто город не произвел на него ни малейшего впечатления, как будто в Шотландии таких городов хоть пруд пруди, но его хватило ненадолго. Очень скоро Дуглас, разинув рот, таращился на огромные здания, улицы, полные народа, и плотные рыночные ряды. Деньги лорда Аутуэйта позволили молодым людям найти приют в таверне под городскими стенами, рядом со Скитфилдским лугом, на котором разбили свои палатки более трех сотен торговцев.

– И это даже не в рыночный день? – воскликнул Робби, а потом ухватил Томаса за рукав. – Погляди!

Какой-то малый жонглировал в воздухе сразу дюжиной шариков. Сам по себе такой трюк можно было увидеть на любой ярмарке, в любой стране. Только вот этот жонглер стоял, как на ходулях, на двух мечах, опираясь босыми ступнями на их острия.

– Как он это делает? – спросил Робби. – Ой, а сюда посмотри!

Танцующий медведь кружился под мелодию флейты, как раз под виселицей, на которой болталось два тела. Это было место, куда привозили преступников, чтобы быстро спровадить их в ад. Оба закованных в цепи трупа уже прогнили до костей, а трупный смрад смешивался с запахом дыма и вонью испражнений домашнего скота, которым торговали на лугу, расстилавшемся между городской стеной и приоратом Святого Варфоломея. Посетив эту обитель, лучник первым делом заказал священнику поминальные службы по Элеоноре и отцу Хоббу.

Притворившись перед Робби, что он знаком с Лондоном гораздо лучше, чем на самом деле, Томас выбрал таверну в Скитфилде по одной-единственной причине: на вывеске ее были изображены две скрещенные стрелы. В Лондоне юноша был всего лишь во второй раз в жизни, и город произвел на него столь же сильное впечатление, как и на Робби. Они бродили по улицам, глазея на церкви и богатые дома, а на деньги лорда Аутуэйта Томас принарядился: купил себе новые сапоги, штаны из телячьей кожи, куртку из кожи быка и плащ из тонкой шерсти.

У него возникло искушение купить изящную французскую бритву в футляре из слоновой кости, но, не зная истинной стоимости вещицы и боясь, что его надуют, юноша решил, что когда доберется до Кале, то раздобудет себе что-нибудь не хуже, сняв с убитого француза. Вместо этого он заплатил цирюльнику, чтобы тот побрил его, а потом, одевшись в новый наряд, потратил стоимость несостоявшейся бритвы на одну из промышлявших при таверне женщин. После чего долго лежал в слезах, вспоминая Элеонору.

– Скажи, а по какой причине мы оказались в Лондоне? – спросил его Робби, когда они сидели в ту ночь в таверне.

Томас выпил залпом свой эль и поманил девушку, чтобы принесла еще.

– Он по пути в Дорсет.

– Хм… Причина не хуже всякой другой.

На самом деле это было не совсем так, но дороги, ведущие в Лондон, намного лучше захолустных троп, вот и получалось, что ехать через великий город даже быстрее. Юноши могли позволить себе ненадолго там задержаться, но спустя три дня Томас решил, что пора в дорогу, и они с Робби выехали из города на запад. Огибая Вестминстер, Томас подумал, не наведаться ли ему к Джону Прайку, королевскому капеллану, отправленному вместе с ним в Дарем, но захворавшему в Лондоне. Если Прайк выжил, он должен находиться в лазарете при аббатстве, но Томас чувствовал, что ему сейчас не до разговоров о Граале. Поэтому он поехал дальше.

По мере удаления от города воздух становился все чище. Правда, сельские дороги считались небезопасными, но суровое лицо Томаса наводило встречных на мысль, что этот малый вряд ли станет легкой добычей. Он был небрит, одет, как всегда, в черное, а печаль последних дней избороздила его худощавое лицо глубокими морщинами. Вместе с лохматым, растрепанным Робби они смахивали на рыскавших во множестве по дорогам бродяг, только в отличие от них были основательно вооружены. У Томаса были меч, лук и мешок со стрелами, а у Робби имелся меч его дяди, с ковчежцем с прядью волос святого Андрея, вставленным в рукоять. Сэр Уильям рассудил, что в ближайшие несколько лет, пока семья будет собирать деньги на немалый выкуп, этот клинок вряд ли ему понадобится. Поэтому он одолжил его племяннику, наказав использовать как следует.

– Ты думаешь, де Тайллебур объявится в Дорсете? – спросил Робби Томаса, когда они ехали под хлещущим проливным дождем.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– А почему тогда мы туда едем?

– Да потому, что вдруг он все-таки туда заявится. Вместе со своим проклятым слугой.

Со слов Робби Томас знал, что этот темноволосый стройный слуга – личность весьма таинственная, однако имя его шотландцу выяснить не удалось. Томас, которому трудно было поверить в то, что Элеонору убил священник, убедил себя в том, что преступление совершил слуга, и потому уготовил этому негодяю мучительную смерть.

Был уже почти вечер, когда они въехали под арку восточных ворот Дорчестера. Привратник, встревоженный появлением вооруженных путников, окликнул их, но когда Томас отозвался по-французски, на языке знати, предпочел пропустить незнакомцев без вопросов и лишь проводил их взглядом, когда они ехали по Восточной улице, мимо храма Всех Святых и тюрьмы графства. По мере их продвижения к центру дома становились все больше и добротнее, а особняки торговцев шерстью, стоявшие возле церкви Святого Петра, не посрамили бы и Лондона. Учуяв из-за домов запах бойни, Томас повел Робби на Корнхилл, мимо лавки оловянной посуды, владелец которой заикался и имел бельмо на глазу, потом мимо кузницы, где он когда-то покупал наконечники для стрел. Большинство живших здесь и попадавшихся навстречу людей он знал. Псина, безногий нищий, получивший свое прозвище из-за того, что, как собака, жадно лакал воду прямо из реки Керн, передвигался по Южной улице с помощью деревянных брусков, привязанных к рукам. Дик Эдин, брат городского тюремщика, гнал трех овец вверх по склону холма и, остановившись, от души обругал Уилли Палмера, который как раз закрыл свою чулочную лавку. Молодой священник торопливо скользнул в боковую улочку, прижимая обеими руками к груди книгу и отведя глаза от женщины, присевшей на обочине. Ветер донес откуда-то дым очага. Доркас Галтон с собранными в пучок каштановыми волосами высунулась из окна верхнего этажа, вытряхнула коврик и громко рассмеялась тому, что сказал ей Дик Эдин. Выговор у всех местных жителей был протяжный, такой же, как и у Томаса. Он чуть было не придержал лошадь, чтобы перемолвиться с ними парой словечек, но Дик Эдин скользнул по нему взглядом и быстро отвел глаза, а Доркас захлопнула окошко. Робби выглядел грозно, а изможденный вид Томаса пугал встречных еще пуще, и никто из земляков не узнал в нем незаконного сына покойного хуктонского священника. Наверное, представься он, они бы его вспомнили, но война изменила Томаса, придав ему отпугивавшую суровость. Он покинул Дорсет мальчишкой, а вернулся поднаторевшим в убийстве воином Эдуарда Английского, и когда они с Робби выезжали из города через южные ворота, стражник даже не счел нужным скрывать, что рад поскорее избавиться от таких гостей.

– По вам обоим тюрьма плачет! Радуйтесь, что вас в нее не засадили! – крикнул им вслед караульный, расхрабрившийся благодаря купленным за счет городской казны кольчуге и древнему копью.

Томас остановил коня, повернулся в седле и наградил «храбреца» таким взглядом, что тот счел за благо нырнуть в проулок рядом с воротами. Юноша сплюнул и поехал дальше.

– Твой родной город? – язвительно поинтересовался Робби.

– Уже нет, – ответил Томас, невольно задумавшись: а где же теперь его дом?

На ум невольно пришел Ла-Рош-Дерьен, и он поймал себя на том, что вспоминает Жанетту Шенье. Это воспоминание о прежней любви сделало чувство вины по отношению к Элеоноре еще острее.

– А где твой родной город? – спросил он Робби, чтобы отвлечься от воспоминаний.

– Я вырос неподалеку от Лангхолма.

– А где это?

– На реке Эск, – ответил Робби, – возле самой северной границы. Тамошняя земля сурова, не то что здешняя.

– Это славный край, – мягко заметил Томас, поднимая глаза на высокие зеленые стены Мэйденского замка, где он мальчишкой чудил в канун Дня Всех Святых и где сейчас затянули свою хриплую песнь коростели. В живых изгородях были видны спелые ягоды ежевики, и в наступающих сумерках на кромке полей все чаще появлялись шаловливые лисята. Еще несколько миль, и вечер почти перешел в ночь, но Хуктон уже ощущал запах моря и представлял себе, как плещутся волны, набегая на гальку дорсетского побережья. Наступило призрачное время суток, когда души умерших можно увидеть краешком глаза и добропорядочный люд спешит домой к очагу и запирает двери на засовы. В одном из домов завыла собака.

Томас хотел было заехать в нижний Мэпперли, где находилась усадьба сэра Джайлза Марриотта, сквайра Хуктона и еще нескольких окрестных деревушек, но время было уже позднее, и он счел неразумным заявляться в господский дом после наступления темноты. Кроме того, прежде чем поговорить с сэром Джайлзом, Томасу хотелось взглянуть на Хуктон, а потому юноша повернул своего усталого коня к морю и повел Робби по тропе вдоль подножия высокого, темного Липпского холма.

– На этом холме я убил своих первых врагов, – похвастался он.

– Из лука?

– Четверых, – сказал Томас, – четырьмя стрелами.

Это было не совсем правдой, потому что он истратил тогда никак не меньше семи-восьми стрел, а может, и больше, но все равно он убил четырех налетчиков из пиратской шайки, переправившейся через Ла-Манш, чтобы разграбить Хуктон. И вот сейчас, в позднем сумраке, видя, как рябят и вспениваются волны, он ехал вниз по течению реки к самому морю – туда, где жил, молился и умер его отец.

Теперь там не жил никто, ибо налетчики уничтожили всю их деревню. Дома сожгли, церковная крыша обвалилась, а кладбище, ставшее последним прибежищем поселян, заросло крапивой, терновником и чертополохом.

Прошло четыре с половиной года с тех пор, как на них напал отряд налетчиков под предводительством двоюродного брата Томаса, Ги Вексия, графа де Астарака, и отца Элеоноры, мессира Гийома д’Эвека. Томас убил тогда четверых арбалетчиков, и это положило начало его карьере лучника. Учебу в Оксфорде он бросил и в Хуктон, вплоть до сегодняшнего дня, не возвращался.

– Здесь был мой дом, – сказал он Робби.

– А что случилось?

– Французы, – коротко ответил Томас и указал жестом на темнеющее море. – Они приплыли из Нормандии.

– Иисус!

Робби почему-то удивился. Он прекрасно знал, что вдоль всей границы Англии и Шотландии французы совершают набеги, жгут дома, воруют скот, насилуют женщин и убивают мужчин, но никогда не думал, что подобное происходит и так далеко на юге. Шотландец соскользнул с лошади и подошел к поросшему крапивой бугру, некогда бывшему хижиной.

– Здесь была деревня?

– Рыбачья деревня, – сказал Томас и зашагал по тому, что когда-то было улицей, туда, где раньше мужчины чинили сети и женщины коптили рыбу.

Дом его отца превратился в груду горелого дерева, поросшую вьюнком. С другими домами дело обстояло точно так же: их кровля и плетни стали пеплом и почвой. Лишь на западном берегу реки маячили голые стены церкви, лишившейся кровли, а потому открытой небу. Томас и Робби привязали своих лошадей к кустам орешника на кладбище, сняли седельные сумы и занесли их в разрушенную церковь. В темноте уже почти ничего не было видно, однако Томас не мог заснуть и потому спустился на берег, где вспомнил то пасхальное утро, когда корабли из Нормандии пристали к их усыпанному галькой берегу и в селение с рассветом ворвались орущие люди с мечами, арбалетами, топорами и факелами. Они явились за Граалем. Ги Вексий считал, что святыня находится у его дяди, и потому Арлекин предал деревню огню и мечу. Он сжег ее и разрушил, однако ему пришлось убраться восвояси.

Речка тихонько журчала, делая изгиб перед тем, как слиться с мерно плещущимся морем. Томас присел на излучине, завернувшись в свой новый плащ и положив рядом большой черный лук. Помнится, капеллан Джон Прайк, когда речь заходила о Граале, говорил о нем с тем же благоговейным трепетом, что и отец Хобб.

«Грааль, – возбужденно вещал отец Прайк, – это не просто чаша, из которой Иисус пил вино на Тайной вечере, но сосуд, в каковой была собрана кровь умиравшего на кресте Христа. Лонгинус! – восклицал капеллан, – именно так звали центуриона, стоявшего под крестом. И когда копье его нанесло тот скорбный удар, он подставил чашу, собрав пролившуюся кровь».

Однако Томас никак не мог уразуметь, каким образом чаша, из которой Христос принимал последнее причастие, могла попасть к римскому центуриону? Еще менее понятным было то, как она оказалась у Ральфа Вексия.

Он закрыл глаза, раскачиваясь взад-вперед, уязвленный стыдом из-за своего неверия. Недаром отец Хобб все время называл его Фомой неверующим.

«Ты не должен искать объяснений, – неоднократно повторял он, – потому что Грааль – это чудо. Оно непостижимо, ибо превыше любого понимания и истолкования».

«C’est une tasse magique»[14], – добавила тогда Элеонора.

Томасу очень хотелось верить, что это действительно волшебная чаша. Ему хотелось верить в то, что Грааль существует, только он недоступен человеческому зрению, находится где-то позади пелены неверия; это вещь, наполовину видимая, мерцающая, чудесная, парящая в свете и ослепляющая. Он хотел верить, что однажды она материализуется и из этой чаши, в коей пребывали вино Причастия и кровь Христова, проистекут мир и исцеление. Однако, если Господь хочет, чтобы повсюду царил мир, если Он хочет, чтобы болезни были побеждены, почему Он скрывает Грааль? Отец Хобб отвечал на это, что человечество недостойно обладать такой святыней, и Томас задавался вопросом, правда ли это. Может быть, кто-то из людей все же достоин? И весьма вероятно, подумал Томас, что если Грааль действительно обладает какой-то магией, то он неизбежно должен усиливать недостатки и достоинства тех, кто стремится им обладать. Отец Хобб в своих поисках стал еще более благочестивым, а тот странный священник и его зловещий слуга – еще более коварными. Это похоже на одну из тех хрустальных линз, с помощью которых ювелиры увеличивают детали, над которыми трудятся, только Грааль высвечивает характеры. «А не высветил ли он что-то и во мне?» – задумался Томас. Он вспомнил, что не очень-то рвался жениться на Элеоноре, и неожиданно зашелся в рыданиях. Так он, кажется, не плакал с самого дня ее смерти. Юноша раскачивался туда-сюда, скорбь его была глубока, как бившееся о каменистый берег море, и лишь усугублялась ощущением того, что он – грешник, которому нет прощения и чья душа обречена на адские муки.

Молодой Хуктон тосковал по умершей возлюбленной и ненавидел себя, он чувствовал свою опустошенность, одиночество и обреченность и потому горько рыдал на руинах родной деревни.

Потом пошел дождь, равномерный, но сильный. Новый плащ промок насквозь, Томас и Робби мигом продрогли. Когда их пробрало до костей, они развели в старой церкви костер, слабо мерцавший и шипевший под струями дождя, но дававший хоть какое-то тепло.

– А водятся здесь волки? – спросил Робби.

– Вроде бы да, должны водиться, – ответил Томас, – правда я ни одного не видел.

– А у нас в Эскдейле они есть, – заявил шотландец, – и ночью их глаза светятся красным огнем.

– Зато здесь в море водятся чудовища, – рассказывал Томас. – Иногда их тела выбрасывает на берег, и еще на прибрежных утесах находят огромные кости. Порой даже в спокойные дни рыбаки не возвращаются из моря, и все понимают, что их сожрали чудовища. – Он поежился и перекрестился.

– Когда умер мой дед, – сказал Дуглас, – волки кружили вокруг дома и выли.

– А большой у вас дом?

Шотландец, похоже, удивился этому вопросу. Подумав, он кивнул:

– Да уж не маленький. Мой отец – лэрд…

– Лорд?

– Ну, вроде того.

– Он не участвовал в последнем сражении?

– Он потерял ногу и руку еще при Бервике. Поэтому нам, сыновьям, приходится сражаться за него. Я самый младший из четырех сыновей. Теперь уже троих, – поправился он, вспомнив о Джейми и перекрестившись.

Они дремали, просыпались, ежились от холода, а на рассвете Томас пошел обратно к излучине, посмотреть, как вдоль неровного морского берега забрезжит серый свет нового дня. Дождь прекратился, холодный ветер разметал верхушки волн. Серый свет перешел в мертвяще-белый, а когда чайки закричали над длинной каменистой отмелью, где на возвышении излучины он нашел подгнившие остатки четырех столбов, – в серебристый. Когда Томас покидал деревню, этих столбов здесь не было, но, увидев под одним из них наполовину погребенный под песком желтоватый осколок черепа, Хуктон догадался, что это один из арбалетчиков, убитых им из длинного черного лука в ту памятную Пасху. Четыре столба, как раз по одному на мертвеца. Юноша предположил, что четыре головы были насажены на эти столбы и смотрели в море, туда, откуда приплыли, пока чайки не выклевали им глаза и не содрали плоть до самых костей.

Он устремил взгляд на разрушенную, лежавшую в руинах деревню, но никого там не увидел. Робби по-прежнему находился внутри церкви, из которой тянулась крохотная струйка дыма. Томас был на берегу совсем один, если не считать чаек.

На Липпском холме не было даже овец, домашнего скота или коз. По хрустевшей под сапогами гальке лучник направился назад и, уже отойдя от моря, сообразил, что зачем-то унес с собой обломок вражьего черепа. Он зашвырнул кость в речушку, туда, где раньше подтапливали, чтобы избавиться от крыс, рыбацкие лодки, и неожиданно ощутил сильный голод. Вернувшись к оставленной возле двери церкви седельной суме, Томас извлек оттуда кусок ржаного хлеба и твердого сыра.

Теперь, при дневном свете, когда он мог их как следует разглядеть, стены церкви показались ему ниже, чем помнились по прежним временам: возможно, жители соседних селений потихоньку разбирали их, увозя на телегах пригодный для починки домов или амбаров камень. От внутреннего убранства церкви не сохранилось ничего, только какие-то обугленные деревяшки: все заросло крапивой, терновником и прочими сорняками.

– Меня здесь чуть было не убили, – сказал Томас шотландцу и описал, как он, пока налетчики ломились в церковную дверь, выбил ногой восточное окно и выпрыгнул на погост. Тогда, перебираясь через алтарь, он еще раздавил ногой серебряный сосуд для богослужений.

Может, та серебряная чаша и была Граалем? Эта мысль вызвала у него смех. То был просто серебряный кубок с выгравированным на нем гербом Вексиев, тем самым, который теперь был прибит к луку Томаса. Это все, что осталось от старого кубка, который, конечно же, не имел никакого отношения к Граалю. Грааль был несравненно древнее, непостижимее и внушал трепет.

Алтаря давно уже не существовало, но в крапиве, на том месте, где он когда-то стоял, нашлась мелкая глиняная чаша. Раздвинув ногой сорняки, Томас поднял сосуд, вспоминая, как отец перед богослужением наполнял его облатками, накрывал льняным покровом и спешно нес в церковь, гневаясь, если встречные поселяне не обнажали голову и не кланялись при виде символа священного таинства. В тот день, вскочив на алтарь, чтобы удрать от французов, он спихнул эту чашу вниз, и вот надо же, она осталась там, где упала. Юноше даже подумалось, что было бы неплохо взять ее с собой, однако он сокрушенно улыбнулся и снова закинул чашу в сорняки. Лучникам следует путешествовать налегке.

– Кто-то идет, – предупредил его Робби, хватаясь за меч своего дядюшки.

Томас поднял лук и достал из мешка стрелу, но тут раздался топот копыт и лай охотничьих собак, с плеском перебегавших реку, высунув языки из зубастых пастей. Бежать было поздно, и, когда псы устремились к ним, юношам оставалось лишь вжаться в стену.

– Аргос! Мойра! Назад! Ведите себя прилично, черт вас возьми! – заорал всадник на своих псов, подкрепив свои слова щелканьем кнута у них над головой.

Животные, однако, упорно прыгали на Томаса, но не кусались, а, напротив, виляли хвостами да норовили лизнуть в лицо.

– Ортос! – рявкнул хозяин на третьего пса и уставился на Томаса. Он не узнавал молодого человека, но собаки того признали, и всадник силился понять, в чем тут загвоздка.

– Джейк, – произнес Томас.

– Сладчайший Иисус! – воскликнул тот. – Вы только гляньте, что принес нам прибой! Аргос, Ортос! Фу! Прочь, паршивцы, кому сказано!

Снова щелкнул кнут, и собаки неохотно подались назад. Хозяин покачал головой:

– Ты ведь Томас, верно?

– Как поживаешь, Джейк?

– Старею, – ворчливо произнес Джейк Черчилль, потом слез с седла, отогнал собак и заключил Томаса в объятия. – Это ведь твой чертов папаша дал моим собакам такие заковыристые имена. И о чем он только думал? Рад видеть тебя, парень.

Джейк, седобородый малый с обветренным, загорелым и исцарапанным колючками лицом, был главным ловчим сэра Джайлза Марриотта. Именно он в свое время учил Томаса стрелять из лука, выслеживать оленя и прятаться, используя преимущества местности.

– Боже всемогущий, парень, – сказал он, – да ты здорово вырос.

– Мальчики вырастают, Джейк, – ответил Томас и указал на Робби. – Это мой друг.

Джейк кивнул шотландцу, а потом отозвал двух собак от Томаса. Собаки, клички которых были взяты из античных мифов, возбужденно повизгивали.

– И какого рожна вы тут делаете? – поинтересовался Джейк. – Чего не пришли прямо в усадьбу, как это принято у добрых христиан?

– Мы прибыли поздно, – пояснил Томас, – и еще мне хотелось сперва взглянуть на это место.

– На что тут глядеть-то? – Джейк презрительно хмыкнул. – Ни черта тут нет, одни зайцы.

– Ты, часом, не на них охотишься?

– Стал бы я поднимать целую свору, чтобы затравить какого-то там длинноухого! Нет, вчера вечером Гуден увидела, как сюда, под покровом тьмы, направились какие-то незнакомцы, вот сэр Джайлз и послал меня выяснить, кто это такие да что им надо. Весной тут в развалинах пытались обосноваться бродяги. Пришлось гнать их отсюда плетьми. А на прошлой неделе к нам тайком наведалась парочка чужаков.

– Чужаков? – переспросил Томас, прекрасно понимая, что под чужаками Джейк вполне мог подразумевать и жителей соседнего прихода.

– Ну. Священник со слугой. Честно скажу, не будь он духовной особой, я бы спустил на него собак. Нам тут чужаков не нужно, нет от них никакого проку. Ну да ладно, я вот вижу, лошадки у вас голодные. Да и вы сами, надо думать, тоже. Хотите позавтракать? Или ты собрался испортить мне свору, загладив моих собак до полусмерти?

Они поехали назад, проследовав вместе с собаками через нижний Мэпперли. Поселение это, которое было раза в два больше Хуктона, в детстве казалось Томасу очень большим, чуть ли не городом, но теперь он видел, что это всего лишь маленькая деревенька. С такими приземистыми домишками, что, сидя в седле, Томас был чуть ли не вровень с соломенными крышами. А ведь в бытность его мальчишкой эти хибары казались ему почти дворцами. Рядом с каждым домом высилась здоровенная, чуть ли не до самой кровли, навозная куча. Усадьба сэра Джайлза Марриотта стояла особняком и выглядела повнушительнее, но господский дом тоже был крыт замшелой, свисавшей клочьями соломой.

– Он будет рад вас видеть, – заверил Джейк.

Так оно и вышло. В былые времена Томасу не раз влетало от сэра Джайлза за мальчишеские проделки, но теперь овдовевший и постаревший сквайр встретил его как блудного сына.

– До чего ж ты отощал, сынок, просто жуть! Негоже мужчине быть таким худым. Вы, надо думать, позавтракаете оба? Угощайтесь пудингом да легким элем, это все, что у нас есть. Вчера был хлеб, но весь вышел. Когда мы испечем еще хлеба, Гуден? – строго спросил он служанку.

– Сегодня среда, сэр, – укоризненно напомнила та.

– Значит, завтра, – сказал сэр Джайлз Томасу. – А сегодня хлеба нет. Плохая примета – печь хлеб в среду. Он выходит вредный, порченый. А понедельничный я, должно быть, весь съел. Так ты говоришь, твой приятель шотландец?

– Да, сэр.

– А я думал, что все шотландцы носят бороды, – сказал сэр Джайлз. – В Дорчестере жил один шотландец, верно, Гуден? Ты помнишь его? У него была борода. Он играл на гиттерне, это такая штуковина со струнами, и отменно танцевал. Ты должна помнить его.

– Он был с острова, – заметила служанка.

– Ну а я про что толкую? Но у него была борода, верно?

– Была, сэр Джайлз. Большая.

– Ну а я что говорил? – Хозяин зачерпнул ложку горохового супа и отправил ее в рот, где осталось всего два зуба. Этому седому краснолицему толстяку было никак не меньше пятидесяти лет. – Знаешь, Томас, в последнее время я уже не езжу верхом, – признался он. – Ни на что больше не гожусь, поэтому сижу дома да любопытствую, что творится окрест. И все примечаю. Джейк говорил тебе, что здесь отирались двое чужаков?

– Да, сэр.

– Священник. Весь в черном и белом, что твоя сорока. Хотел, видишь ли, поговорить о твоем покойном отце, да только я ему сказал, что толковать тут не о чем. Отец Ральф умер, и упокой Господь его бедную душу.

– А не спрашивал ли этот священник обо мне, сэр? – осведомился Томас.

Сэр Джайлз ухмыльнулся:

– Я сказал, что не видел тебя много лет и надеюсь никогда больше не увидеть, и тогда его слуга спросил, где он может тебя найти. Ну а я ответил, что это не дело, когда челядь заговаривает с господами без разрешения. Ему это не понравилось, слуге-то. – Рассказчик хихикнул. – Ну а когда тот, второй, сорочий святоша, принялся расспрашивать о твоем отце, я сказал, что почти его не знал. Вранье, конечно, но он поверил мне и убрался. Подбрось-ка несколько поленьев в огонь, Гуден. За тобой нужен глаз да глаз, а не то можно замерзнуть и околеть в собственном холле.

– Значит, священник уехал, сэр? – спросил Робби.

Это мало походило на де Тайллебура – получить от ворот поворот и смиренно убраться.

– Он испугался собак, – сказал сэр Джайлз, все еще улыбаясь. – У меня было здесь несколько собак, и, не будь он одет как сорока, я бы спустил их, но не годится травить псами церковника. Потом неприятностей не оберешься. Говорят, прикончишь попа – накличешь дьявола. Но он мне не понравился, сильно не понравился, и я сказал ему, что придерживаю собачек лишь до поры до времени. И не уверен, что смогу удерживать их долго. Да, кстати, на кухне есть ветчина. Хочешь ветчины, Томас?

– Нет, сэр, спасибо.

– Я терпеть не могу зиму.

Сэр Джайлз уставился в огонь, который теперь разгорелся в широком очаге. Дым в холле подкоптил балки, поддерживавшие огромное пространство кровли. С одного конца за бревенчатой перегородкой находилась кухня, а с другого – личные покои сквайра. Правда, после смерти жены он там почти не жил, а ел и спал в холле, рядом с большим очагом.

– Сдается мне, Томас, это моя последняя зима.

– Надеюсь, что нет.

– Надейся, черт возьми, на что хочешь, дело твое, но мне зиму не протянуть. Как все оледенеет, так мне и конец. В последнее время мне никак не согреться, Томас. Холод меня кусает, да что там кусает, пробирает аж до самых костей, и мне это не нравится. Отцу твоему тоже не нравилось.

Сквайр посмотрел на Томаса в упор:

– Отец твой, он всегда говорил, что ты здесь не задержишься. Уедешь, но ни в какой не в Оксфорд. Он-то знал, что вся эта мудреная латынь и прочее – не для тебя, потому как кровь у тебя бурлит, и тебе прямой путь в солдаты. – Воспоминания вызывали у сэра Джайлза улыбку. – А как-то раз Ральф сказал, что ты сюда хоть разок да вернешься. Непременно вернешься, показать землякам, эким молодцом ты стал.

Томас заморгал, силясь отогнать подступившие слезы. Неужели его отец и вправду говорил такое?

– На сей раз, сэр, – сказал он, – я вернулся, чтобы задать один вопрос. Тот же самый вопрос, который, как я думаю, хотел задать вам тот французский священник.

– Вопросы! – пробурчал хозяин. – Никогда не любил вопросов. Ведь на них нужно отвечать, понимаешь? Конечно ты хочешь ветчины! Что значит «нет, спасибо»? Гуден, попроси-ка свою дочь достать ветчину, ладно?

Сэр Джайлз поднялся на ноги и шаркая направился через холл к большому темному сундуку из полированного дуба. Он поднял крышку, наклонился и, кряхтя от усилия, принялся шарить среди одежды и сапог, сложенных там вперемешку.

– Я уже давно не вижу в вопросах никакого толку, – ворчал сквайр. – Каждую вторую неделю я вершу суд и вижу, кто прав, кто виноват, как только их вводят в холл. Причем, заметь, не считаю себя невесть каким мудрецом. Да, где же это? Ага!

Он нашел то, что искал, и вернулся к столу.

– Вот, Томас, черт побери, твой вопрос, а заодно и ответ.

Он пододвинул сверток через стол.

В древнюю мешковину был завернут какой-то небольшой предмет. У Томаса возникло нелепое предчувствие, что там и окажется сам Грааль, и он ощутил столь же нелепое разочарование, обнаружив всего лишь книгу. Верхняя обложка, точнее обертка, была из мягкой кожи, а находившиеся внутри листы исписаны рукой его отца. Однако четким в книге был лишь почерк, все остальное казалось невнятным и загадочным. Перелистав страницы, Томас убедился, что часть текста написана на латыни, часть – на греческом, а одна странная надпись была сделана, видимо, на древнееврейском. Юноша снова вернулся к первой странице, где было написано всего три слова. Прочитав их, он почувствовал, как кровь застыла в его жилах.

«Calix meus inebrians».

– Это и есть ответ, который тебе нужен? – спросил сэр Марриотт.

– Да, сэр.

Хозяин всмотрелся в первую страницу:

– Тут все на латыни, верно?

– Нет, сэр.

– А мне показалось, это латынь. Я посмотрел, но, конечно, ничего не понял, а спрашивать сэра Джона, – (сэр Джон был местным священником), – мне не хотелось. Ни его, ни того малого, законника, как там бишь его зовут? Ну того, который вечно брызжет слюной, когда волнуется. Он знает латынь – или, во всяком случае, говорит, что знает. Что это значит?

– Чаша моя преисполнена, – сказал Томас.

– Что? Какая еще чаша? – развеселился сэр Джайлз. – Ну да ведь у твоего отца было не все ладно с головой. Хороший был человек, душевный, но это ж надо этакое выдумать.

– Это не он выдумал. Это из одного из псалмов, – пояснил Томас, обратившись ко второй странице, которая была исписана, как он подумал, на древнееврейском, хотя в ней и было нечто странное. Один из повторяющихся значков представлял собой изображение человеческого глаза, с этим он в древнееврейских письменах раньше никогда не встречался. Правда, с другой стороны, не так уж много довелось Томасу видеть рукописей, написанных на древнееврейском языке. – Это из псалма, сэр, – повторил он, – который начинается со слов о том, что Господь – наш пастырь.

– Он мне не пастырь, – проворчал сэр Джайлз. – Я не какая-то там чертова овца.

– Я тоже, сэр, – заявил Робби.

– Я слышал, – хозяин посмотрел на Робби, – что король Шотландии был недавно захвачен в плен.

– Неужели, сэр? – невинно осведомился гость.

– Может, и брешут, – пожал плечами Марриотт и завел длинную историю о том, как он однажды повстречался в Лондоне с бородатым шотландцем.

Томас, не слушая его, листал книгу. Он ощущал что-то вроде разочарования, ибо само существование рукописи наводило на мысль о том, что поиски Грааля имеют смысл. Лучник предпочел бы убедиться в том, что все это чушь, но, похоже, его надеждам не суждено осуществиться. Ясно, что отец, раз уж написал эту книгу, относился ко всему достаточно серьезно.

«Правда, – напомнил себе Томас, – отец был безумцем».

Мэри, дочь Гуден, принесла ветчину. Томас знал ее с детства, когда они вместе плескались на мелководье, и теперь с улыбкой приветствовал. Он заметил, что Робби не сводит с девушки глаз, точно узрел небесное видение. У Мэри были длинные темные волосы и полные, сочные губы, и Томас не сомневался, что здесь, в Мэпперли, Робби встретит немало соперников. Он снова поднял книгу:

– Мой отец когда-нибудь говорил об этом, сэр?

– Да о чем он только не говорил, – сказал сэр Джайлз. – Знай себе болтал, ну словно женщина. Не переставая! Я был другом твоего отца, Томас, но, признаюсь, никогда не питал особого интереса к богословию и всякой там церковной премудрости. Когда Ральф говорил об этом слишком много, я засыпал. Вот так-то. – Сэр Джайлз замолчал и отрезал себе ломтик ветчины. – Но твой отец был безумцем.

– На самом деле? Он правда был безумцем, сэр?

Томас вновь поднял книгу.

– Наверное, твой отец действительно был безумцем или одержимым, но в любом случае он не был дураком. Я никогда не встречал человека с бо́льшим здравым смыслом, и мне недостает Ральфа. Мне не хватает его советов.

– А эта девушка давно работает здесь? – поинтересовался Робби, указав на перегородку, за которой скрылась Мэри.

– Всю свою жизнь, – сказал сэр Джайлз. – Ты помнишь Мэри, Томас?

– Я пытался утопить ее, когда мы оба были детьми, – ответил тот. Он снова переворачивал страницы отцовской книги, хотя, разумеется, извлечь из нее за столь короткое время хоть какой-то смысл он не мог. – Вам ведь известно, что это, сэр, не так ли?

Помолчав, сэр Джайлз кивнул:

– Я знаю, Томас, что многие люди хотят заполучить то, чем, по словам твоего отца, он владел.

– Выходит, он говорил вам это?

Последовала очередная пауза.

– Он намекал на это, – со вздохом ответил сэр Джайлз, – и я тебе не завидую.

– Мне? Почему?

– Да потому, Томас, что Ральф дал мне эту книгу и сказал, что, если с ним что-нибудь случится, я должен сохранить ее до тех пор, пока ты достаточно не повзрослеешь и не станешь мужчиной, способным взять на себя эту миссию. Так и сказал. – Сэр Джайлз внимательно посмотрел на Томаса и увидел, что сын его старого друга вздрогнул. – Но если вы оба захотите на некоторое время остаться здесь, – продолжил сквайр, – милости прошу. Джейку Черчиллю нужна помощь. Он говорит, что лисят нынче развелось как никогда прежде, и если мы не поуменьшим их число в этом году, то в будущем основательно недосчитаемся ягнят.

Томас глянул на Робби. Их задачей было найти де Тайллебура и отомстить за смерть Элеоноры, отца Хобба и брата Робби, однако вероятность того, что доминиканец вернется сюда, была невелика. Но Робби – об этом позаботилась Мэри – явно хотел остаться. А Томас просто устал. Он не знал, где искать священника, а возможность отдохнуть в гостеприимной усадьбе казалась весьма привлекательной. Он сможет хорошенько изучить книгу и, таким образом, последовать за отцом по долгому, мучительному пути Грааля.

– Мы остаемся, сэр, – сказал Томас.

На некоторое время.

* * *

Впервые в жизни Томас жил как лорд. Не великий лорд, может быть, не как граф или герцог, имеющий к своим услугам десятки людей, но все равно по-господски, с удобством устроившись в маноре, пусть даже усадебный дом был деревянным, с соломенной кровлей и земляным полом. И делами он занимался господскими, в то время как другие люди каждодневно работали в поте лица: рубили дрова для растопки, таскали воду, доили коров, взбивали масло, замешивали тесто и стирали одежду. Робби был более привычен к такой жизни, но утверждал, что в Дорсете жить не в пример легче.

– У нас дома, – сказал он, – недели не пройдет, чтобы какие-нибудь чертовы налетчики не нагрянули из-за холмов, чтобы угнать чужой скот или разграбить чужие амбары.

– Ага, – кивнул Томас, – тогда как ты сам отроду даже не думал о том, чтобы отправиться на юг да поживиться чем-нибудь сто́ящим у англичан.

– С чего бы мне такое могло прийти в голову? – ухмыльнулся Робби.

Так и вышло, что, когда в эти края пришла зима, они охотились во владениях сэра Джайлза Марриотта, чтобы раздобыть оленину к столу и обезопасить его ягнят от лисьих зубов. Они пили в тавернах Дорчестера и смеялись над мимами, выступавшими на зимней ярмарке. Томас нашел старых друзей и рассказывал им истории о войне в Бретани, Нормандии и Пикардии (некоторые из этих его рассказов были правдивы), а на ярмарочных состязаниях по стрельбе из лука ему даже досталась золотая стрела. Хуктон подарил этот приз сэру Джайлзу, тот повесил подарок в холле и объявил, что это самая лучшая награда, которую он видел в своей жизни.

– Мой сын мог бы стать хорошим стрелком. Мне бы хотелось думать, что он и сам мог бы завоевать эту награду.

Единственный сын сэра Джайлза умер от лихорадки, а его единственная дочь была замужем за рыцарем, который имел владения в Девоне, причем сэр Джайлз не любил ни зятя, ни дочь.

– Все равно, когда я умру, все, что у меня есть, достанется им, – сказал он Томасу, – так что вам с Робби вовсе не грех, пока я жив, всем этим попользоваться.

Юноша убедил себя, что он не забросил поиски Грааля, потому что часами вчитывается в отцовскую рукопись. Страницы были из плотного пергамента, дорогого и редкого, что показывало, насколько важными были эти записи для отца Ральфа, но, так или иначе, Томас мало что в них понимал. Бо́льшая часть книги представляла собой разнообразные легенды или истории. Один рассказ повествовал о том, как некий слепец, любовно гладивший чашу, прозрел, но потом, разочаровавшись в облике Грааля, снова потерял зрение. В другом рассказывалось, как мавританский воин попытался похитить Грааль и был превращен за это кощунство в ползучего змея. Самая длинная в книге история была посвящена сэру Персивалю, древнему рыцарю, который отправился в Крестовый поход и обнаружил Грааль в гробнице Христа.

На сей раз латинское слово, использованное для описания Грааля, было «crater», что означало «кубок», тогда как на других страницах он именовался «calix» – чаша. Томас задумался о том, имеет ли это различие какое-либо значение. Интересно, если его отец и вправду владел Граалем, неужто он не распознал, кубок это или чаша? Или, может быть, это не важно и на самом деле никакого различия нет? Так или иначе, но длинное повествование заканчивалось тем, что сосуд (кубок это был или чаша) стоял в пещере Гроба Господня на уступе, у всех на виду, но никто из бывавших там, как христианских паломников, так и нечестивых язычников, святыни не видел. И только когда в грот на коленях вступил сэр Персиваль, Грааль стал виден всем, ибо этот человек был праведником, достойным того, чтобы их глаза открылись. Сэр Персиваль снял реликвию с уступа, привез ее домой и задумал соорудить гробницу, достойную обретенного сокровища, но, как лаконично сообщалось в повествовании, «умер». Под этим сообщением отец Томаса сделал приписку: «Сэр Персиваль был графом Астарака, где его знали под другим именем. Он женился на девице Вексий».

– Сэр Персиваль! – Марриотт был потрясен. – Выходит, он был вашим родичем, может быть, вашим предком! Надо же, а мне Ральф ничего подобного не говорил. Правда, когда он рассказывал что-то в таком роде, я по большей части спал.

– Обычно отец и сам насмехался над подобными историями, – сказал Томас.

– Мы часто высмеиваем то, чего боимся, – нравоучительно заметил сэр Джайлз. Неожиданно он ухмыльнулся. – Джейк рассказывал, что вы сцапали того старого лиса у Пяти Дев.

Пятью Девами называли древние курганы, возведенные, по местному поверью, великанами. Почему место так называлось, Томас понять не мог, поскольку курганов было шесть.

– Сцапали, – подтвердил лучник, – но не там. У Белого Колпака.

– У Колпака, а? Высоко в утесах? – Сэр Джайлз уставился на молодого человека, а потом рассмеялся. – Так вы что, побывали на земле Холгейта? Ах вы паршивцы!

В прошлом Томасу не раз доставалось от сэра Джайлза за охоту на его собственных землях, но браконьерство во владениях соседа он, видимо, склонен был считать весьма забавным.

– Он старая баба, этот Холгейт. Ну а что та книжица, ты в ней разобрался?

– Увы, и сам не знаю, – отозвался Томас, уставясь на имя Астарак.

Он уже знал, что так называлось имение на юге Франции, которым род Вексиев владел до того, как их объявили изменниками и еретиками. Он слышал также о том, что Астарак, находившийся рядом с колыбелью ереси катаров, не миновал ее воздействия. Тамошние сеньоры стали еретиками, а когда сто лет назад король Франции и истинная Церковь прошли по нечестивым землям огнем и мечом, Вексиям пришлось бежать. Получается, что легендарный сэр Персиваль был на самом деле Вексием? Томасу казалось, что чем глубже он проникает в эту тайну, тем больше запутывается.

– Сэр, а мой отец никогда не говорил об Астараке?

– Астарак? А что это?

– Место, откуда родом его семья.

– Нет, нет, Ральф вырос в Чешире. Так, во всяком случае, он всегда говорил.

Чешир был всего лишь убежищем, местом, где можно было укрыться от инквизиции. Но не был ли там спрятан и Грааль?

Томас перевернул страницу и нашел длинный отрывок, описывающий, как шайка налетчиков попыталась напасть на замок Астарак, но была устрашена и рассеяна видом Грааля.

«Он ослепил их, – писал отец Ральф, – и триста шестьдесят четыре нечестивца пали замертво». На другой странице говорилось о том, что человек не способен солгать, если он держит руку на Граале, «ибо, солгав, будет поражен смертью». Бесплодной женщине прикосновение к Граалю даровало счастье материнства, а если мужчина пригубит из него в Страстную пятницу, ему будет дано краешком глаза увидеть «ту, которая станет его женою на небесах». Еще одна история повествовала о некоем рыцаре, несшем Грааль через пустыню. Язычники преследовали его и должны были неминуемо настигнуть, но Господь послал огромного орла, каковой, подхватив и рыцаря, и его коня, и священный сосуд, воспарил в небеса, оставив сарацин завывать в бессильной ярости.

Одна фраза, «Transfer calicem istem a me!», повторялась на страницах книги снова и снова, и Томас ощущал в ней горечь и досаду отца. «Да минует меня чаша сия» означала она, ибо то были слова, произнесенные Иисусом в Гефсиманском саду, когда Спаситель обратился к своему Небесному Отцу, умоляя избавить его от крестных мук. Эта же фраза порой встречалась в рукописи по-гречески, на языке, который Томас изучал, хотя полностью им так и не овладел. Бо́льшую часть греческого текста ему, худо-бедно, удалось расшифровать, но все написанное по-еврейски так и оставалось тайной.

Сэр Джон, старый викарий прихода Святого Петра, подтвердил, что текст вроде бы и вправду древнееврейский, но какой-то странный.

– Все, чему меня учили по части древнееврейского, увы, давно забыто, – сказал он Томасу, – но не припоминаю, чтобы хоть когда-нибудь видел такие диковинные значки, – священник указал на символ, напоминавший человеческий глаз. – Очень странно, Томас, очень странно. Может, это и не древнееврейский? – Он помолчал, а потом печально, почти жалобно, сказал: – Эх, вот если бы бедный Натан был с нами!

– Натан?

– Он жил тут, когда тебя еще и на свете не было. Собирал пиявок и посылал их в Лондон. Тамошние лекари высоко ценили дорсетских пиявок, ты знал об этом? Но бедняга Натан был евреем и, ясное дело, уехал вместе с остальными. – (Евреев изгнали из Англии почти пятьдесят лет тому назад, но в памяти священника это событие было чуть ли не свежим.) – Никто так и не узнал, где он находил этих пиявок, – продолжил сэр Джон, – и я порой гадал, не наложил ли Натан напоследок на них проклятие? – Старик нахмурился, глядя на книгу. – Она принадлежала твоему отцу?

– Да.

– Бедный отец Ральф, – промолвил сэр Джон, намекая, что книга, должно быть, явилась плодом безумия.

Он закрыл том и бережно обернул страницы мягкой кожаной обложкой.

Как о де Тайллебуре, так и о друзьях Томаса в Нормандии до сих пор не было никаких известий. Скрепя сердце он заставил себя написать мессиру Гийому письмо, где рассказал об обстоятельствах гибели его дочери и попросил сообщить, как дела у Уилла Скита, которого мессир Гийом отвез в Кан к знаменитому еврейскому лекарю Мордехаю. Письмо отправилось в Саутгемптон, а оттуда в Гернси. Томаса заверили, что оно будет переправлено в Нормандию, но никакого ответа к Рождеству так и не последовало, и лучник предположил, что оно потерялось. Томас написал также лорду Аутуэйту, заверив его светлость в том, что он усердно ведет поиски, и пересказал некоторые из историй, содержавшихся в отцовской книге.

Лорд Аутуэйт прислал ответ, в котором поздравлял Томаса с находкой и сообщал о том, что сэр Джеффри Карр с полудюжиной человек отбыл в Бретань. «Судя по слухам, – писал лорд Аутуэйт, – долги Пугала невероятно возросли, что, возможно, и послужило причиной его срочного отплытия в Бретань». Действительно, не исключено, что решение Карра направиться в Ла-Рош-Дерьен было продиктовано не только надеждой разжиться за счет грабежа, но и законом, по которому взыскание заимодавцами долгов приостанавливалось на то время, пока должник находился на службе у короля. Лорд Аутуэйт интересовался, последует ли Томас за Пугалом, и тот послал ответ, где говорилось, что к тому времени, когда его светлость прочитает эти строки, он уже прибудет в Ла-Рош-Дерьен. Ответ-то Томас послал, но вот с отъездом не спешил. Как-никак приближается Рождество, твердил он себе, а Рождество всегда было его любимым праздником.

Сэр Джайлз отмечал праздник на широкую ногу, все двенадцать дней. В Рождественский пост он в рот не брал мяса, что, впрочем, давалось ему без труда, ибо сквайр любил угрей и прочую рыбу, а уж в рыбе-то близ моря недостатка не было. Однако перед самым Рождеством он не вкушал ничего, кроме хлеба, готовясь к празднику. Двенадцать пустых ульев принесли в холл и украсили веточками плюща и падуба; на высокий стол водрузили и зажгли свечу, такую большую, чтобы ее хватило на весь пир, в очаг подложили огромное бревно, а всех соседей сэра Джайлза пригласили пить вино и эль и угощаться говядиной, олениной, гусятиной и соленой свининой. Вместительная круговая чаша, наполненная подогретым кларетом, гуляла по холлу, и сэр Джайлз, как он делал в каждую Рождественскую ночь, оплакивал свою покойную жену и, напившись, к тому времени, когда выгорели свечи, уже благополучно спал. На четвертую ночь Святок Томас и Робби присоединились к ряженым, которые, нарядившись привидениями, эльфами и дикарями, обходили приход, собирая пожертвования. Они добрались до самого Дорчестера, забрели на территорию двух соседних приходов, ввязались в драку с ряжеными из прихода Всех Святых и провели ночь в дорчестерской тюрьме. Вызволил друзей оттуда Джордж Адин, доставивший им прямо в темницу утренний кувшин с элем и свиной пудинг, каким славилась на всю округу его жена. На пир в Двенадцатую ночь подали кабана, которого лично заколол Робби, и после того, как угощение было съедено и гости, насытившиеся и полупьяные, валялись в холле на охапках сухого тростника, пошел снег. Томас стоял на пороге и смотрел, как в свете мерцающего факела кружатся хлопья.

– Не пора ли нам двигаться дальше? – неожиданно спросил подошедший к нему Робби.

– Дальше?

– Ну да, у нас же вроде бы есть дело.

Томас понимал, что друг прав, но ему так хотелось остаться.

– А мне казалось, что тебе тут нравится.

– Это верно, – сказал Робби, – и сэр Джайлз проявляет куда большую щедрость, чем я того заслуживаю.

– И что же?

– Все дело в Мэри, – пробормотал Робби и, в явном смущении, осекся.

– Беременна, что ли? – высказал догадку Томас.

Робби перекрестился:

– Похоже на то.

Хуктон уставился на снег.

– Если ты дашь ей достаточно денег на приданое, – сказал он, – Мэри будет вполне довольна.

– У меня осталось только три фунта, – ответил Робби. Дядя, сэр Уильям, дал ему кошелек с деньгами, которых предположительно должно было хватить на год.

– Думаю, вполне достаточно, – сказал Томас.

Разыгралась вьюга.

– Но тогда я останусь ни с чем! – возразил шотландец.

– Об этом тебе следовало подумать раньше, чем ты вспахивал поле, – назидательно заметил Томас, припомнив, как он сам здесь же, в Хуктоне, оказался из-за одной красотки в таком же затруднительном положении.

Он повернулся спиной к холлу, где арфист и флейтист развлекали выпивох музыкой.

– Нам нужно уходить, – сказал он, – только я не знаю куда.

– Ты говорил, что хочешь отправиться в Кале?

Томас пожал плечами:

– Ты думаешь, де Тайллебур будет искать нас и там?

– Я думаю, – сказал Робби, – что стоит только ему прознать, что у тебя есть эта книжица, и он последует за тобой хоть в самый ад.

Томас понимал, что друг прав, хотя книга, как оказалось, не стала особым подспорьем в поисках. Во всяком случае, о том, что отец Ральф владел Граалем, в ней напрямую не говорилось, и вразумительных указаний на то, где его искать, там не содержалось. Искать, конечно, Томас с Робби искали, да еще как! Они облазили все пещеры в прибрежных утесах, где нашли уйму сплавного леса, ракушек и водорослей. Но ничего даже отдаленно похожего на зарытую в гальку золотую чашу не обнаружилось.

– Так куда же нам идти? Где искать?

Отправившись в Кале, Томас получал возможность поступить на военную службу, однако он не был уверен, что де Тайллебур сможет отыскать его среди множества английских воинов. Подумывал он и о плавании в Бретань, причем отдавал себе отчет в том, что в Ла-Рош-Дерьен его влекут вовсе не Грааль или необходимость столкнуться с де Тайллебуром, но мысль о том, что Жанетта Шенье, возможно, вернулась домой. Он часто думал о ней – о ее черных волосах, о неукротимом дерзком нраве – и при этом всякий раз мучился чувством вины перед покойной Элеонорой.

Снег продержался недолго. Он растаял, а с запада принесло тучи, и зарядил сильный дождь. На прибрежных камнях в Чесиле потерпел крушение большой английский корабль, и Томас с Робби, взяв у сэра Джайлза подводу, отправились на побережье и доставили в Мэпперли шесть больших тюков с шерстью; таким образом, сэр Джайлз за один день обеспечил себя на год вперед.

А на следующий день в Дорчестер явился французский священник.

Эту новость принес Джордж Адин.

– Помнится, ты говорил, что надо быть настороже да приглядывать за чужаками, – сказал он Томасу, – а это самый настоящий чужак и есть. Вырядился священником, это точно, но почем знать, кто он на самом деле? С чего бы святому отцу блуждать по захолустью, ровно какому-то бродяге? Да больно уж этот малый смахивает на бродягу. Ты только скажи, – он подмигнул Томасу, – и мы зададим этому содомиту настоящую порку и отошлем его прямиком в Шафтсбери.

– А что с ним там сделают? – поинтересовался Робби.

– Зададут еще одну порку и вытурят из округи, – ответил Джордж.

– Это доминиканец? – спросил Томас.

– Почем мне знать? Он несет какую-то тарабарщину. Не по-людски говорит, не по-христиански.

– Ладно, а ряса его какого цвета?

– Черного, конечно.

– Я схожу поговорю с ним, – сказал Томас.

– Сходи, только он несет всякую галиматью, не поймешь что. О сэр! – воскликнул Адин, приветствуя сэра Джайлза, и Томасу пришлось подождать, пока эти двое обсудят здоровье многочисленных кузенов, племянников и прочих родственников.

В результате в Дорчестер Томас с Робертом въехали только ближе к полудню. При этом Томас, наверное в тысячный раз, подумал о том, какой это славный городок и какое удовольствие в нем жить. Священника привели в маленький тюремный двор. День выдался погожий. Два черных дрозда прыгали вдоль верхушки крыши, а в углу двора цвел аконит. Священник оказался молодым человеком с приплюснутым носом, глазами навыкате и непослушными темными волосами. Одеяние на нем было столь поношенным, рваным и заляпанным, что понять констеблей, принявших этого малого за бродягу, было нетрудно. Хотя эта ошибка повергла маленького клирика в крайнее возмущение.

– Так вот как у вас, на этом вашем проклятом острове, принято обращаться со слугами Господа? Ад слишком хорош для вас, англичан! Я пожалуюсь епископу, а он расскажет архиепископу! И тот сообщит самому кардиналу, и вас всех предадут анафеме! Вас всех отлучат от Церкви!

– Понял, что я имел в виду? – спросил Джордж Адин. – Тявкает, точно лис, не разбери чего.

– Он говорит по-французски, – объяснил ему Томас и повернулся к священнику. – Как тебя зовут?

– Я хочу видеть епископа прямо сейчас. Немедленно!

– Как тебя зовут?

– Приведите мне местного священника!

– Сперва я надеру твои хреновы уши, – сказал Томас. – Говори, как тебя зовут?

Незнакомца звали отец Паскаль, и он только что перенес чрезвычайно трудное путешествие по морю и суше из Нормандии, из местности южнее Кана. Сначала он прибыл в Гернси, а потом – в Саутгемптон, а откуда пошел пешком, и все это, ни слова не зная по-английски. То, что отец Паскаль вообще смог проделать этот путь, показалось Томасу чудом, но стократ бо́льшим чудом было то, что, оказывается, этого человека послали в Хуктон из Эвека с письмом для Томаса.

Его отправил мессир Гийом д’Эвек, а точнее, отец Паскаль добровольно вызвался совершить это путешествие. Дело было неотложное, ибо то, что он доставил, оказалось мольбой о помощи. Эвек находился в осаде.

– Это ужасно! – пылко воскликнул отец Паскаль, к тому времени уже раздумавший жаловаться церковным властям. Сидя у огня в «Трех петухах», он уминал жареного гуся, запивая его подогретой смесью меда с темным элем. – Только представьте! Его осаждает граф де Кутанс.

– И что в этом такого ужасного? – поинтересовался Томас.

– Да ведь граф его сеньор! – воскликнул священник, и тут Томас все понял: если этот де Кутанс выступил с войском против собственного вассала, это означало, что мессир Гийом объявлен вне закона.

– Но почему? – спросил Томас.

Отец Паскаль пожал плечами:

– Граф говорит, что все из-за того, что случилось в том сражении. Ты знаешь, что там случилось?

– Знаю, – сказал Томас, но, поскольку он переводил для Робби, ему все равно пришлось объяснить.

Священник имел в виду сражение, которое произошло прошлым летом возле Креси. Мессир Гийом сражался тогда под французскими знаменами, но в самый разгар битвы он увидел заклятого врага, Ги Вексия, и направил против него своих ратников.

– Граф заявил, что это измена, – пояснил священник, – и король дал свое благословение.

Некоторое время Томас молчал.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросил он наконец.

– Ты же послал письмо мессиру Гийому.

– А я думал, оно до него не дошло.

– Разумеется, дошло. Еще в прошлом году. Перед тем, как началась эта заварушка.

Мессир Гийом оказался в беде, но его манор Эвек, по словам отца Паскаля, был выстроен из камня и, к счастью, обнесен рвом, преодолеть который, так же как и разрушить стены, граф де Кутанс пока не смог. Однако под началом графа десятки людей, а весь гарнизон Гийома насчитывает всего девять человек.

– Есть там и женщины… – отец Паскаль оторвал зубами гусиную ногу, – но они не в счет.

– А как у него с запасами провианта?

– Уйма, и колодец тоже хорош.

– Значит, некоторое время он продержится?

Священник пожал плечами:

– Может, и продержится. А может, и нет. Сам он на это надеется, но мне почем знать? И еще у графа есть машина… – Он сдвинул брови, пытаясь найти слово.

– Требюшет? – (Так называлась гигантская праща с противовесом.)

– Нет, нет, спрингалд. – (Речь шла о баллисте – машине, походившей на массивный арбалет и метавшей стрелы размером с копье.) – Ее долго заряжать, и сначала она у них сломалась, но ее починили. Лупят со страшной силой в одно место, надеясь проломить стену. Кстати, там и твой друг, – пробормотал он с набитым ртом.

– Мой друг?

– Скит, так, кажется, его зовут? Он находится там вместе с лекарем. Теперь твой друг может говорить и ходить. Чувствует себя гораздо лучше. Но не узнает людей, пока они не заговорят.

– Пока они не заговорят? – недоуменно переспросил Томас.

– Если он увидит тебя, – пояснил священник, – то не узнает. А узнает только после того, как ты с ним заговоришь. – Он снова пожал плечами. – Странно, да?

Отец Паскаль осушил свой жбан.

– Ну и что ты надумал?

– А чего хочет от меня мессир Гийом?

– Он написал королю письмо, объясняя, как обстояло дело в том сражении, но хочет, чтобы ты был поблизости на случай, если ему придется уносить ноги. Письмо я в Париж отправил, но, честно говоря, особого проку в нем не вижу. Может быть, мессир Гийом и надеется, что король смягчится, но, по моему разумению, он оказался в положении гуся. Можно сказать, уже ощипан и зажарен.

– А сэр Гийом ничего не говорил о своей дочери?

– О дочери? – Отец Паскаль был озадачен. – А! О незаконнорожденной дочери? Как же, припоминаю. Сказал, что ты, наверное, убьешь того, кто убил ее.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– Ему сейчас позарез нужна твоя помощь.

– Сэр Гийом получит ее, – сказал Томас, – мы выезжаем завтра.

Лучник глянул на Робби:

– Приятель, у нас тут намечается война.

– Вот как? И за кого я на сей раз буду сражаться?

Томас ухмыльнулся:

– За меня…

Томас, Робби и священник отправились в путь на следующее утро. Томас захватил с собой смену одежды, полный мешок стрел, лук, меч, кольчугу и завернутую в оленью кожу отцовскую книгу, казавшуюся особо весомой частью поклажи. По правде сказать, весила она меньше связки стрел, однако долг, вытекавший из обладания ею, лежал на душе Томаса тяжким бременем. Сколько ни уверял он себя, что просто спешит на помощь мессиру Гийому, было понятно, что от поисков тайного сокровища отца ему никуда не деться.

Двое людей сэра Джайлза поехали вместе с ними, чтобы пригнать обратно кобылу, на которой ехал отец Паскаль, и двух коней, которых сэр Марриотт купил у Томаса и Робби.

– Вам не стоит брать их в лодку, – сказал он, – лошади и лодки совершенно несовместимы друг с другом.

– А сэр Джайлз не поскупился, заплатил за лошадок больше, чем они стоят, – заметил по дороге Робби.

– Старик не хочет, чтобы его зять получил слишком большое наследство, – сказал Томас. – Да и вообще, он щедрый человек. Вот и Мэри Гуден он добавил еще три фунта. На приданое. Повезло парню.

Робби напрягся:

– Это ты о ком? Мэри что, нашла мужа?

– Да, и очень славного. Он кровельщик. Свадьба на следующей неделе.

– На следующей неделе!

Робби, казалось, огорчился тем, что его девушка выходит замуж. Это уязвляло его гордость, а то, что он бросил свою подругу на сносях, вроде бы не имело значения.

– Но зачем этому кровельщику жениться на ней? – спросил, помолчав, шотландец. – Или он не знает, что Мэри беременна?

– Он думает, что это его ребенок, – пояснил Томас, с трудом сдерживая смех. – Во всяком случае, я так слышал.

– Иисус!

Робби выругался, но вскоре успокоился и оглянулся с улыбкой, вспомнив недурно проведенное время.

– Он добрый человек, – сказал шотландец, имея в виду, конечно, не кровельщика, а сэра Джайлза.

– Одинокий, – заметил Томас.

Сэр Джайлз не хотел, чтобы гости уезжали, но прекрасно понимал, что они не могут остаться.

Робби втянул ноздрями воздух:

– Похоже, будет снегопад.

– Ничего подобного!

Утро выдалось теплое и солнечное. В затененных местах уже показывались крокусы и акониты, а в живых изгородях было шумно от зябликов и малиновок. Но Робби не ошибся. Постепенно небо наливалось серым, нависало все ниже, а ветер становился все порывистее и холоднее. И вот наконец начался снегопад. Путешественники нашли пристанище в доме лесника, разделив тесную хижину с самим хозяином, его женой, пятью дочками и тремя сыновьями. Две коровы находились в коровнике на одном конце дома, а четыре козы были привязаны у другого. Отец Паскаль признался Томасу, что этот дом очень похож на тот, в котором он вырос, но поинтересовался, такие же ли обычаи в Англии, как и в Лимузине.

– Какие еще обычаи? – не понял Томас.

– У нас дома, – пояснил священник, – женщины ходят мочиться вместе с коровами, а мужчины с козами. Я не хотел бы попасть впросак.

– Здесь точно так же, – заверил его Хуктон.

Отец Паскаль оказался вполне подходящим спутником. У него был приятный певческий голос, и когда они делили трапезу с лесником и его семейством, священник исполнил несколько французских песен. Потом, когда снег еще шел, а дым от огня густо кружился под кровлей, он сидел и беседовал с Томасом. Как выяснилось, Паскаль был в Эвеке местным священником, а при нападении графа де Кутанса он укрылся в усадьбе мессира Гийома.

– Только не по душе мне все это, – пояснил сельский клирик. – Что за радость сидеть в осаде, словно в заточении? Вот я и вызвался доставить письмо мессира Гийома в Англию.

Чтобы убежать из Эвека, отец Паскаль сначала перебросил через ров одежду, а потом пустился вплавь.

– Было холодно, – вспоминал он, – я в жизни так сильно не замерзал! Но я сказал себе, что лучше уж мерзнуть, чем жариться в аду, хотя сейчас вовсе в этом не уверен. Жуть, что за холодина!

– А чего именно ждет от нас мессир Гийом? – спросил его Томас.

– Он мне не сказал. Может быть, если осаждающих как следует шугануть, у них пропадет охота? – Священник пожал плечами. – Думаю, зима не лучшее время для осады. Осажденным в Эвеке легче: им тепло, у них запасен провиант, а вот каково осаждающим? Они мокнут и зябнут. Возможно, это им так надоест, что они снимут осаду?

– А ты? Что будешь делать ты?

– В Эвеке мне больше взять нечего, тамошнего прихода уже не существует, – ответил священник. – Мессира Гийома объявили изменником, так что его имущество подлежало конфискации. Сервов, тех угнали во владения графа де Кутанса, а вольные арендаторы после учиненного осаждающими грабежа и насилия в большинстве своем разбежались кто куда. Так что я подумываю, не податься ли мне в Париж? Не могу же я отправиться к епископу Кана.

– Почему?

– Потому что он послал людей на помощь графу де Кутансу. – Отец Паскаль покачал головой в печальном недоумении. – Этим летом англичане хорошенько распотрошили владения епископа, – пояснил священник, – поэтому он хочет восполнить утраченное и надеется, что при разграблении Эвека что-нибудь перепадет и ему. Увы, причины войн часто коренятся в алчности.

– И все же ты на стороне мессира Гийома?

Отец Паскаль пожал плечами:

– Он хороший человек. Но что дальше? Теперь для продвижения по службе мне прямой резон побывать в Париже. А нет, так в Дижоне. У меня там живет кузен.

Следующие два дня их путь пролегал через почти безлюдный, припорошенный снегом лес. По ночам в холодной тьме сурово мерцали огни маленьких деревушек. Томас опасался, что они доберутся до Нормандии слишком поздно, чтобы помочь мессиру Гийому, но не поворачивать же обратно? Поэтому они спешили как могли. Последние несколько миль до Саутгемптона, преодолевая раскисшую, заваленную мокрым снегом дорогу, Томас думал о том, как же им попасть в Нормандию, ведь эта провинция была вражеской. Он сильно сомневался, что туда из Саутгемптона вообще ходят суда, потому что на любой английский корабль, оказавшийся вблизи нормандского побережья, мигом напали бы пираты. Вот в Бретань, туда отплывает немало судов, но от Кана до места путь неблизкий.

– Мы, конечно, двинемся через острова, – сказал отец Паскаль.

Они переночевали в таверне, а на следующее утро нашли место на «Урсуле», небольшом суденышке, державшем путь в Гернси и перевозившем бочонки с солониной, ящики с гвоздями, бочарные доски, бруски железа, горшки, упакованные в стружку, тюки шерсти, связки стрел и три клети, наполненные рогами скота.

Кроме них, на судне плыла дюжина лучников – пополнение гарнизона, охранявшего гавань Святого Петра. Капитан «Урсулы» предупредил, что сильный западный ветер может отнести их на восток, как это уже было с дюжинами кораблей, везущих в Англию вино из Гаскони. Французские моряки прекрасно об этом знают, и в плохую погоду множество их кораблей отходит от берега в надежде поживиться.

– Значит ли это, что они будут караулить и нас? – спросил Томас.

Остров Уайт уже остался за кормой, корабль вышел в серое зимнее море.

– Они ждут не нас, нет, не нас. Они знают «Урсулу», можете не сомневаться, – ухмыльнулся капитан, беззубый человек с лицом, изъеденным оспой, – они знают нас и любят.

Из этого можно было заключить, что капитан платил дань морским грабителям из Шербура и Картре. Но вот Нептуну или тому духу, который властвует над зимними ветрами, он дани не платил, хотя и твердил, будто обладает особым чутьем на ветры и волны, заверяя, что погода будет спокойной. «Урсулу» раскачивало, как подвешенный на балке колокол: вверх-вниз, вверх-вниз. Качка оказалась столь сильной, что груз в трюме с громыханьем швыряло от стенки к стенке. Вечернее небо было темным как смерть, волны вскипали бурунами. Капитан, вцепившийся в рулевое весло, заметил с ухмылкой, что все это такие мелочи, какие доброму христианину и замечать-то не пристало. Однако остальные моряки из его команды либо касались распятия, прибитого к одной-единственной мачте, либо склонялись перед находившейся на юте маленькой ракой с грубым, украшенным яркими лентами деревянным изваянием. Считалось, что это святая Урсула, покровительница кораблей, и Томас сам вознес ей молитву, скрючившись в тесном носовом трюме, но молитвенное настроение нарушалось тем, что швы палубных досок разошлись и всех находившихся снизу поливала смесь дождя и переплескивавшейся через борта морской воды. Трое лучников страдали от морской болезни, и даже Томас, ранее дважды пересекавший Ла-Манш, выросший среди рыбаков и в детстве целыми днями пропадавший на их лодчонках, чувствовал себя неважно. А вот Робби, который никогда прежде на море не бывал, чувствовал себя превосходно и интересовался всем, что происходило на борту.

– Этот корабль идет слишком быстро, – прокричал он, перекрывая шум, – поэтому нас так и качает!

– Ты, я вижу, здорово разбираешься в кораблях, – заметил Томас.

– Ну, это же очевидно.

Томас попытался заснуть. Укрывшись своим промокшим плащом, он свернулся клубочком и лежал неподвижно, насколько позволяла качка, и, как ни странно, действительно ухитрился вздремнуть. Правда, ночью он просыпался не меньше дюжины раз, всякий раз гадая, где это он, а сообразив, задавался вопросом: подойдет ли эта ночь к концу и удастся ли ему хоть чуточку согреться?

Рассвет был безнадежно серым, и холод пробирал Томаса до костей, но команда заметно приободрилась, ибо ветер стих и море, хоть и угрюмое, больше не ярилось. Длинные, прочерченные пеной волны вздымались и лениво падали вокруг зловещего вида утесов, служивших приютом для мириад морских птиц. Другой суши вокруг видно не было.

Капитан, тяжело ступая по палубе, остановился рядом с Томасом.

– Каскеты, – сказал он, кивнув на скалы. – Уйма морячек остались вдовами из-за этих старых утесов.

Он перекрестился, сплюнул наудачу через планшир, а потом поднял взгляд на расширявшийся просвет между облаками:

– А мы хорошо идем, благодарение Господу и святой Урсуле. – Моряк вопросительно взглянул на Томаса. – И какого черта ты забыл на этих островах?

Юноша хотел было измыслить какой-нибудь предлог, скажем, отговориться семейными обстоятельствами, но потом решил, что правда может оказаться полезнее.

– Мы хотим перебраться оттуда в Нормандию, – признался он.

– В Нормандии не больно жалуют англичан, особливо с прошлого года, с тех пор как наш король побывал у них в гостях.

– Я тоже был там.

– Ну, тогда ты знаешь, почему французы нас не любят.

Бесспорно, капитан был прав. Англичане перебили в окрестностях Кана тысячи людей и выжгли все поля, фермы, мельницы и деревни далеко на восток и север. Такой способ ведения войны жесток, но только так можно было убедить врага выйти из крепостей и дать сражение. Надо полагать, граф де Кутанс опустошал земли Эвека по той же причине в надежде, что мессир Гийом выйдет из-за каменных стен, чтобы защитить свое добро. Другое дело, что с его девятью бойцами мессиру Гийому нечего было и думать о том, чтобы встретиться с графом в открытом сражении.

– У нас есть дело в Кане, – признался Томас, – если, конечно, нам вообще удастся добраться до этого места.

Капитан задумчиво поковырял в носу.

– Поищи «troy frairs», – сказал он.

– Что поискать?

– «Troy Frairs», – повторил моряк. – Это суденышко, оно вроде так называется. По-французски. Пустячное корыто, не больше этой лохани.

Он указал на маленькую просмоленную рыбачью лодку, с борта которой двое рыбаков бросали в волнующееся море возле Каскетов отягощенную грузилами сеть.

– На «Troy Frairs» заправляет один малый по прозванию Гадкий Питер. Он может доставить тебя в Кан, а может быть, в Картре или Шербур. Только не рассказывай, кто надоумил тебя к нему обратиться. Я тебе ничего не говорил.

– Ну конечно, само собой, – пообещал Томас, решивший, что Гадкий Питер, скорее всего, является капитаном или владельцем корабля, называющегося на самом деле «Les Trois Frères»[15]. Глядя на рыбачью лодку, он подумал о том, как нелегко, должно быть, добывать средства к существованию в этом суровом море. Если уж тебе выпало жить у воды, так куда легче и выгоднее перевозить контрабандой шерсть из Англии в Нормандию, а обратно доставлять французское вино.

Все утро они плыли на юг, пока наконец не зашли в гавань. К востоку лежал совсем маленький островок, к западу – другой, побольше, называвшийся Гернси, и хотя над обоими поднимались дымки очагов, сулившие кров, тепло и горячую пищу, ветер переменился. «Урсулу» отогнало от берега, и ей пришлось простоять весь день на якоре под сенью возведенного на скалистом острове замка. В конце концов Томаса, Робби и отца Паскаля доставил на берег весельный ялик. Они наконец-то смогли укрыться от холода в таверне: погреться у большого очага, насыщаясь ухой с черным хлебом и запивая все это водянистым элем. Ночевали на мешках, набитых соломой, в которой кишели вши.

Минуло целых четыре дня, прежде чем Гадкий Питер, настоящее имя которого было Пьер Савон, вошел в гавань, и еще два, прежде чем он, приняв на борт груз шерсти, за которую не собирался платить никаких пошлин, выразил готовность отплыть обратно. Капитан обрадовался пассажирам, хотя запросил с Томаса и Робби такую плату, что они почувствовали себя ограбленными. Зато отца Паскаля капитан согласился взять на судно бесплатно, заявив, что, коль скоро тот нормандец и священник, стало быть, Господь отметил его дважды, а посему присутствие такой особы будет хранить «Les Trois Frères» от любых бед.

Господь, должно быть, и правда возлюбил священника, ибо послал им мягкий западный ветер, ясное небо и спокойное море. Казалось, что «Les Trois Frères» летел к реке Орне на крыльях. Во время утреннего прилива они поднялись по реке к Кану, причалили и сошли на берег. Отец Паскаль на прощание благословил Томаса и Робби, а затем подобрал полы своей поношенной рясы и зашагал на восток, к Парижу. А два друга, таща на закорках увесистые тюки с кольчугой, оружием, стрелами и одеждой, двинулись через город на юг.

Кан выглядел ничуть не лучше, чем в прошлом году, когда Томас покинул его после разорения английскими лучниками, нарушившими приказ короля прекратить атаку. Англичане тогда форсировали реку и учинили в городе резню, перебив сотни мужчин и женщин. Робби в страхе уставился на руины Сен-Жана – самого нового из портов Кана, особенно пострадавшего от английского нашествия. Редко какие из сожженных домов успели отстроить заново, а на отмелях во время отлива белели черепа и кости. Лавки были наполовину пусты, а немногие находившиеся в городе крестьяне продавали снедь с телег. Томас купил сушеную рыбу и твердый как камень сыр. Некоторые горожане косо поглядывали на его лук, но юноша заверил их, что он – шотландец и, стало быть, союзник Франции.

– Ведь в Шотландии делают приличные луки, не так ли? – спросил он Робби.

– Ну конечно делают.

– Тогда почему вы не пустили их в ход у Дарема?

– Просто луков у нас было недостаточно, – ответил Дуглас. – Не говоря уж о том, что мы просто предпочитали перебить вас, английских ублюдков, в ближнем бою. Так оно вернее, ясно?

Тут он заметил девушку с ведром молока и уставился на нее, разинув рот.

– Я влюблен!

– Стоит тебе увидеть сиськи, и ты уже влюблен, – буркнул Томас. – Идем.

Он повел Робби к городскому дому мессира Гийома, тому самому, где они повстречались с Элеонорой, но, подойдя поближе, увидел, что, хотя фамильный герб д’Эвека, три ястреба, по-прежнему высечен в камне над дверью, наверху полощется незнакомое знамя с изображением горбатого клыкастого кабана.

Томас пересек маленькую площадь и заговорил с бочаром, набивавшим молотком на новую бочку железный обруч:

– Чей это флаг?

– Графа де Кутанса, – ответил бочар. – Этот чертов ублюдок уже повысил нам арендную плату, и плевать я на тебя хотел, если ты ему служишь. Понял? – Потом он выпрямился, напряженно уставился на лук и спросил: – Ты англичанин?

– Ècossais, – ответил Томас, что по-французски означало «шотландец».

– Вот как? – Заинтригованный бочар наклонился поближе. – А правда, мсье, – спросил он, – что, идя в бой, вы красите лица в синий цвет?

– Всенепременно, – отвечал Томас, – и задницы тоже.

– Потрясающе! – воскликнул впечатлительный француз.

– Что он говорит? – поинтересовался Робби.

– Да так, ничего. – Томас указал на дуб, который рос в центре маленькой площади. Несколько съежившихся листочков все еще жалось к веткам. – На этом дереве меня вздернули.

– Ага, а я папа римский. – Робби поднял свой узел. – Ты спросил у него, где здесь можно купить лошадей?

– Больно уж они дорого стоят, – буркнул Томас. – Да и покупка – дело хлопотное.

– Ага, значит, нам топать пешком по большой дороге? Вроде как разбойникам?

– Ничего, обойдемся.

По мосту, на котором во время яростной атаки полегло множество лучников, Томас повел Робби в старый город. Тот пострадал меньше, чем остров Сен-Жан, поскольку его узкие улочки никто не пытался оборонять, а замок, так и не сдавшийся англичанам, остался цел, и лишь на его стенах виднелись отметины от пушечных ядер. Над стеной замка полоскалось красно-желтое знамя, а когда Томас и Робби выходили из старого города, их окликнули носившие те же цвета ратники. Томас ответил им, что они шотландцы и хотят наняться на службу к графу де Кутансу.

– Я думал, он здесь, – соврал Томас, – но выяснилось, что граф отправился в Эвек.

– Уже давненько торчит там, да все без толку, – проворчал начальник стражи, бородатый малый со вмятиной на шлеме: похоже, он снял его с трупа. – Граф уже два месяца мочится на те стены, и все впустую. Но ежели вам, ребята, охота сложить у Эвека головы, то желаю удачи.

Они прошли мимо стен abbaye aux dames[16], и Томас снова мысленно представил себе Жанетту. Она была его возлюбленной, но потом познакомилась с Эдуардом Вудстоком, принцем Уэльским, и, уж конечно, простой лучник был забыт. Именно здесь, в abbaye aux dames, Жанетта и принц жили во время недолгой осады Кана.

«Где, интересно, Жанетта сейчас? – задумался Томас. – Вернулась в Бретань? По-прежнему ищет своего младенца-сына? Вспоминает ли она меня? Или жалеет о том, что убежала от принца Уэльского, будучи уверена, что сражение в Пикардии будет проиграно? Кто знает, может быть, сейчас она уже замужем».

Томас подозревал, что, покидая английский лагерь, бойкая Жанетта прихватила некую толику драгоценностей, а богатая, красивая и молодая (ей ведь чуть больше двадцати) вдова была завидной невестой.

– А что будет, – прервал его мысли Робби, – если французы дознаются, что ты не шотландец?

Томас поднял два пальца правой руки, которыми натягивал тетиву.

– Они отрубят мне вот это.

– И все?

– Нет, но эти два пальца французы отрубят мне в первую очередь.

Они двигались на юг, и путь их пролегал среди невысоких, но крутых холмов, маленьких полей, густых лесов и глубоких лощин. Томас никогда не бывал в Эвеке, а местные крестьяне, хотя селение находилось недалеко от Кана, никогда не слышали о таком месте. Зато стоило ему спросить, видели ли они зимой солдат и куда те направлялись, все указывали на юг. Первую ночь путники провели в хибаре без крыши, видимо заброшенной еще с лета, когда англичане подвергли Нормандию опустошению.

Друзья проснулись на рассвете, и Томас, просто чтобы попрактиковаться, выпустил две стрелы в дерево. Когда он выреза́л из ствола глубоко засевшие там стальные наконечники, Робби, подобрав его лук, подошел и спросил:

– Можешь ты научить меня как следует стрелять из этой штуковины?

– То, чему могу научить тебя я, – сказал Томас, – займет десять минут. Но вот остальное потребует всей жизни. Я начал стрелять из лука в семь лет, и лишь спустя еще десять у меня стало что-то получаться.

– Не может быть, чтобы это было так трудно, – возразил Дуглас. – Что я, из лука не стрелял? Да я оленя убил!

– Сравнил, тоже мне! – хмыкнул Томас. – То был охотничий лук, а тут боевой.

Он вручил Робби одну из своих стрел и указал на ближайшую иву:

– Ну-ка, попади в ствол.

Шотландец рассмеялся:

– Ну уж по такой мишени я не промажу!

До ивы было тридцать шагов.

– Ну так давай.

Робби согнул лук, удивленно глянув на Томаса; он понял, сколько сил требуется, чтобы согнуть боевое оружие. Оно оказалось немного более тугим, чем короткий охотничий лук, к которому Дуглас привык в Шотландии.

– Иисус, – промолвил он тихонько, когда оттянул тетиву к носу и почувствовал, что его левая рука слегка дрожит от напряжения. Однако шотландец прищурился поверх древка, чтобы проверить цель, и уже собирался выпустить стрелу, но тут Томас поднял руку:

– Ты еще не готов.

– Я готов, черт возьми, – сказал Робби. Точнее, прокряхтел, ибо, чтобы удержать лук в согнутом положении, требовалось огромное усилие.

– Ничего подобного, – возразил Хуктон, – потому что твоя стрела торчит впереди лука на целых четыре дюйма. Ты должен оттянуть ее назад, настолько, чтобы наконечник коснулся твоей левой руки.

– О сладчайший Иисус! – простонал Робби.

Он перевел дух, успокоился и натянул тетиву так, что она оказалась вблизи его правого уха. Стальной наконечник стрелы коснулся его левой руки, но теперь юноша уже не мог целиться, глядя вдоль древка. Сообразив, с какой трудностью это сопряжено, он нахмурился, но потом нашел выход из положения, сместив лук вправо. К тому времени его левая рука тряслась от напряжения, а правая уже не могла удерживать тетиву. Дуглас отпустил ее и дернулся, когда тугая конопляная веревка хлестнула его по левой руке, под самое основание большого пальца. Белое оперение стрелы промелькнуло в добром футе от ствола ивы.

Робби выругался и вручил лук Томасу.

– Неужели, – спросил он, – вся хитрость состоит в том, чтобы научиться прицеливаться?

– Вся хитрость в том, чтобы вообще отвыкнуть целиться, – ответил Томас. – Все должно происходить само собой. Ты видишь цель и выпускаешь в нее стрелу. Некоторые ленивые лучники натягивают тетиву только до глаза: они стреляют метко и в цель попадают, но сила их выстрелов невелика. Настоящие лучники, те, чьи стрелы пробивали стальные латы французских рыцарей, натягивают тетиву до конца. Кстати, прошлым летом я учил стрелять одну женщину, и она добилась успеха. У нее неплохо получалось. Представляешь, попала в зайца с семидесяти шагов.

– Женщина?

– Я дал ей тетиву подлиннее, такой лук натягивать легче, но все равно она была просто молодец.

Томас вспомнил восторг Жанетты, когда пронзенный стрелой заяц с писком упал в траву. Ну почему он думает о ней так часто?

Мороз придавал всему вокруг какую-то особую четкость. Лужи замерзли, и потерявшие листву живые изгороди очерчивались четким белым ободком, таявшим по мере того, как поднималось солнце. Друзья переправились через две речки, а потом по поросшему буковым лесом склону поднялись к ровному плато. Слой почвы над камнями был здесь так тонок, что эта земля никогда не знала плуга. Кое-где трава перемежалась кустами утесника, но в остальном путь пролегал по гладкой равнине, столь же однообразной, как и пустое небо. Томас ожидал, что плато окажется всего лишь узким пояском и скоро они снова спустятся в лесистые долины, но пустошь тянулась и тянулась, заставляя его все в большей степени чувствовать себя зайцем, бегущим по сжатому полю под взглядом ястреба. Робби чувствовал то же самое, и путники свернули с дороги, направившись туда, где утесник время от времени обеспечивал хоть какое-то укрытие.

Томас то озирался, то смотрел вперед, но повсюду, сколько хватало глаз, расстилалась однообразная равнина. Всадники могли мчаться по ней галопом, однако ни лесов, ни оврагов, чтобы укрыться пешим, не было и в помине. И это плато казалось бесконечным.

В полдень юноши дошли до стоявших кру́гом высоких, в рост человека, поросших мхом старых камней. Круг имел в поперечнике ярдов двенадцать. Один из камней свалился, и друзья присели на него, чтобы перекусить.

– «Чертова свадьба»? – сказал Робби.

– Ты имеешь в виду камни?

– Да, у нас в Шотландии тоже есть такие. – Робби обернулся и поворошил обломки расколовшегося при падении камня. – Это ведьмы, которые обращены в камень самим дьяволом.

– А вот в Дорсете люди считают, что их обратил в камень Бог, – заметил Томас.

Робби поморщился: ему эта идея показалась нелепой.

– Бог? С чего бы это?

– Говорят, что заплясали бесовские пляски. Ведьмы устраивали тут шабаш.

– За это они прямиком отправятся в ад, – сказал Робби и небрежно поковырял землю пяткой. – Мы выкопаем эти камни, когда будет время. Поищем золото, а?

– А ты что, находил его в таких местах?

– Бывает, мы находим в старых курганах всякую дребедень. Горшки какие-нибудь, бусы и все такое. По большей части все это потом выбрасывают. Бывает, находим и эльфийские камни.

Он имел в виду таинственные наконечники для стрел, изготовленные из камня. Говорили, будто их выпустили из своих луков эльфы.

Молодой Дуглас растянулся на земле, наслаждаясь слабым теплом зимнего солнышка.

– Я скучаю по Шотландии. До чего же там хорошо!

– Я никогда там не был.

– Это личное владение самого Господа Бога, – решительно заявил Робби.

Он все еще продолжал расписывать чудеса Шотландии, когда Томас мягко погрузился в сон.

Но вскоре его разбудил пинок друга. Шотландец стоял на упавшем камне.

– В чем дело? – спросил Томас.

– Отряд.

Томас встал рядом с Дугласом и увидел на севере, на расстоянии мили или чуть больше, четырех всадников. Снова опустившись на землю, он подтянул к себе свой узел, достал связку стрел, а потом зацепил тетиву за насечку на конце лука.

– Может быть, они нас не заметили? – с надеждой предположил Хуктон.

– Черта с два. Еще как заметили, – разочаровал его Робби, и Томас, снова взобравшись на камень, увидел, что всадники съехали с дороги, остановились и один из них привстал в стременах, чтобы получше разглядеть незнакомцев.

Под плащами конников Томас приметил кольчужные рубахи.

– Я могу убрать троих, – сказал он, поглаживая лук, – если ты справишься с четвертым.

– Ой, окажи милость бедному шотландцу, – отозвался Робби, доставая дядюшкин меч. – Но не забудь, мне позарез нужны деньги.

Оттого, что Дуглас сейчас готовился к схватке с четырьмя нормандскими всадниками, он не перестал быть пленником лорда Аутуэйта и был обязан заплатить последнему выкуп, всего-то каких-то двести фунтов. Выкуп за сэра Уильяма составил десять тысяч, так что всем Дугласам в Шотландии предстояло основательно поскрести по сусекам, чтобы собрать такую сумму. Всадники продолжали наблюдать за Томасом и Робби, задаваясь вопросом, кто это такие и что им здесь нужно. Беспокойства они при этом не испытывали ни малейшего, ибо были верхом, в кольчугах и с оружием, а два незнакомца плелись пешком. На своих двоих обычно топают мужики, а уж они-то, конечно, не могут быть опасны для конных воинов в доспехах.

– Патруль из Эвека? – вслух задумался Робби.

– Может быть.

– Граф де Кутанс вполне мог послать своих людей рыскать по окрестностям.

Конечно, они могли оказаться и ратниками, посланными графу на подмогу, но в любом случае незнакомцев следовало опасаться.

– Они приближаются, – сказал Робби, когда четверо верховых развернулись в линию; должно быть, всадники решили, что юноши попытаются убежать, и расширили свой строй, чтобы наверняка их перехватить. – Четверо всадников, а? – хмыкнул Робби. – Известная картина, но я никак не могу запомнить, что означает четвертый.

– Смерть, Война, Мор и Голод, – отозвался Томас, положив первую стрелу на тетиву.

– Да, точно, Голод.

Четыре всадника находились сейчас от них на расстоянии полумили. Обнажив мечи, незнакомцы приближались легким галопом по ровной, твердой почве. Томас держал лук низко, чтобы они не заметили и не подготовились к тому, что их встретят стрелами. Юноша уже слышал топот копыт и вспомнил четырех всадников из Апокалипсиса, ту зловещую четверку, появление которой предвещало конец света и последнюю великую битву Небес и Ада. Война должна была появиться на скакуне цвета крови, голод – на вороном, моровому поветрию предстояло опустошить мир на белом, тогда как смерти надлежало явиться на бледном. Перед мысленным взором Томаса предстал отец; прямой как стрела, высоко вскинувший голову и нараспев произносящий по-латыни: «Et ecce equus pallidus». Отец Ральф имел привычку повторять это, чтобы позлить свою домоправительницу и возлюбленную, мать Томаса, которая хотя и не знала латыни, но понимала, что здесь говорится о смерти и аде, полагая (как оказалось, не напрасно), что грешный священник призывает в Хуктон ад и смерть.

– Узри бледного коня, – сказал Томас.

Робби бросил на него недоуменный взгляд.

– «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и Ад следовал за ним», – процитировал Томас.

– Ад – это что, второй всадник? – не понял шотландец.

– Ад – это то место, куда попадут сейчас эти ублюдки, – пояснил Томас.

Он поднял лук, оттянул назад тетиву и ощутил нахлынувшую на него душную волну ненависти к этим четверым нормандцам. Потом тетива пропела свою низкую, протяжную ноту, и прежде чем этот звук замер, Хуктон уже взял вторую стрелу. Дюжина их торчала в земле острием вниз у его ног. Он снова оттянул тетиву назад, в то время как четверо всадников продолжали ехать прямо на них. Выпустив вторую стрелу в крайнего левого всадника, Томас взял третью. Теперь копыта громыхали по мерзлой земле, словно шотландские барабаны под Даремом, второй всадник справа мотался из стороны в сторону со стрелой в груди, а самый левый откинулся назад. Двое остальных, сообразив, что им грозит, поворачивали, надеясь сбить лучника с цели.

Комья земли и травы вылетали из-под лошадиных копыт. «Если бы у этих двоих, пока еще целых и невредимых, хватило ума, – подумал Томас, – они ускакали бы прочь так быстро, словно Смерть и Ад гонятся за ними пятам, лишь бы избежать губительных стрел». Однако, встретив отпор там, где они ожидали его меньше всего, воины пришли в бешенство. Они снова направили коней к каменному кольцу. Томас выпустил третью стрелу. Два всадника были уже вне игры: один выпал из седла, тело другого обмякло на спине лошади, теперь мирно щипавшей мерзлую траву. Третья стрела тоже была нацелена верно, однако мчавшийся вскачь конь вскинул голову, и стрела скользнула по ней, вспоров черную шкуру. Хлынула кровь, ошалевший от боли конь взбрыкнул, и всадник замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но Томасу было не до него. Лучник переключил внимание на четвертого всадника, уже домчавшегося до каменного круга. На нем был широкий черный плащ, который взметнулся, когда он развернул бледно-серую лошадь и с боевым кличем выставил меч острием вперед, намереваясь пронзить им Томаса на скаку, как копьем. Однако четвертая стрела уже лежала у юноши на тетиве.

– Non! – заорал француз, поняв, что опоздал на какую-то долю секунды и это промедление будет стоить ему жизни.

Хотя Томас натянул лук лишь наполовину, но этого вполне хватило, чтобы вонзившаяся в переносицу стрела глубоко погрузилась в череп. Всадник дернулся, и рука, державшая меч, упала.

Третий воин, тот, которого сбросил раненый черный конь, упал в центр каменного круга и теперь приближался к Робби. Томас выдернул стрелу из земли.

– Нет! – крикнул Дуглас. – Он мой.

Томас опустил лук.

– Chien bâtard[17], – бросил француз Робби.

Он был гораздо старше шотландца и, должно быть, счел того ни на что не годным мальчишкой. Во всяком случае, когда француз сделал первый выпад, на губах его играла презрительная усмешка.

Робби, отступив на полшага, отбил выпад, и мечи наполнили прозрачный морозный воздух металлическим звоном.

– Bâtard! – Выругавшись, нормандец атаковал снова.

Робби постепенно отступал, дойдя до каменного кольца. Это обеспокоило Томаса, который уже взялся было за тетиву, но тут шотландец сам перешел в атаку, нанося удары так стремительно, что теперь пятиться пришлось его врагу.

– Ты, английский ублюдок! – выкрикнул Робби, нацелив клинок в живот противника.

Тот попытался парировать удар, опустив свой меч, но шотландец отбил вражескую сталь в сторону ударом ноги и, резко и неожиданно вскинув дядюшкин меч вверх, рубанул врага по шее.

– Английский ублюдок! – прорычал Робби, вытаскивая меч со струившейся по нему ярко-алой кровью. – Проклятая английская свинья!

Высвободив клинок, он для верности снова вонзил его в почти разрубленную шею.

– Вообще-то, он был французом, – заметил Томас, глядя на мертвое тело и растекавшуюся по мерзлой траве лужу крови.

– Да, знаю. Это я так, по привычке. От дядюшки научился. – Дуглас шагнул вперед. – Интересно, этот малый умер?

– Ну, ты ведь почти отрубил ему голову. Сам-то как думаешь?

– Я думаю, что заберу его деньги, – сказал Робби и опустился на колени рядом с убитым.

Оказалось, что самый первый, пораженный стрелой Томаса всадник еще жив. В горле у него булькало, на губах выступила розовая пена. Француз до сих пор чудом держался в седле и громко застонал, когда Томас спихнул его на землю.

– Может, оставим его в живых? – спросил Робби, увидев, что делает Томас, и перекрестился.

– Еще чего не хватало! – сказал Томас и вынул нож.

– Иисус!

Когда из перерезанной глотки хлынула кровь, Робби отшатнулся:

– А что, без этого нельзя было обойтись?

– Я не хочу, чтобы граф де Кутанс узнал, что нас было только двое, – пояснил Томас. – Лучше перепугать его до смерти. Пусть думает, будто за его людьми охотятся исчадия ада.

Они обыскали четыре трупа и после нелегкой погони сумели заарканить всех четырех лошадей. В общей сложности друзьям досталось около восемнадцати фунтов серебряными монетами дурной французской чеканки, два кольца, три хороших кинжала, четыре меча, отменная кольчуга, которой Робби поспешил заменить свою собственную, и золотая цепь (ее они разрубили пополам одним из захваченных мечей). Потом Томас, использовав два меча поплоше вместо коновязи, привязал двух лошадей у дороги, закрепив тела их всадников в седлах так, что они кренились набок. Другие два трупа, стянув с них кольчуги, друзья усадили у дороги, засунув каждому в рот по веточке утесника. Никакого символического значения это не имело, но тому, кто найдет тела, подобная деталь должна была показаться странной, а то и сатанинской.

– Представляю, как напугаются эти ублюдки, – заметил Хуктон.

– От четверых мертвецов у них точно поджилки затрясутся, – согласился Робби.

– Они перепугаются до смерти, если вообразят, будто это дело рук самого дьявола, – сказал Томас. – Узнай граф де Кутанс, что на подмогу мессиру Гийому д’Эвеку явились двое парней, он лопнет со смеху, но ему трудно будет оставить без внимания гибель четверых ратников, тем паче что она сопровождается столь странным ритуалом. Он не может игнорировать Смерть.

Вот почему, художественно разместив трупы, Томас, помимо денег и оружия, забрал также широкий черный плащ, а из захваченных коней его в первую очередь заинтересовал бледный. Ибо конь бледный принадлежал всаднику, имя коему Смерть, и с его помощью Томас и сам намеревался посеять ужас.

Когда спутники приближались к Эвеку, прозвучал одинокий раскат грома. Собственно говоря, далеко ли усадьба, они не знали, но поскольку местность, по которой они теперь ехали, носила все следы разорения, было нетрудно заключить, что это владения мессира Гийома.

Робби, заслышав грохот, был озадачен, ибо небо у них над головой оказалось ясным, хотя к югу и собирались темные тучи.

– Слишком холодно для грозы, – сказал он.

– Может быть, во Франции такое бывает?

Они съехали с дороги и поскакали по фермерской тропе, которая, попетляв по лесам, сошла на нет рядом с каким-то недавно сожженным, еще слегка дымившимся строением. Жечь такие халупы не имело смысла, и Томас сомневался, чтобы приказ об этом был отдан самим графом, но упрямство мессира Гийома донельзя обозлило осаждавших, что делало поджоги и грабежи неизбежными. Томас и сам так поступал в Бретани. Ему не раз доводилось слышать истошные крики людей, чьи дома были обречены на сожжение, а потом подносить факел к кровле. Они на войне. Шотландцы поступали так с англичанами, англичане – с шотландцами, а здесь граф де Кутанс обошелся так со своим собственным вассалом.

Громыхнуло во второй раз, и, едва раскат смолк, Томас увидел на востоке завесу дыма. Он указал в ту сторону, и Робби, мигом признавший этот чад и сообразивший, что нужно соблюдать тишину, понимающе кивнул. Они оставили своих лошадей в зарослях орешника, а сами поднялись на длинный лесистый холм. Садившееся позади них солнце отбрасывало на мертвую листву длинные тени. Красноголовый дятел с белыми полосками на крыльях кружил над головой юношей, когда они взобрались на гребень, чтобы взглянуть на лежавшую внизу деревню и усадьбу.

Поскольку Томас никогда прежде не видел манора мессира Гийома, он представлял себе его чем-то вроде дома сэра Джайлза Марриотта – просторного строения под соломенной крышей, с большим холлом посередине, несколькими помещениями за перегородками да парой кособоких, тоже с соломенной кровлей, пристроек. Однако оказалось, что Эвек гораздо больше походил на маленький замок. На ближайшем к Томасу углу даже имелась башня – квадратная и не очень высокая, но самая настоящая зубчатая башня, над которой реяло знамя с тремя ястребами. Явное свидетельство того, что мессир Гийом пока не побежден.

Этому, надо полагать, немало способствовал окружавший манор широкий, подернутый ряской ров. Высокие стены, поднимавшиеся от самой воды, прорезали узкие, как бойницы, оконца. Крытая соломой крыша спускалась к маленькому внутреннему дворику. Должно быть, осаждающим, палатки и землянки которых находились в деревушке к северу от манора, удалось поджечь кровлю зажигательными стрелами, но немногочисленные воины мессира Гийома справились с пожаром, так что солома почернела или прогорела лишь на отдельных участках. Никого из этих защитников сейчас не было видно. Единственным заметным ущербом, нанесенным манору, были несколько выбоин на каменной кладке башни. Казалось, будто в этом месте ее слегка изгрыз какой-то исполинский зверь. Надо полагать, то были следы разрушительного действия упоминавшейся отцом Паскалем машины, но, похоже, огромный арбалет снова вышел из строя и уже не подлежал восстановлению. Во всяком случае, сейчас эта разобранная на части штуковина лежала на открытой площадке, рядом с крохотной каменной церквушкой. Похоже, она не успела причинить серьезного ущерба, однако можно было предположить, что с восточной, не видимой отсюда стороны, здание пострадало больше. С того конца должны были находиться ворота, и Томас предположил, что основные осадные действия ведутся именно там.

Осаждающих они заметили десятка два от силы, причем большинство этих вояк просто сидели возле крестьянских хижин, не предпринимая ничего даже отдаленно напоминавшего боевые действия. С полдюжины из них собрались на церковном дворе вокруг чего-то, издали походившего на небольшой стол. Никто из графского воинства не подходил к манору ближе чем на сто пятьдесят шагов, из чего можно было заключить, что защитники приучили осаждающих держаться на почтительном расстоянии, подстрелив нескольких из арбалета. Сама деревушка оказалась маленькой, не больше Мэпперли, и в ней тоже имелась водяная мельница. К югу от хижин друзья увидели около дюжины палаток и вдвое больше землянок. Прикинув, сколько народу может разместиться в крестьянских лачугах, палатках и землянках, Томас решил, что в распоряжении графа должно быть человек сто тридцать.

– Что будем делать? – спросил Робби.

– Пока ничего. Просто понаблюдаем.

Это оказалось чертовски скучным занятием, потому как наблюдать было не за чем. Разве что за женщинами, таскавшими воду, готовившими на кострах пищу или собиравшими развешанную на кустах по краям поля для просушки одежду.

Знамя графа де Кутанса – белое полотнище с голубыми цветами и черным свирепым вепрем – реяло на шесте над самым большим домом в деревне. Над соломенными кровлями других лачуг свешивались с флагштоков еще шесть штандартов, свидетельствовавших о том, что граф был не единственным благородным сеньором, решившим принять участие в этом грабительском походе. Полдюжины оруженосцев или пажей упражнялись на лугу позади лагеря с боевыми скакунами, но в подавляющем большинстве осаждавшее Эвек воинство бездельничало, пребывая в ожидании. Осада – занятие утомительное. Томас невольно вспомнил вынужденное безделье под стенами Ла-Рош-Дерьена, хотя там изматывающая тоска частенько сменялась кровавым кошмаром очередного штурма. Штурмовать стены Эвека здесь не позволял ров, и осаждающим оставалось только ждать, когда голод вынудит гарнизон или сдаться, или сделать вылазку. Если, конечно, не удастся спровоцировать осажденных, сжигая крестьянские дома. А может быть, люди графа ждали, когда подвезут подходящий по длине кусок высушенного дерева, чтобы починить сломанный рычаг баллисты.

И в тот самый момент, когда Томас, казалось, увидел вполне достаточно, группа людей, толпившихся вокруг, как он думал, низенького стола рядом с живой изгородью, вдруг разом припустила к церкви.

– Во имя Господне, что это за штуковина? – спросил Робби.

Тут только Томас понял: то, что он принял за стол, было на самом деле огромной трубой, закрепленной на тяжелой деревянной раме.

– Это пушка, – с нескрываемой тревогой в голосе сказал он.

И в это мгновение пушка выстрелила. Металлическая труба и огромная деревянная станина исчезли во вспучившейся туче грязного порохового дыма. Краешком глаза Томас приметил, как от стены манора откололся кусок камня. Тучи птиц взлетели с живых изгородей, кровель и деревьев, когда оглушительный грохот орудия прокатился вверх по склону холма. Именно эти звуки – звуки выстрелов – они ранее и приняли за небесный гром. Граф де Кутанс ухитрился раздобыть пушку и теперь пытался разбить стену манора ядрами. Прошлым летом англичане пустили в ход пушки в Кане, хотя все их орудия, вместе взятые, даже притом что стреляли из них лучшие итальянские пушкари, не причинили тамошнему замку серьезного ущерба. Когда дым над лагерем рассеялся, Томас увидел, что и манору орудийный обстрел особо не повредил. Шум казался куда более грозным, чем снаряд, однако существовала опасность того, что, если графские пушкари будут бомбардировать башню достаточно долго, кладка не выдержит и камни осыплются в ров. Таким образом, осажденные лишатся защиты, а осаждающие получат из рухнувших стен что-то вроде моста, по которому можно перебраться в Эвек.

Какой-то человек выкатил из церкви небольшой бочонок, но другой махнул рукой, и бочонок укатили назад. «Не иначе как они устроили в церкви пороховой склад, – подумал Томас, – а бочонок им больше пока не нужен, потому что на сегодня обстрел закончен и заряжать пушку до утра не будут».

Это наводило юношу на одну мысль, но он отбросил ее, решив не забивать себе голову глупостями.

– Ну что, понравилось? – спросил он Робби.

– Я никогда раньше не видел пушки, – признался шотландец, глядя на металлическую трубу в явном ожидании очередного выстрела.

Томас, однако, знал, что сегодня вечером этого, скорее всего, уже не произойдет. Зарядка пушки требует длительного времени, ибо, после того как в нее заложат черный порох и закатят ядро, орудие необходимо запечатать влажной глиной, которая не позволит пороховым газам распространяться по другим направлениям и вытолкнет ядро. Но перед тем как стрелять, глину необходимо высушить, а стало быть, маловероятно, что сегодня будет произведен хотя бы еще один выстрел.

– Судя по всему, хлопот от этой пушки больше, чем пользы, – буркнул Робби, выслушав объяснения Томаса. – Думаешь, больше они сегодня палить не станут?

– Они подождут до утра.

– Тогда я увидел достаточно, – решил Робби.

Они поползли назад между буковыми стволами, пока не перевалили через кряж, где спустились к лошадям, отвязали их и поехали прочь, в сгущавшуюся тьму. С неба светил яркий, высокий и холодный месяц, а ночь выдалась такой морозной, что друзья, укрывшись в глубоком ущелье, настелив сверху ветвей и покрыв их дерном, рискнули развести костер. Огонь просвечивал через дыры в крыше, бросая на каменные стены красные отблески, но Томас сомневался, чтобы кому-либо из осаждавших пришло в голову патрулировать леса в темноте. Никто по доброй воле не отправится вглубь леса ночью, ибо в ночной чаще властвуют дикие звери, а также призраки и чудовища. Томас вспомнил, как прошлым летом путешествовал с Жанеттой, тогда они провели в лесу не одну ночь. Это было счастливое время, и воспоминание о нем пробудило в юноше жалость к себе, смешанную, как всегда, с чувством вины перед Элеонорой.

Он подержал руки над маленьким костром и спросил Робби:

– А водятся еще в Шотландии зеленые человечки?

– В лесах, ты имеешь в виду? Водятся гоблины. Мелкие твари, но злобные. – Робби перекрестился и, на тот случай, если этого недостаточно, наклонился и коснулся железной рукояти дядюшкиного меча.

Томас задумался о гоблинах и других существах, которые таятся в ночных лесах. Интересно, где сегодня ночью опаснее: здесь, в чаще, или там, в Эвеке?

– А ты заметил, – обратился он к Робби, – что никто в лагере де Кутанса, похоже, не обеспокоен тем, что те четыре всадника не вернулись? Мы ведь не видели, чтобы кто-то отправился на их поиски, верно?

Робби подумал, потом пожал плечами:

– Может быть, те всадники были из другого лагеря?

– Из этого, – произнес Томас с показной уверенностью. Он почувствовал внезапный укол вины, ибо ему пришло в голову, что эти всадники могли вообще не иметь никакого отношения к Эвеку. Хотя у них с Робби было оправдание: французы сами затеяли стычку. – Они наверняка из Эвека, и к этому времени их, надо думать, уже хватились.

– И что?

– А то; усилит ли граф на эту ночь караулы?

Робби пожал плечами:

– Да нам-то что до этого?

– Ну как же, мне ведь необходимо дать знать мессиру Гийому о своем прибытии. И по-моему, лучший способ это сделать – поднять большой шум.

– Можно написать письмо, – предложил Робби, – и обернуть его вокруг стрелы.

Томас уставился на друга.

– У меня нет пергамента, – терпеливо сказал он, – и чернил тоже, да и вообще, ты когда-нибудь пробовал выпустить стрелу, обернутую в пергамент? Скорее всего, она полетит как опавший лист с дерева. Мне пришлось бы встать у самого рва, а еще лучше – залезть в него.

Дуглас пожал плечами:

– Ну и что ты предлагаешь?

– Поднимем шум. Заявим о себе. – Томас помолчал и со вздохом добавил: – Боюсь, если мы ничего не предпримем, эта чертова пушка в конце концов разрушит башню.

– Пушка, говоришь? – Робби внимательно посмотрел на Томаса. – Боже милостивый, – пробормотал он, подумав об ожидавших их трудностях. – Что, прямо сегодня? Нынешней ночью?

– Боюсь, лучшей возможности у нас не будет. Когда граф узнает, что мы здесь, он удвоит караулы, но сегодня, готов биться об заклад, его часовые будут спокойно дрыхнуть.

– Ага, – подтвердил Робби, – причем, ежели у них есть хоть чуточку соображения, потеплее закутавшись. – Он нахмурился. – Но эта пушка, она же здоровенная и вся из металла. Как, черт возьми, ты собираешься ее сломать?

– В церкви есть черный порох, – сказал Томас.

– Хочешь поджечь его? Чем?

– И в деревне, и близ нее горит множество костров, – отозвался Хуктон.

При мысли о том, что будет, если их поймают враги, юноше стало малость не по себе, но что толку заранее портить себе настроение? Если уж пытаться вывести пушку из строя, удар необходимо нанести до того, как граф де Кутанс узнает, что у него появился противник и за стенами манора. Лучшей возможности, чем сегодня ночью, для этого не представится.

– Тебе не обязательно идти, – сказал Томас Робби, – ведь в маноре нет твоих друзей.

– Придержи язык, – презрительно буркнул Робби, но снова нахмурился. – А потом-то что?

– Потом? – задумался Томас. – Это будет зависеть от мессира Гийома. Если он не дождется ответа от короля, тогда ему придется искать способ вырваться из вражеского кольца. Вот что: он должен знать, что мы здесь.

– Зачем?

– На тот случай, если ему потребуется наша помощь. Сэр Гийом ведь посылал за нами, верно? Во всяком случае, за мной. Так что наше дело – поднимать шум и чинить де Кутансу всевозможные помехи. Мы зададим ему жару!

– Мы вдвоем?

– Ты да я, – сказал Томас, внезапно осознав, что Робби стал ему настоящим другом. – Думаю, что мы с тобой сумеем доставить графу неприятности, – добавил он с улыбкой. – И начнутся эти неприятности с сегодняшней ночи. Да, именно в эту морозную лунную ночь мы наколдуем неприятелю первый ночной кошмар.

В путь друзья двинулись пешком, и хотя месяц светил ярко, под деревьями царил мрак, так что Томас поневоле думал о гоблинах, демонах и прочей нечисти, населяющей леса Нормандии. Жанетта рассказывала ему, что в Бретани водятся нэны и горики[18], тогда как в Дорсете, в зарослях позади Липпского холма, обитает Зеленый человек, а души утопленников, если верить рыбацким байкам, порой выходят на берег и со стонами взывают к оставшимся дома женам. В канун дня Всех Святых дьявол и мертвецы танцуют в Мэйденском замке, а в остальные ночи кружат возле деревни, причем некоторые бесы поднимаются на холм и даже залезают на церковную колокольню. Вот почему никто не выходит из дому по ночам без куска железа, веточки омелы или, на самый худой конец, без тряпицы, смоченной в святой воде. Отец Томаса терпеть не мог эти предрассудки, но когда его прихожане протягивали за облатками руки с повязанными на запястье оберегами, он не отказывал им в причастии.

И у Томаса тоже были свои приметы. Он всегда брал лук только левой рукой, а если ему предстояло выпустить стрелу с помощью новой тетивы, ею следовало сперва трижды постучать о лук – один раз за Отца, второй – за Сына и третий – за Святого Духа. Еще Томас не надевал белых одежд и начинал идти с левой ноги. Долгое время он носил на шее собачью лапу, но потом выбросил ее, убедившись, что от нее одни неприятности, хотя теперь, после смерти Элеоноры, и призадумался, не было ли это ошибкой. Стоило юноше вспомнить Элеонору, как мысли тут же его уводили в более давнее прошлое, к более порочной красоте Жанетты. Помнит ли она о нем?

Томас попытался избавиться от этой мысли, ибо подобные воспоминания способны накликать беду, а потому, проходя мимо дерева, постучал по стволу.

Молодой англичанин высматривал красные отблески затухающего лагерного костра: это сказало бы ему, что они находятся поблизости от Эвека, но пока видел лишь серебро запутавшейся в высоких ветвях луны. Нэны, горики – какие они? Жанетта никогда не расписывала их подробно, просто сказала, что это духи, которые населяют ее страну. Наверняка в Нормандии тоже есть подобная нечисть. А может быть, здесь водятся ведьмы? Томас опять постучал по дереву. Его мать твердо верила в ведьм, а отец объяснял сыну, что, если заблудишься, следует прочитать «Отче наш». Сам священник верил в то, что ведьмы охотятся за потерявшимися детьми, а позже, гораздо позже, рассказал Томасу, что ведьмы вызывают дьявола, читая «Отче наш» наоборот. Томас с мальчишеской дерзостью попытался тогда повторить это заклинание, хотя, по правде говоря, так и не осмелился прочесть молитву полностью, от начала до конца. Точнее, от конца до начала. Однако навык сохранился… «Olam a son arebil des» – так начиналась молитва «Отче наш» наоборот, разумеется на церковной латыни, и Хуктону до сих пор удавалось выговорить всю эту тарабарщину, включая такие словечки, как «temptationem» и «supersubstantialem». Разумеется, не полностью: а вдруг стоит ее договорить и в клубах дыма, с запахом серы, полыхая пламенем очей, явится на черных крылах ночи сам дьявол?

– Что ты там бормочешь? – спросил Робби.

– Пытаюсь произнести «supersubstantialem» задом наперед, – сказал Томас.

Шотландец хихикнул:

– Ну и странный ты малый, Томас.

– Melait nats bus repus, – сказал Томас.

– Это по-французски? – осведомился Дуглас. – Давно собирался выучить этот язык.

– Обязательно выучишь, – заверил его Томас.

И тут, углядев наконец между деревьями огни, они умолкли и стали осторожно подниматься по длинному, поросшему буками склону к высившемуся над Эвеком гребню.

Из узких бойниц манора не пробивалось ни огонька. Ясный холодный свет луны поблескивал на затянутой зеленой ряской поверхности рва, блестевшей как лед. Хотя кто знает, возможно, это и был лед. Бледная луна отбрасывала черную тень на поврежденный угол башни, тогда как отблеск костра падал на дальнюю сторону манора, подтверждая догадку Томаса насчет того, что основное внимание осаждающих приковано к противоположной стороне здания, где находится вход. Он предположил, что люди графа выкопали траншеи и держали ворота под прицелом арбалетов, не позволяя осажденным вырваться из ловушки там, где имелся мост. Вспомнив, как били арбалеты со стен Ла-Рош-Дерьена, Томас поежился. Холод пробирал их до костей. «Скоро, – подумал Хуктон, – роса превратится в иней, высеребрив весь мир». Как и Робби, он надел под кольчугу и кожаный подкольчужник шерстяную рубашку, а сверху накинул плащ, но все равно дрожал от холода, с тоской вспоминая покинутое ущелье, где горел костер.

– Я никого не вижу, – сказал Дуглас.

Томас упорно продолжал высматривать часовых. Может быть, холод держит всех под крышей? Он внимательно изучил тени рядом с затухающими кострами, проследил, нет ли движения в темноте вокруг церкви, но так никого и не увидел. Несомненно, часовые находятся на осадных позициях напротив входа в манор, но ведь они, наверное, следят и за тем, не попытается ли кто из защитников выскользнуть тайком из осажденной крепостишки через окошко. Только вот кто решится переплыть ров в такую холодную ночь? А осаждающие наверняка уже устали, и их бдительность притупилась.

Томас заметил, что облако с посеребренным краем подплывает все ближе к луне.

– Когда облако накроет луну, – сказал он Робби, – мы пойдем.

– И да благословит Господь нас обоих! – горячо произнес Дуглас, перекрестившись.

Облако, словно нарочно, еле ползло, но наконец прикрыло луну, погрузив только что мерцавшие серебром окрестности в серый сумрак. Правда, свет, пусть скудный и слабый, еще сохранялся, но на то, что ночь станет еще темнее, Томас не надеялся. Он встал, отряхнул с плаща веточки и направился к деревне по тропке, протоптанной по восточному склону, как полагал молодой человек, свиньями, нагуливавшими в лесах жир на плодах бука. Ему вспомнилось, как в Хуктоне свиньи рыскали по прибрежной гальке, пожирая рыбьи головы. Его матушка всегда утверждала, что свинина от этого приобретает рыбный привкус. Она называла такую свинину рыбным беконом и всегда говорила, что вот в ее родном Уилде, что в графстве Кент, свинина что надо, потому как свиньи жрут там не рыбью требуху, а буковые желуди.

Томас споткнулся о травянистую кочку и чуть не выругался. Стало темнее, возможно, оттого, что они спустились ниже по склону. Вот так, с мыслями о свинине, они приблизились к деревне, и тут на Томаса нежданно-негаданно накатил страх. Да, часовых не видно, но вот как насчет собак? Стоит одной суке залаять в ночи, и пиши пропало. Им с Робби конец. Лука он с собой не захватил, хотя, если вдуматься, чем он ему поможет? Велика ли радость – пристрелить перед смертью чертову псину? Хорошо еще, что опять стало посветлее. Теперь тропу освещали лагерные костры, что позволяло друзьям идти уверенно, словно они были из этой деревни.

– Вот так ты и должен вести себя все время, – тихонько шепнул Томас своему спутнику.

– Как? – не понял Робби.

– Как в тех случаях, когда совершаешь набеги за границу.

– Черт, это ведь совсем другое. Мы захватываем скот, лошадей и уносим ноги.

Оказавшись среди землянок, они умолкли. Из одной халупы доносился звучный храп, потом где-то рядом заскулила собака. Но, слава богу, не залаяла. Какой-то малый, не иначе как часовой, охранявший находившихся внутри, сидел на пороге хижины, но при этом спал так же крепко, как и его товарищи. Легкий ветерок колыхал ветки в саду у церкви, вода в речушке с плюханьем переливалась через маленькую запруду рядом с мельницей. В одном из домов послышался тихий женский смех, а потом несколько голосов затянули песню. Мелодия была Томасу незнакома, но сама песня пришлась кстати, ибо заглушила скрип калитки, ведущей на церковный двор. У церквушки имелась маленькая деревянная колоколенка, и Томас слышал вздохи обдувавшего колокол ветра.

– Это ты, Жорж? – послышалось с церковного крыльца.

– Non, – произнес Томас более отрывисто, чем хотел, и это заставило воина выступить из черной тени арки.

Решив, что нарвался на неприятности, Хуктон заложил руку за спину, нащупывая рукоять кинжала.

– Прошу прощения, мсье. – Караульный принял Томаса за командира, может быть, даже за дворянина. – Я ожидал сменщика, мсье.

– Он, наверное, еще спит, – сказал Томас.

Боец потянулся и широко зевнул.

– Этим ублюдкам только бы дрыхнуть.

Во мраке часовой казался всего лишь тенью, но Томас чувствовал, что это здоровенный детина.

– А здесь холодно, – продолжил часовой. – Господи, ну и мороз сегодня. А Ги и его люди вернулись?

– Одна из их лошадей потеряла подкову, – сказал Хуктон.

– Так вот оно что! А я-то думал, что они застряли в той таверне, Сен-Жермене. Христос и его ангелы, там подает такая девица! Одноглазая чертовка. Ты видел ее?

– Пока нет.

Томас все еще сжимал рукоять мизерикорда – «кинжала милосердия», прозванного так за то, что с помощью этого оружия выбитых из седла рыцарей и ратников избавляли от последних страданий. Клинок был тонким и достаточно гибким, чтобы скользнуть между сочленениями доспехов и пронзить плоть под ними, но Хуктону не хотелось пускать его в ход. Этот часовой ничего не заподозрил, и единственная его вина состояла в том, что парню хотелось подольше поговорить.

– А церковь открыта? – спросил Томас часового.

– Конечно. Почему бы и нет?

– Нам нужно помолиться.

– Должно быть, нечистая совесть заставляет людей молиться ночью, а? – дружелюбно заметил француз.

– Слишком много развелось одноглазых девиц, – сказал Томас.

Робби, не знавший французского, стоял, отвернувшись в сторону, и пялился на большую черную тень, отбрасываемую пушкой.

– Грех, стоящий покаяния, – хихикнул ратник, а потом вытянулся. – Вы не подождете здесь, пока я разбужу Жоржа? Я мигом.

– Можешь не торопиться, – великодушно сказал Томас, – мы пробудем здесь до рассвета. Пусть Жорж поспит, мы с приятелем покараулим.

– Да ты настоящий святой, – заявил караульный, забрал с крыльца свое одеяло и, от души пожелав им доброй ночи, ушел.

Томас, спешивший к крыльцу, задел по дороге пушку, и она громко звякнула. Юноша замер, ожидая оклика, но все было спокойно. Шум никого не переполошил.

Робби, пригнувшись, следовал за другом. Тьма на крыльце была просто кромешная, но, пошарив руками, они обнаружили с полдюжины пустых бочонков. От них разило тухлыми яйцами, и Томас догадался, что раньше там находился черный порох. Он шепотом пересказал Робби суть разговора с часовым.

– Но вот чего я не знаю, – сказал лучник, – так это станет он будить Жоржа или нет. Мне думается, что нет, но я могу и ошибиться.

– И за кого он нас принял?

– За двух ратников, наверное, – ответил Томас.

Он отпихнул пустые бочонки в сторону, потом встал и нашарил веревку, поднимавшую засов церковной двери. Открыв ее, Хуктон поморщился от скрипа давно не смазывавшихся петель. По-прежнему ничего видно не было, но в церкви царил тот же кислый едкий дух, что исходил от пустых бочонков.

– Нам нужен какой-нибудь свет, – прошептал Томас.

Постепенно его глаза приспособились к мраку, и он увидел слабый, едва уловимый проблеск света из большого восточного окна над алтарем. Даже маленькая свечка, всегда горящая у святилища, где хранят облатки, была погашена, ибо держать открытый огонь в одном помещении с порохом слишком опасно. Сам порох Томас нашел достаточно легко, наткнувшись сразу за дверью на сложенные пирамидой бочонки. Их было никак не меньше четырех десятков, каждый величиной примерно с ведро для воды, и Томас догадался, что для одного выстрела из пушки требуется пара таких бочонков. Скажем, три или четыре выстрела в день? Если так, то здесь хранится запас пороха на две недели.

– Нам нужен свет, – сказал он снова, повернувшись, но Робби не отозвался. – Где ты? – прошипел Томас и снова не дождался ответа.

Тут он услышал глухой звук задетого сапогом пустого бочонка и увидел, как тень Робби мелькает в неверном лунном свете. Рядом было кладбище.

Томас ждал. Лагерный костер тлел недалеко от живой терновой изгороди, не подпускавшей скот к деревенскому погосту, и лучник углядел скорчившуюся над этим огнем тень. Неожиданная вспышка, яркая, как летняя молния, заставила Робби отпрянуть, и даже Томас, находившийся гораздо дальше, ненадолго ослеп. Сердце его замерло, ибо юноша ожидал услышать вслед за этим сигнал тревоги, но услышал лишь скрип церковной калитки да шаги возвращавшегося шотландца.

– Я воспользовался пустым бочонком, – сказал Робби, – только вот он оказался не таким пустым, как мне думалось. Наверное, этот чертов порох въелся в древесину.

Он стоял на крыльце, держа в руках пустой бочонок, которым зачерпнул угольки. Остаток пороха вспыхнул, обжег ему брови, и теперь пламя прыгало внутри.

– Что мне с ним делать? – спросил шотландец.

– Христос! – Томас представил себе, как взорвется церковь. – Отдай его мне! – крикнул он, выхватил из рук товарища уже горящий бочонок и швырнул его в просвет между двумя штабелями таких же, только полных пороха. – А теперь бегом отсюда! Скорее!

– Ты не видел церковную кружку? – спросил Робби. – Раз уж мы собрались разнести эту церковь в пух и прах, то почему бы не прихватить заодно и церковную кружку?

– Идем! – заорал Томас и за рукав потащил друга к выходу.

– Ну не глупо ли это – добру пропадать! – протестовал шотландец.

– Какая, к черту, церковная кружка? – взревел лучник. – В деревне полно солдат, идиот!

Они побежали, петляя между могилами, промчались мимо покоившейся на деревянной станине пушки, перемахнули забор, заполнявший разрыв живой терновой изгороди, и, уже не заботясь о том, что производят шум, рванули мимо разобранной баллисты. Залаяли разом две собаки, к ним присоединилась третья. Перед входом в одну из больших палаток появился встревоженный человек.

– Qui va la?[19] – крикнул он и взялся за рычаг своего арбалета, но Томас и Робби уже промчались мимо него и выбежали в поле, спотыкаясь о комковатый дерн. Луна вышла из-за облака, и в ее свете Томас увидел, что выдыхает облачка пара.

– Halte![20] – крикнул воин.

Томас и Робби остановились. Не потому, что человек отдал им этот приказ, но потому, что все вокруг озарило красное сияние. Друзья повернулись и вытаращили глаза, а окликнувший их часовой тут же забыл и о них, и обо всем на свете. Ибо ночь стала багровой.

Томас сам не знал, чего ожидал. Выброса пламени, который достигнет небес? Громового удара, который сотрясет землю? Шум, однако, оказался хоть и мощным, но не оглушительным, словно вздох великана, и тихо расцветающее пламя брызнуло из окон церкви, как будто внутри отворились врата ада и неф наполнился потусторонним огнем. Однако это багровое зарево светилось один лишь миг: потом крыша церкви приподнялась, съехала в сторону, и Томас отчетливо увидел, как расходятся, точно под ножом мясника, черные стропила.

– Господи Исусе! – выдохнул он.

– Силы небесные, – прошептал Робби, вытаращив глаза.

Пламя, дым и раскаленный воздух бушевали над котлом оставшейся без крыши церкви, а бочки продолжали взрываться одна за другой, причем каждая выбрасывала новую яростную волну пара и огня. Томас с Робби, не будучи пушкарями, понятия не имели о том, что порох нуждается в перемешивании, потому что при перевозке смесь расслаивается: более тяжелая селитра опускается на дно бочонка, а толченый древесный уголь, будучи полегче, остается наверху. Из-за этого бо́льшая часть пороха загоралась постепенно, но с каждым взрывом оставшийся порох перемешивался все сильнее, отчего следующий взрыв был еще яростней и ужасней.

Все до единой собаки в Эвеке лаяли или выли, все до единого люди: мужчины, женщины и дети – повскакали с постелей и уставились на адское зарево.

Грохот взрывов прокатился по полям, отдался эхом от стен манора и переполошил сотни птиц, взлетевших со своих насестов. Обломки плюхнулись в ров, взметнув осколки тонкого льда с острыми краями, которые отражали огонь, так что казалось, будто манор окружен озером вспыхивающего пламени.

– Иисус, – с трепетом пробормотал Робби, а потом оба друга припустили к поросшему буками склону.

Уже когда они поднимались по тропе вверх, к гребню, Томаса вдруг разобрал смех.

– Я отправлюсь за это в ад, – с трудом выговорил он, сотрясаясь от хохота и одновременно пытаясь перекреститься.

– За сожжение церкви? – ухмыльнулся Робби, в глазах его отражались полыхающие огни. – Да видел бы ты, что мы сделали с обителью черных каноников в Хексэме! Боже правый, уже за одно это половине Шотландии гореть в аду!

Они еще немного понаблюдали за заревом, а потом повернулись и скрылись под темным пологом леса. Близилось утро, и бледный, словно смерть, свет уже окрашивал кайму восточного горизонта.

– Нам нужно забиться поглубже в лес, – сказал Томас. – Забиться поглубже и как следует спрятаться.

Едва занялась заря, началась охота. Эвек все еще накрывала дымовая завеса, но граф Кутанс уже послал двадцать всадников со сворой гончих на поиски людей, уничтоживших его пороховой запас. К счастью для беглецов, день выдался холодный, земля промерзла, так что все запахи быстро улетучивались.

На следующий день крайне обеспокоенный граф бросил на мятежный манор все свои силы. Его люди изготовили габионы – плетеные ивовые клети, наполненные землей и камнями, – и вознамерились засыпать ими ров, преодолеть его и взять штурмом неприятельские ворота. И это, окажись они по ту сторону рва, было бы не так уж сложно, ибо подъемный мост, перекрывавший в поднятом состоянии арочный проем, убрали еще в начале осады и теперь вход преграждал лишь низкий каменный завал.

Советники графа говорили ему, что габионов изготовлено недостаточно, что ров оказался глубже, чем думали поначалу, что Венера на подъеме, а Марс в упадке, – одним словом, ему следует подождать, когда звезды станут к нему благосклонны, а гарнизон защитников еще более оголодает и будет в более отчаянном положении. Однако взбешенный граф, несмотря на все предостережения, приказал начать штурм, и его люди сделали все возможное. Пока они катили габионы ко рву, им ничто не грозило, ибо наполненные землей корзины надежно защищали от арбалетных стрел. Но едва габионы полетели в ров, шестеро укрывавшихся за завалом, возведенным на месте подъемного моста, арбалетчиков мессира Гийома получили возможность стрелять в нападавших. У графа имелись собственные арбалетчики, которых прикрывали люди с павезами – огромными, в рост человека, подставными щитами, – но вот те, кто сбросил в ров габионы, остались без прикрытия, и восемь человек погибли, прежде чем остальные сообразили, что ров действительно слишком глубок, а габионов и правда недостаточно. Два щитоносца и арбалетчик получили серьезные ранения, и лишь после этого граф признал, что впустую теряет время, и отозвал атакующих назад. Потом он проклял мессира Гийома и напился.

А вот у Томаса с Робби все было в порядке. На следующий день после взрыва в церкви Томас подстрелил оленя. День спустя Дуглас, приметив у живой изгороди мертвого зайца, решил подобрать его и обнаружил там силки, установленные, видимо, кем-то из бывших арендаторов мессира Гийома – то ли сбежавших, то ли убитых. Робби промыл силки в реке, установил у другой живой изгороди и уже наутро вынул оттуда добычу.

Друзья не осмеливались спать на одном и том же месте две ночи подряд, но кругом было полно разоренных ферм, так что с этим затруднений не возникало. Бо́льшую часть следующей недели они провели южнее Эвека, где долины были глубже, холмы круче, а леса гуще. Прятаться там не составляло труда, а потому юноши начали осуществлять свой замысел, превращая осаду в кошмар для графа и его подручных.

В лагере осаждавших начали рассказывать истории о высоком, одетом в черное человеке на бледном коне, чье появление всегда влекло за собой чью-то смерть. Причиной смерти была длинная английская стрела, однако у всадника не имелось никакого лука, только посох, увенчанный черепом оленя. Все, разумеется, прекрасно знали, кто имеет обыкновение разъезжать на коне бледном и что означает череп на шесте. Мужчины, видевшие всадника, делились впечатлениями с женщинами, те бежали со своими страхами к капеллану, а капеллан – к графу. Граф объявлял все россказни о черном всаднике бредом, но от трупов ему было не отмахнуться. Четыре брата, прибывшие из далекого Лиона и поступившие к нему на службу, чтобы заработать деньги, собрали свои пожитки и уехали. Остальные пригрозили, что последуют их примеру. Лагерь под Эвеком облюбовала Смерть.

Капеллан графа, заявив, что люди поддались наваждению, лично отправился на юг, в опасную зону, где долго распевал молитвы, кропя все вокруг святой водой. Поскольку ничего дурного с ним не случилось, граф объявил Смерть на бледном коне выдумкой, а всех, кто верит в эту выдумку, назвал дураками, однако уже на следующий день потерял еще двух человек. Правда, на сей раз не к югу, а к востоку от лагеря.

Среди воинов упорно ходили слухи, обраставшие при пересказе все новыми подробностями. Очень скоро таинственному всаднику стали приписывать решительно все невзгоды, даже если при этом его никто не видел. Если у кого-то спотыкалась лошадь, если вдруг женщина проливала похлебку или рвалась арбалетная тетива, во всем этом винили призрак на бледном скакуне. Уверенность осаждающих поколебалась. Повсюду шептались об обреченности, проклятии и тому подобном. Еще шестеро ратников дезертировали и отправились на юг поискать новую службу в Гаскони. Оставшиеся роптали, говорили, что это дело рук дьявола, и что бы ни затевал граф де Кутанс, поднять дух своих людей ему не удавалось. Он хотел было вырубить ближайшие деревья, чтобы помешать таинственному врагу лучников обстреливать лагерь, но оказалось, что лес слишком густой, а топоров недостаточно. Затею пришлось бросить, а стрелы продолжали лететь. Он послал письмо епископу Канскому и получил от него написанное на куске пергамента благословение, но на зловещего всадника в черном плаще оно не оказало ни малейшего воздействия. В результате граф, искренне считавший, что делает богоугодное дело и его поражение станет чуть ли не посрамлением Всевышнего, решил обратиться за помощью к заинтересованной стороне, то есть к самому Богу.

Он написал в Париж.

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, города, который он и видел-то всего раз в жизни, по пути в Рим (возвращался кардинал в объезд, лишь бы только не попасть в Ливорно во второй раз), медленно прогуливался по набережной Орфевр на острове Сите в Париже. Двое слуг шли впереди, расчищая путь кардиналу, похоже не удостаивавшему вниманием худощавого, аскетического вида священника, который, однако, упорно и настойчиво пытался с ним поговорить. Вместо этого Бессьер внимательно рассматривал товары, предлагаемые золотых дел мастерами. Их лавки тянулись вдоль набережной, которая так и называлась: набережная Ювелиров. Рубиновое ожерелье восхитило кардинала настолько, что он уже хотел было приобрести украшение, но потом, обнаружив в одном из камней изъян, печально вздохнул и направился дальше.

– Тонкая работа! – воскликнул прелат при виде серебряной солонки, украшенной четырьмя вставками из цветной эмали – голубой, красной, желтой и черной.

Там были запечатлены сцены сельской жизни. Первая картина изображала пахаря, вторая – сеятеля, третья – жницу, а четвертая – едоков, сидевших за столом перед пышным свежим караваем.

– Изысканная вещь! – восхитился кардинал. – Посмотри, разве это не прекрасно?

Бернар де Тайллебур не удостоил солонку взглядом.

– Дьявол не устает чинить нам препоны, – сердито проворчал он.

– Бернар, дьявол никогда не дремлет, он вечно строит против нас свои гнусные козни, – назидательно промолвил кардинал. – Такова уж его природа. Представь себе, какой беспорядок воцарился бы в мире, вздумай враг рода человеческого прекратить этим заниматься.

Он любовно провел рукой по солонке, пробегая пальцами по изящным эмалевым медальонам, но потом решил, что форма изделия далека от совершенства, а декор грубоват. Улыбнувшись владельцу лавки, прелат вернул вещицу на стол и продолжил путь.

Сена искрилась в лучах яркого солнца, дарившего этому дню приятное, совсем не зимнее тепло. Безногий калека с деревянными брусками на культях, раскачиваясь на коротких костылях, бросился через дорогу и протянул епископу грязную руку. Слуги схватились за палки.

– Нет, нет! – возразил кардинал и полез в кошелек за монетами. – Благословение Господа на тебе, сын мой, – промолвил он.

Кардинал Бессьер любил раздавать милостыню, любил видеть выражение благодарности на лицах бедняков, а еще больше ему нравилось их облегчение, когда он отзывал слуг, уже занесших палки, за долю мгновения до того, как они эти палки должны были пустить вход. Иногда такой приказ запаздывал, и это тоже ему нравилось. Но сегодня день выдался теплый, солнечный, украденный у серой зимы, и Бессьер пребывал в добром расположении духа.

Пройдя мимо таверны «Золотой башмак», где обычно собирались писцы, нотариусы и прочие крючкотворы, он свернул в сторону от реки, в паутину переулков, опутывавших комплекс строений королевского дворца. Ввиду близости парламента по узким, темным улочкам, словно крысы, шныряли многочисленные законники. Кардинал любил этот путаный лабиринт строений: ему всякий раз казалось, будто то ли он гуляет здесь впервые, то ли вдруг все тут волшебным образом переменилось.

Неужели эта прачечная всегда находилась там? И почему он никогда не замечал той пекарни? И уж конечно, тут, рядом с отхожим местом, всегда стояла мастерская по изготовлению лютней. Меховщик вывесил выделанные медвежьи шкуры, и прелат остановился, чтобы попробовать товар на ощупь.

Де Тайллебур продолжал что-то нудить, но кардинал пропускал его бормотание мимо ушей.

За лавкой меховщика находилась сводчатая арка, охраняемая одетыми в голубое с золотом воинами в сверкающих нагрудниках и шлемах с плюмажами. Они были вооружены грозного вида алебардами. Прохожие старались к ним не приближаться, но при виде кардинала воины поспешно расступились и поклонились. Бессьер снисходительно махнул им рукой, подразумевая благословение, и проследовал по сырому проходу во внутренний двор. Здесь уже были королевские владения, но придворные короля кланялись Луи Бессьеру с подобающим почтением. Ведь он был не просто кардиналом, а легатом апостолического престола, представителем папы римского при королевском дворе Франции. Фактически Бессьер являлся послом Господа и, надо отдать ему должное, вполне соответствовал этой роли. То был рослый, крепкий, внушительного вида мужчина, способный внушить уважение к себе, даже не будь на нем алой кардинальской мантии. Бессьер обладал приятной внешностью, что тешило его самолюбие, хотя перед окружающими он и притворялся, будто чужд подобной суеты. В конце концов, кардиналу-архиепископу оставалось взойти только на одну ступеньку, чтобы приблизиться к величайшему из земных престолов, а Бернар де Тайллебур казался ему человеком незначительным, не из тех, кто может помочь достичь того, чего Бессьер так страстно домогался, – папской тиары.

Лишь когда они покинули внутренний двор и поднимались по лестнице в Сент-Шапель, усталый кардинал удостоил доминиканца своим вниманием.

– Расскажи мне о своем слуге, – прервал де Тайллебура Бессьер. – Слушался он тебя?

Священнику, прерванному столь неожиданно и бесцеремонно, потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Потом доминиканец кивнул:

– Он повиновался мне во всем.

– И выказывал смирение?

– Он прилагал к этому все усилия.

– Ага! Значит, у него еще осталась гордыня?

– Гордыня глубоко в нем укоренилась, – сказал де Тайллебур, – но он борется с ней.

– И что, слуга не пытался сбежать?

– Нет, ваше высокопреосвященство.

– Стало быть, он сейчас здесь, в Париже?

– Конечно, – резко ответил доминиканец, но, спохватившись, сменил тон. – Мой слуга находится в мужской обители, ваше высокопреосвященство, – добавил он смиренно.

– Я думаю, может, стоит снова показать ему подземелье, – предложил кардинал, неспешно направляясь к алтарю.

Он любил Сент-Шапель, любил свет, струившийся между двумя изящными колоннами. Это место казалось ему настолько близким к Небесам, насколько это возможно на земле, ибо оно было насыщено красотой, всепоглощающим великолепием и чарующей благодатью. Бессьер пожалел, что не приказал призвать хор, ибо звуки голосов евнухов, воспаряющие к высоким каменным сводам часовни, могли привести в состояние, близкое к экстазу. Священнослужители, знавшие, что привело сюда кардинала, спешили к высокому алтарю.

– Мне все-таки думается, – продолжил он, – что некоторое время, проведенное в подземелье, побуждает человека ревностнее искать милости Господа.

Де Тайллебур покачал головой:

– Он уже был здесь, ваше высокопреосвященство.

– Приведи его снова. – Теперь голос кардинала звучал сурово. – Покажи ему инструменты. Покажи ему кого-нибудь на дыбе или под огнем. Дай ему понять, что ад не ограничивается царством Сатаны. Но сделай это сегодня. Нам, может быть, придется отослать вас обоих прочь.

– Отослать нас прочь? – удивился доминиканец.

Кардинал не стал вдаваться в объяснения, а просто опустился на колени перед высоким алтарем и снял свою алую шапку. Он редко и лишь при крайней необходимости обнажал голову на публике, ибо с неудовольствием сознавал, что лысеет, однако сейчас без этого было не обойтись. Один из священнослужителей открыл под алтарем раку, извлек пурпурную подушечку с кружевной оборкой и золотистыми кистями и подал ее кардиналу. На подушечке лежал венок. Венок этот был настолько старый, хрупкий, почерневший и ломкий, что кардинал, потянувшись к нему, затаил дыхание. Казалось, остановилась сама земля, замерли небеса и мертвая тишина пала на мир, когда он трепетными руками поднял эту столь легкую, почти невесомую, шипастую «корону».

То был терновый венец.

То был тот самый венец, который побывал на челе Иисуса и шипы которого напитались Его кровью, и когда кардинал поднес святыню к губам, глаза его наполнились слезами. Веточки, сплетенные в колючий обруч, были длинными, тонкими и невероятно хрупкими, однако колючки были острыми – такими же острыми, как и в тот день, когда их водрузили на голову Спасителя и кровь оросила Его святой лик.

Высоко подняв венец обеими руками, кардинал, в который уже раз подивившись его легкости, возложил его на свои редеющие волосы, молитвенно сложил руки и устремил взор на золоченый алтарный крест.

Он знал, что духовенство Сент-Шапель не одобряет его обыкновения являться сюда и надевать терновый венец. Здешний священник даже обратился с жалобой к архиепископу Парижа, а тот пожаловался королю, но Бессьер все равно пришел, ибо считал, что обладает таким правом. Он являлся представителем папы, а Франция остро нуждалась в поддержке Святого престола. Англия держала в осаде Кале, Фландрия вела войну на севере, вся Гасконь присягнула в верности Эдуарду Английскому, а Бретань снова подняла мятеж против своего законного герцога и была наводнена английскими лучниками. Франция подверглась разбойному нападению, и только папа мог убедить властителей христианского мира прийти ей на помощь.

Что он, скорее всего, и делает, ибо сам является французом. Климент родился в Лимузине и был канцлером Франции до того, как оказался избранным на престол святого Петра и обосновался в великом папском дворце в Авиньоне. Другое дело, что там, в Авиньоне, Климент прислушивался к римлянам, пытавшимся убедить его вернуть папскую резиденцию в Вечный город. Они перешептывались, плели интриги, снова и снова составляли заговоры, и Бессьер боялся, что однажды Климент поддастся на эти уговоры.

Но если папой станет Луи Бессьер, то уж ни о каком возвращении Святого престола в Рим не будет и речи. Рим – это руины, грязная сточная канава, окруженная сворой мелких, вечно грызущихся между собой государств. Разве может наместник Господа на земле чувствовать себя спокойно в подобном окружении? Авиньон, конечно, место куда более надежное, но и он не идеален, ибо сам город и его окрестности входят во владения неаполитанского короля. По глубокому убеждению Луи Бессьера, папе не к лицу быть чьим-то арендатором или, упаси господи, вассалом. Да и вообще, не пристало его святейшеству, главе всех христиан, жить в каком-то захолустном городишке. Рим некогда правил миром, так что сам титул папы изначально неотделим от Рима, но Авиньон?

Кардинал, с невесомыми терниями на челе, поднял взор к алтарному витражу и изображением страстей Господних. Уж он-то знал, какой город заслуживает Святого престола. Только один – один во всем христианском мире. И Луи Бессьер не сомневался в том, что, став папой, он сумеет убедить короля Франции уступить ему остров Сите. Таким образом, трудами и усердием Луи Бессьера центр христианства переместится на север, а папская власть возвысится пуще прежнего, обретя новое пристанище.

Этот дворец станет его домом, собор Парижской Богоматери – его новым собором Святого Петра, эта великолепная Сент-Шапель – его личной часовней, а этот терновый венец – его собственной реликвией. Может быть, думал он, стоит вделать эти колючки в папскую тиару?

Бессьеру понравилась эта мысль, и он представил себя молящимся здесь, в своем личном храме, на своем личном острове. Золотых дел мастера и нищие, законники и шлюхи, владельцы прачечных и изготовители лютней переберутся за мосты, в собственно Париж, а остров Сите станет святым местом. И уж конечно, наместник Христа будет пользоваться постоянной поддержкой короля Франции, что поспособствует распространению истины, искоренению неверия и воцарению Господнего мира.

Но как стать папой? Не меньше дюжины кардиналов мечтали стать преемниками Климента, но из всех соперников один лишь Бессьер знал о Вексиях. О том, что они некогда владели святым Граалем и, может быть, владеют им до сих пор.

Вот почему он посылал де Тайллебура в Шотландию. Доминиканец вернулся с пустыми руками, но кое-что разузнал.

– Значит, ты не думаешь, что Грааль в Англии? – спросил его Бессьер тихонько, чтобы священнослужители Сент-Шапель не могли подслушать их разговор.

– Он может быть спрятан там, – угрюмо промолвил де Тайллебур, – но в Хуктоне его точно нет. Ги Вексий обшарил там все еще в первый раз. Мы повторили поиски, но снова ничего не нашли.

– Ты по-прежнему думаешь, что мессир Гийом забрал его в Эвек?

– Я думаю, что это возможно, ваше высокопреосвященство, – ответил доминиканец. – Маловероятно, – уточнил он, – но не исключено.

– Осада проходит неудачно. Я ошибся в отношении де Кутанса. Графу обещано, что если он захватит Эвек к Дню святого Петра, то срок его пребывания в чистилище сократится на тысячу лет, но у него не хватает пыла, чтобы захватить это разбойничье гнездо. Ну а что там с этим незаконнорожденным сыном?

Де Тайллебур отмахнулся:

– Да что о нем говорить, пустое место! Этот малый сомневается в самом существовании Грааля. У него одно желание – быть солдатом.

– Лучником, ты говорил?

– Лучником, – подтвердил де Тайллебур.

– Думаю, на его счет ты сильно заблуждаешься. Де Кутанс в письме сообщает, что ему чинит препоны некий лучник. Какой-то лучник, стреляющий длинными стрелами, которые в ходу у англичан.

Доминиканец промолчал.

– Один-единственный лучник, – не унимался кардинал, – который, по всей вероятности, уничтожил у Кутанса весь запас черного пороха. Весь порох, какой вообще был в Нормандии. В случае надобности его придется теперь везти из Парижа.

Бессьер снял венец с головы, положил его на подушечку. И медленно, благоговейно прижал указательный палец к одному из шипов. Клирики часовни подались вперед: они боялись, как бы кардинал не попытался похитить одну из колючек, но он лишь пустил себе кровь. Когда острый шип проколол кожу, Бессьер поморщился, поднес палец ко рту и пососал. На пальце красовался массивный золотой перстень, в котором под большим рубином был укрыт шип, украденный им восемь месяцев назад. Время от времени, уединившись в опочивальне, Бессьер царапал лоб этой колючкой и воображал себя наместником Господа на земле. А ключом к осуществлению его заветного желания был Ги Вексий.

– Что тебе следует сделать, – сказал он де Тайллебуру, когда вкус крови исчез, – так это снова показать Ги Вексию подвал, чтобы напомнить ему, какой ад ожидает этого человека, если он нас подведет. А потом отправляйтесь вместе с ним в Эвек.

– Вы хотите послать Вексия в Эвек? – Де Тайллебур не сумел скрыть своего удивления.

– Он безжалостен и жесток, – сказал кардинал, уже встав и надевая шапку, – и ты говорил мне, что это наш человек. Поэтому мы не пожалеем денег, мы дадим ему черный порох и достаточно людей, чтобы сокрушить Эвек и доставить изменника Гийома в наше подземелье.

Бессьер проводил взглядом терновый венец, который возвращали в дарохранительницу, и подумал, что скоро сможет поместить в эту часовню, в это вместилище славы и величия, еще более благословенную святыню. В его распоряжении будет сокровище, которое возведет его на престол святого Петра и повергнет к его стопам весь христианский мир со всеми его богатствами.

Он получит Грааль.

Томас и Робби оба порядком провоняли: их одежда стала заскорузлой от грязи, в кольчугах застряли прутики и прошлогодние листья, а давно не стриженные, спутанные, сальные волосы походили на вороньи гнезда. По ночам друзья дрожали от пробиравшего до костей холода, но зато дни они проводили просто замечательно, играя в темных долинах и густых зарослях близ Эвека в опасную игру со смертью. Робби, закутавшись в черный плащ, с черепом на палке скакал на бледном коне, заманивая людей Кутанса под выстрелы Томаса. В живых оставались лишь немногие, ибо густые леса не только позволяли, но даже вынуждали его стрелять с близкого расстояния. Эта игра живо напоминала Хуктону песни, которые любили петь лучники и которые пересказывали у костров женщины. Трубадуры никогда не исполняли таких песен, ибо в них рассказывалось об изгое и разбойнике по имени Робин. То ли Робин Гуд, то ли Гъюд, то ли еще как-то – точно Томас не знал. Однако ему было известно, что этот Робин был англичанином, настоящим героем, лет двести назад наводившим своими стрелами страх на тогдашних английских лордов, которые в ту пору сплошь были французами. Отважный парень использовал против них английское оружие, боевой лук, и нынешняя знать, надо думать, считала эти истории вредными, поэтому трубадуры никогда не исполняли их в манорах и замках. Томас порой думал, что неплохо бы записать их самому, только вот он никогда не писал по-английски. Все книги, которые когда-либо попадали в руки молодого Хуктона, были на латыни или французском. Но почему бы не поместить под обложку и баллады о Робин Гуде? Иногда холодными ночами, когда они ежились в каком-нибудь с трудом найденном временном прибежище, он рассказывал истории Робби, но шотландцу они казались скучными.

– Я предпочитаю истории о короле Артуре, – сказал он как-то.

– У вас в Шотландии их рассказывают? – изумился Томас.

– Ну конечно рассказывают, – ответил Робби. – Как же иначе? Артур, он ведь был шотландцем.

– Да будет тебе чушь пороть! – возмутился Хуктон.

– Он был шотландцем, – настаивал его друг, – и он убивал чертовых англичан.

– Король Артур был англичанином, – сказал Томас, – и, скорее всего, в жизни не слышал ни о каких чертовых шотландцах.

– Иди ты в ад, – огрызнулся Дуглас.

– Я тебя первым туда спроважу.

Томас сплюнул и подумал, что если он когда-нибудь запишет истории про Робин Гуда, то обязательно отправит легендарного лучника на север поддеть нескольких шотландцев на честные английские стрелы.

На следующее утро им обоим было стыдно за свою несдержанность.

– Это потому, что я голодный, – сказал Робби. – Я всегда становлюсь вспыльчивым, если проголодаюсь.

– Да ты вечно голодный, – возразил Томас.

Шотландец расхохотался, потом закинул седло на белую лошадь. Животное поежилось. Оба коня питались скудно и сильно ослабли, так что Томас с Робби старались не выезжать на открытую местность, где сытые, крепкие кони графа могли настигнуть их усталых скакунов. Хорошо еще, что холода пошли на убыль, но потом с запада, с моря, пригнало тучи, зачастили дожди, а пытаться стрелять в такую погоду – это лишь попусту гробить лук. Граф Кутанс наверняка начал надеяться на то, что святая вода его капеллана прогнала бледного коня из Эвека и тем самым спасла ему людей. Другое дело, что благословение, коль скоро оно имело место, коснулось и его врагов. Мало того что обстрел прекратился из-за отсутствия пороха, так еще и луга вокруг манора подтопило так, что траншеи превратились в дождевые канавы, где осаждающие бродили по колено в слякотной воде. У лошадей начали гнить копыта, а люди не вылезали из хижин, дрожа от лихорадки.

Каждое утро на рассвете Томас и Робби сперва ехали в леса, к югу от Эвека: там, на той стороне манора, у графа не было никаких осадных сооружений, а только маленький караульный пост. Они останавливались на опушке и махали руками. На третье утро со стены помахали в ответ, но после этого, до тех пор пока не хлынули ливни, гарнизон никаких знаков не подавал. На следующее утро после того, как у них вышел спор о короле Артуре, Томас и Робби в очередной раз помахали защитникам манора, и на крыше появился человек. Он поднял арбалет и выстрелил высоко в воздух. Стрела не была нацелена на пост осаждающих, и те, если и проследили ее полет, ничуть этим не заинтересовались и не обеспокоились. А вот Томас приметил, что стрела упала на лугу, плюхнулась в лужу и скользнула в мокрую траву.

В тот день они не выезжали, терпеливо дожидаясь темноты, а едва пали сумерки, прокрались на луг и на четвереньках принялись шарить в густой мокрой траве среди старых коровьих лепешек. Времени на это ушла уйма, но наконец Робби нашел стрелу и обнаружил там вощеный пакет, обернутый вокруг короткого древка.

– Видишь? – сказал шотландец, когда они вернулись в свое укрытие и, дрожа, ежились рядом со слабым костром. – Это очень даже возможно.

Он указал на послание, обернутое вокруг стрелы. Чтобы заставить стрелу лететь, письмо прикрепили к древку хлопковой бечевкой, которая усела и стянулась так, что Томасу пришлось ее перерезать. Потом он развернул вощеный пергамент и поднес поближе к огню, чтобы прочесть накорябанные древесным углем слова.

– Это от мессира Гийома, – сказал Томас через некоторое время, – и он хочет, чтобы мы отправились в Кан.

– В Кан?

– И там мы должны найти. – Томас прищурился и поднес письмо с корявыми каракулями еще ближе к огню, – мы должны найти капитана по имени Пьер, или, по-нашему, Питер Виллеруа.

– Уж не Гадкий ли Питер? – вставил Робби.

– Нет, – возразил его товарищ, пристально всматриваясь в пергамент. – Корабль этого человека называется «Пятидесятница», а если его там не будет, мы должны поискать Жана Лапуйе или Ги Верго.

Томас держал послание настолько близко к огню, что оно начало темнеть и загибаться по краям, и последние слова он прочитал вслух, прямо с листа:

– «Скажи Виллеруа, что „Пятидесятница“ должна быть готова к отплытию в День святого Климента. Провизии надо взять столько, чтобы десяти пассажирам хватило до Дюнкерка. Ждите вместе с ним, мы встретимся с вами в Кане. Чтобы мы знали, что послание дошло, разожгите ночью огонь».

В ту ночь друзья разожгли в лесу костер. Горел он совсем недолго, ибо его вскоре потушил начавшийся ливень, но Томас был уверен, что в маноре огонь заметили.

На рассвете, усталые, промокшие и провонявшие, они вернулись в Кан.

Томас с Робби прочесали городские набережные, но нигде не было и следа Пьера Виллеруа или его корабля «Пятидесятницы». Правда, хозяин таверны утверждал, что Виллеруа скоро будет тут.

– Он повез груз камня в Кабург, – объяснил он Томасу, – и сказал, что вернется сегодня или завтра, причем никакая непогода его не задержит. – Трактирщик с подозрением глянул на нечасто встречавшееся в здешних краях оружие. – Это и есть чертов английский лук?

– Охотничий лук из Аржентана, – небрежно пояснил Томас, и эта ложь вполне успокоила владельца таверны, ибо в каждой французской общине можно было найти нескольких человек, умевших обращаться с длинным луком. Другое дело, что их оказывалось так мало, что, когда дело доходило до битв, обагрявших склоны холмов благородной кровью, французские лучники просто ничего не могли поделать.

– Если Виллеруа сегодня вернется, – сказал трактирщик, – то вечером будет хлестать у меня вино.

– Покажешь мне его? – попросил Томас.

– Ты Пьера ни с кем не спутаешь, – рассмеялся француз, – он же великан, настоящий великан. Башка лысая, бородища такая, что в ней мышей разводить можно, а рожа вся в оспинах. Нет, старину Пьера ни с кем не спутаешь.

Рассудив, что по прибытии в Кан мессир Гийом будет торопиться и вряд ли захочет терять время, уговаривая шкипера взять лошадей на борт «Пятидесятницы», Томас весь день торговался, продавая двух скакунов, а к вечеру они с Робби вернулись в таверну, выручив хорошие деньги. Лысого детины с большой бородой не было и в помине, но поскольку шел дождь, они оба продрогли и, решив подождать, заказали себе похлебку из угря, хлеб и подогретое вино с пряностями. Слепой музыкант, который наигрывал в углу таверны на арфе, принялся распевать баллады о рыбаках, тюленях и диковинных морских зверях, что поднимаются с океанского дна и воют на убывающую луну. Принесли ужин, и только Томас собрался приступить к еде, как крепкий мужчина со сломанным носом пересек полтаверны, остановился перед Томасом и, указав на его оружие, с решительным, даже задиристым видом заявил:

– Это английский лук.

– Это охотничий лук из Аржентана, – сказал Томас.

Он знал, насколько опасно носить такое приметное оружие, и прошлым летом, когда они с Жанеттой шли пешком из Бретани в Нормандию, снял тетиву и опирался на палку, как паломник на посох, но на сей раз проявил беспечность.

– Это просто охотничий лук, – как ни в чем не бывало повторил юноша и вздрогнул: похлебка из угря оказалась слишком горячей.

– Что нужно этому ублюдку? – поинтересовался Робби.

– Э, да ты англичанин! – воскликнул малый с перебитым носом.

– Я что, говорю как англичанин? – спросил Томас.

– А он как говорит? – Мужчина указал на Робби. – Или он язык проглотил?

– Мой друг шотландец.

– Ну да, конечно. А я, черт возьми, герцог Нормандский.

– Кто ты есть, – спокойно произнес Томас, – так это чертов пустомеля!

С этими словами Хуктон выплеснул миску с супом в лицо незнакомцу и пинком опрокинул на него стол.

– Бежим! – сказал он Робби.

– Бог свидетель, я вовсе не прочь подраться, – возразил шотландец.

Полдюжины находившихся в таверне приятелей человека со сломанным носом перешли в наступление, и Томас швырнул лавку им в ноги, обезвредив двоих, а Робби замахнулся мечом еще на одного.

– Они англичане! – верещал, лежа на полу, ошпаренный супом задира. – Чертовы островитяне!

Англичан в Кане ненавидели.

– Он называет тебя англичанином, – сказал Томас Робби.

– Да я ему эти слова в глотку забью! – взревел Дуглас, пнув ошпаренного в голову.

Он припечатал другого по голове рукоятью меча и с шотландским боевым кличем на устах бросился на оставшихся.

Томас подхватил их пожитки, схватил лук и распахнул дверь.

– Давай! – закричал он.

– Это кто англичанин, я? Ах вы гады! – возмущенно орал Робби.

Его меч удерживал нападавших на расстоянии, но Томас понимал, что, набравшись куражу, они бросятся на шотландца всем скопом. Чтоб вырваться, Дугласу придется кого-нибудь из них убить, после чего охотиться за ними будут уже не только кабацкие завсегдатаи, но и городская стража. Самый верный способ оказаться болтающимися в петле, а к этому Томас вовсе не стремился.

– Бежим!

Он схватил друга за рукав и потащил к выходу.

– А мне это понравилось, – настаивал Робби, порываясь вернуться в таверну, но Томас усиленно тащил его за собой.

Когда из переулка выскочил какой-то человек, Хуктон, оттолкнув незнакомца плечом и снова крикнув: «Бежим!», потащил Дугласа в центр острова.

Свернув в проулок, беглецы пронеслись через маленькую площадь и укрылись за крыльцом церкви Святого Иоанна. Преследователи поискали их несколько минут, но холодная ночь быстро охладила их пыл, и французы разошлись.

– Их шестеро, – сказал Томас.

– Мы уже побеждали, – воинственно возразил Робби.

– Да уж, – заметил Хуктон, – большая радость – задать жару каким-то болванам, чтобы назавтра, когда нужно будет встретиться с Виллеруа, оказаться в городской тюрьме.

– Мне не доводилось никого как следует отлупить еще с той, Даремской битвы, – проворчал Робби.

– А как насчет драки с ряжеными в Дорчестере? – напомнил Томас.

– Мы были тогда слишком пьяными. Это не в счет. – Шотландец рассмеялся. – И вообще, это ты начал.

– Я?

– Ага, – сказал Робби, – ты плеснул рыбной похлебкой ему прямо в рожу! Всю миску выплеснул.

– Я лишь старался спасти тебе жизнь, – заметил Томас. – Боже милостивый! Это надо же догадаться – говорить по-английски в Кане! Да они тут ненавидят англичан!

– И правильно делают! – подхватил Дуглас. – Любить их, что ли? Ты лучше скажи, мне-то как быть? Держать рот на замке? Черт! Это ведь и мой язык. Бог знает, почему он называется английским?!

– Потому что он и есть английский, – сказал Томас. – Кстати, король Артур говорил именно на этом языке.

– Сладчайший Иисус! – Робби снова рассмеялся. – Черт, я двинул того малого так сильно, что он, очухавшись, не вспомнит, какой нынче день.

Друзья укрылись в одном из множества домов, которые после летнего штурма и разорения, учиненного англичанами, так и стояли заброшенными. Владельцы отсутствовали: скорее всего, их кости гнили в большой общей могиле на кладбище или же покоились на дне реки.

На следующее утро юноши снова направились к причалам. Томасу вспомнилось, как он, превозмогая сильное течение, топал вброд по мелководью под обстрелом арбалетчиков. Стрелы поднимали маленькие фонтанчики воды, а сам он не мог стрелять в ответ, опасаясь намочить тетиву лука. Теперь они с Робби, идя по набережным, обнаружили, что «Пятидесятница» таинственным образом появилась ночью. Размером это судно было не меньше любого из ходивших вверх по реке, то есть могло взять на борт и доставить в Англию два десятка людей с лошадьми. Сейчас, в отлив, поднимавшиеся над водой борта казались особенно высокими. Томас и Робби бойко вбежали на палубу по узкому трапу и услышали ужасный храп, доносившийся из маленькой вонючей каюты на корме. Томасу показалось, что каждый могучий всхрап вызывает сотрясение палубы. Он невольно задумался о том, на что способен издающий такие звуки богатырь, если потревожить его сон, но тут из двери каюты появилась бледная, как рассветный туман, и тоненькая, как стрела, девчушка. Положив на палубу охапку одежды, она приложила палец к губам. Незнакомка выглядела очень хрупкой, и когда подняла свое одеяние, чтобы подтянуть чулки, то показались ее тоненькие как прутики ноги.

«Вряд ли ей больше тринадцати лет», – подумал Томас.

– Он спит, – промолвила девчушка шепотом.

– Это я слышу, – сказал Томас.

– Тсс! – Она снова приложила палец к губам, а потом натянула поверх ночной сорочки плотное шерстяное платье, сунула тоненькие ножки в огромные башмаки и накинула широкий кожаный плащ. Натянув на светло-русые волосы замусоленную вязаную шапочку, девчушка подняла мешок, сделанный из потертой мешковины, и тихонько сказала: – Я пойду купить еды, а вы пока разведите огонь в очаге. Это на баке, кремень и кресало найдете на полке. Не разбудите его!

С этим предупреждением она, в своих слишком просторных башмаках и плаще, сошла с корабля, и Томас, устрашенный мощностью храпа, решил, что в данном случае и вправду лучше проявить осторожность. Он прошел на нос, где обнаружил стоявшую на каменной плите железную жаровню. Дрова уже были заложены, и лучник, открыв служившую дымоходом заглушку, взялся за кремень. Лучина для растопки отсырела и занялась не сразу, но к возвращению девицы огонь уже разгорелся как следует.

– Я Иветта, жена Пьера, – представилась она.

Похоже, девушку совершенно не интересовало, кто такие Томас и Робби.

С этими словами худышка извлекла огромную почерневшую сковороду, на которую разбила двенадцать яиц.

– Может, вы тоже хотите поесть? – спросила она Томаса.

– Неплохо бы.

– Вы можете купить у меня яйца, – сказала она, кивнув на свою торбу из мешковины. – Еще там есть ветчина и хлеб. Мой муж любит ветчину.

Томас посмотрел на жарящуюся яичницу:

– Это все для Пьера?

– По утрам у него отменный аппетит, – пояснила Иветта, – потому и еды много. Ветчины полно, так что вполне можете угоститься.

Неожиданно корабль заскрипел и качнулся.

– Он проснулся! – Девушка сняла с полки оловянное блюдо.

С палубы донесся громовой зевок, а потом Томас невольно попятился, ибо еще в жизни не видел такого здоровенного детины.

Ростом Пьер Виллеруа был на фут выше Хуктона, лицо великана покрывали глубокие отметины от оспы, а в его бородище запросто мог бы заблудиться заяц.

Моргая, он воззрился на Томаса и ворчливо спросил:

– Ты пришел наняться матросом, парень?

– Нет, я принес тебе письмо.

– Имей в виду, нам скоро отплывать, – пророкотал Виллеруа голосом, который, казалось, исходил из недр глубокой пещеры.

– Послание от мессира Гийома д’Эвека, – пояснил Томас.

– Нужно поторопиться, пока прилив низкий, понял? – сказал француз. – У меня в трюме три тюка мха. Я всегда использую мох. Как мой отец. Другие предпочитают порванную на кусочки пеньку, но мне она не нравится, совсем не нравится. По-моему разумению, ничто не сравнится со свежим мхом. Он, кстати, и смолится куда как лучше.

На свирепой рябой физиономии вдруг появилась ухмылка, обнаружившая нехватку нескольких передних зубов.

– Mon caneton![21] – воскликнул он, когда молодая жена поставила перед ним блюдо, нагруженное едой.

Иветта выдала Томасу и Робби по жареному яйцу, после чего вручила им два молотка и пару чудны́х с виду инструментов, похожих на тупые зубила.

– Мы будем конопатить и смолить щели, – пояснил Виллеруа, – так что я нагрею вар, а вы вдвоем станете запихивать мох между досками. – Он ухватил рукой яичницу и отправил ее в рот. – Надо управиться с этим до прилива, пока судно стоит высоко и все щели над водой.

– Но мы принесли тебе письмо.

– Слышал. От мессира Гийома. Но раз он прислал ко мне кого-то, значит ему нужно, чтобы «Пятидесятница» была готова к отплытию. Ежели мессир Гийом чего-то от меня хочет, он это получит, потому как я от него, кроме добра, ничего не видел. Только вот в чем загвоздка: ему ведь не будет от «Пятидесятницы» никакого прока, если та затонет, верно? Какой толк от судна, коли оно окажется на морском дне вместе со всей командой и пассажирами, а? Его нужно проконопатить и просмолить. Мы с моей лапочкой чуть было не затонули вчера, верно, мой птенчик?

– В трюм просачивалась вода, – согласилась Иветта.

– Так и булькала, – громко заявил Виллеруа, – на всем пути сюда от Кабурга, так что если мессир Гийом хочет куда-то отправиться, то вам, ребята, лучше поскорее приняться за дело.

Он широко ухмыльнулся, встопорщив бородищу, прочерченную яичным желтком.

– Сэр Гийом собрался в Дюнкерк, – пояснил Томас.

– Надеюсь, он удерет у них из-под носа, – размышлял вслух Виллеруа. – Переберется себе через ров, скок в седло, и только его и видели! Этот недотепа де Кутанс не успеет сообразить, какой нынче год.

– А зачем сэру Гийому в Дюнкерк? – поинтересовалась Иветта.

– Ясное дело, чтобы присоединиться к англичанам, – ответил ей муж, не выказывая по поводу предполагаемой измены д’Эвека ни малейшего неодобрения. – Его собственный сеньор пошел на него войной, французский епископ подгадил ему не меньше сеньора, да и король, надо думать, приложил к этой истории руку. При таких делах мессир Гийом имеет полное право перейти на чужую сторону. Дюнкерк, говоришь? Стало быть, он решил принять участие в осаде Кале.

Капитан зачерпнул со сковородки еще яичницы, заел ее внушительным ломтем ветчины и осведомился:

– Так когда хочет отплыть мессир Гийом?

– В День святого Климента, – сказал Томас.

– А это когда?

Этот простой вопрос неожиданно поставил всех в тупик. Ответить на него не мог никто. Томас, правда, знал, на какой день месяца приходится этот праздник, но понятия не имел, сколько времени до него осталось. Зато мигом смекнул, что это дает ему возможность увильнуть от противной работы. Хуктону не особенно хотелось мокнуть в холоде и грязи.

– Я все выясню, – заявил он, – и вернусь, чтобы помочь вам.

– Я пойду с тобой, – вызвался Робби.

– Ты останешься здесь, – строго сказал Томас. – У мсье Виллеруа есть для тебя работа.

– Работа? – Робби, ничего не понявший из предыдущего разговора, несколько насторожился. – Какая, интересно?

– Ничего особенного, – заверил его товарищ, – но тебе понравится!

Подозрения шотландца усугубились.

– И куда же ты собрался?

– В церковь, Робби Дуглас, – сказал Томас. – Представь себе, я пойду в церковь.

Англичане захватили Кан прошлым летом. Они удерживали город достаточно долго, чтобы изнасиловать там всех женщин и разграбить все богатства, а затем оставили Кан – обобранным, полуразрушенным и истекающим кровью. Англичане тогда ушли, но заболевший Томас вынужден был остаться. Доктор Мордехай лечил его в доме мессира Гийома, а когда Хуктон малость поправился и уже мог ходить, тот поместил его в abbaye aux hommes[22] для встречи с братом Гермейном, попечителем монастырского скрипториума – хранилища, где монахи занимались перепиской рукописей. Брат Гермейн несомненно должен был знать, когда День святого Климента, но это была не единственная причина, по которой Томас собирался посетить аббатство. Он решил, что если кто-то и способен прочесть странные письмена в книге его отца, так это старый монах. Мысль о том, что, может быть, уже сегодня утром он разгадает тайну Грааля, вызвала у Хуктона прилив возбуждения. Это удивило его. Юноша часто сомневался в существовании реликвии и от души желал, чтобы его миновала чаша сия, но теперь вдруг ощутил азарт охотника. Более того, лучник неожиданно преисполнился ощущением значимости этого поиска, да настолько, что замер, уставившись на отражавшийся от реки свет. Он попытался вспомнить видение, явленное ему в ту ночь на севере Англии, и все сомнения вдруг показались нелепыми. Конечно, Грааль существует, он лишь ждет, когда его найдут, чтобы принести счастье истерзанному миру.

– Осторожно!

От размышлений Томаса оторвал оклик человека, толкавшего тачку с устрицами.

Привязанная к тачке собачонка попыталась походя тяпнуть юношу за ногу, но тележка покатилась дальше, веревка натянулась, и шавка взвизгнула. Однако Томас почти не обратил внимания ни на собаку, ни на ее хозяина, ибо был погружен в раздумья. Он размышлял о том, что Грааль, должно быть, скрывается от недостойных, внушая им сомнения. Значит, для того чтобы найти сокровище, нужно уверовать в него и, может быть, попросить небольшую помощь у брата Гермейна.

Привратник у ворот аббатства приветствовал Хуктона, но тут на часового внезапно накатил кашель, да такой, что бедняга сложился пополам. После долгого мучительного приступа он медленно разогнулся и высморкался в пальцы.

– Смерть моя пришла, вот что это такое, – прохрипел привратник, отхаркнув и сплюнув в сторону нищих, маячивших у ворот обители, комок слизи. – Неминучая смерть… А коли тебе в хранилище рукописей, так это вон туда. Мимо крытой аркады.

Томас направился к залитому солнцем помещению, где пара десятков монахов стояли за высокими наклонными столами. В центральном очаге, чтобы не замерзали чернила, теплился огонек, но в помещении с высоким потолком было так холодно, что монахи выдыхали над своими пергаментами облачка пара.

Все они переписывали книги, и в хранилище слышалось лишь постукивание перьев о чернильницы, скрип, шелест и шорох. Два послушника растирали на боковом столике порошок для красок, третий скреб кожу ягненка, а четвертый заострял гусиные перья; и все они нервно поглядывали на сидевшего на возвышении, углубившись в работу над манускриптом, брата Гермейна. Этот монах с тонкими седыми волосами, блеклыми, близорукими глазами и раздражительным выражением лица был стар, мал ростом, тщедушен и согбен. Он низко склонился над листом пергамента и тут вдруг услышал шаги. Попечитель скрипториума резко вскинул голову и, хотя и не обладал острым зрением, углядел на поясе нежданного визитера меч.

– Какое дело привело солдата в дом Божий? – сердито вопросил брат Гермейн. – Явился завершить то, что начали англичане прошлым летом?

– У меня дело к тебе, брат, – сказал Томас.

Поскрипывание перьев неожиданно прекратилось, ибо многие монахи навострили уши.

– Работайте! – сердито бросил им брат Гермейн. – Работайте! Вас еще не перенесли на небеса! У вас есть обязанности, вот и исполняйте их!

Перья вновь окунулись в чернильницы, скрип и шорох возобновились.

Когда Томас поднялся на возвышение, старый монах не на шутку встревожился.

– Мы знакомы? – сердито пробурчал он.

– Мы встречались прошлым летом. Мессир Гийом специально привозил меня встретиться с тобой.

– Мессир Гийом? – Брат Гермейн встрепенулся и отложил перо. – Мессир Гийом? Сомневаюсь, что мы увидим его снова! Ха! Я слышал, что Кутанс обложил его со всех сторон, и поделом. Ты знаешь, что он сделал?

– Кутанс?

– Мессир Гийом, дурень! Он выступил против короля в Пикардии! Против самого короля! Сделался изменником. Д’Эвек всегда был глупцом и постоянно рисковал, но теперь ему повезет, если он сохранит свою голову. Что это?

Томас развернул книгу и положил ее на стол.

– Я надеялся, брат, – промолвил он смиренно, – что ты сумеешь разобраться в…

– Ты хочешь, чтобы я прочитал это, а? Сам так грамоте и не выучился, а теперь решил, будто мне нечем заняться, кроме как читать всякую ерунду, чтобы ты мог определить ценность своей книженции? Безграмотные невежды иногда оказываются обладателями книг и приносят их в монастырь, чтобы мы их оценили. Мечтают, по скудоумию, что обычный сборник благочестивых советов окажется редкой и дорогой книгой по теологии, астрологии или философии. Как, говоришь, тебя зовут? – спросил брат Гермейн.

– Я этого пока не говорил, – ответил юноша, – но меня зовут Томас.

Очевидно, у брата Гермейна это имя не пробудило никаких воспоминаний, ибо он спокойно погрузился в книгу. Монах беззвучно проговаривал слова себе под нос и переворачивал страницы длинными белыми пальцами, пребывая в изумленной отрешенности. Потом он пролистал книгу обратно, вернулся к первой странице и вслух прочитал на латыни:

– «Calix meus inebrians». – Монах вымолвил эти слова на одном дыхании, точно они были священны, потом перекрестился, перевернул страницу и, дойдя до странного древнееврейского текста, разволновался еще больше. – «Моему сыну, – произнес он вслух, очевидно переводя написанное, – который есть сын Тиршафа и внук Ахалиина».

Старик обратил близорукие глаза на Томаса:

– Это ты, что ли?

– Что – я?

– Это ты внук Ахалиина, а? – уточнил Гермейн. Несмотря на плохое зрение, он, очевидно, углядел-таки на лице Томаса недоумение и торопливо буркнул: – Впрочем, не важно! Ты знаешь, что это?

– Всякие истории, – ответил лучник. – Истории о Граале.

– Истории! Истории! Вы, солдаты, прямо как дети. Безмозглые, жестокие, необразованные и жадные до всяких россказней. Ты знаешь, что это за письмо?

Он ткнул длинным пальцем в необычные буквы, которые перемежались символами, похожими на изображение человеческих глаз.

– Ты знаешь, что это такое?

– Это древнееврейский, разве нет?

– Это древнееврейский, разве нет? – насмешливо передразнил Томаса брат Гермейн. – Конечно это древнееврейский, даже глупец, обучавшийся в Парижском университете, узнает иудейское письмо, но это магический язык. Такие буквы евреи используют для записи своих заклятий в черной магии. – Он прищурился, поднеся одну из страниц к самым глазам. – Вот, видишь? Имя дьявола – Абракадабра!

Старик ненадолго призадумался.

– Автор утверждает, что Абракадабру можно призвать в наш мир, произнеся его имя над Граалем. Хм, это вполне возможно.

Желая отгородиться от зла, брат Гермейн снова осенил себя крестным знамением и попристальнее присмотрелся к Томасу.

– Где ты это взял? – резко спросил он, но, не дождавшись ответа, задал другой вопрос: – Это ведь ты, верно?

– Я?

– Ты тот самый Вексий, которого приводил сюда мессир Гийом, – промолвил монах тоном обвинителя и снова перекрестился. – Ты англичанин! – Это слово прозвучало еще большим обвинением. – Кому ты отдашь эту книгу?

– Сначала я хочу понять, что в ней написано, – сказал Томас, озадаченный этим вопросом.

– Понять ее? Ты? – с издевкой произнес брат Гермейн. – Нет, нет. Ты должен оставить ее у меня, молодой человек, чтобы я сделал с нее копию, а потом сама книга отправится в Париж, к тамошним доминиканцам. Они пришлют человека навести о тебе справки.

– Обо мне? – Томас смутился еще больше.

– О семье Вексиев. Сдается мне, один из отпрысков вашего гнусного племени сражался на стороне короля этим летом, а теперь он подчинился святой Церкви. Инквизиторы… – брат Гермейн остановился, очевидно, подыскивая подходящее слово, – побеседовали с ним по душам.

– С Ги? – догадался Томас. Он знал, что так зовут его двоюродного брата, который сражался на стороне французов в Пикардии, и знал, что Ги убил его отца в поисках Грааля, но старому монаху, похоже, было известно малость побольше.

– С кем же еще? А теперь, по слухам, Ги Вексий примирился с Церковью, – сказал брат Гермейн, переворачивая страницы. – Примирился с Церковью, как же! Может ли волк ночевать вместе с ягнятами? Кто это написал?

– Мой отец.

– Стало быть, ты внук Ахалиина? – с почтением произнес брат Гермейн, после чего возложил тонкие руки на книгу. – Благодарю тебя за то, что ты принес ее мне.

– Можешь ты мне сказать, о чем говорится в отрывках, написанных на древнееврейском? – спросил Томас. Слова брата Гермейна основательно его озадачили.

– Сказать тебе? Конечно могу, но это будет бесполезно. Ты знаешь, кто такой был Ахалиин? Тебе знаком Тиршаф? Конечно нет! То-то и оно. Поэтому не станем попусту тратить время! Но я благодарю тебя за то, что ты принес мне эту книгу. – Он подвинул к себе клочок пергамента, взял перо и обмакнул его в чернильницу. – Если ты отнесешь это брату-казначею, он выдаст тебе вознаграждение. А сейчас мне нужно работать. – Он подписал записку и протянул ее Томасу.

Юноша потянулся за книгой.

– Я не могу оставить ее здесь, – сказал он.

– Не можешь оставить? Еще как можешь! Такая вещь является достоянием Церкви! – Брат Гермейн угрожающе сложил руки на книге. – Ты оставишь ее здесь, – прошипел он.

Раньше Томас думал о брате Гермейне как о друге, или, по крайней мере, он не считал его врагом, и даже грубые слова попечителя скрипториума о предательстве мессира Гийома не изменили этого мнения. Но когда старый монах сказал, что книга должна отправиться в Париж, к доминиканцам, юноша понял, что он на стороне тех самых прихвостней инквизиции, которые, в свою очередь, переманили к себе Ги Вексия. Понял Томас и то, что эти страшные люди стремятся завладеть Граалем с невероятной алчностью, которую он оценил в полной мере только сейчас, и им нужны он сам и эта книга. Похоже, что и брат Гермейн ему враг. Лучник испуганно потянулся за книгой, внезапно поняв, что его приход в аббатство был опасной ошибкой.

– Мне нужно уходить, – настойчиво сказал он.

Брат Гермейн попытался удержать книгу и, хотя слабые ручонки старого переписчика манускриптов не могли соперничать с могучими мускулами молодого лучника, вцепился в нее так, что мягкая кожа обложки едва не порвалась.

– Куда ты пойдешь? – требовательно спросил монах, а потом попытался обмануть Томаса ложным обещанием: – Если ты оставишь ее, я сделаю копию и отошлю книгу тебе, когда закончу.

Томас собирался на север, в Дюнкерк, поэтому указал место, находящееся в противоположном направлении.

– Я отправляюсь в Ла-Рош-Дерьен, – солгал он.

– Но там же английский гарнизон! – Гермейн не оставлял попыток вырвать книгу, но вскрикнул, когда Томас шлепнул его по рукам. – Ты не можешь отдать это англичанам!

– Я отвезу ее в Ла-Рош-Дерьен, – повторил Томас, забрав наконец рукопись.

Он завернул ее в мягкую кожу, а когда приметил, что несколько монахов, помоложе и покрепче, соскочили со своих высоких табуретов, явно собираясь остановить его, наполовину вытащил из ножен меч. Вид стали охладил их пыл, и они лишь проводили уходящего сердитыми взглядами.

Привратник по-прежнему заходился в кашле. Увидев Томаса, он обессиленно прислонился к арке, из глаз его катились слезы.

– По крайней мере, это не проказа, – с трудом вымолвил страдалец, обращаясь к юноше. – Уж это-то я знаю точно. У моего брата была проказа, и он не кашлял. Правда, это слабое утешение.

– Когда будет День святого Климента? – догадался спросить Томас.

– Послезавтра, и Господь явит большую милость, если я доживу до него.

На корабль Томас вернулся благополучно, но позднее, когда они с Робби стояли почти по пояс в холодной речной воде и запихивали плотный мох в щели между досками «Пятидесятницы», к причалу заявились одетые в красное с желтым стражники. Их начальник спросил Пьера Виллеруа, не видел ли тот англичанина в кольчуге и черном плаще.

– Вон он, – сказал Виллеруа, указав на Томаса, и расхохотался. – Шутка. Уж будьте спокойны, ребята, случись мне встретить англичанина, я буду мочиться ублюдку в глотку, пока тот не захлебнется.

– Лучше приведи его в замок, – сказал командир патруля и отправился опрашивать команды других судов.

Виллеруа выждал, пока солдаты отойдут за пределы слышимости, и пробасил:

– А за это, приятель, ты должен просмолить мне еще два ряда.

– Иисус Христос! – вырвалось у Томаса.

– Спору нет, плотничье ремесло он знал, – хмыкнул в ответ Виллеруа, прожевывая яблочный пирог Иветты. – Но был не только сыном плотника Иосифа, но и Сыном Божьим, так что конопатить щели между досками Христу, скорее всего, не доводилось. Поэтому взывать к Нему бесполезно, и свою работенку тебе придется делать самому. Давай, малый, налегай!

Мессир Гийом удерживал свой манор от атакующих почти три месяца и не сомневался, что способен защищаться бесконечно долго, если граф Кутанс не подвезет в деревню еще пороха. Однако д’Эвек понимал, что его время в Нормандии вышло. Граф Кутанс был его сеньором и вассалом самого короля, и если сеньор объявлял человека изменником, а король поддерживал это обвинение, то у обвиняемого не было будущего, во всяком случае, пока он не найдет себе другого сеньора, служащего другому монарху. Мессир Гийом писал королю, обращался к друзьям, имевшим влияние при дворе, но никакого ответа не получил. Осада продолжалась, и было ясно, что манор рано или поздно придется покинуть. Это печалило его, потому что Эвек был его домом. Сэр Гийом знал тут каждый дюйм выпасов, он знал, где найти сброшенные оленем рога, где в длинной траве прячутся молодые зайцы, а где, словно черти в омуте, таятся в речных заводях зубастые щуки. Однако человек, объявленный изменником, тем самым лишался своего дома, а потому в ночь накануне Дня святого Климента, когда на позиции осаждающих опустился сырой зимний мрак, он совершил побег.

Сэр Гийом никогда не сомневался, что сумеет убежать. Граф де Кутанс был недалеким, лишенным воображения человеком средних лет, чей военный опыт полностью сводился к службе под началом более могущественных сеньоров. Граф не любил риска, но был самолюбив, вспыльчив и особенно злился, когда не понимал сути происходящего. Что, надо заметить, случалось довольно часто. Он так и не понял, почему влиятельные люди из Парижа подталкивали его к осаде Эвека, но усмотрел в этом возможность обогатиться и потому пошел на поводу у подстрекателей, хотя и опасался своего воинственного вассала. Мессиру Гийому было под сорок, и половину своей жизни он провел в сражениях, причем воевал по большей части на свой страх и риск. В Нормандии д’Эвека прозвали рыцарем моря и суши. Некогда этот муж с суровым, благородным лицом и золотистыми волосами был красив, но встреча с Ги Вексием, графом де Астараком, стоила ему глаза и оставила на лице воина множество шрамов, придав его облику еще большую суровость. То был грозный, доблестный боец, но в глазах королей, герцогов и графов это мало чего стоило, а вот принадлежащие сэру Гийому земли вызывали искушение объявить его изменником.

В стенах его манора укрывались двенадцать мужчин, три женщины и восемь лошадей, а это значило, что всем лошадям, кроме одной, придется везти по два всадника. Ночью, когда дождь мягко окроплял полузатопленные поля Эвека, мессир Гийом приказал перебросить через брешь, где должен был находиться подъемный мост, дощатые мостки. Лошадей с завязанными глазами перевели одну за другой по этому шаткому переходу. Осаждающие, ежившиеся от холода и дождя, ничего не видели и не слышали, хотя у них и были выставлены специально на этот случай часовые.

Сняв повязки с глаз лошадей, беглецы сели верхом и поскакали на север. Их окликнули только раз: один не в меру бдительный часовой потребовал сказать, кто они такие.

– А кем мы, черт тебя побери, можем быть? – рявкнул в ответ мессир Гийом, и его свирепый голос убедил часового больше вопросов не задавать.

К рассвету беглецы уже добрались до Кана, а граф Кутанс так еще ни о чем и не догадывался. Лишь когда при утреннем свете один из часовых увидел перекинутые через ров доски, осаждающие поняли, что противника в замке нет. Тогда граф, которому и в голову не пришло снарядить погоню, принялся обыскивать манор. Он нашел там мебель, солому и кухонную утварь, но не обнаружил ничего даже отдаленно похожего на сокровища.

Час спустя в Эвек прискакала сотня всадников в черных плащах без каких-либо эмблем, под началом человека, за которым не несли никакого знамени. Все прибывшие выглядели опытными, закаленными в боях и походах вояками и, скорее всего, зарабатывали на жизнь, продавая свои мечи тому, кто больше заплатит. Они спешились перед самодельным мостом через ров, а двое из них, командир и священник, прошли во внутренний двор.

– Что вы отсюда взяли? – отрывисто вопросил священник.

Граф Кутанс сердито обернулся к человеку в одеянии доминиканца:

– Кто ты такой?

– Что здесь искали твои люди? – повторил свой вопрос худой, изможденный и очень сердитый священник.

– Ничего! – заверил его граф.

– И где же гарнизон?

– Гарнизон? Все сбежали.

Бернар де Тайллебур в ярости сплюнул. Ги Вексий, находившийся рядом с ним, поднял взгляд на башню, над которой уже реяло знамя графа, и спросил:

– Когда они убежали? И куда направились?

– Кто ты такой? – вскинулся граф, ибо Ги не носил никакого герба, а тон его де Кутансу не понравился.

– По рождению я равен тебе, – холодно ответил Вексий, – а вопросы задаю по праву, данному мне королем, моим господином. Ему угодно знать, куда направились беглецы.

Ответить толком на этот вопрос никто так и не смог, но после долгих расспросов удалось выяснить, что кто-то из осаждавших вроде бы видел всадников, скакавших на север. Услышав это, де Тайллебур приказал своим людям снова садиться на утомленных лошадей.

К полудню они домчались до Кана, но к тому времени «Пятидесятница» уже проделала полпути по реке к морю, и хотя Пьер Виллеруа и ворчал, что пытаться идти против прилива – дело пустое, но мессир Гийом призывал его сделать все возможное, чтобы как можно скорее выйти в море. Д’Эвек понимал, что преследователи могут появиться в любой момент.

С ним сейчас было всего двое ратников, ибо остальные не захотели последовать за своим хозяином на службу к новому суверену. Да что там ратники, и сам сэр Гийом пошел на это лишь от отчаяния.

– Ты думаешь, я хочу сражаться за Эдуарда Английского? – ворчливо сказал он Томасу. – Черта с два! Но мне не оставили никакого выбора. Мой собственный сеньор пошел на меня войной. Ну что ж, раз так, я принесу присягу на верность вашему Эдуарду и, по крайней мере, останусь в живых.

Вот почему д’Эвек направлялся в Дюнкерк: он хотел навестить англичан, осаждающих Кале, и засвидетельствовать свое почтение королю Эдуарду.

Лошадей пришлось оставить на пристани: на борт «Пятидесятницы» мессир Гийом взял лишь свои доспехи, одежду и три кожаных мешка с деньгами. Поставив все это на палубу, он обнял молодого Хуктона. После этого Томас обернулся к своему старому другу Уиллу Скиту, который, однако, скользнув по нему неузнавающим взглядом, отвел глаза в сторону. Томас, уже собиравшийся заговорить, растерялся. Скит был в шлеме, и из-под побитого железного обода свисали длинные, прямые, совершенно седые волосы. Лицо его сильно исхудало и было испещрено глубокими морщинами, вообще вид у Уилла был такой, как будто он только что проснулся и не может понять, где находится. Внешне Скит сильно постарел. Ему было лет сорок пять, никак не больше, однако он выглядел на все шестьдесят. Впрочем, одно то, что командир лучников остался в живых, уже можно было считать чудом. Когда Томас видел его в последний раз, голова Скита была разрублена мечом так, что был виден мозг, и его лишь с превеликим трудом удалось довезти живым до Нормандии, где английский воин попал в руки прославленного еврейского целителя Мордехая. Кстати, этот человек тоже был здесь: ему как раз помогали перебраться по шатким сходням.

Томас сделал еще шаг навстречу старому другу, но тот снова скользнул по нему равнодушным взглядом, явно не узнавая.

– Уилл? – озадаченно произнес Томас. – Уилл?

При звуке его голоса взор Скита просветлел.

– Томас! – воскликнул он. – Боже мой, это ты!

Слегка пошатнувшись, Уилли шагнул вперед, и два боевых товарища крепко обнялись.

– Господи, Томас, до чего же приятно снова услышать славную английскую речь. Представь себе, вся зиму в моих ушах звучала иностранная тарабарщина! Но Бог свидетель, парень, ты теперь выглядишь старше.

– Я и стал старше, – хмыкнул Томас. – Как твои дела, Уилл?

– Я жив, Том, жив, хотя порой и думаю, не лучше ли бы мне было умереть. Мало радости быть слабым, словно кутенок. – Язык его слегка заплетался, как у человека, перебравшего хмельного, хотя бывший командир лучников был совершенно трезв.

– Наверное, – сказал Томас, – мне теперь не пристало называть тебя попросту Уилли, а? Ты ведь теперь рыцарь, сэр Уильям Скит.

– Сэр Уильям? Я? – Скит рассмеялся. – Не смеши меня, парень. Ты, как всегда, несешь чушь. Вечно умничаешь себе же во вред, а, Том?

Скит не помнил сражения в Пикардии, он не помнил, как король перед первой атакой французов возвел его в рыцарское достоинство. Томас порой гадал, не был ли этот поступок жестом отчаяния, ибо Эдуард Английский прекрасно видел, как мала его армия по сравнению с воинством противника, и почти не верил, что его люди выйдут из этой битвы живыми. Однако англичане тогда не только выжили, но и одержали победу, хотя Скиту пришлось заплатить за эту победу страшную цену.

Он снял свой шлем, чтобы почесать голову, и Томас внутренне содрогнулся, ибо увидел сплошной розовато-белый шрам от ужасной раны.

– Слаб, как кутенок, – повторил Уилли, – и уже давненько не натягивал лука. Это Мордехай настоял на том, что я нуждаюсь в отдыхе.

После того как Виллеруа, оттолкнувшись длинным веслом, направил «Пятидесятницу» вперед по течению реки, еврейский лекарь и сам приветствовал Томаса. Он немного поворчал насчет холода, лишений осады и ужасов предстоящего плавания, а потом улыбнулся мудрой стариковской улыбкой:

– Ты хорошо выглядишь, Томас. А для человека, которого однажды вздернули, ты выглядишь просто неприлично хорошо. Как твоя моча?

– Чиста как слеза.

– Твой друг сэр Уильям… – Мордехай кивком указал на носовой трюм, где Скита уложили на груду овчин. – Моча у него, знаешь ли, мутная. Боюсь, ты не слишком ему удружил, послав ко мне.

– По крайней мере, Скит жив.

– Я, признаться, и сам этому удивляюсь.

– И я послал его к тебе, потому что ты самый лучший лекарь.

– Ты мне льстишь.

Мордехай слегка шатался, потому что корабль покачивало. Все остальные не обращали на качку никакого внимания, однако лекарь выглядел встревоженным и, будь он христианином, наверняка осенил бы себя крестным знамением, чтобы отогнать неминуемую опасность. Вместо этого Мордехай с беспокойством рассматривал ветхий парус, как будто боялся, что тот рухнет и накроет его.

– Терпеть не могу корабли, – жалобно сказал он. – Место человека на земле. Бедняга Скит. Согласен, он вроде бы идет на поправку, но не могу похвастаться, что много сделал для него: я лишь промыл его рану да помешал невеждам класть на нее нашлепки из заплесневелого хлеба и святой воды, якобы обладающие целительной силой. По моему разумению, не стоит смешивать религию с медициной. Мне кажется, что Скит жив благодаря тому, что покойная Элеонора, когда его ранили, сделала все правильно.

Девушка положила тогда осколок черепа на открытый участок мозга, сделала припарку из мха и паутины, а потом забинтовала рану.

– Мне жаль Элеонору.

– Мне тоже, – сказал Томас. – Она была беременна. Мы собирались пожениться.

– Она была славной девушкой.

– Мессир Гийом, наверное, был в ярости?

Мордехай покачал головой:

– Когда получил твое письмо? Это было, конечно, еще перед осадой. – Лекарь призадумался, пытаясь вспомнить. – В ярости? По-моему, нет. Он хмыкнул, вот и все. Сэр Гийом, безусловно, любил Элеонору, но все-таки она была дочерью служанки, а не…

Еврей помолчал.

– В общем, все это очень печально. Но, как ты сам видишь, твой друг Уильям жив. Мозг – странная штуковина, Томас. Думаю, соображает Скит вполне прилично, а вот с памятью дело обстоит хуже. Речь у него невнятная, чего, наверное, и следовало ожидать, но самое странное, что он никого не узнает по облику. Я захожу к нему в комнату, и сэр Уильям не обращает на меня внимания, но стоит мне заговорить, как он тут же узнает, кто перед ним. У нас всех уже выработалась привычка подавать голос, как только мы оказываемся рядом. Ты тоже к этому привыкнешь. – Мордехай улыбнулся. – Однако как приятно тебя видеть.

– Значит, ты направляешься в Кале с нами? – спросил Томас.

– В Кале? Только этого мне не хватало. Нет, конечно! – Он поежился. – Но оставаться в Нормандии было никак нельзя. Подозреваю, что граф Кутанс, упустив мессира Гийома, захотел бы отыграться на еврее. Так что из Дюнкерка я снова двинусь на юг. Думаю, что сначала в Монпелье. Мой сын изучает там медицину. Куда дальше? Не знаю. Может быть, я поеду в Авиньон.

– В Авиньон?

– Папа очень доброжелательно настроен по отношению к евреям, – сказал Мордехай, потянувшись к поручню, когда «Пятидесятница» дрогнула под небольшим порывом ветра, – а мы нуждаемся в гостеприимстве.

По словам Мордехая получалось, что мессир Гийом довольно спокойно отреагировал на смерть Элеоноры, но, когда «Пятидесятница» вышла из устья реки навстречу простиравшимся до горизонта холодным волнам, отец заговорил о погибшей дочери с Томасом. Юноша понял, что напрасно считал д’Эвека черствым человеком. Он выслушал рассказ лучника об обстоятельствах ее смерти, глядя вокруг невидящим угрюмым взором, и, казалось, лишь усилием воли сдержал подступавшие слезы.

– Ты знаешь что-нибудь еще о человеке, который ее убил? – спросил мессир Гийом, когда Томас закончил.

Однако молодой человек мог лишь повторить то, о чем рассказал ему после сражения лорд Аутуэйт. О французском священнике по имени де Тайллебур и его странном слуге.

– Де Тайллебур, – невозмутимо произнес мессир Гийом, – это еще один человек, которого нужно убить, а? – Он перекрестился. – Элеонора была незаконнорожденной, – мессир Гийом говорил, казалось, обращаясь не к Томасу, а к ветру, – но она была милой девушкой. Теперь все мои дети мертвы.

Он устремил взгляд в океан, его грязные длинные желтые волосы шевелились на ветру.

– Скольких же человек нам с тобой надо убить, – сказал он, на сей раз уже точно Томасу. – И еще нам надо найти Грааль.

– Другие тоже его ищут.

– Значит, мы должны отыскать его раньше всех, – проворчал мессир Гийом. – Но сначала мы отправимся в Кале. Я засвидетельствую свое почтение Эдуарду, а потом мы зададим бой. Бог свидетель, Томас, мы еще повоюем!

Он обернулся, смерил сердитым взглядом двух своих ратников, словно размышляя о том, насколько умалила судьба его боевые возможности, но тут приметил Робби.

– Мне нравится твой шотландец.

– Он умеет драться.

– Вот поэтому-то он мне и нравится. Скажи, а шотландец тоже хочет убить де Тайллебура?

– Мы все трое хотим этого.

– Тогда пусть ублюдок молится Господу, потому что мы скормим его внутренности собакам, – пробурчал мессир Гийом. – Но придется сообщить ему, что ты на осадных линиях Кале, а? Если Тайллебур собирается искать нас, он должен знать, где ты.

Чтобы добраться до Кале, «Пятидесятнице» нужно было двигаться на восток и север, однако, оказавшись вдали от суши, она лишь барахталась, вместо того чтобы плыть. Слабый юго-западный ветер помог кораблю выйти из речного устья, но потом, задолго до того, как нормандское побережье скрылось из виду, бриз стих, и большой ветхий парус, полощась и хлопая, обвис на рее. Корабль, словно бочка, перекатывался на длинных волнах, пришедших с запада, где, подобно объятой мраком гряде холмов, громоздились темные тучи. Зимний день закончился рано, оставив под облаками лишь хмурый холодный отсвет. На утопающей в темноте суше зажглось несколько огоньков.

– Прилив потащит судно вверх по рукаву, – хмуро сказал Виллеруа, – а потом нас снова понесет вниз. Вот и будем болтаться: туда-сюда, вверх-вниз, пока Господь или святой Николай не пошлет нам ветер.

Прилив, как и предсказывал капитан, поднял корабль вверх по Ла-Маншу, после чего их снова стало сносить вниз. Томас, Робби и двое ратников мессира Гийома по очереди спускались в наполненный камнями трюм и вычерпывали ведрами воду.

– Конечно, у моей посудины течь, – спокойно ответил Виллеруа встревоженному Мордехаю, – самое обычное дело. Она бы протекала как сито, если бы я не смолил ее каждые несколько месяцев. Затыкай щели мхом и молись святому Николаю – вот единственный способ не пойти на дно.

Ночь была черна, и на берегу, в сыром тумане, поблескивало лишь несколько огоньков. Волны лениво плескались о корабельный борт, а бесполезный парус обвис. Некоторое время неподалеку дрейфовала рыбачья лодка с зажженным фонарем на палубе, и Томас прислушивался к тихому, монотонному пению рыбаков. Потом они вытащили сеть, взялись за весла и удалились на восток.

– Скоро подует западный ветер, – прогудел Виллеруа. – Он всегда приходит с запада, с затерянных земель.

– Затерянные земли? Это где? – спросил Томас.

– Вон там, – сказал капитан, указав на запад. – Если очень-очень долго плыть туда, то в конце концов увидишь гору выше неба. Ту самую, в которой спит со своими рыцарями король Артур. – Он перекрестился. – А на вершинах утесов под горой можно увидеть души утонувших моряков, которые призывают своих жен. Там холодно, всегда холодно и все окутано туманом.

– Мой отец как-то раз видел эти земли, – вставила Иветта.

– Это он так говорил, – уточнил Виллеруа, – но твой папаша был пьяница, каких мало.

– Он говорил, что в том море полно рыбы, – продолжила Иветта, не обратив на слова мужа ни малейшего внимания, – а деревья очень маленькие.

– Он хлестал сидр, – сказал капитан. – Вливал его в глотку бочками, но посудину под парусом водил отменно. Хоть пьяный, хоть трезвый, он был моряком!

Томас не отрывал взгляда от сгустившейся на западе тьмы, представляя себе путешествие в заповедный край, где, укрытые туманом, спят король Артур и его рыцари и откуда души утопленников призывают своих потерянных возлюбленных.

– Пора вычерпывать воду, – сказал ему Виллеруа, и Томас направился вниз, в трюм, где работал до тех пор, пока руки у него не заболели от усталости. Тогда он прошел на нос и заснул там в гнездышке из овчин. Виллеруа говорил, что специально держит их, поскольку на море холоднее, чем на суше, а если уж тонуть, то лучше в тепле.

На востоке забрезжил рассвет, медленно расползавшийся серым пятном. Рулевое весло скрипело в своих веревках, ибо по причине полного безветрия им никто не рулил. Нормандское побережье все еще было на виду: серо-зеленая полоска суши, разрезавшая море к югу. Когда как следует рассвело, Томас разглядел три корабля, идущие от побережья на веслах. Они двигались вверх по каналу, пока не обогнули с востока «Пятидесятницу». Хуктон предположил, что это рыбаки, и заявил, что корабль Виллеруа тоже мог бы воспользоваться веслами, а не дрейфовать, отдавшись на волю изнуряющему штилю. Однако хотя на палубе болталась пара длинных весел, но Иветта сказала, что они полезны только в порту.

– Наша «Пятидесятница» слишком тяжела, чтобы можно было грести долго, – сказала она, – особенно когда судно полно под завязку.

– Но ведь пассажиров не так уж много!

– Мы везем груз, – пояснила Иветта. Ее муж спал в кормовой каюте, и его могучий храп раскатывался по всему кораблю. – Мы плаваем вверх и вниз вдоль побережья, с шерстью и вином, бронзой и железом, строительными камнями и шкурами.

– И тебе нравится такая жизнь?

– Не то слово! – Она улыбнулась, и эта улыбка придала ее детской мордашке очарование. – Моя мать, – продолжила девушка, – она хотела отдать меня в услужение епископу. Уборка и стирка, стряпня и уборка, пока руки у тебя не оторвутся от работы, но Пьер сказал, что если я поселюсь с ним на корабле, то буду жить свободно, как птичка. Вот так мы с ним и живем.

– И вы управляетесь на судне?

«Пятидесятница» казалась слишком большим кораблем для команды из двух человек, пусть даже один из них и был великаном.

– Никто другой не согласится плавать с нами, – пояснила Иветта. – Дурная примета – женщина на корабле. Мой отец всегда так говорил.

– Он был рыбаком?

– И хорошим рыбаком, – ответила морячка, – но все равно утонул. Угодил на скалы в Каскетах, в дурную ночь. Но он правда видел затерянные земли.

– Я тебе верю.

– Он заплывал дальше всех – и на север, и на запад. Туда, куда никто, кроме него, не смел даже соваться. Отец говорил, что рыбы на севере – лови не хочу! Рассказывал, что там можно ходить по поверхности воды, настолько море плотное от рыбы. А однажды он пробился сквозь туман и увидел затерянные земли. Увидел тамошние деревья – они низенькие, как кусты, – и души утопленников на скалах. Темные, словно их опалило адское пламя. Отец испугался, повернул и уплыл обратно, потребовалось два месяца, чтобы попасть туда, и еще полтора, чтобы вернуться домой, и вся его рыба за это время протухла, потому что он не выходил на берег и не закоптил ее.

– Я тебе верю, – повторил Томас, хотя и не совсем искренне.

– И вот что я думаю, – сказала Иветта. – Мы с Пьером плаваем вместе и ежели утонем, то тоже вместе. А значит, и в затерянные земли отправимся на пару, и моему мужу не придется сидеть на утесах и звать меня.

Произнеся все это совершенно обыденным тоном, она отправилась готовить завтрак для капитана, чей храп только что прекратился.

Появившийся из носовой каюты мессир Гийом прищурился от зимнего света и, подойдя к корме, помочился через планшир в воду. При этом он смотрел на три судна, которые выгребли на веслах из реки и теперь находились примерно в миле к востоку от «Пятидесятницы».

– Значит, ты видел брата Гермейна? – спросил он Томаса.

– Лучше бы не видел.

– Он ученый, – продолжал д’Эвек, натягивая плотно облегающие штаны и завязывая узлом пояс, – а это значит, что у него нет куража. Да ему и не надо. Он умный, заметь, очень умный, но он никогда не был на нашей стороне, Томас.

– А я думал, что он твой друг.

– Когда я был в силе и при деньгах, друзей у меня было хоть пруд пруди, однако брат Гермейн никогда не принадлежал к их числу. Он всегда был верным сыном Церкви, и мне вообще не следовало вас знакомить.

– Почему?

– Когда Гермейн узнал, что ты Вексий, он передал наш разговор епископу, епископ рассказал архиепископу, тот – кардиналу, ну а кардинал сообщил тому, кто его подкармливает. Неожиданно Церковь заинтересовалась Вексиями и особенно тем, что твоя семья когда-то владела Граалем. Заметь, именно тогда вновь объявился Ги Вексий и к нему проявила внимание инквизиция. – Он помолчал, устремив взгляд на горизонт, потом перекрестился. – Твой де Тайллебур наверняка инквизитор. Голову даю на отсечение. Он доминиканец, а в инквизиции по большей части как раз и служат псы Господни. – Он обратил на Томаса уцелевший глаз. – Кстати, а почему их так прозвали?

– Это шутка, – пояснил Томас, – по-латыни «Domini canis», если в два слова, значит «Господни псы».

– По-моему, совсем не смешно, – хмуро сказал мессир Гийом. – Если ты попадешься одному из этих ублюдков, то живо узнаешь, что такое раскаленные докрасна щипцы и истошные вопли. Правда, я слышал, что они сцапали Ги Вексия. Если так, то, надеюсь, ему довелось хлебнуть лиха.

– Значит, Ги Вексий в заточении? – удивился Томас, слышавший от брата Гермейна, что его кузен примирился с Церковью.

– Вроде бы. Я слышал, что он якобы распевал псалмы на дыбе инквизиции. И уж наверняка напел им и про то, что твой отец обладал Граалем, и про то, как сам плавал в Хуктон, чтобы отыскать его, и как он потерпел неудачу. А значит, их не могли не заинтересовать Хуктон и все, кто туда наведывался. А кто туда наведывался? Правильно, я. Думаю, именно по этой причине Кутансу и велели найти меня, взять под стражу и доставить в Париж. А сами они тем временем послали людей в Англию – выяснить, что там да как.

– А заодно и убить Элеонору, – мрачно заметил Томас.

– Ну, за это они заплатят.

– А теперь, – продолжал Томас, – они послали людей сюда.

– Что? – удивился мессир Гийом.

Юноша указал на три рыбачьих суденышка, шедшие на веслах прямо к «Пятидесятнице». Они были еще слишком далеко, и он не мог разглядеть, кто находится на борту, но что-то невольно заставило его насторожиться.

Иветта, появившаяся на корме с хлебом, ветчиной и сыром, проследила за взглядами рыцаря и лучника, подошла поближе, всмотрелась, отпустила ругательство, какое могла знать только дочь моряка, и бросилась к кормовой каюте, крича мужу, чтобы он скорей поднялся на палубу.

Глаза девушки были привычны к морю, и она сразу поняла, что это не рыбачьи лодки. Слишком много людей было на борту каждого суденышка. Спустя некоторое время Томас сам и увидел их, причем его глаза, больше привычные высматривать врага среди ветвей и листвы, приметили блеск кольчуг. Ну а то, что ни один дурак не отправится в море в кольчуге, если он не намерен сразиться, понятно каждому.

– У них арбалеты. – Виллеруа вышел на палубу, завязывая тесемки у ворота широченного кожаного плаща и переводя взгляд с приближающихся суденышек на облака, словно, появись там ветер, он мог бы воочию увидеть его дуновение. Увы, море лишь медленно вспучивалось и опадало, но ни барашков, ни даже ряби не было и следа. – Арбалеты, – хмуро повторил капитан.

– Ты предлагаешь мне сдаться? – язвительно поинтересовался мессир Гийом.

– Оно, конечно, не мое дело указывать благородному сеньору, как сражаться, – прогудел моряк с ничуть не меньшим сарказмом, – но твои люди могли бы не полениться и вытащить на палубу из трюма большие балластные камни.

– На кой черт? – осведомился мессир Гийом. – Что ты собираешься с ними делать?

– Швырнуть их в этих ублюдков, что же еще? Суденышки у них хлипкие, а? Мои каменюки пробьют им днища, и я здорово посмеюсь, когда эти недоумки будут барахтаться в воде в своих кольчугах. – Виллеруа ухмыльнулся. – Трудно плавать, когда ты весь в железяках.

Камни принесли, и Томас приготовил свой лук и стрелы. Робби облачился в кольчугу и прицепил на пояс дядюшкин меч. Двое ратников мессира Гийома вместе с ним самим заняли места на шкафуте – там, где попытка абордажа казалась наиболее вероятной, ибо планшир был ближе всего к воде.

Томас поднялся на более высокую корму, где к нему подошел Уилл Скит. Томаса он не узнал, но, увидев лук, протянул руку.

– Это я, Уилл, – сказал Томас.

– Я знаю, что это ты, – отозвался Скит. Он солгал и смутился. – Дай мне опробовать этот лук, парень.

Томас вручил ему большой черный лук и печально наблюдал за тем, как его друг не может натянуть его даже наполовину. Скит бросил оружие обратно Томасу. Он был явно сконфужен и сказал:

– Я уже не тот, что прежде.

– Ты еще будешь прежним, Уилл.

Скит сплюнул за борт.

– Что, король и вправду посвятил меня в рыцари?

– Ей-богу!

– Порой, Том, мне кажется, будто я припоминаю то сражение, но потом все расплывается. Словно тонет в тумане.

Скит устремил взгляд на три приближавшиеся лодки. Они выстроились в линию. Гребцы налегали на весла, и Томас увидел, что на носу и корме каждого судна стоят стрелки.

– Ты когда-нибудь стрелял с палубы, с воды? – спросил Уилли.

– Никогда.

– Ты движешься, и она движется. Все ходит ходуном. Это усложняет дело. Тут, парень, главное – не торопиться.

С ближайшей лодки раздался оклик, но преследователи находились еще слишком далеко, и то, что крикнул один из них, растворилось в воздухе.

– Святой Николай, святая Урсула, – взмолился Виллеруа, – пошлите нам ветер. Побольше ветра, ну что вам стоит?

– Он собрался стрелять! – воскликнул Скит, заметив, как арбалетчик с центрального суденышка поднимает свое оружие.

Короткая толстая стрела глубоко вонзилась в корму «Пятидесятницы». Мессир Гийом, не обращая внимания на опасность, взобрался на борт и ухватился за бакштаг, чтобы сохранить равновесие.

– Это люди Кутанса, – сказал он Томасу, и тот увидел, что некоторые из плывших в ближайшей лодке носят черное с зеленым, цвета осаждавших Эвек.

Полетели новые стрелы: две засели в досках кормы, еще две просвистели мимо мессира Гийома и попали в обвисший парус, но большинство улетело в море. Каким бы спокойным оно ни казалось, арбалетчикам было не так-то просто целиться с раскачивающихся туда-сюда утлых суденышек.

Все три атакующих корабля были невелики, в каждом по восемь – десять гребцов и столько же стрелков или ратников. Надо полагать, их решили использовать из-за быстроходности в штиль, и, хотя брать с них на абордаж такой крупный корабль, как «Пятидесятница», казалось рискованной затеей, одно из них, видимо, все же решило подойти к кораблю Виллеруа вплотную.

– Знаю я, что они затевают, – заявил мессир Гийом. – Две лодки будут держать нас под обстрелом, осыпая стрелами, а эти ублюдки, – он указал на судно, вырвавшееся вперед, – постараются высадиться к нам на борт.

Арбалетные стрелы вонзались в обшивку. Еще две стрелы пронзили парус, а одна угодила в мачту чуть выше приколоченного гвоздями к просмоленному дереву распятия. Фигура Христа, белая, как кость, лишилась левой руки, и Томас задумался было, не является ли это плохим предзнаменованием, но уже спустя мгновение натягивал большой лук и спускал тетиву, стараясь не отвлекаться. У него осталось всего тридцать четыре стрелы, но в сложившихся обстоятельствах скупиться не приходилось, и юноша выпустил вторую стрелу, когда первая еще находилась в полете. Арбалетчики не успели заново натянуть воротами свои тетивы, когда его первая стрела пронзила гребцу руку, а вторая выбила щепку из носа лодки. Следом за ними, просвистев над головами гребцов, плюхнулась в море третья. Гребцы пригнулись, потом один ахнул и упал вперед со стрелой в спине. В следующий же миг вражеский ратник получил другую стрелу в бедро. Он повалился на двух гребцов, и на борту суденышка воцарился хаос. Оно вильнуло в сторону, весла стукались одно о другое.

Томас опустил большой лук.

– Хорошо я тебя обучил, – с жаром сказал Уилл Скит. – Да, Том, ты всегда был чертовски опасным малым!

Лодка остановилась. Стрелы Томаса оказались куда более меткими, чем у арбалетчиков, потому что он стрелял с палубы корабля, гораздо более тяжелого и устойчивого, чем узкие, перегруженные весельные суденышки. Правда, ему удалось убить лишь одного из преследователей, однако стрелы Томаса вселили в гребцов страх Божий. Они ведь не видели, откуда те летят, лишь слышали свист да крики раненых.

А тем временем две другие лодки уже догнали третью, и новые арбалетчики нацеливали свое оружие.

Томас достал стрелу из мешка, в ужасе думая, что будет, когда у него кончатся стрелы, но в этот момент по воде пробежала рябь – явный признак того, что поднялся ветер. Причем, кто бы мог подумать, восточный, наименее вероятный из всех возможных в этом море. Тем не менее ветер подул с востока. Большой коричневый парус «Пятидесятницы» наполнился и обмяк, а потом наполнился снова, и тут неожиданно корабль развернулся прочь, уходя от преследователей, и вода забурлила у него за бортом. Люди Кутанса усиленно налегли на весла.

– Вниз! – крикнул мессир Гийом, и Томас укрылся за планширом.

Секунду спустя по корпусу забарабанили арбалетные стрелы. Некоторые попадали в старый парус, добавляя ему дыр. Виллеруа крикнул Иветте, чтобы она взялась за рулевое весло, затем зашкотил свой драный парус и нырнул в каюту за древним арбалетом, взводившимся с помощью ржавого железного рычага. Ржавая стрела легла в желоб и полетела в ближайшего преследователя.

– Ублюдки! – взревел капитан. – Козлиное отродье! Ваши мамаши были козами! Блудливыми козами! Вшивыми, блудливыми козами! Ублюдки!

Он снова зарядил оружие и выстрелил, но очередной ржавый болт плюхнулся в море. «Пятидесятница» уже набрала скорость, и теперь погоня отставала на расстояние, превышавшее арбалетный выстрел.

Ветер крепчал, унося корабль все дальше от преследователей. Вначале все три весельные лодки двинулись вверх по каналу, рассчитывая на то, что стремительный прилив и возможный западный ветер подгонят «Пятидесятницу» к ним, но при ветре с востока гребцы не могли выдерживать тот же темп, что и преследуемый ими парусный корабль. Лодки отстали и в конце концов отказались от погони. Но как только они прекратили преследование, в устье реки Орн показались два новых судна. В открытое море выходили два больших корабля, снабженные квадратными, таким же, как главный парус «Пятидесятницы», парусами.

– Тот, что впереди, «Святой Дух», – сказал Виллеруа. Даже на таком расстоянии от устья реки он узнал оба судна с первого взгляда. – А за ним тащится «Мария». Она плавает как беременная свинья, но вот «Святой Дух» нас догонит.

– «Святой Дух»? – Мессир Гийом был потрясен. – Корабль Жана Лапуйе?

– А кого же еще?

– Я думал, что он мне друг!

– Он и был тебе другом, пока у тебя имелись земли и деньги, – буркнул моряк, – но есть ли они у тебя теперь?

Мессир Гийом призадумался, а потом спросил:

– Раз так, то почему ты мне помогаешь?

– Потому что я дурак, – добродушно пробасил Виллеруа. – К тому же ты чертовски хорошо мне заплатишь.

Д’Эвек хмыкнул, оценив этот трюизм, и, помолчав, заметил:

– Это едва ли, если мы уплывем не в том направлении.

– Нынче нам всякое направление подходит, ежели оно уведет нас подальше от «Святого Духа». Так что будем плыть по ветру и держать курс на запад.

На запад они плыли весь оставшийся день. Им удалось набрать неплохую скорость, но «Святой Дух» по-прежнему медленно, но неуклонно сокращал разрыв.

Утром он был всего лишь размытым пятном на горизонте, к полудню Томас уже разглядел маленькую платформу на верхушке его мачты, где, как говорил ему Виллеруа, должны занять свои места арбалетчики, а во второй половине дня весь корабль был виден как на ладони.

А восточный ветер все усиливался, принося с собой холод и вспенивая верхушки волн белыми лентами. Мессир Гийом предложил двигаться на север, хоть бы и до самого английского побережья, но Виллеруа заявил, что не знает той береговой линии и не уверен, что сможет найти там укрытие, если погода испортится.

– А в это время года она может меняться так же быстро, как настроение женщины, – добавил моряк, и тут, словно в подтверждение его слов, на них обрушился шквал с дождем и мокрым снегом. Скорость упала, видимость снизилась до нескольких ярдов.

Мессир Гийом снова начал настаивать на северном направлении, предлагая повернуть, пока из-за слякотного шквала корабль не виден преследователям, но Виллеруа упрямо отказывался, и Томас догадался, что здоровяк боялся угодить в руки англичан, корабли которых никогда не упускали случая захватить французское судно.

Очередной шквал обрушился на них с грохотом и воем. Дождевые капли отскакивали от палубы на высоту ладони, мокрый снег налип с восточной стороны каждого фала и шкота. Виллеруа опасался, что парус треснет, но не решался укоротить парусину, потому что после каждого такого порыва «Святой Дух» опять появлялся на виду и причем всякий раз оказывался чуть ближе.

– Хорошее судно, – нехотя признал капитан, – а Лапуйе знает свое дело.

Однако короткий зимний день близился к концу, а ночь сулила «Пятидесятнице» возможность ускользнуть. Преследователи понимали это и, должно быть, молились, чтобы их кораблю было даровано еще чуть-чуть скорости. Они сокращали разрыв дюйм за дюймом, однако «Пятидесятница» пока еще оставалась впереди. Теперь суши уже не было видно. Среди бурлящего, темнеющего океана остались лишь два корабля, но когда их уже почти окутала тьма, ее вдруг прочертила пущенная с носа «Святого Духа» огненная стрела. Это был выстрел из арбалета. Пламя озарило ночь, взмыв дугой и погрузившись в воду позади «Пятидесятницы».

– Пошли ему стрелу в ответ, – прорычал мессир Гийом.

– Слишком далеко, – сказал Томас.

Хороший арбалет всегда превосходит тисовый лук по дальнобойности, хотя за то время, которое требуется, чтобы перезарядить арбалет, толковый английский лучник выпустит с полдюжины стрел. Другое дело, что сгущавшаяся тьма мешала Томасу целиться, а позволить себе тратить стрелы попусту он не мог. Ему оставалось лишь ждать и наблюдать за полетом второй огненной стрелы, которая, озарив облака, тоже упала в воду.

– А хреново они летают, эти лучины, – пробормотал Скит.

– Что, Уилл? – спросил Томас, который плохо его расслышал.

– Они оборачивают стрелу просмоленной тканью, а это замедляет полет. Ты когда-нибудь пускал огненную стрелу, Том?

– Никогда.

– Считай, в таких случаях ты теряешь пятьдесят шагов в расстоянии, – промолвил Скит, глядя, как еще одна стрела падает в море, – а уж о меткости тут и говорить не приходится.

– Эта, однако, упала ближе, – проворчал мессир Гийом.

Виллеруа поставил на палубу бочку и сейчас наполнял ее морской водой. Тем временем Иветта ловко взобралась по снастям и, словно на насесте, устроилась на салинге, где с верхушки мачты свисал один рей. Подтягивая вверх парусиновые ведра с водой, она поливала парус, чтобы не дать ему заняться огнем.

– А не можем мы сами пускать в них зажигательные стрелы? – спросил мессир Гийом. – Думаю, эта штуковина бьет достаточно далеко.

Томас перевел его вопрос для Скита, французский которого был еще весьма далек от совершенства.

– Мы? Огненные стрелы? – Скит наморщил лоб, размышляя. – Так ведь для этого требуются вар и ветошь, лучше всего шерстяная. Нужно вымочить тряпицу в смоле и намотать на древко. Туго, но чуток подрастрепав по краям, чтобы лучше горело. При этом пропитать ткань нужно как следует, чтобы огонь горел не только на поверхности ткани. Это дело хитрое. Если тряпка горит неглубоко, огонь погаснет, его просто задует ветром. А если слишком глубоко, древко может прогореть еще до того, как ты выстрелишь.

– Нет, мы не можем, – коротко перевел суть этого ответа Томас.

Мессир Гийом выругался, и тут в «Пятидесятницу» попала первая огненная стрела. Правда, она вонзилась в корму, причем так низко, что следующая нахлынувшая волна с шипением погасила пламя.

– Мы должны что-то сделать! – не унимался мессир Гийом.

– Что мы должны, так это проявлять терпение, – откликнулся стоявший у рулевого весла Виллеруа.

– Можно мне воспользоваться твоим самострелом? – попросил д’Эвек здоровенного моряка, и когда тот кивнул, рыцарь зарядил арбалет и послал стрелу в направлении «Святого Духа».

Орудуя натяжным рычагом, он тужился и кряхтел, поражаясь тому, какая сила требовалась для стрельбы из этой штуковины. Как правило, арбалет, натягивавшийся с помощью ручного рычага, бил не так сильно, как снабженный воротом, но оружие Виллеруа было под стать ему самому. Стрелы, пущенные мессиром Гийомом, наверняка поразили преследующий их корабль, но было слишком темно, чтобы определить, нанесен ли ему какой-нибудь ущерб. Томас сомневался в этом, ибо борта «Святого Духа» были высокими, а планширы прочными. Мессир Гийом лишь вгонял стрелы в доски, а вот огненные снаряды со «Святого Духа» и вправду становились опасными. Теперь стреляли уже три или четыре вражеских арбалета, и Томас с Робби едва успевали поливать водой горящие стрелы. Потом пылающая стрела попала в парус, и огонь пополз по парусине, но Иветте удалось погасить его как раз в тот момент, когда Виллеруа усиленно налег на рулевое весло. Томас услышал, как скрипит от напряжения длинный черенок весла, а потом почувствовал крен корабля, поворачивавшегося в южном направлении.

– «Святой Дух» хоть и скор, да не так уж прыток, когда ему приходится барахтаться в сердитом море, – прогудел великан.

– А мы проворнее? – спросил Томас.

– Сейчас выясним, – ответил Виллеруа.

– А почему мы не выяснили этого раньше? – ворчливо поинтересовался мессир Гийом.

– Потому что у нас не было простора для маневра, – пояснил капитан, не обращая внимания на пронесшуюся над кормовой палубой, как метеор, зажигательную стрелу. – Но теперь мы на достаточном отдалении от мыса.

Он имел в виду, что корабль отошел от Нормандского полуострова на безопасное расстояние, оставив коварные рифы, усеивающие дно пролива между Нормандией и Бретанью, достаточно далеко на юге. Однако при смене курса немного сократилось расстояние между «Пятидесятницей» и державшим курс на запад «Святым Духом», и Том воспользовался этим, чтобы выпустить несколько стрел в смутно вырисовывавшиеся фигуры врагов в доспехах.

Иветта, соскользнув на палубу, принялась тянуть за трос, а потом, закрепив парус в новом, нужном положении, вновь взлетела обратно. И вовремя, ибо в следующее мгновение две вражеские стрелы подожгли парусину. Пламя бежало вверх, пожирая ткань. Иветта подтягивала наверх ведра, Томас выпустил в ночь еще одну стрелу из лука, а мессир Гийом – из тяжелого арбалета. Увы, оба они промазали.

Потом расстояние снова увеличилось, и Томас отцепил тетиву с одного конца лука, чтобы не растягивать ее понапрасну. «Святой Дух» поворачивал за «Пятидесятницей». На несколько мгновений он, казалось, исчез в темноте, но потом еще одна огненная стрела взлетела с его палубы, и в ее неожиданном свете Томас увидел, что корабль уже выполнил маневр и снова находится у них в кильватере. Парус Виллеруа все еще горел, давая «Святому Духу» ориентир, который невозможно было не заметить и по которому преследователи выпустили еще три ярко полыхавшие в ночи стрелы. Иветта выплескивала на парус ведро за ведром, но он продолжал гореть, а корабль все замедлял движение. Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут, к счастью, с востока налетел очередной шквал.

Ветер хлестал по обугленному парусу и палубе слякотным дождем, и Томас даже подумал, что он будет дуть вечно. Но тут ливень стих так же внезапно, как и разразился. Все на палубе «Пятидесятницы» уставились за корму, ожидая, что сейчас со «Святого Духа» снова полетят огненные стрелы. Так оно и вышло, но когда огонь снова взметнулся в небо, оказалось, что это произошло слишком далеко, чтобы он мог высветить «Пятидесятницу» из мрака.

Виллеруа хмыкнул:

– Они решили, что мы воспользуемся этим шквалом, чтобы повернуть на запад, но перемудрили.

«Святой Дух» двигался вслепую, полагая, что Виллеруа снова положил курс строго по ветру, но преследователи просчитались и в результате оказались далеко к северо-западу от тех, за кем гнались. В темноте вспыхивали новые и новые стрелы, но теперь их выпускали наугад, во всех направлениях, надеясь в свете одной из них снова увидеть беглецов. Однако корабль Виллеруа, увлекаемый остатками обгоревшего паруса, уходил все дальше. Поскольку было ясно, что «Пятидесятница» чудом спаслась благодаря внезапному шквалу, Томас задумался, не укрыла ли их, благодаря тому что он владеет книгой о Граале, десница Всевышнего. И тут его охватило чувство раскаяния. Повиниться было в чем: он сомневался в существовании святыни, растратил попусту деньги лорда Аутуэйта, а уж о невинно убиенных Элеоноре и отце Хоббе нечего было и говорить. Лучник пал на колени, устремив взор на покалеченное стрелой однорукое распятие, и стал горячо молить Господа о прощении.

– Паруса стоят денег, – заметил Виллеруа.

– Ты получишь новый парус, Пьер, – пообещал мессир Гийом.

– Спасибо. Но пока давайте помолимся о том, чтобы остатки этого смогли нас хоть куда-нибудь дотянуть, – кисло отозвался капитан.

На севере мрак прочертила последняя огненная стрела, и спасшаяся, хотя и почти лишившаяся паруса «Пятидесятница» осталась одна посреди бесконечной тьмы.

Рассвет застал их в тумане. Порывистый ветер трепал остатки паруса, пострадавшего так сильно, что, по словам Виллеруа и Иветты, ветру там и дуть-то было некуда, одни сплошные дыры. Тем не менее его все-таки подняли, и «Пятидесятница» худо-бедно поплыла на юго-запад. Все на борту благодарили Господа за туман, ибо он укрывал их от пиратов, промышлявших в заливе между Нормандией и Бретанью. Виллеруа не знал точно, где они находились, хотя был вполне уверен в том, что нормандское побережье лежит к востоку и что все земли в этом направлении присягнули на верность графу Кутансу. Поэтому он держался на юго-западе, а Иветта, пристроившись на носу, зорко озирала море в поисках часто встречавшихся здесь рифов.

– В этих водах уйма острых камней, – пробурчал Виллеруа.

– Тогда зайди поглубже, – предложил мессир Гийом.

Здоровяк сплюнул за борт.

– А на глубине полно английских пиратов. Так и рыщут между островами.

По мере продвижения на юг ветер стихал и море успокаивалось. Было все еще холодно, но слякотный дождь прекратился, и туман начал редеть, расползаясь клочьями на солнечном свету. Томас присел рядом с Мордехаем на носу.

– У меня есть к тебе вопрос, – сказал он.

– Мой отец наказывал мне никогда не подниматься на борт корабля, – отозвался лекарь. Его продолговатое лицо было бледным, а борода, которую он обычно тщательно расчесывал, спуталась. Он дрожал, хотя и кутался в овчины, служившие ему вместо плаща. – Ты слышал, – продолжил лекарь, – что фламандские моряки верят, будто можно успокоить море, выбросив за борт еврея?

– Да ну? Правда?

– Так мне говорили, – сказал Мордехай, – и, будь я на борту фламандского судна, я бы, наверное, предпочел утонуть сразу. Что это?

Томас развернул книгу, которую завещал ему отец.

– Хочу тебя спросить, – сказал он, решив сразу перейти к делу, – кто такой Ахалиин?

– Ахалиин? – повторил Мордехай и покачал головой. – Как ты думаешь, фламандцы возят евреев на борту своих кораблей на всякий случай? Такая мера предосторожности может показаться хоть и жестокой, но оправданной. Зачем погибать христианам, если может умереть еврей?

Томас открыл книгу на той странице, где ее читал вслух брат Гермейн, и передал ее лекарю:

– Вот, Ахалиин.

Мордехай прищурился, всматриваясь в текст.

– Внук Ахалиина, – перевел он, – и сын Тиршафа. Тут, конечно же, все дело в той истории с Ионой и китом.

– Что, Ахалиин связан с Ионой? – не понял Томас, тоже уставившийся на страницу с непонятной надписью.

– Нет, мой дорогой мальчик! – отозвался Мордехай. – Я о суеверии, касающемся евреев и штормов: оно порождено тем, что невежды превратно толкуют историю про Иону. – Он снова посмотрел на страницу. – Так ты, значит, сын Тиршафа?

– Я незаконнорожденный сын священника, – сказал Томас.

– И это написал твой отец?

– Да.

– Для тебя?

Юноша кивнул:

– Думаю, да.

– Значит, ты сын Тиршафа и внук Ахалиина, – промолвил Мордехай и улыбнулся. – А! Ну конечно! Неемия! Похоже, память у меня не лучше, чем у бедного Скита, а? Представь, я забыл, что Ахалиин – отец Неемии.

Томас так ничего и не понял:

– Отец Неемии?

– И он, конечно, был тиршафом, это само собой. Удивительное дело: мы, евреи, помогаем добиться процветания то одному государству, то другому, но потом от нас устают и начинают вешать на нас всех собак. Что бы ни случилось, во всем, заметь, обвиняют евреев. Нас подвергают гонениям, всячески обижают, но проходит время, и наши умы и деньги снова становятся нужными. Да… к чему это я? Ах да, тиршаф. Так вот, Томас, тиршаф – это не имя, а титул, так называли правителя Иудеи при персах. Неемия как раз и был таким правителем, не царем, но наместником, правившим от имени Артаксеркса.

Эрудиция Мордехая впечатляла, но едва ли проясняла ситуацию. Зачем было отцу Ральфу отождествлять себя с Неемией, если этот правитель, какой бы титул он ни носил, жил за сотни лет до Христа, еще до того, как появился Грааль? Единственное, чем мог объяснить Томас такую странность, так это манией или бредом. В конце концов, отец его был безумен.

Мордехай продолжал перелистывать пергаментные страницы и поморщился, когда одна хрустнула.

– Как же люди жаждут чудес, – промолвил он, ткнув в пергамент пальцем, заляпанным всяческими целебными снадобьями, которые он смешивал и разминал. – «Золотая чаша в руке Господа, напоившая допьяна всю землю», а? Что вообще это может значить?

– Мой отец говорит о Граале, – сказал Томас.

– Я понял, – промолвил Мордехай с легкой укоризной, – но эти слова были написаны не о Граале. Они относятся к Вавилону. Часть Плача Иеремии. – Он перевернул еще страницу. – Люди любят тайны. На самом деле они не желают никаких объяснений, ибо объяснение чаще всего означает расставание с надеждой. Бывало, что меня призывали к постели умирающего, но ничего уже нельзя было сделать. Потом призывали священника, он приходил, и все молились о чуде исцеления. Которого не случалось, никогда не случалось. Человек умирал, и кого, ты думаешь, в этом винили? Меня. Не Бога, который от него отвернулся, не священника, чьи молитвы не помогли, а старого еврея!

Он выпустил книгу из рук, и она упала ему на колени. Легкий ветерок шевелил страницы.

– Здесь лишь истории о Граале и выдержки из старинных рукописей, имеющих к нему отношение. Можно сказать, что это книга размышлений. – Еврей нахмурился. – Твой отец и правда верил в существование Грааля?

Томас собрался было ответить, что в этом нет никаких сомнений, но замешкался, обратившись к воспоминаниям. Бо́льшую часть времени его отец отличался сдержанностью и ироничным умом, но, бывало, впадал в буйство, громко кричал, воображал себя, на манер Иакова, богоборцем и тщился разгадать глубинный смысл святых таинств.

– Думаю, – осторожно сказал Томас, – в Грааль он все-таки верил.

– Конечно верил, – вдруг подхватил Мордехай, – как глупо с моей стороны! Конечно, твой отец верил в Грааль, ибо считал, что обладает им!

– Правда? – удивился юноша. Он понимал все меньше и меньше.

– Неемия был не просто тиршафом Иудеи, – пояснил лекарь, – но и царским виночерпием, хранителем чаши Артаксеркса. Он говорит об этом в начале своих писаний: «Я был хранителем чаши царя». Вот. – Он указал строчку рукописи на древнееврейском. – «Я был хранителем чаши царя». Это слова твоего отца, Томас, взятые из рассказа Неемии.

Хуктон уставился на письмена и понял, что Мордехай прав. То было подлинное свидетельство его отца. Признание в том, что ему выпало быть хранителем чаши величайшего из царей, самого Господа нашего Христа. Одна эта фраза разбивала в прах все прежние сомнения Томаса. Отец Ральф был хранителем чаши. Он обладал Граалем. Грааль действительно существовал.

Томас поежился.

– Я думаю, – мягко сказал Мордехай, – что твой отец верил, будто и вправду обладает Граалем, но это представляется мне маловероятным.

– Маловероятным? – не понял Томас.

– Я всего лишь еврей и, конечно, мало что знаю о Спасителе человечества, – продолжил лекарь. – Куда мне? Многие считают, что еврею вообще не пристало рассуждать о таких вещах, но, коли уж о том зашла речь, я скажу, что, по моему убогому разумению, Иисус не был богат. Я прав?

– Он был беден, – сказал Томас.

– Значит, я прав: он не был богат, и в конце своей жизни он праздновал сейдер.

– Что за сейдер?

– Еврейскую Пасху. Итак, на сейдер он вкушает хлеб и пьет вино. А теперь скажи мне, если я не прав: Грааль ведь был либо блюдом для хлеба, либо кубком для вина, так?

– Да.

– Да, – эхом отозвался Мордехай и бросил взгляд налево, где качалась на волнах маленькая рыбацкая лодка.

«Святой Дух» этим утром так и не объявился, а на рыбачьих суденышках не выказывали к «Пятидесятнице» ни малейшего интереса.

– А если Иисус был беден, – продолжил Мордехай, – то какую посуду для сейдера Он должен был использовать? Золотую, усыпанную драгоценностями? Или простую, глиняную?

– Что бы Он ни использовал, – возразил Томас, – Господь мог это преобразить.

– А, ну да, конечно, я и забыл, – отозвался лекарь. Казалось, он был несколько разочарован, но потом улыбнулся, отдал Томасу книгу и сказал: – Когда мы куда-нибудь доберемся, если, конечно, доберемся, я смогу сделать для тебя письменный перевод всех древнееврейских текстов. Надеюсь, это тебе поможет.

– Томас! – зычно прокричал мессир Гийом с кормы. – Нам не хватает рук вычерпывать воду!

Законопатить корпус до конца так и не успели, и теперь трюм «Пятидесятницы» заполнялся водой с угрожающей скоростью. Томас спустился вниз и принялся вычерпывать воду ведрами, передавая их Робби, который выплескивал содержимое за борт. Мессир Гийом снова уговаривал Виллеруа плыть на северо-восток, чтобы пройти мимо Кана и добраться до Дюнкерка, но Пьер был расстроен из-за паруса, а еще больше из-за протечки.

– Мне нужно где-нибудь причалить, и поскорее, – пробурчал он, – а тебе нужно купить мне парус.

Зайти в какой-либо порт Нормандии они не решались. По всей провинции было хорошо известно, что д’Эвек объявлен изменником, и если «Пятидесятницу» обыщут, то мессира Гийома найдут и схватят. Оставалась Бретань. Мессир Гийом очень хотел попасть в Сен-Мало или Сен-Бриак, но Томас, подав голос из трюма, возразил, что власти Бретани сочтут их с Уиллом Скитом врагами. Там хранят верность герцогу Карлу, который сейчас вовсю воевал с английскими мятежниками.

– Так куда же нам идти? – требовательно вопросил д’Эвек. – В Англию?

– В Англию – ни за что! – заявил Виллеруа, огорченно глядя на парус.

– На острова? – предложил Томас.

– Давайте! – подхватил мессир Гийом, которому эта идея пришлась по душе.

– Ну уж нет! – ворчливо возразил Виллеруа и прямодушно признался в том, что, вообще-то, захватил «Пятидесятницу» на острове Гернси. – Стоит мне приблизиться к островам, – пояснил он, – как мою посудину заберут, а меня самого вздернут.

– Боже праведный! – рявкнул мессир Гийом. – Куда же нам податься?

– Может, нам направиться в Трегье? – предложил Уилл Скит.

Одно то, что он заговорил, поразило всех настолько, что некоторое время никто не реагировал.

– В Трегье? – переспросил наконец Виллеруа и тут же кивнул. – Ну что ж, это можно!

– Но почему именно в Трегье? – спросил мессир Гийом.

– Когда я в последний раз слышал об этом городе, он находился в руках англичан, – сказал Скит.

– У них он до сих пор и остается, – вставил Виллеруа.

– И у нас там есть друзья, – добавил Скит.

«И враги», – подумал Томас.

Трегье был не только близлежащим бретонским портом, захваченным англичанами, но также и гаванью, ближайшей к Ла-Рош-Дерьену, а ведь именно туда направился сэр Джеффри Карр, он же Пугало. К тому же лучник сказал брату Гермейну, что собирается в этот самый городишко, а это, несомненно, значило, что де Тайллебур, едва прослышит новость, двинется туда же. А может быть, там находится и Жанетта?

При этой мысли Томас вдруг отчетливо осознал, как отчаянно ему хочется попасть в Ла-Рош-Дерьен.

Ибо именно там, в Бретани, у него были старые друзья, старая любовь и враги, которых он хотел убить.

Часть третья

Хранитель чаши Царя

Бретань, весна 1347 года

Жанетта Шенье, графиня Арморика, лишилась мужа, родителей, состояния, дома, сына и любовника, и все это выпало на ее долю, когда ей не исполнилось еще и двадцати лет.

Муж Жанетты был сражен английской стрелой и умер в муках, рыдая, как ребенок.

Ее родители изошли кровавым поносом, и даже их постельные принадлежности пришлось сжечь, прежде чем они сподобились погребения близ алтаря церкви Святого Ренана. Они оставили Жанетте, своей единственной дочери, небольшое состояние: немного золота, налаженную винную торговлю и большой, стоявший на берегу реки купеческий дом в Ла-Рош-Дерьене.

Бо́льшую часть состояния Жанетта потратила на снаряжение кораблей и воинов, сражавшихся против ненавистных англичан, убивших ее мужа. Но англичане победили, и деньги оказались потраченными напрасно. Жанетта попросила помощи у Карла Блуа, герцога Бретани и родственника ее покойного мужа, но в результате этой просьбы сына, трехлетнего Шарля, кстати получившего свое имя в честь герцога, попросту отобрали. Бедную женщину назвали шлюхой, потому что она была дочерью купца и, следовательно, недостойной принадлежать к кругу благородных особ, и, дабы показать полнейшее к ней презрение, герцог Карл ее изнасиловал. Сын Жанетты, нынешний граф Арморика, воспитывался одним из верных сторонников герцога, дабы в будущем его обширные земли остались вассальными по отношению к дому Блуа. Таким образом, молодая графиня, лишившаяся состояния после неудачной попытки сделать Шарля бесспорным правителем Бретани, обрела новый предмет ненависти, а заодно и нового любовника, лучника Томаса Хуктона. С ним она бежала на север, в расположение находившейся в Нормандии английской армии, где и привлекла к себе внимание Эдуарда Вудстока, принца Уэльского. Ради него Жанетта бросила Томаса, но потом, опасаясь, что англичане будут разгромлены французами в Пикардии, а победители не простят ей связи с врагом, бросила и принца, пустившись в бега. Она ошиблась – битву выиграли англичане, но о возвращении к любовнику не могло быть и речи. Короли и принцы не прощают измен. Так и вышло, что Жанетта Шенье Арморика вернулась в Ла-Рош-Дерьен, где узнала о том, что лишилась своего дома.

Когда графиня покидала его, она была по уши в долгах, и мсье Бела, стряпчий, забрал ее дом в уплату долгов. По возвращении Жанетта имела достаточно денег, чтобы расплатиться с кредиторами, ибо принц Уэльский был щедрым любовником, но Бела ни в какую не желал покидать приобретенный дом, и закон был на его стороне. Когда Ла-Рош-Дерьен оккупировали англичане, многие из них выказывали Жанетте сочувствие, но никто не пытался оспорить решение суда. А хоть бы и попытался, это все равно не имело бы никакого значения: все понимали, что надолго англичане в их городке не задержатся. Герцог Карл собирал новую армию, а Ла-Рош-Дерьен находился на отшибе, вдали от всех прочих английских крепостей в Бретани. Предполагалось, что скоро Блуа овладеет городом, наградит своего сторонника Бела и расправится с Жанеттой Шенье, которую он называл не иначе как шлюхой. Он не мог простить племяннику, что тот женился на девушке незнатного происхождения.

Поэтому, не имея возможности истребовать свой дом назад, Жанетта приобрела другой, гораздо меньше, близ южных ворот Ла-Рош-Дерьена. Потом она исповедалась в своих грехах священнику церкви Святого Ренана, который, сказав, что молодая графиня грешна сверх всякой меры человеческой, а возможно, и Господней, пообещал ей полное отпущение, если она согрешит еще и с ним. Священник уже задрал сутану и полез на нее, но, получив пинок, истошно заорал.

После этой истории Жанетта как ни в чем не бывало продолжала посещать мессы в церкви Святого Ренана, ибо это был храм ее детства и ее родители покоились под плитой с изображением Христа с золотым нимбом вокруг головы, а священник не решался отказать графине в священном таинстве, как не решался и встречаться с ней взглядом.

Жанетта лишилась своих слуг, когда бежала на север вместе с Томасом. И теперь она наняла четырнадцатилетнюю девочку в качестве стряпухи, а ее слабоумного брата – таскать воду да собирать валежник. Молодая графиня надеялась, что драгоценностей принца ей должно хватить на год, а тем временем что-нибудь да подвернется. Она была молода, по-настоящему красива и преисполнена гнева, ведь ее сын по-прежнему являлся заложником. Жанетту вдохновляла ненависть. Некоторые в городе боялись, не сошла ли она с ума. За последнее время Жанетта сильно похудела, но волосы ее оставались по-прежнему черными как вороново крыло, кожа гладкой, как тот редкостный шелк, который могли позволить себе лишь богатеи, а огромные яркие очи сияли как звезды. Мужчины приходили и наперебой умоляли ее о милостях, ответ всегда был один: что если она и выслушает чьи-то признания, то только того человека, который принесет ей, непременно в дарохранительнице, засушенное сердце законника Бела и сморщенный член Карла Блуа. При этом графиня еще и требовала, чтобы ей вернули сына, целым и невредимым.

Ее гнев отпугивал мужчин, и некоторые из них пустили слух, что она лунатичка, одержимая, а может быть, и ведьма. Священник церкви Святого Ренана рассказывал другим городским клирикам, что Жанетта пыталась совратить его, и призывал передать ее в руки святой инквизиции. Правда, англичане не допустили этого, ибо король Англии запретил деятельность инквизиторов в своих владениях.

– Люди и так ворчат да ноют, – заявил Дик Тотсгем, командир английского гарнизона в Ла-Рош-Дерьене, – не хватало нам тут еще проклятых братьев, без них мало неприятностей!

Тотсгем и его гарнизон знали, что Карл Блуа собирает армию, которая сначала атакует Ла-Рош-Дерьен, а затем двинется дальше и осадит другие английские крепости в Бретани. Неудивительно, что они прилагали все усилия к тому, чтобы сделать городские стены повыше и возвести новые валы снаружи старых. Работников с окрестных ферм согнали на принудительные работы. Их заставили возить на тачках глину и камни, вбивать в землю бревна для частоколов и рыть траншеи. Работники ненавидели англичан, заставлявших их работать бесплатно, но англичанам было наплевать на их ненависть. Англичане заботились о своей защите. Тотсгем упросил Лондон прислать ему подкрепление, и в День святого Феликса, в середине января, в Трегье, маленькой гавани в полутора часах плавания от Ла-Рош-Дерьена, высадился отряд валлийских лучников. Правда, кроме них, туда прибыли еще несколько рыцарей и ратников, желавших попытать удачи и явившихся в этот маленький городок в надежде пограбить и захватить пленников.

Некоторые из этих рыцарей, привлеченные ложными слухами о несметных богатствах, которые якобы сулит пребывание в Бретани, приплыли из самой Фландрии, а из Северной Англии явились шестеро ратников во главе со злобным, очень неприятного вида малым, не расстававшимся с кнутом. То было последнее подкрепление, прибывшее до того, как в реку вошла «Пятидесятница».

Гарнизон Ла-Рош-Дерьена был невелик, а вот армия герцога Карла, напротив, многочисленна и постоянно увеличивалась. Английские шпионы сообщали о генуэзских арбалетчиках, сотнями прибывавших в Рене, и о ратниках, едущих из Франции, чтобы встать под знамена Карла Блуа. Его армия росла, тогда как король Англии, похоже забывший о своих гарнизонах в Бретани, не слал им никакой подмоги. А это значило, что Ла-Рош-Дерьен, самый маленький и находившийся ближе всего к противнику из всех укрепленных городов Бретани, был обречен.

Когда «Пятидесятница» скользила между низкими каменистыми выступами, отмечавшими устье реки Жанди, Томас ощутил смутное беспокойство. Следует ли, размышлял он, считать возвращение в этот маленький городок неудачей? Или Господь послал его сюда, потому что именно здесь его будут искать враги Грааля? Томас имел в виду таинственного де Тайллебура и его слугу. А может быть, говорил себе лучник, все дело в том, что он просто нервничает перед встречей с Жанеттой. История их взаимоотношений была слишком запутанной, слишком много намешалось в ней ненависти и любви, однако юноша все равно хотел видеть Жанетту и беспокоился, захочет ли она с ним встретиться. Томас тщетно пытался представить себе выражение ее лица при встрече, когда «Пятидесятницу» внесло в устье реки, где кайры расправляли над обдаваемыми белой пеной скалами свои черные крылья. Тюлень поднял лоснящуюся голову, поглазел на Томаса и снова нырнул обратно. Речные берега приблизились, принеся запах суши. Вокруг виднелись валуны, пожухлая трава да низкорослые, корявые деревца, а на мелководье – рыболовные сети, замысловато сплетенные из ивовых прутьев. Маленькая девочка, лет шести, не больше, швырнула камень, чтобы сбить с утеса моллюсков.

– Весьма скудный ужин, – заметил Скит.

– Верно, Уилл.

– А, Том. – Скит улыбнулся, услышав знакомый голос. – Бьюсь об заклад, тебе еще не доводилось ужинать моллюсками!

– А вот и доводилось, – возразил Хуктон. – И завтракать тоже.

– Человеку, который говорит на латыни и французском? Есть моллюсков? – Скит ухмыльнулся. – Ты ведь умеешь писать, правда, Том?

– Не хуже священника, Уилл.

– Я думаю, что нам следует послать письмо его светлости, – сказал Скит, имея в виду графа Нортгемптонского, – и попросить, чтобы сюда прислали моих людей. Только ведь он не станет делать этого бесплатно, верно?

– Он должен тебе деньги, – напомнил Томас.

Скит задумчиво посмотрел на друга:

– Что, правда должен?

– Твои люди служили ему все последние месяцы. И граф Нортгемптонский должен заплатить за это.

Скит покачал головой:

– Граф никогда не скупился на хороших солдат. Кто служит под его началом, тот не знает, что такое задержка жалованья, да и кошелек его всегда полон. А если я захочу, чтобы они отправились сюда, мне придется убедить графа отпустить их, да еще и оплатить плавание.

Люди Скита были связаны договором со своим нанимателем, графом Нортгемптонским, который, проведя кампанию в Бретани, присоединился к королю в Нормандии и теперь осаждал вместе с ним Кале.

– Мне придется оплатить переезд для людей и лошадей, Томас, – продолжил Скит, – а это недешево. Особенно с учетом того, что пока я не поправился. После того ранения головы мне не так-то просто добывать деньги. Да и зачем графу отпускать их из-под Кале? Весной там начнется настоящая заваруха.

«Это точно, – подумал Томас, – к концу зимы близ Кале наверняка произойдет множество яростных схваток». Пока, насколько было известно, город еще не пал, но англичане окружили его, и французский король, по слухам, собирал большую армию, которая по весне наверняка предпримет попытку заставить англичан снять осаду.

– Придет весна, и здесь развернутся жаркие бои, – сказал Хуктон, кивнув на речной берег, который был теперь совсем близко.

Поля за берегами были коричневато-желтыми, но, по крайней мере, амбары, сараи и крестьянские дома все еще стояли. Эти земли кормили гарнизон Ла-Рош-Дерьена и потому оказались избавлены от грабежа, насилия и пожаров, полыхавших по всему герцогству.

– Без боев здесь не обойдется, – подтвердил Скит, – но в Кале будет намного жарче. Может быть, нам с тобой отправиться туда, а, Том? Слышишь, что я говорю, не махнуть ли нам с тобой туда?

Томас промолчал. Он боялся, что Скит никогда больше не сможет командовать отрядом ратников и лучников. Его старый друг был слишком подвержен забывчивости и неожиданным приступам меланхолии, причем приступы эти усугублялись как раз тогда, когда Скит казался прежним. Но только казался: прежний Уилл Скит был на войне решителен, стремителен и дальновиден, нынешний же часто путался, повторялся и оказывался в замешательстве. Как, например, сейчас. Увидев сторожевое судно с английским красным крестом на белом поле, направлявшееся вниз по течению, в направлении «Пятидесятницы», Скит нахмурился:

– Это враг?

– Корабль идет под нашим флагом, Уилл.

– Правда?

Человек, облаченный в кольчугу, встал на носу бота и окликнул «Пятидесятницу»:

– Эй, кто на борту?

– Сэр Уильям Скит! – крикнул Томас, назвав в ответ имя, пользующееся в Бретани широчайшей известностью.

Последовала пауза – видно, люди не сразу поверили услышанному.

– Сэр Уильям Скит? – выкрикнул кто-то. – Ты хочешь сказать, старина Уилл Скит?

– Король возвел его в рыцарское достоинство, – напомнил Томас.

– Я сам все время об этом забываю, – заметил Скит.

Гребцы с левого борта стали табанить, чтобы сторожевое суденышко развернулось рядом с «Пятидесятницей».

– Что вы везете? – крикнули со сторожевика.

– Идем порожняком, – откликнулся Томас.

– У вас были неприятности? – осведомился английский стражник, приметив рваный, обгорелый парус.

– Было дело. В Нормандии.

– Пора покончить с этими ублюдками раз и навсегда, – проворчал англичанин, а потом жестом указал вверх по реке – туда, где коптили небо дымом от древесного угля домишки Трегье. – Швартуйтесь рядом с «Эдуардом». Вам придется заплатить портовый сбор. Шесть шиллингов.

– Шесть шиллингов? – взорвался Виллеруа, когда ему сообщили размер платы. – Шесть чертовых шиллингов! Они что, думают, мы деньги со дна сетями достаем?

Так Томас Хуктон и Уилл Скит вернулись в Трегье. Собор в этом городе остался без колокольни, поскольку оттуда бретонцы, поддерживавшие Карла Блуа, обстреливали англичан из арбалетов. В отместку англичане снесли колокольню, а камни увезли в Лондон. Жителей в этом маленьком портовом городишке осталось немного, ибо он лишился еще и городских стен, так что люди герцога Карла нередко совершали набеги и грабили портовые склады. Легкие суда могли подниматься по реке до Ла-Рош-Дерьена, но «Пятидесятница» набрала в трюмы слишком много воды, а потому пришвартовалась здесь, рядом с рыбачьим баркасом. Дюжина человек в туниках с красными крестами поднялась на борт, чтобы взыскать портовый сбор, проверить, нет ли контрабанды, и в случае обнаружения таковой получить весомую взятку. На сей раз, однако, контрабанды не нашлось и взяток никто не предлагал.

Командир стражников, толстяк с язвой на лбу, подтвердил, что гарнизоном в Ла-Рош-Дерьене по-прежнему командует Ричард Тотсгем.

– Он заправляет там, а сэр Томас Дэгворт – в Бресте, – сказал он.

– Дэгворт! – обрадовался Скит. – Славный малый, да! Как и Дик Тотсгем, – добавил он, обращаясь к Томасу. После чего с недоумением посмотрел вслед покинувшему каюту д’Эвеку.

– Это мессир Гийом, – тихонько произнес Томас.

– Ну конечно, – сказал Скит.

Мессир Гийом поставил на палубу седельные мешки. Услышав звон монет, толстяк выжидающе уставился на него. Д’Эвек встретился со стражником взглядом и наполовину обнажил свой меч.

– Пожалуй, я пойду, – сказал толстяк.

– Пожалуй, иди, – промолвил мессир Гийом со смешком.

А вот Робби, едва опустив на палубу свой багаж, устремил взгляд за шкафут «Эдуарда» – туда, где четыре девушки разделывали селедку и кидали требуху за борт, причем чайки на лету подхватывали потроха. Девицы развешивали разделанную рыбу на длинных шестах, которые предстояло поместить в коптильню на конце причала.

– Неужто они здесь все такие милашки? – спросил шотландец.

– Есть и еще милее, – ответил Томас, удивившись, как его друг сумел разглядеть девичьи личики под капорами.

– Раз так, Бретань мне по вкусу, – заявил Робби.

Прежде чем уйти, им нужно было заплатить долги. Мессир Гийом рассчитался с Виллеруа, прибавив тому также денег и на покупку нового паруса.

– В Кане тебе лучше не показываться, – посоветовал он моряку.

– Мы поплывем вниз, к Гаскони, – сказал Виллеруа, – там всегда процветает торговля. А может быть, двинем аж в Португалию!

– Послушай, – смущенно обратился к нему Мордехай, – а не возьмешь ли ты меня с собой?

– Тебя? – Мессир Гийом повернулся к лекарю. – Но как же так? Ты ведь терпеть не можешь проклятые корабли.

– Мне нужно на юг, – устало сказал старик, – в Монпелье, первым делом в Монпелье. Чем дальше на юг, тем дружелюбнее люди. Я предпочел бы пострадать месяц на море и в холоде, чем повстречаться с людьми герцога Карла.

– Одно место на борту до Гаскони, для моего друга, – провозгласил мессир Гийом, протягивая Виллеруа монету.

Великан покосился на Иветту, та кивнула, и это решило дело.

– Добро пожаловать, целитель, – пробасил моряк.

Распрощавшись с Мордехаем, Томас, Робби, Уилл Скит, мессир Гийом и двое его ратников сошли на берег. Лодка, направлявшаяся вверх по течению, в Ла-Рош-Дерьен, отбывала позднее, а потому Томас, оставив двух ратников с багажом, повел остальных узенькой тропкой, что тянулась вдоль западного берега реки. Шли в кольчугах и с оружием, потому как местные жители англичан не жаловали, однако по пути им встретились лишь какие-то жалкие поденщики, разбрасывавшие вилами по полю привезенный на двух телегах навоз. Вооруженных людей они проводили настороженными взглядами, но не проронили ни слова.

– А уже завтра к этому времени о нашем прибытии будет знать Карл Блуа, – прокомментировал Томас.

– Эта новость так перепугает его, что он выскочит из своих сапог, – ухмыльнулся Скит.

Уже на мосту, ведущему к Ла-Рош-Дерьену, их застал дождь. Томас остановился под аркой башни на берегу, напротив города, и указал вверх по течению. На тот самый ветхий причал, по которому он и другие лучники Скита тайком проникли в Ла-Рош-Дерьен в ту ночь, когда город впервые был захвачен англичанами.

– Помнишь это место, Уилл? – спросил он.

– Конечно помню, – ответил Скит, хотя не слишком, впрочем, уверенно.

Томас больше ничего не сказал.

Они миновали каменный мост и подошли к дому рядом с таверной, который всегда был штаб-квартирой Ричарда Тотсгема, как раз в тот момент, когда он сам соскакивал с седла. Повернувшись, английский военачальник хмуро воззрился на новоприбывших, а когда узнал Уилла Скита, то вытаращился на старого друга так, будто узрел привидение.

А вот Скит, напротив, смотрел на него, словно не узнавая, и это обеспокоило Тотсгема.

– Уилл? – окликнул он. – Эй, Уилл, это ты?

Выражение изумленного восторга оживило лицо Скита.

– Дик Тотсгем! Надо же, какая встреча! Кто бы мог подумать?

Ричарду показалось странным, что Скит так удивился, увидев его в гарнизоне, которым он командовал, но потом Тотсгем заметил в глазах старого друга какую-то непонятную пустоту и нахмурился:

– Ты в порядке, Уилл?

– Меня здорово треснули по голове, – пояснил Скит, – так треснули, что лекарь, можно сказать, собрал мою башку заново по кусочкам. Теперь она вроде бы на месте, но работает пока не ахти как. Всё вокруг вроде как в тумане.

Друзья обменялись рукопожатием. Оба они родились в бедных семьях, службу начинали без гроша в кармане, кровью и мужеством заслужили доверие командиров, а уж потом награбленная добыча и выкупы за знатных пленников принесли им богатство, позволившее встать во главе собственных отрядов. С этими отрядами они сражались под знаменами королей или могущественных сеньоров, и новые грабежи приносили им новые богатства. Когда трубадуры воспевали какое-нибудь сражение, то всегда выставляли главными героями королей и превозносили подвиги герцогов, графов, баронов и рыцарей, однако победы английских войск были во многом заслугой именно таких людей, как Тотсгем и Скит.

Ричард добродушно похлопал друга по плечу:

– Скажи мне, что ты привел своих людей, Уилл.

– Один Господь ведает, где они сейчас, – отозвался Скит. – Я не видел их несколько месяцев.

– Они под стенами Кале, – вставил Томас.

– Боже мой! – Тотсгем перекрестился.

Этот коренастый седовласый человек с широким лицом удерживал гарнизон Ла-Рош-Дерьена одной лишь силой характера, но понимал, что этого мало, ибо людей у него было негусто.

– Под моим началом сто тридцать два человека, – сказал он Скиту, – и половина из них больна. Есть, правда, еще пятьдесят или шестьдесят наемников, которые, когда появится Карл Блуа, могут, конечно, и остаться. Но могут и уйти. Одно утешает: горожане будут на нашей стороне, во всяком случае большинство.

– Неужто? – прервал его изумленный Томас.

Когда англичане напали на город в прошлом году, его жители ожесточенно бились, защищая свои стены, а потерпев поражение, сильно пострадали от грабежей и насилия. И что же, несмотря на все это, они готовы поддержать гарнизон?

– Торговля идет исключительно бойко, – пояснил Тотсгем. – Горожане сроду еще так не богатели. Их корабли плавают в Гасконь, Португалию, во Фландрию и в Англию, и они делают на этом хорошие деньги. Наш уход им невыгоден, и горожане готовы поддержать нас даже с оружием в руках, но все же менялы да лавочники – это не обученные солдаты.

Все прочие английские войска, находившиеся в Бретани, были расквартированы так далеко на западе, что, появись Карл Блуа, в ожидании подмоги Тотсгему пришлось бы удерживать маленький городок никак не меньше двух, а то и трех недель. Английский командир сомневался, что даже при поддержке местных жителей сможет продержаться так долго, а потому направил королю в Кале письмо с просьбой прислать в Ла-Рош-Дерьен как можно больше людей.

«Мы далеки от наших опорных пунктов, помочь нам некому, а враги собираются со всех сторон», – написал писец под диктовку Тотсгема. Увидев старого друга, Тотсгем решил было, что люди Скита присланы в ответ на его просьбу, и не смог скрыть своего разочарования.

– Ты напишешь королю? – спросил Тотсгем Уилла.

– Том напишет за меня.

– И попроси, чтобы прислали твой отряд, – настаивал Ричард. – Мне нужно еще триста-четыреста лучников, но и твои пятьдесят или шестьдесят были бы неплохим подспорьем.

– Неужели Том Дэгворт не может тебе помочь? – спросил Скит.

– Он в таком же затруднительном положении, как и я. Земель приходится удерживать слишком много, воинов под рукой слишком мало, а о том, чтобы уступить Карлу Блуа хотя бы акр, король не хочет и слышать.

– Тогда почему же он сам не присылает подкрепления? – поинтересовался мессир Гийом.

– Потому что у него тоже нет лишних солдат, – пояснил Тотсгем, – что не мешает нам обращаться к нему с просьбой.

Ричард привел их в свой дом, где в большом очаге пылал огонь. Слуги принесли гостям кувшины с подогретым вином и блюда с хлебом и холодной свининой. В колыбели рядом с огнем лежал младенец, и Тотсгем, покраснев, признался, что это его ребенок.

– Недавно женился, – сказал он Скиту и велел служанке унести младенца, пока тот не начал плакать.

Хозяин вздрогнул, когда Скит снял шляпу и обнажил ужасающего вида шрам, но потом настоял на том, чтобы ему рассказали историю Уилла, а выслушав ее, сердечно поблагодарил мессира Гийома за помощь, оказанную французом его другу. Томас и Робби встретили более прохладный прием – Дуглас был шотландцем, а Хуктона Тотсгем помнил по прошлому году.

– От тебя было много беспокойства, – без обиняков заявил ему Ричард, – от тебя и графини Арморики.

– Она здесь? – спросил Томас.

– Она вернулась, да, – осторожно ответил Тотсгем.

– Мы можем остановиться у нее в доме, Уилл, – сказал Томас.

– Ничего не выйдет, – твердо возразил Тотсгем. – Графиня лишилась своего дома. Его продали за долги, и, хотя она до сих пор возмущается по этому поводу, все было сделано как положено, по чести и по закону. Дом достался стряпчему, который приобрел все ее долговые обязательства, и я не хочу, чтобы его беспокоили. Так что вы, ребята, можете найти себе пристанище в «Двух лисах».

– А вас я жду на ужин. – Это приглашение было обращено к Уиллу Скиту и мессиру Гийому; оно явно не распространялось на Томаса и Робби.

Томас не обиделся. Они с Дугласом действительно нашли себе комнату в таверне под названием «Две лисы», после чего шотландец решил попробовать, каков на вкус бретонский эль, а лучник тем временем отправился в церковь Святого Ренана. Церквушка эта была хоть и одной из самых маленьких в Ла-Рош-Дерьене, но одновременно и одной из самых богатых, потому что покойный отец Жанетты в свое время преподносил ей щедрые дары. Он выстроил колокольню и заплатил за прекрасную роспись на стенах, хотя к тому времени, когда Томас дошел до церкви Святого Ренана, было уже слишком темно, чтобы увидеть, как Спаситель ступает по водам Галилейского моря или как души грешников, кувыркаясь, низвергаются в геенну огненную. Единственный свет в церкви исходил от нескольких свечей, горевших над алтарем, где в серебряной дарохранительнице хранился язык святого Ренана, но Томас знал, что там, под алтарем, есть еще одно сокровище – нечто почти такое же ценное, как и эта реликвия. Именно с этим сокровищем он и хотел свериться, ибо то была книга – дар отца Жанетты. Удивительным было даже не то, что она пережила штурм и разграбление города (в конце концов, книги – не та добыча, за которой солдатня охотится в первую очередь), но то, что в маленькой церквушке захолустного бретонского городка вообще имелась хоть какая-то книга. Таким образом, старинная Библия и вправду могла считаться подлинным сокровищем церкви Святого Ренана. Большей части Нового Завета недоставало – очевидно, потому, что некоторые солдаты повырывали страницы для использования в отхожих местах, но Ветхий Завет сохранился полностью. Огибая одетых в черное молящихся старух, Томас протолкался к алтарю, нашел под ним книгу, сдул с нее пыль и паутину и положил Библию наверху, рядом со свечами. Одна из старух зашикала на него, но юноша не обратил на нее внимания.

Он листал жесткие, негнущиеся страницы, порой останавливаясь, чтобы полюбоваться витиевато выписанной цветной заглавной буквой. Библия имелась в дорчестерской церкви Святого Петра, была она и у его отца, а в Оксфорде Томас видел их добрую дюжину, но, вообще-то, они были редкостью. Да и неудивительно: он всегда дивился тому, сколько времени, труда и старания необходимо, чтобы переписать от корки до корки такую толстенную книгу.

Другие старухи принялись сетовать на то, что он оттеснил их от алтаря, и Томас, чтобы успокоить их, спустился на несколько ступеней и сел, скрестив ноги, с тяжелой книгой на коленях. Правда, теперь он оказался слишком далеко от света, так что разбирать строки было не так-то просто. Витиеватые, изысканно выписанные заглавные буквы наводили на мысль о руке умелого мастера-переписчика, но значительная часть книги переписывалась, видимо, его подручными с куда меньшим старанием. Затрудняло задачу еще и то, что Томас не знал, в каком месте этой огромной книги находится то, что ему нужно. Он начал с конца Ветхого Завета, но ничего не нашел и пролистал книгу обратно. Огромные страницы шелестели, когда он их переворачивал. Томас знал, что искать надо не в Псалтири, и этот раздел пролистал быстро, но потом снова стал аккуратно переворачивать страницу за страницей, всматриваясь в неразборчивые строки, пока наконец в глаза ему не бросилась фраза, содержавшая уже знакомые имена: «Neemias Athersatha filius Achelai»[23].

Он прочел весь отрывок, не найдя искомого, перелистал книгу снова, уже сознавая, что близок к цели, и наконец увидел то, что искал.

«Ego enim eram pincerna regis».

Он уставился на эту фразу, потом прочел ее вслух:

– «Ego enim eram pincerna regis»[24].

Мордехай думал, что книга отца Ральфа была обращенной к Богу мольбой об обретении истинного Грааля, но Томас считал иначе. Его отец не хотел быть хранителем чаши. Нет, его записки были своего рода исповедью и одновременно способом скрыть истину. Отец оставил сыну след, по которому тот мог пройти. Проследить путь от Ахалиина к тиршафу и понять, что правитель был также и хранителем чаши: «ego enim eram pincerna regis». Был? Значило ли это, что его отец утратил Грааль? Скорее всего, он понимал, что Томас прочтет эту книгу только после его смерти. В одном Хуктон больше не сомневался: эти слова подтверждали, что Грааль действительно существует, а его отец, вопреки своему желанию, был хранителем этой святыни.

«Я был хранителем чаши царя; да минует меня чаша сия; золотая чаша, напоившая допьяна…»

Чаша существовала, и Томас почувствовал, как по коже его пробежали мурашки. Юноша уставился на алтарные свечи, и взор его затуманили слезы. Элеонора была права. Грааль существует и ждет только, чтобы его нашли, дабы исправить сию грешную юдоль, привести Бога к человеку, человека к Богу и мир на землю. Он существует! Святой Грааль существует!

– Эту книгу подарил церкви мой отец, – произнес женский голос.

– Я знаю, – отозвался Томас, закрыл Библию и обернулся, чтобы посмотреть на Жанетту, хотя втайне и боялся этого.

Он боялся, что она окажется не такой красивой, какой осталась в его памяти, боялся, что при виде ее в нем всколыхнутся гнев и обида, но ничего этого не случилось. Юноша лишь почувствовал, как к глазам его подступают слезы.

– Merle, – тихонько произнес он. Это было ее прозвище, означавшее «Черная Пташка».

– Томас, – промолвила Жанетта без всякого выражения, а потом кивком указала на пожилую, одетую в черное и с черной вуалью на лице женщину, пояснив: – Мадам Верлон, которая у нас всегда начеку, сказала мне, что какой-то английский солдат вознамерился украсть Библию.

– А ты, значит, пришла, чтобы дать бой этому грабителю?

Свеча справа от него оплывала, и огонек бился, как сердце маленькой птички.

Жанетта пожала плечами:

– Здешний священник – трус и не стал бы связываться с английским лучником. Кому постоять за церковь, кроме меня?

– Мадам Верлон может быть спокойна, – сказал Томас, положив книгу обратно.

– Она также сообщила, – голос молодой графини слегка задрожал, – что у человека, который хочет похитить Библию, большой черный лук.

Сказав это, Жанетта дала понять, почему она не послала за помощью, а пришла сама. Девушка догадалась, что за лучник заявился в маленькую церковь.

– По крайней мере, тебе не пришлось идти далеко, – заметил Томас, жестом указав на боковую дверь, которая вела во двор дома Жанетты. Он сделал вид, будто не знает о том, что она лишилась родного дома.

Ее голова дернулась назад.

– Я там сейчас не живу, – коротко бросила Жанетта.

Дюжина женщин, с любопытством прислушивавшихся к разговору, расступилась, когда Томас двинулся в их сторону.

– Тогда, – молвил он, – может быть, мадам позволит мне проводить ее до дому?

Жанетта резко кивнула. Глаза ее в свете свечей казались яркими и очень большими, а лицо похудевшим. Впрочем, подумал Томас, возможно, все дело в церковном сумраке, отбрасывающем тени на ее щеки. Графиня была в капоре, подвязанном под подбородком, и в широком черном плаще, который мел каменные плиты, когда они двинулись к западной двери.

– Ты помнишь Бела? – спросила она.

– Имя вроде бы знакомое, – отозвался Томас. – Законник, что ли?

– Да, стряпчий, – буркнула Жанетта. – А точнее, так сутяжник, сквалыга, мошенник, прохиндей. Помнишь английское выражение, которому ты меня учил, – «оторви да брось»? Это как раз про него. Когда я вернулась домой, оказалось, что Бела купил этот дом, проданный будто бы в уплату моих долгов. Только представь, он сам скупил все долговые обязательства. Этот плут обещал позаботиться о моих делах. Он дождался, пока я уехала, и прибрал дом к рукам. Когда я вернулась, мне не дали возможности заплатить долги, так как они уже были погашены, а дом получил нового хозяина. Я хотела выкупить у Бела дом, предлагала хорошие деньги, но он только смеется.

Томас придержал для Жанетты дверь. На улице шел дождь.

– Тебе не нужен этот дом, – сказал он ей. – Стоит ли сожалеть о доме, если сюда вот-вот вернется Карл Блуа. К тому времени тебе необходимо уехать.

– Ты по-прежнему указываешь, что мне делать, Томас? – спросила графиня, но тут же, словно для того, чтобы смягчить суровость своих слов, взяла его за руку. А может быть, это он взял ее под локоть, потому что улица была крутой и скользкой. – Я собираюсь остаться здесь.

– Не убеги ты от него тогда, Карл выдал бы тебя замуж за одного из своих ратников. И если он найдет тебя здесь, то так и сделает. А то и сотворит что-нибудь похуже.

– Этот человек уже забрал моего ребенка. Он уже изнасиловал меня. Что еще может он сделать? Нет, – она с силой вцепилась в руку Томаса, – я останусь в своем маленьком домике у южных ворот, и когда Блуа въедет в город, всажу стрелу из арбалета ему в брюхо.

– Я удивляюсь, как ты еще не всадила стрелу в живот Бела.

– Ты думаешь, я хочу быть повешенной за убийство какого-то крючкотвора? – Жанетта издала короткий желчный смешок. – Ну уж нет, я согласна отдать свою жизнь только в обмен на жизнь Карла Блуа. Пусть не только Бретань, но и вся Франция узнает, что он был убит женщиной!

– Ты собираешься убить его, если он не вернет тебе ребенка?

– Ребенка он точно не вернет! – заявила графиня со вскипающей яростью. – Этот негодяй не удосужился даже ответить ни на одно письмо!

Томас был уверен, что герцогу по этому поводу писал принц Уэльский. А возможно, и сам король Эдуард, безрезультатно. Чего, впрочем, и следовало ожидать: Карл Блуа был врагом Англии.

– Это все из-за земель, Томас, – устало сказала Жанетта, – из-за земель и из-за денег.

Графиня имела в виду, что ее трехлетний сын, носивший титул графа Арморики, являлся законным наследником обширнейших владений в западной Бретани, которые в настоящее время были оккупированы англичанами. Все понимали, что если этот ребенок, став совершеннолетним, принесет ленную присягу герцогу Иоанну, которого хотел посадить на престол Бретани Эдуард Английский, позиции его соперника Карла Блуа будут сильно подорваны. Поэтому Блуа забрал ребенка и держал его при себе, надеясь со временем получить с него желанную клятву верности вассала.

– А где сейчас Шарль? – спросил Томас.

По иронии судьбы Жанетта, в попытке снискать благосклонность герцога, назвала сына в честь него[25].

– Он в башне Ронселет, – сказала Жанетта, – это к югу от Рена. Его отдали на воспитание тамошнему сеньору. – Она повернулась к Томасу. – Вот уже почти год, как я не видела своего мальчика.

– Башня Ронселет, – повторил Томас. – Это замок? Крепость?

– Я там не была. Башня и башня. Наверное, замок.

– Ты уверена, что мальчик там?

– Я ни в чем не уверена, – устало сказала Жанетта, – но я получила письмо, в котором говорилось, что Шарль находится там, и у меня нет причины в этом сомневаться.

– А кто написал это письмо?

– Я не знаю. Оно не было подписано.

Несколько шагов графиня прошла молча, тепло ее ладони грело пальцы Томаса.

– Это все Бела, – промолвила Жанетта после затянувшегося молчания. – Конечно, доказательств у меня нет, но это наверняка его происки. Мало ему того, что он завладел моим домом, а Карл Блуа забрал у меня ребенка, так он хочет и вовсе меня извести. Подкинул это письмо в надежде, что я сунусь в Ронселет и попаду в руки Карлу Блуа. Я уверена, что это дело рук Бела. Он ненавидит меня.

– За что?

– А ты как думаешь? – насмешливо спросила графиня. – У меня есть то, чего он хочет, то, чего хотят все мужчины. Но он этого не получит.

Они продолжили свой путь по темным улочкам. Из некоторых таверен доносилось пение, где-то женщина ругала своего мужа. Залаяла, но тут же умолкла собака. Дождь барабанил по соломенным кровлям, капал с навесов и делал скользкой утоптанную глину улицы. Впереди медленно разрасталось красное свечение, и наконец Томас увидел пламя от двух жаровен, греющее стражей у южных ворот. Ему вспомнилось, как он, Джейк и Сэм открыли эти ворота, чтобы впустить английскую армию.

– Я дал тебе слово, что верну Шарля, – напомнил он своей спутнице.

– Мы с тобой, – ответила Жанетта устало, – дали слишком много обещаний.

Вид у нее был очень утомленный.

– Мне пора начинать выполнять свои, – сказал Томас. – Но чтобы добраться до Ронселета, мне потребуются лошади.

– Я могу дать лошадей, – предложила Жанетта, остановившись у погруженного в темноту входа. – Я живу здесь, – продолжила она, а потом заглянула Томасу в лицо. Он был высоким, но и она была почти такого же роста. – Граф Ронселет – прославленный воин. Ты не должен погибнуть, чтобы только исполнить обещание, которого тебе не следовало давать.

– И все же я его дал, – заметил Томас.

Она кивнула:

– Это правда.

Последовало долгое молчание. Томас слышал, как по стене расхаживает часовой.

– Я… – начал он.

– Нет, – поспешно сказала Жанетта.

– Я не…

– В другой раз. Мне надо привыкнуть к тому, что ты здесь. Я устала от мужчин, Томас. Со времен Пикардии… – Она умолкла, и Томас решил, что слов больше не последует, но тут графиня пожала плечами. – Со времен Пикардии я живу как монахиня.

Он поцеловал ее в лоб.

– Я люблю тебя, – сказал Томас, ничуть не покривив душой, но все равно удивившись тому, что произнес это вслух.

Какое-то время она молчала. Отраженный свет от двух жаровен отсвечивал красным в ее глазах.

– А что случилось с той девушкой? – спросила Жанетта. – С той бедной крошкой, о которой ты так заботился?

– Плохо заботился, – ответил Томас. – Я не сумел защитить ее, и она умерла.

– Все мужчины – ублюдки, – заявила его спутница и потянула за веревку, поднимавшую дверной засов. Она немного помедлила, а потом сказала: – Но я рада, что ты здесь.

И, не оглядываясь, скрылась за дверью. Дверь затворилась, и засов опустился.

Сэр Джеффри Карр уже решил, что он дал маху, отправившись в Бретань. Шло время, а о Томасе из Хуктона так ничего и не было слышно, а когда лучник наконец объявился, он, казалось, меньше всего собирался искать какое-либо сокровище. Подобное бездействие казалось странным, и сомнения сэра Джеффри все усиливались. Но тут наконец Пугалу удалось выяснить, что за планы вынашивал Томас из Хуктона, и то, что он узнал, привело сэра Джеффри в дом мэтра Бела.

Ла-Рош-Дерьен поливал дождь. Старожилы говорили, что это была одна из самых сырых зим на их памяти. Канава за пределами укрепленной городской стены переполнилась и разлилась так, что напоминала крепостной ров, а многие пойменные луга реки Жанди походили на озера. Улицы города раскисли, сапоги вязли в липкой грязи, и женщины ходили на рынок в неуклюжих башмаках на толстой деревянной подошве, предательски скользивших на неровных улицах. Вдобавок и подолы их платьев были заляпаны грязью. С другой стороны, затянувшиеся дожди защищали от огня и существенно затрудняли какие бы то ни было осадные действия. Осадные машины, будь то катапульты, требюшеты или пушки, нуждались в твердой почве, а не в трясине, да и люди не могли идти в наступление по болоту. По слухам, Ричард Тотсгем без устали молил Бога о продлении и усилении дождей и возносил благодарность за каждое утро, которое выдавалось серым и туманным.

– Промозглая нынче зима, сэр Джеффри, – приветствовал Бела Пугало, украдкой присматриваясь к своему гостю.

Лицо его показалось законнику грубым и безобразным, а одежда, хотя из прекрасной материи и хорошего шитья, явно предназначалась для более плотного человека. Из чего следовало, что или англичанин недавно резко похудел, или, что казалось более вероятным, он позаимствовал это платье у мертвеца.

Висевший на его поясе свернутый в кольцо кнут производил странное впечатление, но Бела не претендовал на то, будто разбирается в воинском снаряжении.

– Надо же, как нынче дожди зарядили, – продолжил он, жестом приглашая Пугало сесть в кресло.

– Зима такая, словно черт обмочился, – проворчал сэр Джеффри, чтобы скрыть свою нервозность, – ничего, кроме дождя да холода.

Он нервничал, так как полной уверенности в том, что, как судачили в тавернах, этот тощий осторожный законник сочувствует Карлу Блуа, у него не было. Вдобавок Дикона и Попрошайку ему пришлось оставить внизу, во внутреннем дворе, а без них Пугало чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно если учесть, что рядом с костлявым крючкотвором маячил здоровенный детина в толстом кожаном нагруднике и с длинным мечом на боку.

– Пьер охраняет меня, – пояснил Бела, приметив, как поглядывает на здоровяка сэр Джеффри. – Защищает от врагов, которые заводятся у каждого честного юриста. Пожалуйста, сэр Джеффри, прошу присесть.

Он снова указал жестом на кресло. В очаге теплился слабый огонь, дым втягивался в новый, недавно устроенный дымоход. Физиономия законника была голодной, как морда горностая, и бледной, словно брюхо ужа. Он носил длинный черный камзол, отороченный черным мехом, и черную шляпу, прикрывавшую уши, хотя сейчас он слегка сдвинул ее набок, чтобы слышать Пугало.

– Parlez-vous français?[26] – спросил законник.

– Нет.

– Brezoneg a ouzit?[27] – осведомился адвокат, но, увидев на физиономии Пугала тупое выражение, пожал плечами. – И по-бретонски тоже нет?

– Я ведь только что объяснил, что не говорю по-французски.

– Французский и бретонский – это разные языки, сэр Джеффри.

– Не один ли черт, если ни тот ни другой язык не английский! – воинственно заявил гость.

– Может, вы и правы. Увы, я сам не очень хорошо говорю по-английски, но постепенно учусь. В конце концов, это язык наших новых хозяев.

– Хозяев или врагов? – уточнил Пугало.

Бела пожал плечами:

– Я человек… как это лучше сказать по-вашему? Ага, деловой. А быть деловым человеком и не нажить врагов, надо полагать, невозможно. – Он снова пожал плечами, как будто говорил о пустяках, а потом откинулся в кресле. – Но надо думать, сэр Джеффри, вы тоже явились ко мне по делу. Наверное, с вопросом о передаче собственности или о заключении какого-нибудь соглашения? Итак, что за дело?

– Жанетта Шенье, графиня Арморика, – сказал сэр Джеффри напрямик.

Бела удивился и насторожился, но виду не подал. Он прекрасно знал, что Жанетта жаждет мести, и все время пребывал в бдительном ожидании ее козней, но сейчас напустил на себя безразличие.

– Я знаю эту леди, – признал законник.

– А она знает тебя. Знает и не любит тебя, мсье, – сказал сэр Джеффри, произнеся последнее слово с явной издевкой. – До того не любит, что очень хотела бы бросить твои яйца на сковородку и разжечь под ней огонь посильнее.

Бела повернулся к лежащим на столе бумагам с таким видом, словно посетитель утомил его.

– Я уже сказал, сэр Джеффри, что у честного юриста неизбежно заводятся враги. Но мне не о чем беспокоиться. Я нахожусь под защитой закона.

– Наплюй на закон, Бела, – решительно заявил сэр Джеффри. Его глаза, на редкость бледные, следили за юристом, который притворялся, что занят заточкой пера. – Допустим, что леди вернет себе сына, – продолжил Пугало. – Предположим также, что она отвезет своего сына Эдуарду Английскому и сделает так, что мальчик принесет вассальную присягу герцогу Иоанну. Закон не помешает им отрубить твои яйца, верно? Раз-два, чик-чик, откромсали, на сковородку и добавили дровишек в очаг, а?

– Подобный вариант развития событий, – сказал Бела с выражением явной скуки, – не может иметь для меня решительно никаких последствий.

– Слушай, а твой английский не так уж плох, а? – насмешливо произнес сэр Джеффри. – Я не претендую на то, будто знаю законы, мсье, но зато неплохо разбираюсь в людях. Если графиня вернет себе сына, она мигом отправится в Кале и встретится с королем.

– И?.. – спросил Бела, продолжая делать вид, будто ему все равно.

– Твой распрекрасный Карл Блуа доберется сюда не раньше чем через три, – сэр Джеффри поднял три пальца, – а то и через четыре месяца. А она может попасть в Кале за четыре недели, а через восемь недель уже вернется сюда с пергаментом, подписанным королем. У ее сына есть то, что нужно королю, и за это он даст графине то, чего она хочет. А она хочет заполучить твои яйца. И уж будь спокоен, красотка откусит их своими маленькими белыми зубками, а потом сдерет с тебя живьем шкуру, мсье, и никакой закон тебе не поможет. Против короля закон – это тьфу!

Бела, делавший вид, что читает пергамент, выпустил его из рук и уставился на Пугало. Тот пожал плечами.

– Сильно сомневаюсь, сэр Джеффри, что все, так красочно тобой описанное, вообще возможно. Ведь сын графини находится не здесь.

– Пока не здесь, мсье. Но предположим, – только предположим, – что некий отряд готовится совершить набег на Ронселет, чтобы заполучить маленького паршивца.

Бела молчал. Слухи о том, что такая вылазка готовится, до него доходили, но стряпчий сомневался в их истинности, ибо подобные истории рассказывались дюжину раз и ничем не кончались. Правда, что-то в тоне сэра Джеффри наводило на мысль, что в данном случае слух возник не на пустом месте.

– Значит, отряд? – невозмутимо отозвался Бела.

– Отряд солдат, – подтвердил Пугало, – которые собираются выступить к Ронселету, выждать момент, когда малыша выведут утречком помочиться, сцапать его и привезти сюда. После чего твои яйца попадут на сковородку.

Белла развернул свиток и снова сделал вид, будто читает его.

– Нет ничего удивительного, сэр Джеффри, – сказал он небрежно, – что мадам Шенье строит планы, мечтая вернуть своего сына. Этого и следовало ожидать. Но зачем ты беспокоишь меня по такому поводу? Мне-то до этого что за дело? Какая мне беда от такой затеи? – Он обмакнул в чернильницу только что заточенное перо. – И откуда ты узнал о готовящейся вылазке?

– Надо уметь задавать правильным людям правильные вопросы, – ответил Пугало.

По правде говоря, до него дошли слухи о том, что Томас планирует вылазку в Ростренен, однако некоторые его знакомые клялись, что этот город грабили так часто, что нынче там и воробей сдохнет с голоду.

Сэр Джеффри, естественно, гадал, что же затевает лучник. Он не сомневался, что Томас ищет сокровище, то самое, которое привело его в Дарем, но какого черта в таком случае он забыл в Ростренене? В поисках ответа Пугало свел в таверне знакомство с одним из помощников Ричарда Тотсгема, подпоил его элем и стал расспрашивать про готовящуюся вылазку.

– Выбрось ты из головы эту чушь! – заявил подвыпивший вояка.

– Чушь?

– У нашего командира и в мыслях нет соваться в Ростренен. В Ронселет, вот куда они нацелились. Оно, конечно, нам об этом не докладывали, да только раз графиня Арморика по уши влезла в это дело, значит их цель – Ронселет, не иначе. И хочешь мой совет, сэр Джеффри? Держись от всей этой затеи подальше. Не зря Ронселет прозвали осиным гнездом.

Пугало, почуяв, что напал на верный след, задал еще несколько вопросов и пришел к выводу, что тезаурус, за которым охотится Томас, – это вовсе не золотые монеты и не кожаные мешки, наполненные драгоценностями, но земля: бретонские владения графа Арморики. Если маленький сын Жанетты принесет клятву верности герцогу Иоанну, то для англичан это будет значить больше, чем крупная военная победа. Речь шла о сокровище особого рода, политическом сокровище, не столь осязаемом, как золото, но не менее ценном. Правда, Пугало представить себе не мог, какое отношение могло иметь это все к Дарему, но черт их разберет? Может быть, Томас ездил туда за какими-то бумагами, ведь у этих поганых законников без писульки и земля – не земля. Черт его знает, да это и не важно. Главное, Томас намеревался захватить мальчика, что должно было стать важным политическим приобретением для короля. Стоило подумать о том, какую пользу из этого может извлечь он, сэр Джеффри Карр.

Некоторое время Пугало даже носился со вздорной идеей отбить мальчонку и отвезти его в Кале самому, но вовремя одумался, сообразив, что куда надежнее и безопаснее будет просто предать Томаса. Он явился к Бела, будучи уверен, что законник заинтересован в этих сведениях, но чертов крючкотвор упорно изображал безразличие, делая вид, будто планируемый налет на Ронселет никак его не касается. В конце концов Пугало решил поднажать. Он встал, поправил свой промокший от дождя плащ и сказал:

– Вижу, мсье, тебе неинтересно. Ну и ладно. Ты свое дело знаешь лучше, чем я. Правда, мне известно, сколько людей собирается в Ронселет, кто их поведет и когда они отправляются.

Перо больше не двигалось; капельки чернил падали с его кончика, оставляя кляксы на пергаменте, но Бела не обращал внимания. Теперь он внимательно слушал хриплый голос Пугала.

– Само собой, мистера Тотсгема они во все подробности не посвятили. Черт его знает, одобрил бы он их или нет, но ему они наплели, будто бы собираются разорить несколько ферм возле Ростренена. Может быть, они так и сделают, подожгут какую-нибудь халупу, а может, и нет. Этого я не знаю, точно мне известно одно: что бы они ни говорили и что бы ни думал мистер Тотсгем, но они собрались в Ронселет.

– Откуда ты знаешь? – спокойно спросил Бела.

– Да уж знаю, – хрипло ответил сэр Джеффри.

Стряпчий отложил перо.

– Сядь, – велел он Пугалу, – и скажи мне, чего ты хочешь.

– У меня два желания, – промолвил сэр Джеффри, снова усевшись. – Во-первых, мсье, я приехал в этот чертов городишко, чтобы разжиться деньжатами, но оказалось, что добыча тут скудная. Чертовски скудная. Беда в том, что мои соотечественники грабили Бретань месяцами, и теперь на расстоянии дня пути отсюда трудно найти захудалую ферму, которая не была бы сожжена, не говоря уж о такой, где было бы чем поживиться. Ну а ехать дальше – это значит рисковать нарваться на вражеские патрули.

За стенами крепостей Бретань представляла собой поле беспрерывных стычек. Повсюду рыскали большие и малые отряды, и Пугало быстро сообразил, что в столь суровом краю состояния не заработать.

– Итак, деньги – это первое, чего ты хочешь, – язвительно промолвил Бела. – А второе?

– Убежище, – сказал сэр Джеффри.

– Убежище?

– Я хочу находиться под твоим кровом, когда Карл Блуа займет этот город.

– Не могу понять почему, – сухо отозвался Бела, – но в этом, конечно, тебе отказа не будет. А что касается денег… – он облизал губы, – то сперва надо посмотреть, насколько верны твои сведения.

– А если они верны?

Бела немного подумал.

– Семьдесят экю, – предложил он. – Ну в крайнем случае восемьдесят.

– Семьдесят экю? – Пугало умолк, переводя эту сумму в фунты, а потом сплюнул. – Всего десять фунтов! Нет! Мне нужно сто фунтов, и я хочу получить их в монете, отчеканенной в Англии.

Они сговорились на шестидесяти английских фунтах. Бела обещал заплатить их, когда получит доказательство, что сэр Джеффри сказал ему правду, то есть подтверждение тому, что Томас из Хуктона действительно поведет людей в Ронселет и что они отправятся туда в канун Дня святого Валентина, через две недели с небольшим.

– Почему так не скоро? – поинтересовался Бела.

– Ему нужно больше людей. Сейчас у Хуктона всего полдюжины солдат, и он пытается уговорить других отправиться вместе с ним. Уверяет, будто в Ронселете можно раздобыть золото.

– Если тебе нужны деньги, – язвительно спросил стряпчий, – то почему ты не едешь вместе с ним?

– Мне и здесь неплохо.

Бела откинулся назад в кресле и сложил домиком бледные длинные пальцы.

– И это все, чего ты хочешь? – спросил он англичанина. – Денег и убежища?

Пугало встал, пригнув голову под низкими балками комнаты:

– Ты дашь мне и то и другое.

– Может быть, – уклончиво сказал Бела.

– Я дам тебе то, чего хочешь ты, – повторил сэр Джеффри, – а ты дашь мне то, чего хочу я.

Он направился к двери, но остановился, потому что законник вдруг его окликнул.

– Ты сказал – Томас из Хуктона? – переспросил Бела с явным интересом.

– Томас из Хуктона, – подтвердил Пугало.

– Спасибо. – Хозяин взглянул вниз, на только что развернутый им свиток, где, видимо, нашел имя Томаса Хуктона, во всяком случае, он ткнул в какое-то место пальцем и улыбнулся. – Спасибо тебе, – сказал законник еще раз, после чего, к изумлению сэра Джеффри, достал из сундука рядом с письменным столом маленький кошелек и подтолкнул его к Пугалу. – За это известие, сэр Джеффри, я действительно тебе благодарен.

Выйдя во внутренний двор, Пугало проверил содержимое кошелька и установил, что разбогател на десять английских фунтов золотом. Десять полновесных фунтов за одно лишь упоминание имени Томаса? Да уж, этот малый и вправду заслуживает внимания. Нет, чутье не подвело его, и визит к чертову законнику оказался прибыльным. Крючкотвор уже раскошелился, а в будущем выложит еще больше золотишка.

Одно плохо: этот проклятый дождь шел не переставая.

Томас убедил Ричарда Тотсгема не посылать очередное послание королю, а от имени Скита обратиться к графу Нортгемптонскому, одному из вождей осаждавшей Кале армии. В письме он напомнил его светлости о своей последней победе и захвате Ла-Рош-Дерьена, подчеркнув, что если гарнизон не будет усилен, то это может оказаться напрасным. В письме, продиктованном в основном Ричардом Тотсгемом и скрепленном вместо подписи крестом, поставленным сэром Уильямом Скитом, утверждалось, и отнюдь не безосновательно, что Карл Блуа собирает в Рене новое, сильное войско.

«Ричард Тотсгем, – писал Томас, – который посылает твоему светлости смиренное приветствие, полагает, что армия герцога Карла уже насчитывает тысячу тяжеловооруженных конников, и это при вдвое большем числе арбалетчиков и прочих пехотинцев, тогда как в нашем гарнизоне едва наберется сотня здоровых солдат. Твой родич, сэр Томас Дэгворт, находящийся в недельном переходе отсюда, может собрать не более шести или семи сотен человек…»

Сэр Томас Дэгворт, английский командующий в Бретани, был женат на сестре графа Нортгемптонского, и Тотсгем надеялся, что чувство семейной гордости заставит графа помочь зятю избежать поражения. Стоило графу прислать лучников из отряда Скита, только одних лучников, без ратников, и это удвоило бы число стрелков на стенах Ла-Рош-Дерьена и позволило англичанам сопротивляться с надеждой на успех.

Письмо содержало мольбу прислать одних только пеших стрелков, без конницы, да и этих Тотсгем клялся вернуть в Кале, как только Карл Блуа будет отброшен. Уже продиктовав это, он сообразил, что простому обещанию никто не поверит, и велел написать, что клянется вернуть лучников «именем Пресвятой Девы и святого Георгия». Описание армии Карла Блуа в целом соответствовало действительности. Шпионы, получавшие деньги от англичан, исправно снабжали их сведениями, которые сам герцог всячески стремился довести до сведения врагов, ибо чем очевиднее становилось его численное превосходство, тем меньше надежд оставалось у гарнизона Ла-Рош-Дерьена. Карл Блуа уже собрал почти четыре тысячи человек, и его армия продолжала расти. Механики герцога соорудили девять больших осадных машин, которым предстояло громить камнями города и крепости, удерживаемые англичанами. Городку Ла-Рош-Дерьен предстояло первым испытать мощь этих машин на себе, и мало кто надеялся, что он продержится больше месяца.

– Ходят слухи, – кисло промолвил Тотсгем, кончив диктовать письмо, – будто ты затеваешь набег на Ронселет. Надо полагать, это враки?

– Куда-куда? – Томас сделал вид, будто не расслышал названия. – Не на Ронселет, сэр, а на Ростренен.

Тотсгем воззрился на Томаса с недоверием и холодно сказал:

– В Ростренене нет ничего заслуживающего внимания…

– Я слышал, что там полно провизии, – заметил Хуктон.

– …тогда как в Ронселете, – продолжил Тотсгем, как будто Томас ничего не говорил, – по слухам, содержится сын графини Арморики.

– Правда, сэр? – притворно удивился лучник.

– И если уж тебе так не терпится потрахаться, – продолжил командир как ни в чем не бывало, – могу порекомендовать тебе бордель за часовней Святого Бриака.

– Мы отправляемся в Ростренен, – настойчиво повторил Томас.

– Имей в виду, что никто из моих людей не поедет с тобой, – сказал Тотсгем, имея в виду тех, кто состоял у него на службе. На вольных наемников этот запрет не распространялся.

Мессир Гийом согласился поехать со своим молодым другом, хотя сильно сомневался в успехе предприятия. Он купил себе и обоим своим ратникам лошадей, однако считал, что они никуда не годятся.

– Если придется удирать из Ронселета, – сказал д’Эвек, – нам придется туго. Нас непременно догонят, так что собери побольше народу, чтобы можно было надеяться отбиться.

Томасу не терпелось поскорее выехать, но горстка людей на плохих лошадях могли стать легкой добычей. Для уверенности в успехе следовало собрать отряд посильнее.

– С чего тебе вообще приспичило устраивать эту вылазку? Неужели все ради того, чтобы залезть вдовушке под юбку? – недоумевал мессир Гийом.

– Я дал слово и должен его сдержать, – ответил Томас, и это соответствовало действительности, хотя в словах мессира Гийома правды было не меньше. – Кроме того, мне нужно дать нашим врагам знать, что я здесь.

– Ты имеешь в виду де Тайллебура? – уточнил д’Эвек. – Он уже знает.

– Ты так думаешь?

– Брат Гермейн наверняка все ему рассказал, и потому я считаю, что твой доминиканец уже в Рене. Он явится за тобой в свое время.

– Если я совершу набег на Ронселет, – возразил Томас, – они прослышат обо мне. И уж тогда-то явятся точно.

К Сретению он твердо знал, что может рассчитывать на Робби, на мессира Гийома с его двумя ратниками и еще на семерых человек, которые хотели разжиться в Ронселете добычей или покрасоваться перед Жанеттой. Робби не терпелось выступить немедленно, но Уилл Скит, как и мессир Гийом, советовал Томасу собрать отряд побольше.

– Это тебе не Северная Англия, Том, – наставлял Скит, – в случае неудачи ты не сможешь бежать к границе. Тебя поймают. Нечего и думать соваться туда без дюжины надежных парней, способных укрываться щитами и проламывать головы. Пожалуй, мне стоит отправиться с тобой.

– Нет, – торопливо возразил Томас.

У Скита бывали моменты просветления, но, увы, бо́льшую часть времени заслуженный командир пребывал в состоянии, никак не подходившем для рискованного рейда. Он порекомендовал Томасу нескольких человек, которые могли бы оказаться полезными, но те в большинстве своем отказались. Одни считали, что башня Ронселет слишком далеко, другие опасались тамошнего могущественного сеньора. Многие не хотели ссориться с Тотсгемом, который, не желая уменьшения своего и без того маленького гарнизона, издал приказ, запрещающий вылазки на расстояние больше одного дня езды верхом. Его осторожность значила, что особо рассчитывать на грабеж не приходится, и отправиться с Томасом вызвались только самые бедные наемники, отчаянно нуждавшиеся в любой добыче.

– Двенадцати человек вполне достаточно, – настаивал Робби. – Боже правый, можно подумать, будто я не совершал вылазок в вашу Англию. Да сколько угодно! Как-то раз мы с братом угнали стадо у лорда Перси, так с нами было всего трое человек. Перси отправил в погоню за нами полграфства, да все без толку. Быстро туда, еще быстрее обратно. Двенадцать человек справятся.

Горячность Дугласа подкупала, но Томас все равно беспокоился, тем паче что никто из его отряда не мог похвастаться хорошими лошадьми. А без них быстро нагрянуть и быстро смыться никак не получится.

– Мне нужно больше людей, – говорил он шотландцу.

– Если ты будешь и дальше тянуть волынку, враг прослышит о твоих сборах и будет нас ждать.

– Откуда ему знать, когда мы отправимся и куда? – парировал Томас, распространивший относительно места назначения и цели готовящегося похода множество самых противоречивых слухов. Он надеялся, что это поможет сбить всех с толку. – Но мы отправимся уже скоро, – пообещал он другу.

– Боже правый, да кого мы еще можем подбить на это дело? – ворчал Робби. – Нас уже достаточно, давайте отправляться!

Но как раз в тот день в Трегье прибыл корабль, доставивший троих фламандских ратников. Вечером Томас повстречался с ними в таверне на берегу реки, где все трое сетовали на то, сколько времени было потеряно ими понапрасну на английских осадных позициях под Кале. Боевые действия там велись вяло, а следовательно, и с добычей, и с богатыми пленниками дело обстояло плохо. Именно поэтому они решили попытать счастья в Бретани и явились в Ла-Рош-Дерьен. Томас поговорил с их предводителем, худощавым человеком с постоянно кривившимся ртом, на правой руке у которого недоставало трех пальцев. Выслушав Хуктона, наемник буркнул, что все понял и обдумает это предложение. На следующее утро все трое фламандцев пришли в таверну и сказали, что готовы ехать.

– Мы прибыли сюда воевать, а не сидеть сложа руки, – заявил их командир, которого завали Людвиг. – Поэтому едем с вами.

– Так поехали же скорее! – нетерпеливо призывал Робби.

Томас был бы не прочь набрать отряд еще побольше, но понимал, что нельзя откладывать поход до бесконечности.

– Мы едем, – сказал он Робби, после чего отправился к Уиллу Скиту и взял с него обещание приглядывать за Жанеттой.

Скит нравился графине, она доверяла ему, а Томас, в свою очередь, решил, что при таком попечителе вполне может оставить у нее книгу своего отца.

– Мы вернемся через шесть или семь дней, – пообещал он.

– Господь да пребудет с вами, – сказала Жанетта и на миг прильнула к Томасу. – Господь да пребудет с вами, – повторила она, – привезите мне моего сына.

На рассвете следующего дня, в тумане, придававшем перламутровый отблеск их длинным кольчугам, пятнадцать всадников пустились в дорогу.

Людвиг – он настаивал, чтобы его называли «сэр Людвиг», хотя, слыша это, оба его спутника посмеивались, – отказывался говорить по-французски, заявляя, что от этого языка кисло во рту.

– И язык у них кислый, и сами французы тоже! – заявил он. – Кислый народ, ja? Подходящее слово?

– Слово хорошее, – согласился Томас.

Ян и Питер, спутники сэра Людвига, говорили только на гортанном фламандском, сдобренном горсткой английских ругательств, которым они, должно быть, выучились близ Кале.

– А что, кстати, происходит в Кале? – спросил Томас сэра Людвига, когда они ехали на юг.

– Ничего. Город… как это говорят? – Сэр Людвиг произвел круговое движение рукой.

– Окружен?

– Ja, город, шёрт побери, окружен. Англичанами, ja? И этим… – Фламандец умолк, видно подбирая слова, а потом указал на полоску полузатопленной земли, которая простиралась к востоку от дороги. – Этим.

– Болотами?

– Ja! Проклятыми болотами. А эти шёртовы французы, они… – Он снова не мог найти слова, а поэтому ткнул рукой в стальной перчатке в низкое небо.

– На возвышенности? – предположил Томас.

– Ja! Не то чтобы шертовски высоко, но выше нас. И они… они… – Он прикрыл рукой глаза, как бы затеняя их.

– Таращатся?

– Ja? Французы и англичане, они сидят сиднем и таращатся одни на других. Так ни шерта и не происходит. Мы и они сидим и мокнем. Сыро, как в нужнике, ja?

В то же утро они промокли и здесь, ибо с океана налетел дождь. Окрестности затянула серая пелена. Ливень хлестал по заброшенным полям и выпасам с редкими, постоянно клонившимися к востоку деревьями. Когда Томас впервые попал в Бретань, то был благодатный край процветающих ферм, садов, мельниц и пастбищ, но война опустошила и оголила страну. Фруктовые деревья дичали без ухода, поля душили сорняки, на пастбищах не осталось скота. Если кто-то из местных и пытался взяться за крестьянский труд, то быстро бросал эту затею, ибо всех постоянно гоняли в Ла-Рош-Дерьен на фортификационные работы, а урожаи чаще доставались английским фуражирам. Если кто-то из бретонцев и заметил пятнадцать всадников, то наверняка постарался спрятаться, и Томасу со спутниками могло показаться, что они едут по безлюдной пустыне.

Запасная лошадь у них имелась всего одна. Конечно, стоило бы взять больше, поскольку на хороших конях ехали только фламандцы. Вообще-то, лошади плохо переносят морские путешествия, и им требуется время на восстановление сил, но сэр Людвиг дал понять, что их плавание было необычайно быстрым.

– Проклятые ветры, ja? – Он помахал рукой и произвел свистящий шум, описывая силу ветров, которые перенесли коней в таком прекрасном состоянии. – Быстро, шертовски быстро!

У фламандцев имелись не только отменные лошади, но и отменное снаряжение. Ян и Питер щеголяли в прекрасных кольчугах-безрукавках, а сэр Людвиг поверх кольчужного хаубергеона на кожаной подкладке носил стальной нагрудник и набедренники с вертикальными полосами. На щитах всех троих отсутствовали какие-либо эмблемы, и лишь попону лошади сэра Людвига украшало изображение ножа с окровавленным клинком.

Он попытался истолковать этот геральдический символ, но для этого фламандец слишком скудно знал английский, и у Томаса осталось впечатление, что речь шла об эмблеме какой-то торговой или ремесленной гильдии из Брюгге.

– Никак мясники, – сказал он Робби. – Верно я понял, что речь о цехе мясников?

– Хреновы мясники сроду не воюют, разве что со свиньями, – отозвался Робби.

Шотландец пребывал в прекрасном настроении. Любовь к вылазкам и набегам была у него в крови, а в тавернах Ла-Рош-Дерьена он наслушался историй о том, что за дивная добыча дожидается смельчаков, рискнувших нарушить приказ Ричарда Тотсгема и отъехать от города дальше, чем тот разрешил.

– На севере Англии вся трудность в том, – поделился Дуглас с Томасом, – что все мало-мальски стоящее барахло упрятано за чертовски высокими, крепкими стенами. Мы прихватываем немного скота там и сям, а год назад я увел у лорда Перси прекрасного коня, но ни золотом, ни серебром там не поживиться. Нет ничего такого, что можно действительно назвать стоящей добычей. Сосуды для мессы все сплошь из дерева, олова или глины, а церковные кружки для сбора пожертвований на нужды бедняков еще беднее, чем сами чертовы бедняки. Ну а коли заедешь слишком далеко на юг, эти ублюдки будут поджидать тебя у дороги, когда станешь возвращаться домой. Терпеть не могу чертовых английских лучников.

– Я и есть чертов английский лучник, – напомнил Хуктон.

– Ты – другое дело, – сказал Робби, и не покривил душой, ибо Томас ставил его в тупик.

В подавляющем своем большинстве лучники были сельскими парнями, сыновьями йоменов, кузнецов или бейлифов, лишь немногие происходили из семей ремесленников или торговцев, и, уж конечно, среди них не водилось выходцев из благородного сословия. А вот Томас умел читать и писать, знал французский и латынь и чувствовал себя уверенно в обществе лордов. Другие лучники уважали Хуктона и считались с его мнением. Сам Робби, хотя и мог показаться со стороны неотесанным шотландцем, был сыном дворянина и племянником рыцаря из Лиддесдейла, поэтому лучники, по его мнению, являлись низшими существами, которых в разумно устроенной Господом вселенной дозволялось убивать и топтать конем. Но Томас ему нравился.

– Ты, черт возьми, совсем другое дело, – повторил он. – И имей в виду: когда родные меня выкупят и я благополучно отбуду домой, то обязательно вернусь и убью тебя.

Томас рассмеялся, не слишком весело. Он нервничал и приписывал свой мандраж тому, что выступал в непривычной для него роли предводителя. Это была его идея, и именно его обещания и посулы привлекли большинство участников вылазки. Хуктон заявил, что поскольку Ронселет находится слишком далеко от английских крепостей, его окрестности не разорены грабежом. «Заберем ребенка, – пообещал он своим людям, – и грабьте сколько душе угодно, или, по крайней мере, пока враг не очухается и не организует погоню». Именно это обещание убедило воинов последовать за ним, и бремя ответственности за вылазку лежало на Томасе.

Еще Хуктона огорчало, что он нервничает, ибо это задевало его самолюбие. Ведь Томас мечтал стать командиром собственного отряда, каким был до ранения Уилл Скит, но разве получится толковый командир из человека, так переживающего из-за пустяковой вылазки? И все равно он беспокоился. Боялся, что не все предусмотрел, что по его вине все может пойти не так. По правде сказать, состав его отряда давал все основания для опасений, ибо, если не считать его друзей и присоединившихся в последний момент фламандцев, то были самые бедные и хуже всех снаряженные наемники из числа явившихся в Ла-Рош-Дерьен в поисках богатства. Один из них, задиристый ратник из западной Бретани, в первый же день напился как свинья, и Томас обнаружил, что его кожаные баклаги наполнены не водой, а крепким яблочным вином. Хуктон продырявил оба бурдюка, после чего разъяренный бретонец бросился на него с мечом. Однако он был слишком пьян, в глазах у него двоилось, так что пары ударов – коленом в пах и кулаком по голове – вполне хватило, чтобы успокоить смутьяна. Томас забрал его лошадь, но самого задиру оставил стонать в грязи, а это значило, что теперь их стало четырнадцать.

– Это только на пользу делу, – добродушно заметил мессир Гийом.

Томас промолчал, приняв эти слова за насмешку. Ну что ж, и поделом ему.

– Эй, я не шучу! Ты лихо окоротил этого малого, а стало быть, сможешь призвать к порядку и всякого другого. Ты знаешь, почему из некоторых неплохих, храбрых людей получаются отвратительные командиры?

– Почему?

– Они хотят, чтобы их любили.

– А разве это плохо? – удивился Томас.

– Солдаты хотят восхищаться своими командирами, они хотят, чтобы командиры внушали страх, а главное, чтобы они вели своих подчиненных к успеху. Какое, черт возьми, отношение может иметь ко всему этому стремление понравиться? Оно, конечно, ежели командир хороший человек, его будут любить, а если нет, то не будут. Но запомни: если ты хороший человек, но плохой командир, тогда лучше тебе быть мертвым. Ясно? Я полон мудрости, – рассмеялся мессир Гийом. Ему могла изменить удача, его могли лишить владений и состояния, но он ехал сражаться, и это веселило его сердце. – Чем хорош этот дождь, – продолжил д’Эвек, – так это тем, что Блуа не будет ждать нападения. В такую погоду никто не кажет носу из дому.

– Но уж о том, что мы выехали из Ла-Рош-Дерьена, они знают, – сказал Томас. Он был уверен, что у Карла Блуа в городе столько же шпионов, сколько их у англичан в Рене.

– Нас пока еще не ждут, – возразил мессир Гийом. – Мы едем быстро и опередили любое донесение. Да и вообще, пусть наш отъезд из Ла-Рош-Дерьена видели любые соглядатаи, откуда им знать, куда мы направляемся?

В надежде сбить с толку возможных наблюдателей они весь день ехали на юг и лишь ближе к вечеру свернули на восток и поднялись на пустынное плоскогорье. Орешник стоял в цвету, а с голых ветвей вязов доносились крики грачей: верный признак весны. Они устроили привал на заброшенной ферме, укрытой низкими каменными стенами, хранившими следы пожаров, и тут, прежде чем угасли последние проблески заката, произошло то, что можно было счесть добрым предзнаменованием. Робби, от нечего делать обшаривавший развалины, обнаружил рядом с обвалившейся стеной кожаный мешок, в котором оказались маленькое серебряное блюдо и три пригоршни монет. Тот, кто, покидая дом, зарыл деньги, должно быть, счел монеты слишком тяжелыми, чтобы брать с собой, или же побоялся, что их у него отнимут.

– Мы будем, как это говорится? – Сэр Людвиг сделал режущее движение рукой, как будто резал пирог.

– Делиться?

– Ja, мы поделимся?

– Нет, – сказал Томас. – Уговора на этот счет не было. – Он предпочел бы поделиться, ибо так относился к добыче Уилл Скит, но другие считали, что каждый имеет право оставить находку себе.

Сэр Людвиг возмутился:

– У нас всегда делается так, ja? Мы делимся.

– А у нас не так. Мы не делимся, – резко возразил мессир Гийом, – таков уговор.

Услышав французскую речь, сэр Людвиг поморщился, будто его ударили, но он понял все достаточно хорошо и, развернувшись, пошел в сторону.

– Скажи своему другу-шотландцу, чтобы был осторожнее, – сказал мессир Гийом Томасу.

– Людвиг не такой уж плохой, – заметил Томас, – ты его не любишь, потому что он фламандец.

– Я терпеть не могу фламандцев, – с готовностью подтвердил д’Эвек, – они тупые, глупые, со свинячьими мозгами. Вроде англичан.

К счастью, мелкий спор с фламандцами продолжения не получил. На следующее утро сэр Людвиг и его спутники были веселы и добродушны, а поскольку их кони были гораздо свежее и здоровее, чем все остальные, они, изъясняясь на ломаном английском и с помощью достаточно понятных жестов, вызвались поехать вперед в качестве разведчиков. Весь день их черно-белые сюрко маячили впереди, то исчезая в отдалении, то снова появляясь на виду. Они махали руками, давая основному отряду понять, что путь свободен и можно ехать дальше.

По мере продвижения вглубь вражеской территории риск все возрастал, так что бдительность фламандцев пришлась очень кстати. Всадники придерживались тропы, петлявшей по обе стороны от главной дороги, что вела с востока на запад вдоль Бретонского хребта. По обе стороны к тропе подступали густые заросли, укрывавшие всадников от людей, шедших или ехавших по дороге. Им встретились лишь пара гуртовщиков с тощим скотом да священник, который вел группу паломников. Паломники шли босиком, размахивая ветками, и распевали погребальную песнь. Поживиться тут было нечем.

На следующий день отряд снова повернул на юг. Теперь путь пролегал через местность, которую не затронуло английское разграбление, и здешний люд не боялся вооруженных всадников. Пастбища были полны овец, но на траве часто виднелась кровь разорванных в клочья новорожденных ягнят. Люди в Бретани были слишком заняты охотой друг на друга, на раздолье лисам и на погибель овечьему приплоду.

Пастушьи собаки встречали людей в серых кольчугах лаем, и теперь впереди отряда ехали не фламандцы, а сам Томас и мессир Гийом. Если их окликали, они отвечали по-французски, выдавая себя за сторонников Карла Блуа.

– Где Ронселет? – постоянно спрашивали они, но решительно никто не мог им ответить.

Время шло, и однажды они наткнулись на человека, который, по крайней мере, слышал про такое место. Потом отряду попался другой, сказавший, что его отец вроде бы бывал в усадьбе с таким названием и находится эта усадьба где-то за кряжем, лесом и рекой. Наконец, от третьего удалось получить более точные указания. До башни, по его словам, всего лишь полдня пути. Она находится на дальнем конце длинного лесистого хребта, который проходит между двумя реками. Крестьянин показал им брод, где можно было перебраться через ближайшую реку, велел им следовать по гребню хребта на юг и поклонился в благодарность за полученную от Томаса монету.

Они перешли через реку, взобрались на кряж и направились на юг. Когда отряд остановился на ночлег в третий раз, Томас понял, что Ронселет совсем близко. Однако он не стал настаивать на немедленном продвижении вперед, рассудив, что лучше подойти к башне на рассвете. Лагерь разбили под буковыми деревьями. Люди ежились и дрожали, не решаясь развести костер, а Томас всю ночь вздрагивал, просыпаясь при малейшем шорохе. Стоило где-то хрустнуть ветке, и ему уже мерещились патрули и разъезды лорда Ронселета. Никакие патрули на них не наткнулись, да Томас и сам, честно говоря, сомневался, что они существуют где-нибудь, кроме как в его воображении, но ничего не мог с собой поделать. Поскольку сон все равно не шел, Хуктон поднялся очень рано и, пока все остальные еще похрапывали, направился между деревьями к обрыву, надеясь увидеть в ночи свет факелов, чадящих на зубчатых стенах башни Ронселет. Огней лучник не увидел, он лишь услышал ниже по склону жалобное блеяние овец. Надо полагать, к ягнятам подобралась лисица.

– Пастух не следит за стадом как следует, – произнес кто-то по-французски.

Томас обернулся, полагая, что это один из ратников мессира Гийома, но в тусклом свете луны увидел сэра Людвига.

– Ты же вроде как не пользуешься французским? – сказал Томас.

– Бывает, что и пользуюсь, – с улыбкой отозвался сэр Людвиг и внезапно двинул его дубинкой под дых.

Томас охнул и сложился пополам. Фламандец огрел его обломанным суком по голове, а потом пнул в грудь. Хотя нападение и застигло Томаса врасплох, он попытался набрать воздуха и ткнуть Людвига в глаз, но после удара по голове оказался на земле.

Кони фламандцев были привязаны к деревьям неподалеку. Никого не удивило то, что животных не расседлали на ночь, и никто не проснулся, когда лошадей увели. Правда, когда сэр Людвиг собирал свои латы, мессир Гийом зашевелился и сквозь сон поинтересовался:

– Уже рассвет?

– Нет еще, – тихо ответил сэр Людвиг по-французски, а потом отнес свои доспехи и оружие к опушке леса, где Ян и Питер деловито связывали Томасу лодыжки и запястья. Потом они забросили его на спину лошади, привязали к ремню подпруги и повезли на восток.

По-настоящему мессир Гийом проснулся двадцать минут спустя. Птицы уже наполняли лес пением, а туман, затягивавший восточный горизонт, слегка подсвечивало готовое взойти солнце. Томас исчез. Его кольчуга, его мешок со стрелами, меч, шлем, плащ, седло и большой черный лук – все было на месте, но сам Томас исчез бесследно. Так же, как и трое фламандцев.

Томаса отвезли в башню Ронселет, квадратную, ничем не украшенную крепость, высившуюся на скальном отроге над излучиной реки. По мосту, сложенному из того же серого камня, что и зловещая твердыня, проходила дорога на Нант, и ни один купец не мог переправиться через реку, не уплатив пошлину сеньору Ронселета. Над высокими стенами реяло его золотое с двумя черными шевронами знамя, а его людей, носивших те же цвета, прозвали guêpes, что по-французски означает «осы». Здесь, на дальней восточной окраине Бретани, в ходу был не столько бретонский язык, сколько французский, потому и саму крепость прозвали Guêpier, Осиное Гнездо. Правда, в то зимнее утро большинство солдат были в черном.

Новоприбывших разместили в маленьких хижинах, расположенных между Осиным Гнездом и мостом, и в одной из них к сэру Людвигу и двум его спутникам присоединились их товарищи.

– Он наверху, в замке. – Командир «фламандцев», вскинув голову, показал на башню, – и да поможет ему Бог.

– Обошлось без затруднений? – осведомился один из воинов.

– Без малейших, – ответил сэр Людвиг, достав нож и срезая нашитые на черное сюрко белые полоски. – Этот чертов безмозглый англичанин здорово облегчил нам дело своей тупостью.

– Интересно, зачем он понадобился хозяину?

– Бог его знает, да и какая разница? Главное, что он его получил, и скоро этот Хуктон окажется в преисподней у дьявола. – Сэр Людвиг широко зевнул. – Но там, в лесу, осталась еще дюжина его приятелей. Придется поехать туда, чтобы разобраться и с ними.

Пятьдесят всадников направились из деревни на запад. Стучали копыта, звенел металл, скрипела кожаная сбруя. Но все эти звуки быстро стихли, когда конная колонна скрылась в густом лесу. Пара зимородков поразительно яркой голубизны, вспорхнув над рекой, исчезла в тени. Течение реки колыхало длинные водоросли, в воде играла стайка серебристых лососей. Девушка несла ведро с молоком по деревенской улице и плакала, потому что ночью ее изнасиловал один из солдат в черном, и она знала, что жаловаться бесполезно: никто не защитит ее и даже не подаст протест от ее имени. Деревенский священник увидел девушку, понял, почему та плачет, и повернул назад, лишь бы с ней не встречаться. Черно-золотой флаг над стеной Осиного Гнезда встрепенулся, подхваченный порывом ветра, и снова обмяк. Двое молодых людей, на руках которых сидели соколы с колпачками на головах, выехали из башни и свернули на юг. Массивные ворота со скрипом затворились за ними, и грохот тяжелого опустившегося засова разнесся по всей деревне.

Томас тоже его услышал. Этот звук отдался от скалы, на которой было выстроено Осиное Гнездо, и прокатился по винтовой лестнице, достигнув длинной пустой комнаты, в которой держали пленника. Помещение освещалось двумя окнами, но стена была такой толстой, а эти бойницы такими глубокими, что Томас, прикованный как раз между окнами, не мог видеть, что происходит снаружи, ни через одно из них. У противоположной стены находился пустой закопченный очаг. Широкие деревянные доски пола были покрыты выбоинами и истерты множеством подбитых гвоздями сапог. Томас предположил, что, вообще-то, это была солдатская казарма, но, когда потребовалось разместить пленника, ратников выставили, а Томаса, затащив внутрь, приковали к вмурованному в стену между окнами железному кольцу. Ручные кандалы, сковывавшие его запястья за спиной, крепились к этому кольцу железной цепью в три фута длиной. Он подергал цепь, проверяя на прочность, и ее звенья и кольцо, но добился только того, что причинил боль запястьям. Где-то в глубине башни послышался женский смех. За дверью, на винтовой лестнице, прозвучали шаги, но в каземат никто не вошел, и шаги стихли.

Томас задумался: кому могло понадобиться вмуровывать кольцо в стену помещения, где, совершенно очевидно, сроду не привязывали лошадей? Может быть, его установили там во время строительства, чтобы крепить веревку и подтягивать на ней вверх какие-нибудь материалы? В любом случае было предпочтительнее размышлять о строительстве, лебедках и всем таком, чем о собственной беспросветной глупости, которая и привела его сюда. Другое дело, что трудно было заставить себя не думать о том, с какой легкостью сцапали его враги, равно как и о том, что будет дальше. Юноша снова проверил, хорошо ли держится кольцо, но надежда на то, что вмуровано оно давно и, может быть, уже расшаталось, не оправдалась. Единственным результатом его усилий стали расцарапанные в кровь кандалами запястья.

Снова послышался женский смех, которому на сей раз вторил детский голосок.

Какая-то птичка влетела в окно, заметалась по комнате и исчезла, очевидно сочтя помещение неподходящим для устройства гнезда. Томас закрыл глаза и тихонько прочел молитву о Граале, ту самую молитву, которую Христос произнес в Гефсиманском саду: «Pater, si vis, transfer calicem istum a me». «Отче, пронеси мимо чашу сию». Он повторял молитву эту снова и снова, хотя и подозревал, что все совершенно бесполезно. Господь не избавил от мук Голгофы собственного сына, так зачем Ему щадить какого-то лучника? Другое дело, что, кроме молитвы, надеяться Томасу все равно было не на что. Больше всего его бесила собственная наивность. С чего он вообще вообразил, будто может заявиться сюда, забрать ребенка из этой провонявшей дымом, лошадиным навозом и прогорклым жиром крепости и унести ноги? Все это чертовски глупо, причем – Томас отдавал себе в этом отчет – затеяно было не ради Грааля, а чтобы произвести впечатление на Жанетту. Он был дураком, чертовым безмозглым болваном, и, как последний олух, угодил в расставленную врагом ловушку. Причем выкуп за Томаса ведь никто не предложит. Чего он, вообще, стоит? С другой стороны, если он до сих пор жив и его сочли нужным притащить в этот замок, значит чего-то да стоит. От него чего-то хотят.

В этот момент дверь в комнату отворилась, и пленник открыл глаза.

Человек в черном монашеском одеянии, но без тонзуры, то есть, скорее всего, не принявший обет монах, а служка на жалованье у монастыря, внес в комнату козлы.

– Кто ты? – спросил Томас.

Приземистый, слегка прихрамывавший малый, ничего не ответив, опустил козлы на пол, вышел и вскоре принес пять досок, которые положил на козлы, чтобы получился стол. Второй человек, тоже без тонзуры и тоже в черном, вошел в комнату и воззрился на узника.

– Кто ты? – снова спросил Томас, но его вопрос и на сей раз остался без ответа.

Второй незнакомец, крупный мужчина со впалыми щеками, внимательно присмотрелся к Томасу, словно забойщик скота, разглядывавший вола.

– Ты будешь разжигать огонь? – спросил первый.

– Чуть позже, – откликнулся второй и, вынув из ножен у пояса короткий нож, направился к Томасу. – Ты, приятель, не дергайся, тебе же лучше будет, – проворчал он.

– Кто ты?

– Тот, кого ты не знаешь и никогда не узнаешь, – ответил малый в рясе и, ухватившись за ворот шерстяной куртки пленника, одним резким движением разрезал ее спереди сверху донизу. Лезвие коснулось кожи лучника, но не оставило даже царапины. Томас попытался отпрянуть, но это не помешало незнакомцу распороть рукава и сдернуть куртку, оставив юношу обнаженным по пояс. Потом он указал на правую ногу и велел:

– Подними.

Лучник заколебался, и человек с ножом вздохнул:

– Кончай дурить, малый. Если мне придется применить силу, тебе будет больно, а так – чик, и все. На кой тебе лишние муки?

Он стянул с Томаса оба сапога и взялся за брюки.

– Эй, не надо! – воскликнул юноша.

– Не дери глотку попусту, еще успеешь, – прозвучал равнодушный ответ, и скоро вся одежда пленника валялась на полу, а он сам остался совершенно нагим.

Малый в рясе спрятал свой нож, собрал сапоги и разрезанную одежду в охапку и унес.

Его товарищ тем временем приносил и складывал на столе различные предметы. Там были книга, чернильница, очевидно с чернилами, потому что рядом были положены два гусиных пера и маленький ножичек с рукояткой из слоновой кости, предназначенный для того, чтобы подтачивать перья. Потом он поставил на стол распятие, две большие свечи, какие красуются на церковном алтаре, три кочерги, пару щипцов и диковинный инструмент, который Томас не мог разглядеть как следует. Под конец возле стола появились кресла и деревянное ведро. До последнего Томас мог дотянуться.

– Ты знаешь, для чего это? – спросил он, пнув ведро ногой. – Ну пожалуйста, скажи.

– Нам, знаешь ли, неохота, чтобы ты загадил весь пол.

Служка покрупнее вернулся в комнату со щепой для растопки и ведром поленьев.

– По крайней мере, тебе будет тепло, – сказал он Томасу, явно издеваясь. У него был маленький глиняный горшок с тлеющими угольками, с помощью которых он зажег щепу. Служка подложил в очаг полешки поменьше и подержал руки над разгоравшимся пламенем. – Славно и тепло, а зимой это благословение. Особливо такой, как нынешняя. Отроду не видел такой дождливой зимы. Пора строить ковчег.

Где-то вдалеке дважды прозвенел колокол. Пламя начало потрескивать, и часть дыма, может быть, потому, что дымоход не прогрелся, понесло в комнату.

– Что он действительно любит, – заметил детина, разводивший огонь, – так это жаровню.

– Кто? – спросил Томас.

– Он всегда предпочитает жаровню, это уж точно. Оно бы и ничего, но не на деревянном же полу! Я так ему и сказал.

– Кому? – настаивал Томас.

– Мне вовсе неохота спалить всю башню. Нет, сказал я ему, негоже использовать жаровню, ежели пол деревянный. Очаг – это другое дело. Да, совсем другое дело.

Здоровяк подбросил в огонь с полдюжины полешек, отступил на шаг, перевел взгляд с разгоревшегося пламени на Томаса, покачал головой, словно с сожалением, и вышел вон.

Растопка была сухой, так что языки пламени вспыхнули высоко, быстро и яростно. Еще больше дыма заполнило помещение, но, к счастью, его стало вытягивать в окна. В неожиданном приступе гнева Томас напрягся изо всех сил, надеясь вырвать кольцо, но добился лишь того, что железные браслеты оков глубоко впились в его и так уже кровоточащие запястья.

Юноша уставился в потолок, представлявший собой просто настеленные поверх балок доски, служившие, наверное, полом для помещения верхнего этажа. Там, наверху, шагов слышно не было, но неожиданно они зазвучали за дверью, и Томас вжался спиной в стену.

Вошла женщина с маленьким ребенком. Томас съежился, стыдясь своей наготы, и его стыдливость, похоже, рассмешила молодую особу. Рассмеялся и ребенок. Не сразу, но все же лучник сообразил, что это и есть Шарль, сын Жанетты. Мальчик смотрел на него с любопытством, но явно не узнавая. Женщина, очень хорошенькая, была на сносях. На незнакомке было надето бледно-голубое, отороченное белыми кружевами и расшитое по кайме жемчугом платье, подвязанное над сильно выступавшим, основательно округлившимся животом. На голове у нее красовалась высокая коническая голубая шляпка с короткой вуалью, которую она приподняла с лица, чтобы получше рассмотреть Томаса. Юноша стыдливо подтянул колени к животу, но женщина без тени смущения пересекла комнату и уставилась на него.

– Бедняжка, – промолвила она.

– Кто? – не понял Томас.

Уточнять она не стала.

– Ты и вправду англичанин? – спросила незнакомка и, не получив ответа, досадливо поморщилась. – Слушай, англичанин, там, внизу, готовят дыбу. Блоки, вороты, веревки… все, чтобы тебя растянуть. Ты когда-нибудь видел человека, растянутого на дыбе? Это забавно, хотя, думаю, тот, кто находится на дыбе, сам так не считает.

Томас по-прежнему игнорировал ее, глядя на маленького мальчика, у которого было круглое личико, черные волосы и яркие, темные глаза Жанетты, его матери.

– Ты помнишь меня, Шарль? – спросил Томас, но во взгляде мальчика не промелькнуло и тени узнавания. – Твоя мама посылает тебе привет, – продолжил он.

– Мама? – переспросил Шарль, которому было уже почти четыре года.

Женщина схватила малыша за руку и оттащила в сторону, как будто Томас был заразным.

– Кто ты? – сердито спросила она.

– Твоя мама любит тебя, Шарль, – сказал Томас большеглазому мальчугану.

– Кто ты? – не унималась женщина, но тут дверь распахнулась.

Вошел доминиканский священник – высокий, худой, изможденный, с седыми волосами и лицом фанатика. Увидев женщину с ребенком, он нахмурился:

– Мадам, это неподобающее место для женщины.

– Ты забываешь, священник, кто здесь хозяин, – возразила она.

– Нет, – уверенно ответил доминиканец, – я хорошо помню, что хозяин здесь твой муж, а он не позволил бы тебе здесь остаться. Поэтому уходи.

Священник придержал дверь открытой, и женщина, надо полагать, мадам де Ронселет, немного помедлив, вышла. Шарль с порога оглянулся, но его вытащили из комнаты за миг до того, как туда вошел второй доминиканец, помоложе, маленький и лысый. Он нес миску с водой, на одну его руку было наброшено полотенце. За ним, потупя очи и молитвенно сложив руки, проследовали и остановились возле огня двое слуг. Священник-аскет, появившийся первым, закрыл дверь и вместе с другим клириком подошел к столу.

– Кто ты? – спросил Томас изможденного священника, хотя и подозревал, что знает ответ.

Юноша пытался вспомнить то туманное утро в Дареме, когда наблюдал схватку де Тайллебура с братом Робби. Ему показалось, что это тот же самый человек, священник, который убил Элеонору или приказал ее убить, хотя полной уверенности у него не было.

Священник помоложе поставил на стол воду и положил полотенце. Потом оба клирика, не обращая на Томаса внимания, преклонили колени. Старший из них прочел вслух «Отче наш», перекрестился, встал и только тогда посмотрел на съежившегося на шершавых досках пленника.

– Действительно ли ты, – официально вопросил он, – являешься Томасом из Хуктона, незаконнорожденным сыном отца Ральфа, приходского священника?

– А ты кто?

– Ответь мне, пожалуйста, – сказал доминиканец.

Томас взглянул священнику в глаза и, увидев в них страшную, сокрушительную силу, понял, что должен сопротивляться изо всей мочи. Сопротивляться с самого начала, не сдавая позиций. Поэтому он промолчал.

Священник отреагировал на это проявление мелкого упрямства сокрушенным вздохом.

– Ты Томас из Хуктона, – объявил он. – Так говорит Людвиг. В таком случае приветствую тебя, Томас. Меня зовут Бернар де Тайллебур, я брат доминиканского ордена и, милостью Господа и благоволением его святейшества инквизитор веры. Твой брат во Христе, – тут де Тайллебур жестом указал на священника помоложе, который устроился за столом, открыв книгу и приготовив перо, – отец Кайлюс также является инквизитором веры.

– Ты ублюдок! – заявил Томас, устремив взгляд на доминиканца. – Чертов убийца и ублюдок! – Но похоже, он зря старался, ибо де Тайллебур никак на это не отреагировал.

– Встань, пожалуйста, – потребовал священник.

– Ты чертов убийца и ублюдок! – повторил Томас, не сдвинувшись с места.

Де Тайллебур сделал небрежный жест, и двое слуг, подбежав, выпрямили пленнику спину, а когда он обвис и чуть не рухнул, тот из них, который был покрупнее, сильно стукнул Томаса по лицу, задев болезненный кровоподтек, оставшийся от утреннего удара сэра Людвига.

Де Тайллебур подождал, пока слуги вернутся обратно к огню, и невозмутимым тоном продолжил:

– Его высокопреосвященство кардинал Бессьер уполномочил меня установить местонахождение одной реликвии. Мы располагаем сведениями, что ты можешь помочь нам в этом деле, каковое считается столь важным, что святая Церковь именем Всемогущего Господа облекла нас властью добиться от тебя правды. Ты понял, что это значит, Томас?

– Ты убил мою невесту, – сказал Томас, – и придет день, священник, когда ты будешь гореть в аду, а черти станут отплясывать на твоей сморщенной заднице.

Де Тайллебур вновь никак не отреагировал. Он так и не сел в свое кресло, но стоял, высокий и тонкий, как стрела, позади стола, на который опирался кончиками длинных, бледных пальцев.

– Мы знаем, – промолвил доминиканец, – что твой отец, возможно, обладал Граалем, и нам известно, что он оставил тебе книгу, в которой дал описание этой драгоценной реликвии. Уверяю тебя, об этом нам известно достаточно, так что тебе не стоит понапрасну тратить наше время и самому терпеть боль, отрицая очевидное. Однако нам нужно знать больше, и потому мы здесь. Ты понял меня, Томас?

– Пусть дьявол помочится в твой рот и нагадит в твои ноздри!

Де Тайллебур поморщился, словно слегка устал от упрямства пленника.

– Церковь дарует нам власть допросить тебя, Томас, – продолжил он мягким голосом, – но в своем бесконечном милосердии она также повелевает нам не проливать крови. Мы можем заставить тебя испытывать боль – это наше право и даже долг, – но то должна быть боль, не сопряженная с кровопролитием. А это значит, что мы можем жечь тебя огнем и раскаленным железом, – доминиканец коснулся лежавших на столе металлических прутьев, – растягивать на дыбе и ломать тебе кости. Господь простит нас за это, ибо сие будет содеяно Его именем и к вящей Его славе.

– Аминь, – сказал брат Кайлюс, и все присутствующие осенили себя крестным знамением.

Де Тайллебур сдвинул все три железных прута к краю стола, и худощавый служка сунул их в огонь.

– Мы не стремимся причинять боль, ибо сие для нас в тягость, – промолвил доминиканец. – Когда же нас вынуждают, мы делаем это с сокрушенным сердцем и искренними молитвами о спасении заблудшей души страждущего.

– Ты убийца, – сказал Томас, – и твоя душа будет гореть в аду.

– Итак, – продолжил де Тайллебур, не обращая никакого внимания на оскорбления, – приступим. Ты сказал брату Гермейну в Кане, что книгу написал твой отец. Это правда?

Таким образом, допрос начался. Сперва де Тайллебур мягко и спокойно задавал вопросы, ответов на которые не получал, ибо Томас, вспоминая истерзанный труп Элеоноры, не мог испытывать к доминиканцу ничего, кроме ненависти. Но вопросы повторялись, они сопровождались напоминанием о боли, а о том, что эти угрозы не пусты, красноречиво свидетельствовали раскалявшиеся в очаге железные прутья. Их вид заставил Томаса убедить себя в том, что многое инквизитору уже и так известно и, если он ответит на некоторые его вопросы, хуже уже не будет. Кроме того, доминиканец был в высшей степени рассудителен, настойчив и терпелив. Он сносил гнев пленника, не обращая внимания на оскорбления, он снова и снова упоминал о своем нежелании применять пытки и твердил, что ему нужна лишь правда, какой бы она ни была. Спустя час Томас начал отвечать на вопросы.

«К чему страдать, – спрашивал он себя, – если того, к чему так стремится доминиканец, у меня все равно нет?» Юноша не знал, где находится Грааль, он не был даже уверен, что Грааль вообще существует, и потому, сначала колеблясь, а потом все с большей готовностью, заговорил:

– Была книга, да, но значительная ее часть написана на незнакомых языках, неведомыми письменами.

Томас заверил инквизитора, что содержимое этих страниц так и осталось для него тайной. Он признался, что знает латынь, и подтвердил, что прочел написанные на этом языке разделы книги, но нашел их содержимое туманным, однообразным и никак не помогающим поискам чаши.

– Это просто рассказы, – пояснил Томас.

– Что за рассказы?

– По большей части о чудесах. Например, о человеке, прозревшем благодаря Граалю, но вновь лишившемся зрения оттого, что его разочаровал внешний вид святыни.

– Хвала Господу за чудеса Его, – вставил отец Кайлюс, после чего обмакнул перо в чернила и записал рассказ про это чудо.

– Что еще? – спросил де Тайллебур.

– Истории о солдатах, побеждавших в сражениях благодаря Граалю, истории о чудесных исцелениях.

– Ты веришь в них?

– В эти истории? – Томас сделал вид, что задумался, потом кивнул. – Если Господь подарил нам Грааль, святой отец, значит он наверняка творил чудеса.

– Твой отец обладал Граалем?

– Я не знаю.

Де Тайллебур принялся подробнее расспрашивать об отце Ральфе, и Томас рассказал ему, что тот порой бродил по каменистому побережью Хуктонской косы, громко каясь в своих грехах, а то и проповедуя Слово Божье диким тварям моря и неба.

– Ты хочешь сказать, что отец Ральф был сумасшедшим? – спросил де Тайллебур.

– Он был блаженным, Божьим безумцем, – сказал Томас.

– Божьим безумцем, – повторил де Тайллебур, как будто эти слова заинтриговали его. – Ты намекаешь на то, что твой отец был святым?

– Я думаю, что многие святые наверняка были похожи на него, – осторожно ответил Томас, – но в то же время он имел обыкновение высмеивать суеверия.

– Что ты имеешь в виду?

– Отец очень любил святого Гинфорта, – пояснил Томас, – и обращался к нему всякий раз, когда возникала какая-то мелкая надобность.

– И в чем тут насмешка? – не понял инквизитор.

– Святой Гинфорт был собакой, – сказал Томас.

– Я прекрасно знаю, кем был святой Гинфорт, – проворчал де Тайллебур. – Но не хочешь ли ты сказать, что Бог не мог использовать собаку для воплощения своих священных целей?

– Я хочу сказать, что мой отец не верил в то, что пес может быть святым, и, стало быть, молитва, обращенная к такому святому, являлась насмешкой.

– Высмеивал ли он Грааль?

– Никогда, – честно ответил Томас, – ни разу.

– А рассказывает ли он в своей книге, – доминиканец неожиданно вернулся к предыдущей теме, – о том, как оказался у него Грааль?

У юноши вдруг возникло ощущение, что по ту сторону двери кто-то стоит. Де Тайллебур закрыл ее, но засов беззвучно поднялся, и дверь слегка приоткрылась.

Кто-то стоял там, подслушивая, и Томас решил, что это леди Ронселет.

– Отец никогда не утверждал, будто владел Граалем, он лишь говорил, что им некогда владела его семья.

– Вот как? – холодно переспросил де Тайллебур и уточнил: – Ты имеешь в виду семейство Вексиев?

– Да, – ответил Томас, будучи уверен, что дверь чуть шелохнулась.

Перо отца Кайлюса царапало пергамент. Все, что говорил Томас, записывалось, и ему вдруг вспомнился странствующий проповедник-францисканец, кричавший на ярмарке в Дорчестере, что каждый грех, совершенный человеком, записывается на небесах в Книгу Страшного суда и, когда умерший предстанет перед Всевышним, книга эта будет открыта и список прегрешений оглашен. Тогда Джордж Эдин здорово насмешил зевак, заявив, что во всем христианском мире не хватит чернил, чтобы записать все, что вытворяет его братец. Наши грехи, возмущенно возразил францисканец, записываются огненными буквами, тот же самый огонь будет поджаривать грешников в глубинах ада.

– А кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

Томас, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но потом попытался напустить на себе недоумевающий вид:

– Кто?

– Ахалиин, – терпеливо повторил де Тайллебур.

– Я не знаю.

– А мне думается, знаешь, – мягко промолвил инквизитор.

Хуктон уставился на костлявое волевое лицо священника. Оно напомнило ему лицо его отца, ибо в нем была та же мрачная решимость, та же внутренняя сила. Крепко сжатые челюсти наводили на мысль, что этому человеку наплевать на мнение окружающих, он признает над собой одного лишь Бога.

– Брат Гермейн упоминал при мне это имя, – осторожно сказал Томас, – но не объяснил, что оно значит.

– Я тебе не верю, – заявил де Тайллебур.

– Святой отец, – решительно повторил Томас, – я не знаю, кто такой Ахалиин. Я хотел это выяснить и спрашивал брата Гермейна, но тот отказался отвечать. Сказал, что сия тайна непостижна убогому разумению такого человека, как я.

Инквизитор молча уставился на Томаса. Огонь гулко завывал в дымоходе, а когда одно из поленьев, прогорев, упало, плечистый слуга переместил железные прутья.

– Допрашиваемый утверждает, будто не знает, кто такой Ахалиин, – продиктовал де Тайллебур отцу Кайлюсу, не сводя глаз с Томаса.

Слуги подбросили поленьев в огонь, и прежде чем возобновить допрос, доминиканец предоставил Томасу возможность посмотреть, как раскаляются орудия пытки, и хорошенько подумать.

– Ну ладно, – сказал он наконец, – а где сейчас находится эта книга?

– В Ла-Рош-Дерьене, – тут же откликнулся Томас.

– Где именно в Ла-Рош-Дерьене?

– В моем багаже, который я оставил у своего старого друга сэра Уильяма Скита.

Это было неправдой. Книгу Томас отдал на хранение Жанетте, но он не хотел подвергать ее опасности. Уилл Скит, хоть он и был уже не тот, что прежде, все-таки мог постоять за себя куда лучше, чем Черная Пташка.

– А сэр Уильям знает, что это за книга? – спросил де Тайллебур.

– Да он даже читать не умеет! Нет, Скит ничего не знает.

Последовали другие вопросы, они сыпались один за другим. Де Тайллебур хотел узнать историю жизни Томаса, почему он бросил Оксфорд и стал лучником, что Хуктон делал в Дареме? Что известно о Граале королю Англии? А епископу Дарема?

Вопросам не было конца. Томас ослаб от голода и еле держался на ногах, а вот инквизитор, похоже, не ведал усталости. Наступил вечер, падавший из окон свет стал слабым и бледным, а он по-прежнему не унимался. Двое прислужников явно хотели отдохнуть, отец Кайлюс хмуро поглядывал на окна, как бы намекая на то, что время обеда прошло, но де Тайллебур не ведал голода. Он упорно задавал свои вопросы.

С кем Томас ездил в Лондон? Что он делал в Дорсете? Искал ли он Грааль в Хуктоне?

Брат Кайлюс исписывал ответами Томаса страницу за страницей, а когда сгустились сумерки, ему пришлось зажечь свечи. Языки пламени отбрасывали тени от ножек стола, и лучник уже шатался от изнеможения, когда де Тайллебур наконец кивнул:

– Сегодня ночью, Томас, я буду размышлять над твоими ответами и молиться за тебя. А поутру мы продолжим.

– Воды, – прохрипел юноша. – Дайте мне попить.

– Тебе дадут и поесть, и попить, – сказал де Тайллебур.

Один из слуг убрал из очага пыточные инструменты. Отец Кайлюс закрыл книгу и бросил на Томаса взгляд, в котором, казалось, промелькнуло сочувствие. Принесли одеяло, а с ним и еду – копченую рыбу, бобы, хлеб и воду. Одну руку пленника освободили от оков, чтобы он мог поесть. Два стражника, оба в черном, без гербов и эмблем, дождались, пока англичанин поел, и снова застегнули железный браслет на его запястье, закрепив застежку гвоздем. Это вселило в узника надежду, и, оставшись один, он попытался, изгибая пальцы, дотянуться до гвоздя. Но безуспешно. Освободиться не удалось.

Лучник лежал, прислонившись спиной к стене, завернувшись в одеяло и глядя на догорающий огонь. Ему было очень холодно. Попытка дотянуться до замка кандалов не принесла ему ничего, кроме боли, и юноша невольно застонал, предчувствуя боль иную, гораздо более страшную. Его не подвергли пыткам сегодня, но значит ли это, что он избежит их вообще?

А ведь Томас, пожалуй, сегодня выложил все, что мог. Рассказал де Тайллебуру, что не знает, где находится Грааль, что даже не уверен в его существовании, что он редко слышал, чтобы его отец говорил о чаше, и что он сам предпочел бы быть лучником английского короля, чем искателем сокровищ. При этой мысли Томаса вновь обдало жгучим стыдом: до чего же глупо он угодил в западню. А ведь сейчас они могли бы возвращаться в Ла-Рош-Дерьен, к тавернам, смеху, элю и веселой солдатской компании. На глаза навернулись слезы, и за это ему тоже было стыдно. Из глубины замка донесся смех, и Томасу показалось, что он слышит звуки игры на арфе.

Потом дверь открылась.

Хуктон увидел лишь, что в комнату зашел мужчина. Неожиданный посетитель был закутан в черный плащ, что придавало ему сходство со зловещей тенью. Подойдя к столу, он остановился и уставился на Томаса. Догоравший огонь тлел теперь позади него, очерчивая высокую фигуру в плаще багровым светом.

– Мне сказали, – промолвил неизвестный, – что сегодня он тебя не пытал.

Томас промолчал, лишь сжался под одеялом.

– Он любит пытать огнем, – промолвил ночной гость. – Это все знают. Он вздрагивает, когда плоть начинает пузыриться.

Незнакомец подошел к огню, взял один из железных прутьев и положил его на тлеющие угольки, после чего подбросил в очаг еще поленьев. Сухое дерево загорелось быстро, и это дало Томасу возможность как следует разглядеть посетителя. У него было узкое желтоватое лицо, длинный нос, выдающийся подбородок и черные, зачесанные назад, открывавшие высокий лоб волосы. Это было запоминающееся лицо – лицо человека умного и сурового.

– Я твой кузен, – сказал гость.

Внезапно Томаса пронзил приступ острой ненависти.

– Ты Ги Вексий?

– Я граф Астарак. – Он медленно приблизился к Томасу. – Скажи, участвовал ты в сражении при Креси?

– Участвовал.

– Лучником?

– Да.

– И в самом конце сражения, – сказал Ги Вексий, – ты прокричал три слова на латыни.

– Calix meux inebrians, – произнес Томас.

Ги Вексий примостился на краешке стола и долго внимательно смотрел на Томаса. Лицо гостя находилось в тени, так что узник не видел его выражения, лишь слабый блеск глаз.

– Calix meus inebrians, – повторил Вексий наконец. – Это тайный девиз нашей семьи. Не тот, что мы пишем на гербовых щитах. Ты знаешь, что мы там пишем?

– Нет.

– Pie repone te.

– В благочестии вера, – перевел Томас.

– Для лучника ты необычайно хорошо образован, – заметил его кузен.

Он встал и принялся расхаживать туда-сюда.

– На наших гербах начертано «pie repone te», но наш истинный девиз «Calix meus inebrians». Мы тайные хранители Грааля. Наша семья хранила его поколениями, нам доверил его Бог, а твой отец похитил чашу.

– Ты убил его, – сказал Томас.

– И горжусь этим, – ответил Ги Вексий, после чего неожиданно остановился и повернулся к Хуктону. – Это ты в тот день стрелял из лука с холма?

– Я.

– Ты хорошо стреляешь, Томас.

– В тот день я впервые убил человека, – сказал Томас, – но ошибся.

– Ошибся?

– Я убил не того.

Ги Вексий улыбнулся, потом снова подошел к огню, вынул прут и, убедившись, что кончик разогрелся до тускло-красного свечения, сунул его обратно.

– Я убил твоего отца, – сказал он, – и твою невесту в Дареме, и еще я убил священника, который, очевидно, был твоим другом.

– Ты был слугой де Тайллебура? – догадался Томас, потрясенный этим признанием. Он и раньше ненавидел кузена, убившего его отца. А теперь к этой ненависти прибавилось еще две смерти.

– Я действительно был его слугой, – подтвердил Вексий. – То было покаяние, наложенное на меня де Тайллебуром – испытание смирением. Но теперь я снова солдат, и мне поручено вернуть Грааль.

Томас подтянул колени под одеялом.

– Если Грааль обладает таким могуществом, – спросил он, – то почему наша семья пала столь низко?

Ги Вексий ненадолго задумался над этим вопросом, а потом пожал плечами.

– Потому что мы постоянно ссорились, – сказал он, – потому что мы – грешники, потому что мы не были достойны реликвии. Но мы изменим это, Томас. Мы восстановим наши силы и возродим былую добродетель!

Ги Вексий наклонился к огню, вынул кочергу из пламени и взмахнул ею, как мечом, так что она произвела шипящий звук и ее раскаленный докрасна кончик прочертил во мраке дугу света.

– Томас, а ты никогда не задумывался о том, чтобы помочь мне?

– Помочь тебе?

Вексий подошел поближе. Он по-прежнему размахивал железным прутом, так что раскаленный металл оставлял в темноте след, как от падающей звезды, за которой тянулся тонкий шлейф дыма.

– Твой отец, – продолжил он, – был старшим братом в семье. Ты знал об этом? Будь ты законнорожденным, титул графа де Астарака по праву принадлежал бы тебе.

Он опустил кончик прута к самому лицу Томаса, так что тот ощутил опаляющий жар.

– Давай действовать вместе! – пылко призвал Ги Вексий. – Расскажи мне, что знаешь, помоги вернуть книгу, и мы сообща отправимся на поиски Грааля.

Он присел перед братом на корточки.

– Мы должны возвысить нашу семью, Томас, – тихо, но с жаром произнес он, – возвысить превыше всех прочих родов в христианском мире. Могущество Грааля позволит нам возглавить новый крестовый поход против неверных и покончить с ними навсегда. Томас, мы двое – помазанники Господа, хранители Грааля, и, если мы объединимся, о нас долго потом будут рассказывать как о величайших святых воителях, каких когда-либо знала Церковь. – Голос его звучал красиво, почти музыкально. – Ты поможешь мне, Томас?

– Нет.

Прут приблизился к правому глазу Хуктона, настолько близко, что казался ему мрачным раскаленным солнцем, но лучник не дрогнул. В том, что кузен действительно вознамерился выжечь ему кочергой глаз, он сомневался, но зато был уверен, что Ги Вексий хочет, чтобы Томас вздрогнул. А потому не шелохнулся.

– Твои приятели ушли от погони, – сообщил Вексий. – Представь себе, мы отправились за ними с отрядом в пятьдесят человек, но они каким-то образом ухитрились скрыться в лесу.

– Вот и прекрасно.

– Но единственное, что они могут сделать, – это отступить в Ла-Рош-Дерьен, а там они окажутся в ловушке. Которая очень скоро захлопнется.

Томас промолчал. Прут остыл и потемнел, и лучник наконец решился перевести дух.

– Как и все Вексии, – заметил Ги, убрав кочергу и поднявшись, – ты отличаешься отвагой, а также порядочной глупостью. Тебе известно, где находится Грааль?

– Нет.

Ги Вексий устремил на кузена пристальный взгляд, словно бы оценивая полученный ответ, а потом пожал плечами.

– Как ты думаешь, Томас, Грааль существует?

Помолчав, Томас дал ответ, в котором весь день отказывал де Тайллебуру:

– Да.

– Ты прав, – сказал Вексий, – ты прав. Он действительно существует. Мы владели им, а твой отец похитил его. И теперь только ты знаешь, как его найти.

– Я ничего об этом не знаю! – запротестовал Томас.

– Но де Тайллебур тебе не поверил, – заметил Вексий, опустив кочергу на стол. – Де Тайллебур жаждет Грааля, как голодающий хлеба. Он мечтает о нем. Он бредит чашей и видит ее во сне. – Помолчав, Вексий улыбнулся. – Когда боль станет невыносимой, Томас, а этот миг обязательно настанет, и когда ты пожелаешь смерти, а это тоже не за горами, скажи де Тайллебуру, что раскаиваешься и хочешь стать моим человеком. Тогда боль прекратится, и ты будешь жить.

Значит, это Вексий подслушивал за дверью, понял Томас. И завтра он будет подслушивать снова. Хуктон закрыл глаза. «Pater, – стал молиться он, – si vis, transfer calicem istem a me». Он снова открыл глаза.

– Почему ты убил Элеонору? – прозвучал вопрос.

– А почему бы и нет?

– Нелепый ответ, – огрызнулся Томас.

Голова Вексия дернулась, словно от удара.

– Потому что девушка знала о нашем существовании, – пояснил он. – Вот почему.

– О вашем существовании?

– Элеонора знала, что мы в Англии, знала, что именно мы ищем, знала о нашем разговоре с братом Коллимуром. А ведь проведай король Англии о том, что мы ищем Грааль в его королевстве, у него нашлись бы средства нас остановить. Эдуард заточил бы нас в темницу, и мы оказались бы в том же положении, что и ты сейчас.

– Ты что, считаешь, будто Элеонора могла рассказать о вас королю? – недоверчиво спросил Томас.

– Самое лучшее, по моему мнению, – это чтобы никто не знал о нашем появлении и никому ничего не мог рассказать. Однако плохо другое, Томас. Старый монах только и смог, что рассказать нам о твоем существовании. Представь себе долгий, утомительный путь, убийства ни в чем не повинных людей, необходимость сносить капризы шотландской погоды, и все это лишь ради того, чтобы услышать о твоем существовании! Старик ничего не знал о местонахождении Грааля, не имел ни малейшего представления о том, куда твой отец мог его запрятать, но зато он знал о тебе, и с той поры мы принялись искать молодого Хуктона. Отец де Тайллебур хочет допросить тебя, Томас, он хочет добиться, чтобы ты кричал от боли, пока не расскажешь ему всю правду, которой, как я подозреваю, ты попросту не знаешь. Но я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы мы подружились.

– А я хочу, чтобы ты умер, – ответил Томас.

Вексий печально покачал головой, а потом наклонился поближе.

– Кузен, – промолвил он тихонько, – придет день, когда ты преклонишь передо мной колени. Придет день, когда ты дашь мне свою руку и поклянешься в верности. И тогда мы обменяемся поцелуем, связывающим сеньора и вассала. Ты станешь моим вассалом, и мы, приняв крест, вместе устремимся к славе. Мы станем братьями, я обещаю тебе.

Он поцеловал свои пальцы, потом почти ласково приложил их кончики к щеке Томаса.

– Я обещаю тебе это, кузен, – шепотом повторил Вексий, – а сейчас доброй ночи.

– Да проклянет тебя Бог, Ги Вексий! – огрызнулся Томас.

– Calix meus inebrians, – промолвил Ги Вексий и ушел.

* * *

К рассвету Томас совсем продрог. Он ежился от холода, а при каждом звуке шагов в замке – еще и от страха. За окнами слышались пение петухов и птичий щебет, и юноша, представляя себе раскинувшиеся за башней густые леса, думал о том, доведется ли ему еще когда-нибудь увидеть зеленую листву.

Угрюмый слуга принес узнику завтрак, состоявший из хлеба, твердого сыра и воды. На время оковы сняли, но завтракал он под присмотром вооруженного стражника, одетого в осиные цвета Ронселета, а едва Томас поел, кандалы вернулись на место. Ведро унесли, чтобы опорожнить, на его место поставили другое.

Вскоре после этого пришел Бернар де Тайллебур. Пока его прислужники вновь разжигали огонь, а отец Кайлюс устраивался за импровизированным столом, высокий доминиканец любезно приветствовал Томаса.

– Надеюсь, ты хорошо спал? Завтраком доволен? Сегодня похолодало, не так ли? Даже не припомню такой сырой зимы. Только представь, впервые за невесть сколько лет разлилась река. Все подвалы башни затопило водой.

Томас, продрогший и напуганный, не отвечал, но де Тайллебур не обиделся. Он подождал, пока брат Кайлюс обмакнет перо в чернильницу, а потом приказал высокому слуге снять с Томаса одеяло.

– Ну а сейчас, – сказал он, когда пленник был обнажен, – приступим к делу. Поговорим о книге твоего отца. Кто еще знает о ее существовании?

– Никто, – ответил Томас, – кроме брата Гермейна, но о нем ты знаешь.

Инквизитор нахмурился:

– Но, Томас, ты же ее получил не из рук отца. Кто-то должен был передать книгу тебе! И этот человек, безусловно, о ней знает! Кто дал ее тебе?

– Законник в Дорчестере, – бойко солгал Томас.

– Имя, пожалуйста, назови мне имя.

– Джон Роули, – на ходу придумал лучник.

– Произнеси по буквам, – сказал де Тайллебур, и после того как Томас исполнил его просьбу, зашагал по комнате в явном раздражении. – Этот Роули, должно быть, знал, что это за книга, верно?

– Она была завернута в плащ моего отца и хранилась в одном свертке с другой старой одеждой.

– Он мог заглянуть в сверток.

– Джон Роули, – произнес Томас, напрягая фантазию, – это старый толстяк, который никогда в жизни не отправится на поиски Грааля. Кроме того, он считал моего отца сумасшедшим, так с чего бы законнику интересоваться его книгой? Роули интересует лишь эль, мед и пироги с бараниной.

Три железных прута снова нагревались в огне. Пошел дождь, и с порывами холодного ветра в открытые окна порой залетали дождевые капли. Томас вспомнил предостережение своего кузена насчет того, что де Тайллебур любит причинять боль, однако голос доминиканца был мягок и рассудителен, и лучник уже решил, что самого худшего ему удалось избежать. Он выдержал целый день допросов инквизитора, и его ответы вроде бы удовлетворили сурового доминиканца, которому оставалось теперь лишь заполнить некоторые пробелы. Он хотел узнать о копье святого Георгия, и Томас рассказал, что это оружие висело в хуктонской церкви, что оно было похищено и что он вернул его в битве при Креси.

– А ты сам веришь, что это было настоящее копье? – спросил де Тайллебур, и лучник покачал головой.

– Я не знаю, – сказал он, – но мой отец в это верил.

– И твой кузен похитил это копье из церкви Хуктона?

– Да.

– Скорей всего, – размышлял вслух инквизитор, – копье служило для отвода глаз. Дабы никто не догадался, что он отправился в Англию на поиски Грааля.

Томас, не ощущая надобности в комментариях, промолчал.

– Копье было с наконечником? – осведомился де Тайллебур.

– Конечно.

– Однако, будь это и вправду копье, поразившее дракона, наконечник должен был расплавиться в крови чудовища, – заметил доминиканец.

– Разве? – удивился лучник.

– Само собой, – заверил священник, глядя на Томаса как на недоумка. – Кровь дракона жаркая и жгучая, она расплавляет металлы и прожигает плоть.

Инквизитор пожал плечами, словно признавая, что отвлекся, поскольку копья и драконы не имеют прямого отношения к его поискам. Перо отца Кайлюса, старавшегося записывать каждое слово, усердно скрипело, а двое слуг стояли у огня, даже не пытаясь скрыть скуку. Между тем де Тайллебур снова сменил тему, заинтересовавшись почему-то Уиллом Скитом. Тем, каков характер его провалов в памяти и уверен ли Томас в том, что сэр Уильям не умеет читать.

– Конечно уверен! – Томас теперь явно пытался успокоить де Тайллебура, и это о многом свидетельствовало. Предыдущий день лучник начал с оскорблений и ненависти, но сегодня, к концу допроса, уже охотно помогал доминиканцу. Он выжил.

– Скит не умеет читать? – произнес инквизитор, расхаживая по комнате. – Ну что ж, меня это не удивляет. Значит, он не будет рассматривать книгу, которую ты оставил ему на хранение?

– Мне повезет, если он не использует ее страницы на подтирку своей задницы. Это единственное применение, которое Уилли Скит может найти для бумаги или пергамента.

Де Тайллебур натянуто улыбнулся и уставился в потолок. Долгое время он молчал, а потом ошарашил Томаса неожиданным вопросом:

– Так кто такой Ахалиин?

Юноша был застигнут врасплох и не сумел скрыть этого.

– Я не знаю, – промолвил он после секундного замешательства.

Доминиканец внимательно наблюдал за Томасом. В комнате вдруг воцарилась напряженность: слуги встрепенулись и к чему-то приготовились, а отец Кайлюс, перестав писать, воззрился на допрашиваемого.

Де Тайллебур улыбнулся.

– Я даю тебе последний шанс, Томас, – произнес он низким голосом. – Кто такой Ахалиин?

Хуктон понял, что должен стоять на своем. Если ему удастся не сломаться на этом пункте, то допрос, по крайней мере на сегодня, будет окончен.

– Я никогда не слышал о нем, – сказал он, изо всех сил стараясь изобразить простодушие, – пока брат Гермейн не упомянул это имя.

Почему де Тайллебур ухватился за Ахалиина как за слабое звено защиты Томаса, оставалось для лучника тайной, но ход был умный. Если священник установит, что Томас знает, кто такой Ахалиин, станет очевидным, что он мог перевести хотя бы один из написанных на древнееврейском языке отрывков книги. А раз Хуктон солгал на допросе в чем-то одном, то он мог солгать и во всем остальном. Поэтому, не добившись признания, инквизитор дал знак прислужникам. Отец Кайлюс вздрогнул.

– Я уже говорил тебе, что не знаю, – нервно сказал Томас. – Я правда не знаю, кто это такой.

– Но мой долг перед Богом, – возразил де Тайллебур, взяв у рослого слуги один из раскаленных прутьев, – убедиться в том, что ты не лжешь. – Он посмотрел на юношу словно бы с сочувствием. – Я не хочу причинять тебе боль, Томас. Просто я хочу знать правду. Ну же, скажи мне, кто такой Ахалиин?

Томас сглотнул.

– Я не знаю, – прошептал он, а потом повторил более громким голосом: – Я не знаю!

– А я думаю, что знаешь, – заявил инквизитор и приступил к пытке.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – молился де Тайллебур, прикладывая железо к обнаженной ноге Томаса.

Двое слуг крепко держали лучника. Боль оказалась сильнее, чем можно было вообразить. Хуктон попытался вывернуться, но не смог, ноздри его наполнились тошнотворным запахом жженой плоти, но он по-прежнему не отвечал на вопрос, ибо считал, что, будучи хоть единожды уличенным во лжи, тем самым обречет себя на еще худшие муки.

Где-то на задворках сознания, несмотря на страшную боль и собственные вопли, он продолжал верить, что если будет упорствовать, настаивая на своей лжи, то доминиканец ему поверит и прекратит пытку. Однако в состязании в терпении между мучителем и жертвой истязаемому не приходится надеяться на успех.

Второй прут раскалился, и его кончик был направлен на ребра Томаса.

– Кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

– Я говорил тебе…

Раскаленное докрасна железо прошлось по телу лучника от груди к животу. Плоть вспучилась, запахло паленым, но огонь тут же прижег рану, так что крови не было пролито ни капли. Пронзительный вопль эхом отдался от высокого потолка.

Прут отправился обратно в очаг, чтобы раскалиться снова. А Томаса тем временем перевернули на обожженный живот и, дабы пытка продолжалась без перерыва, засунули костяшки пальцев его левой руки в зажим лежащего на столе инструмента, назначения которого он поначалу не понял. Зато теперь все было ясно: это пыточные тиски.

Де Тайллебур закрутил винт. Томас заорал снова и потерял сознание, но брат Кайлюс быстро привел его в чувство, облив холодной водой.

– Кто такой Ахалиин? – повторил де Тайллебур.

«Какой глупый вопрос, – подумал Томас. – Как будто ответ имеет значение!»

– Я не знаю! – простонал он и взмолился, чтобы инквизитор поверил ему, но боль нахлынула снова. Самыми лучшими, за исключением полного забытья, были моменты, когда Томас пребывал на грани потери сознания: тогда казалось, что боль – это всего лишь сон. Дурной, страшный, но все же сон. И хуже всего бывало, когда он сознавал, что все происходит наяву, что его жизнь свелась к сплошным мукам, к одному лишь страданию, и сейчас де Тайллебур причинит ему еще более страшную боль, закручивая винт, чтобы расплющить палец, либо прижигая его плоть каленым железом.

– Ответь мне, Томас, – мягко обратился к нему доминиканец, – только ответь, и боль сразу прекратится. Ну пожалуйста, Томас. Или ты думаешь, что я получаю удовольствие от всего этого? Во имя Господа, я ненавижу пытки, поэтому, пожалуйста, ответь.

И Томас ответил.

Он объяснил, что Ахалиин был отцом тиршафа, а тот – отцом Неемии.

– А Неемия, – не отставал де Тайллебур, – кем был он?

– Хранителем чаши, виночерпием у царя, – прорыдал Томас.

– Почему люди лгут Богу? – вопросил инквизитор. Он положил обратно на стол тиски для пальцев, а три железных прута снова вернулись в огонь. – Почему? – спросил он снова. – Правда ведь все равно выходит наружу. С Божьей помощью. Итак, Томас, выяснилось, что ты все же знал больше, чем утверждал, и потому нам придется вскрыть также остальные твои обманы, но сперва мы поговорим об Ахалиине. Ты думаешь, что, цитируя Книгу Ездры, твой отец намекал на то, что он сам обладает Граалем?

– Да, – сказал Томас, – да, да, да!

Он вжался в стену, его сломанные руки были скованы за спиной, а все тело превратилось в одну сплошную боль, но, возможно, боль прекратится, если он признается во всем.

– Однако брат Гермейн утверждает, что запись об Ахалиине в книге твоего отца сделана на древнееврейском. Ты знаешь древнееврейский, Томас?

– Нет.

– Так кто же перевел тебе этот отрывок?

– Брат Гермейн.

– И он же рассказал тебе, кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

– Нет, – простонал Томас.

Не было смысла лгать, ибо доминиканец наверняка все проверит, но ответ вел к новому вопросу, а тот, в свою очередь, мог вскрыть новые обманы. Юноша солгал. Но отпираться было уже слишком поздно.

– Так кто же рассказал это тебе? – спросил де Тайллебур.

– Доктор, – тихо промолвил Томас.

– Доктор, – повторил инквизитор. – Ты опять обманываешь меня? Хочешь, чтобы я снова применил огонь? Какой доктор? Доктор теологии? Врач? И если ты попросил этого таинственного доктора разъяснить тебе смысл отрывка, неужели он не полюбопытствовал, зачем тебе это понадобилось?

Когда же Томас назвал имя Мордехая и признал, что тот листал книгу, де Тайллебур впервые за долгие часы допроса потерял самообладание и пришел в ярость.

– Ты показывал эту книгу еврею? – недоверчиво прошипел доминиканец. – Еврею? Во имя Господа и всех драгоценных святых, о чем ты думал? Еврею! Выходцу из про́клятого народа, который обрек на смерть нашего дорогого Спасителя! Глупец! Если евреи найдут Грааль, то они призовут Антихриста! Ты должен пострадать за это предательство! Я тебя накажу!

Он пересек комнату, выхватил из огня прут и вернулся к Томасу, съежившемуся у стены.

– Показать книгу еврею! – кричал де Тайллебур, проводя раскаленным кончиком прута по ноге Томаса. – Гнусная тварь! – ревел инквизитор, перекрывая вопли несчастного. – Ты предал Бога, предал Христа, предал Церковь! Ты ничем не лучше Иуды Искариота!

Пытка продолжалась. Шли часы. Все вокруг казалось Томасу одной сплошной болью. Вчера он солгал, и теперь все предыдущие его ответы сверялись с полученными под пыткой, столь жестокой, какую только можно было выдержать, не теряя сознания.

– Так где Грааль? – требовательно вопросил де Тайллебур.

– Я не знаю, – сказал Томас, а потом закричал: – Я не знаю!

Он увидел, как раскаленное железо приближается к его коже, и в ужасе вскрикнул.

Но никакие крики не помогали: пытка продолжалась беспрерывно. И Томас говорил: он рассказывал все, что знал, и у него даже возникло искушение сделать так, как предложил ему Ги Вексий: попросить де Тайллебура позволить ему принести клятву в верности своему кузену. Но тут, в самый разгар этого раскаленного кошмара, он вдруг вспомнил об Элеоноре и промолчал.

На четвертый день, когда даже легкого движения руки де Тайллебура было достаточно, чтобы заставить Хуктона скулить и просить о пощаде, в комнату вошел облаченный в желто-черное осиное одеяние сеньор де Ронселет. Это был высокий мужчина с короткими, жесткими черными волосами и перебитым носом, а глумливая усмешка, появившаяся на его лице при виде обожженного, истерзанного пленника, обнаружила отсутствие двух передних зубов.

– Ты так и не принес наверх дыбу, святой отец, – произнес он разочарованно.

– В этом не было необходимости, – ответил де Тайллебур.

Ронселет ткнул Томаса затянутой в кольчужную сетку ногой:

– Так, значит, этот сукин сын – английский лучник?

– Именно.

– Тогда отруби ему пальцы, которыми натягивают лук, – свирепо предложил Ронселет.

– Я не могу проливать кровь, – ответил инквизитор.

– Бог свидетель, зато я могу! – вскричал хозяин замка, хватаясь за кинжал у пояса.

– Нет! – отрезал де Тайллебур. – Он в руках Господа, и ты не смеешь коснуться его. Ты не прольешь его крови здесь!

– Я у себя дома, – прорычал Ронселет.

– А твоя душа в моих руках, – заметил доминиканец.

– Но он же лучник! Английский лучник! Он явился сюда, чтобы забрать этого мальчишку, сына Шенье! Это мое дело!

– Его пальцы раздроблены тисками, – сказал де Тайллебур, – так что он больше не лучник.

Услышав это, Ронселет несколько успокоился, но не преминул пнуть Томаса снова.

– Кусок дерьма, вот кто он такой! Вонючий кусок дерьма! – И хозяин замка плюнул на Хуктона, выражая таким образом ненависть ко всем английским лучникам, посрамившим французскую рыцарскую конницу на поле боя. – Что ты с ним сделаешь?

– Молись за его душу, – лаконично ответил де Тайллебур.

Когда Ронселет ушел, стало ясно, что допрос окончен, ибо инквизитор извлек маленькую склянку с елеем и произвел последний обряд помазания, коснувшись священным маслом лба и обожженной груди, и нараспев произнес молитву:

– Sana me, Domine, quoniam conturbata sunt ossa mea[28].

Когда же обряд завершился, Томаса отнесли в подземную темницу. Она была вырублена в скальном утесе, на котором стояло Осиное Гнездо. Сырой, темный, холодный каменный склеп. Кандалы с пленника сняли, но он думал, что сойдет с ума, ибо все его тело нестерпимо болело. Раздробленные пальцы означали, что при любом исходе ему уже не быть лучником, ибо нельзя натянуть боевой лук искалеченными руками. Через некоторое время Томаса скрутила лихорадка, и он одновременно рыдал, дрожал и потел. Ночью Хуктон бредил, его мучили кошмары, а проснувшись, он рыдал снова, вспоминая, что не выдержал пыток и рассказал де Тайллебуру все. Его сломили, выпотрошили и бросили умирать во тьму.

Потом однажды (сколько дней миновало с той поры, как его унесли в подвал Осиного Гнезда, Томас не знал) за ним пришли два прислужника де Тайллебура. Они обрядили узника в штаны и рубаху из грубой шерсти, вынесли во двор замка и швырнули в пустую телегу, на которой, судя по запаху, обычно возили навоз. Ворота башни со скрипом открылись, и ослепленный бледным солнечным светом Томас в сопровождении двух десятков ратников, носивших цвета сеньора Ронселета, покинул Осиное Гнездо. Почти не сознавая, что происходит, он лежал, скрючившись от боли, на грязных досках, вдыхал тошнотворный смрад и хотел умереть. Лихорадка продолжала терзать юношу, отнимая последние силы.

– Куда вы меня везете? – спросил он, но никто не ответил, а может быть, его слабый голос просто никто и не услышал.

Шел дождь. Телега, громыхая, двигалась на север. Встречные селяне крестились, и Томас то впадал в беспамятство, то приходил в себя. Решив, что его везут на кладбище, юноша попытался окликнуть возчика телеги и объяснить, что он еще жив, но вместо возницы откликнулся брат Гермейн, сердито заявивший, что Хуктону следовало оставить книгу у него в Кане.

– Ты сам виноват, – сказал старый монах, и Томас решил, что видит сон.

В следующий раз его внимание привлек звук трубы. Телега остановилась, и он услышал хлопанье ткани, а подняв глаза, увидел, что один из всадников машет белым флагом.

«Не мой ли это саван?» – подумалось Томасу. Младенца, едва появившегося на свет, пеленают, а покойника, когда он покидает сей мир, заворачивают в саван. Юноша заплакал, ибо не хотел, чтобы его хоронили, но внезапно услышал английские голоса и понял, что это сон. Тут чьи-то сильные руки подхватили его и понесли прочь. Хуктону хотелось закричать, но он был настолько слаб, что потерял сознание.

Когда Томас очнулся, было темно. Он находился в другой повозке, на сей раз чистой, и лежал на соломенном матрасе, укрытый одеялами. Повозка имела кожаный, натянутый на деревянные дуги верх, защищавший от дождя и солнечного света.

– Вы везете меня хоронить? – спросил Томас.

– Хватит нести чепуху, – услышал он в ответ и узнал голос Дугласа.

– Робби?

– Ага, это я.

– Робби?

– Эх ты, бедняга, – сказал шотландец и погладил Томаса по лбу. – Ну и досталось же тебе.

– Где я?

– Мы едем домой, Томас, – ответил Робби, – домой.

В Ла-Рош-Дерьен.

Оказывается, его выкупили. Через неделю после исчезновения Томаса и два дня спустя после того, как их отряд вернулся в Ла-Рош-Дерьен, в гарнизон явился посланец под белым флагом. Он привез письмо от Бернара де Тайллебура, которое было адресовано сэру Уильяму Скиту.

«Отдай нам книгу отца Ральфа, – говорилось в письме, – и Томас из Хуктона вернется к своим друзьям». Уилл Скит попросил, чтобы ему прочитали и перевели послание, но, не имея ни малейшего представления, о какой книге речь, спросил мессира Гийома. Тот, в свою очередь, обратился к Робби, а Робби – к Жанетте. На следующий день шотландец отправился в Ронселет.

Потом приключилась двухнедельная задержка, потому что нужно было доставить из Нормандии брата Гермейна. Де Тайллебур настоял на этой мере предосторожности, потому что попечитель скрипториума видел книгу и мог подтвердить, что англичане их не обманывают.

– Вот такие дела, – завершил свой рассказ Робби.

Томас уставился в потолок. Интуиция подсказывала ему, что книгу не следовало отдавать врагам, путь даже благодаря этому он остался жив и находился теперь в безопасности.

– Книгу-то они получили, – продолжил Робби с нескрываемым злорадством, – но мы кое-что в нее от себя добавили. – Он ухмыльнулся. – Сперва мы переписали целиком все, что было, а потом добавили туда всякой заумной чуши, чтобы заморочить им голову. Запутать их и сбить с толку. Понимаешь? А тот сморщенный старый монах так ничего и не заметил. Вцепился в эту книгу, словно голодный пес в кость.

Томас поежился. Он чувствовал себя раздетым, обесчещенным и чуть ли не оскопленным. Его унизили, сломали, превратив в вечно трясущееся от страха, скулящее существо. Он не произнес в ответ ни звука, но по лицу его текли слезы. Все тело его болело. Томас даже не знал, где он. Лишь помнил, что его привезли обратно в Ла-Рош-Дерьен и подняли по крутому лестничному пролету в эту маленькую комнатку под крутыми стропилами крыши. Стены здесь были наспех оштукатурены, а в изголовье кровати висело распятие. Сквозь мутное стекло пробивался грязный буроватый свет.

Робби продолжал рассказывать ему о вставках, которые они от себя добавили в книгу отца Ральфа. Дуглас похвастался, что это он придумал и, после того как Жанетта скопировала книгу, дал волю своей фантазии.

– Только представь, я там написал, что на самом деле Грааль в Шотландии. Пусть эти сукины дети порыщут среди вереска, здорово, а?

Он рассмеялся, а когда заметил, что Томас не слушает, все равно продолжил говорить. Потом в комнату вошел еще кто-то и утер с лица Томаса слезы. Это была Жанетта.

– Томас? – позвала она. – Томас?

Он хотел рассказать ей, что видел ее сына и общался с ним, но не мог найти слов. Ги Вексий предупредил Томаса, что ему захочется умереть, когда его будут пытать, и это была правда, но самое удивительное, что Хуктон до сих пор мечтал о смерти. Если лишить человека гордости, подумал Томас, то он останется ни с чем. Самым ужасным было воспоминание не о боли и даже не о том, как он униженно молил о пощаде, но о той благодарности, которую пленник испытывал к де Тайллебуру, когда боль действительно прекращалась. Это было самое постыдное.

– Томас? – снова позвала Жанетта. Она опустилась на колени у его постели и погладила по лицу. – Все в порядке, – сказала она тихонько, – теперь ты в безопасности. Это мой дом. Здесь никто не причинит тебе боль.

– Кроме таки, может быть, меня, – послышался мужской голос.

Томас содрогнулся от ужаса и только потом, повернувшись на звук, увидел вошедшего Мордехая. А он думал, что старый лекарь давно уже отбыл в южные края.

– Возможно, мне придется выправлять пальцы на твоих руках и ногах, – пояснил целитель, – и тут уж без боли не обойтись. Придется потерпеть. – Он поставил на пол свою сумку. – Привет, Томас. Ох, скажу тебе, не зря я на дух не переношу все эти корабли. Сначала мы ждали, когда сошьют новый парус; потом выяснилось, что посудина недостаточно хорошо просмолена; затем обнаружилось, что надо поправить такелаж, ну и так далее. Короче говоря, несчастное судно так по сию пору и торчит у причала. Ох уж эти мне моряки! Только и умеют, что похваляться друг перед другом своими плаваниями. Впрочем, зато у меня было время поработать над переводом записей твоего отца, чем я занимался с удовольствием. И тут мне вдруг говорят, что ты нуждаешься в моей помощи. Бедный мой Томас, что они с тобой сделали?

– Они меня сломали, – промолвил Томас, и это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как очутился в доме Жанетты.

– В таком случае мы уже должны тебя починить, – спокойно отозвался Мордехай. Он откинул одеяло, и хотя Жанетта при виде истерзанного тела Томаса вздрогнула, старый еврей лишь улыбнулся. – Мне приходилось выхаживать людей, тоже побывавших в руках доминиканцев, но пострадавших куда сильнее.

Итак, его вновь лечил Мордехай, и время теперь измерялось облаками, проплывавшими за тусклым окошком, солнцем, совершавшим свой ежедневный путь, и гомоном птиц, таскавших солому из кровли для постройки своих гнезд.

Два дня, пока целитель ломал неправильно сросшиеся кости, вправлял их и накладывал лубки, Томасу пришлось терпеть страшную боль, но она быстро уменьшалась, а через неделю сошла на нет. Отпустила его и лихорадка, зажили ожоги на теле. День за днем Мордехай всматривался в его мочу, уверяя, что она постепенно очищается.

– Да у тебя бычье здоровье, юноша!

– И бычья глупость, – сказал Томас.

– Это всего лишь самонадеянность, – заметил старый еврей, – обычная самонадеянность молодости.

– Знаешь, когда они… – начал Томас и передернулся, вспомнив, что вытворял с ним де Тайллебур. – Когда они говорили со мной, – сказал он вместо этого, – я рассказал им, что показывал тебе эту книгу.

– Вряд ли инквизиторам это понравилось, – заметил Мордехай. Он извлек из своей сумы моток шнура и принялся обматывать его вокруг торчащего конца стропила. – Вряд ли им понравилось, что еврей проявляет интерес к Граалю. Они наверняка решили, что я хочу использовать его как ночной горшок.

Хотя это звучало кощунственно, Томас невольно улыбнулся:

– Прости меня, Мордехай.

– За то, что ты рассказал им обо мне? А что тебе еще оставалось? Люди всегда говорят под пытками, Томас, тем пытки и полезны. Таки поэтому людей пытают и будут пытать, пока солнце вращается вокруг земли. И ты думаешь, что теперь я подвергаюсь большей опасности, чем раньше? Я еврей, Томас, еврей. И что таки мне прикажешь с этим делать?

Он говорил о шнуре, верхний край которого был привязан к потолочной балке, а нижний лекарь, похоже, хотел прикрепить к полу. Но зацепить его там было не за что.

– Что это? – спросил Томас.

– Средство исцеления, – ответил Мордехай, беспомощно глядя то на шнур, то на пол. – Наверное, потребуются молоток и гвозди, а?

– И скоба, – предположил больной.

Придурковатый слуга Жанетты был послан на рынок с подробнейшими наставлениями и ухитрился-таки раздобыть скобу, которую Мордехай попросил Томаса вбить молотком в половицу. Юноша поднял свою скрюченную, с согнутыми, как когти, пальцами руку и объяснил, что сделать этого не может. Поэтому Мордехай с большим трудом вбил скобу сам, а потом привязал к ней нижний конец шнура, так что тот оказался натянутым от пола до потолка.

– А теперь, – промолвил лекарь, отступив на шаг и любуясь своей работой, – ты должен делать вот что. Натягивать ее, как тетиву лука.

– Я не могу, – сказал Томас чуть не плача и снова поднял свои искалеченные руки.

– Ты кто? – спросил его Мордехай.

– В каком смысле?

– Обойдемся без философствований. Я знаю, что ты человек, христианин и англичанин. Но каков твой род занятий?

– Я был лучником, – с горечью ответил Томас.

– Лучником ты и останешься, – резко заявил Мордехай, – поскольку больше ничего все равно не умеешь. Поэтому перебирай этот шнур, как струны арфы, натягивай его, как струны лука, и занимайся этим, пока твои пальцы не обретут прежнюю силу и чувствительность. Практикуйся! Практикуйся постоянно! В конце концов, тебе все равно нечего делать!

Вняв словам врача, Томас упорно практиковался, и спустя неделю он уже мог оттянуть шнур тремя пальцами и заставить его дрожать, как струну арфы, а еще через неделю оттягивал его с такой силой, что шнур в конце концов лопнул. Постепенно силы юноши восстанавливались, от ожогов оставались лишь зарубцевавшиеся шрамы, но раны в памяти не заживали. Он никому не рассказывал о пытках, а вместо этого упорно упражнял руки. Перебирал и натягивал шнур, учился удерживать посох и орудовать им, а потом даже начал устраивать во дворе с Робби тренировочные поединки. Приближалась весна, и Томас помаленьку гулял за пределами города. На небольшом холме неподалеку от восточных ворот находилась ветряная мельница, и поначалу Хуктон едва мог осилить подъем, поскольку пальцы его ног были переломаны тисками, а ноги казались неуклюжими обрубками, однако к тому времени, когда апрель усыпал луга весенними цветами, он ходил уже вполне уверенно. Нередко компанию ему составлял Уилл Скит, и хотя старший товарищ говорил мало, в его обществе Томас чувствовал себя хорошо. Скит в основном бранил погоду, сетовал на непривычную еду или ворчал по поводу отсутствия вестей от графа Нортгемптонского.

– Как думаешь, Том, не написать ли нам его светлости снова?

– Может быть, первое письмо до него не дошло?

– Я так вообще никогда не видел смысла в писанине, – заявил Скит. – Не по-людски это – вместо нормального разговора выводить на пергаменте закорючки. Но, видать, без этого не обойтись. Ты можешь написать графу?

– Я попробую, – пообещал Томас, но, хотя он уже мог перебирать тетиву и держать посох и даже меч, справиться с пером ему оказалось не под силу.

Он пытался, но получались лишь неразборчивые каракули, так что в конце концов письмо написал один из писцов Тотсгема. Хотя сам Ричард сомневался, что от этой писанины будет какой-нибудь прок.

– Карл Блуа поспеет сюда раньше, чем мы вообще успеем получить какое-либо подкрепление, – сказал он.

Тотсгем не знал, как ему теперь вести себя с Томасом, ибо, с одной стороны, тот ослушался его, сунувшись в Ронселет, но с другой – поплатился за это куда сильнее, чем хотелось бы коменданту города, который все же сочувствовал пострадавшему лучнику.

– Хочешь сам отвезти это письмо графу? – предложил ему Тотсгем, и Томас понял, что ему предлагают возможность под благовидным предлогом убраться из города до начала осады.

Хуктон отказался, и письмо было вручено моряку, который отплывал на следующий день.

Однако Тотсгем прекрасно понимал, что письмо уже ничего не изменит и гарнизон, по существу, обречен. Каждый новый день приносил известия о подкреплениях, прибывавших к Карлу Блуа, разъезды которого уже появлялись возле стен Ла-Рош-Дерьена и не давали жизни английским фуражирам, старавшимся согнать в город как можно больше скота, чтобы засолить про запас мяса.

Мессир Гийом обожал такие фуражирские вылазки. Лишившись Эвека, он сделался фаталистом и дрался с такой самозабвенной яростью, что враги быстро поняли: лучше держаться подальше от трех желтых ястребов на синем фоне. Однако как-то вечером, вернувшись после долгого дня, за который удалось раздобыть только двух коз, он явился к Томасу, буквально скрежеща зубами от злости.

– Мой враг, граф Кутанс, Господь да прокляни его гнилую душонку, присоединился к Карлу Блуа. Сегодня утром я убил одного из его людей и жалею только о том, что это не был сам граф.

– А почему он здесь? – удивился Томас. – Он же не бретонец.

– Филипп Французский посылает людей на подмогу своему племяннику, – сказал мессир Гийом. – Почему бы, интересно, королю Англии также не отправить сюда своих бойцов? Или он считает, что Кале важнее?

– Похоже что так.

– Кале, – с презрением бросил мессир Гийом, – это задница Франции. – Он поковырял в зубах, извлекая застрявшее мясо, и продолжил: – Кстати, сегодня встретил твоих друзей.

– Моих друзей?

– Ос.

– А, люди Ронселета, – понял Томас.

– Мы сцепились с полудюжиной этих бастардов в какой-то захудалой деревеньке, – сказал мессир Гийом, – и одному из них я проткнул копьем его черно-желтое брюхо. Ох он потом кашлял.

– Кашлял?

– Погода-то сырая, Томас, – посетовал д’Эвек, – вот люди и кашляют. Поэтому я сперва оставил его в покое, прикончил другого сукина сына, а потом вернулся и избавил беднягу от кашля. Отрубил ему голову.

Робби ездил вместе с мессиром Гийомом и тоже разжился монетами из кошельков убитых вражеских ратников. Правда, шотландец участвовал в вылазках не только ради добычи, но также в надежде на то, что встретит Ги Вексия. Томас рассказал другу, что именно этот человек убил его брата как раз накануне Даремской битвы. Выслушав Хуктона, Робби отправился в церковь Святого Ренана, возложил руки на алтарный крест и поклялся отомстить.

– Я убью Ги Вексия и де Тайллебура, – дал он обет.

– Они мои, – настаивал Томас. – Оставь их мне.

– Ни за что, если только встречу их первым.

Робби нашел себе кареглазую бретонку по имени Оана, которая ни в какую не желала расставаться с возлюбленным и ходила за ним повсюду. Однажды, когда друзья решили пойти на ветряную мельницу, она появилась с большим черным луком Томаса.

– Мне с ним не справиться, – испугался Хуктон.

– Какой же тогда, черт возьми, от тебя прок? – спросил Робби.

Потом он долго уговаривал Томаса попробовать натянуть лук, говорил, что его товарищ поправляется прямо на глазах, и уговорил-таки пойти к ветряной мельнице, чтобы пускать стрелы в эту весьма заметную мишень. Поначалу Томас едва натягивал тетиву, и выстрелы получались плохонькими, но чем больше он прилагал усилий и чем сильнее болели заново учившиеся стрелять пальцы, тем увереннее ложились стрелы. К тому времени, когда над городскими крышами таинственным образом вновь появились ласточки и стрижи, юноша уже смог оттянуть тетиву до уха и со ста шагов попал в центр одного из деревянных браслетов Оаны.

– Вот ты и поправился, – сказал, услышав от него об этом, Мордехай.

– Благодаря тебе, – ответил Томас, хотя знал, что обязан не только врачу, но и своим друзьям: Уиллу Скиту, мессиру Гийому и Робби Дугласу, – которые, каждый по-своему, способствовали его исцелению.

Однако Бернар де Тайллебур изранил не только тело Томаса, но и его душу, а эти невидимые раны заживали гораздо хуже. Но однажды в темную весеннюю ночь, когда на востоке вспыхивала молния, к нему в мансарду поднялась Жанетта. Она вышла от Томаса, только когда городские петухи поприветствовали новый рассвет, и если Мордехай и понял, отчего на следующий день Томас улыбался, то не подал виду, хотя и отметил, что с того дня лучник пошел на поправку особенно быстро.

С тех пор Томас и Жанетта разговаривали каждую ночь. Он рассказал ей о Шарле и о выражении лица мальчика, когда Томас упомянул его мать. Молодая графиня хотела знать все подробности, ибо очень боялась, что сын забыл ее, и Томас постарался убедить Жанетту, что, услышав о маме, малыш чуть не заплакал.

– Ты сказал Шарлю, что я люблю его? – спросила она.

– Да, – ответил Томас.

Жанетта молча лежала рядом, вся в слезах. Хуктон пытался ее успокоить, но она лишь качала головой, оставаясь безутешной.

– Прости, – сказал он.

– Ты сделал, что мог, – вздохнула Жанетта.

Гадая, как враг мог прознать о вылазке Томаса, она уверенно заявила:

– Здесь определенно не обошлось без Бела. Проклятый крючкотвор состоит в переписке с Карлом Блуа, а этот ужасный человек… как ты его называл? épouvantail?

– Пугало, что ли?

– Да, точно, – подтвердила Жанетта, – l’épouvantail. Он как раз водит дружбу с Бела.

– Пугало общается со стряпчим? – удивился Томас.

– Так он у него поселился. – Она помолчала. – Почему этот Пугало вообще остался в городе? Другие наемники ускользнули, чтобы наняться на нормальную службу. Никто не желает оставаться здесь и ждать, пока их разгромит Карл Блуа.

– Пугало не может вернуться домой, – пояснил Томас, – потому что у него слишком много долгов. Кредиторы не тронут его, пока он находится на королевской службе.

– Но почему он выбрал Ла-Рош-Дерьен?

– Потому что я здесь. Он думает, что я могу привести его к сокровищу.

– Граалю?

– Про Грааль он не знает, – сказал Томас.

Однако Хуктон ошибался, ибо на следующий день, когда он был один на ветряной мельнице и выпускал стрелы по палке, установленной на расстоянии ста пятидесяти шагов, из городских ворот выехал со своими шестью ратниками Пугало. Они свернули на дорогу, проехали через проем в живой изгороди и пришпорили коней, направляясь по пологому склону к мельнице. Все, кроме вооруженного шипастой булавой Попрошайки, в сравнении с которым его лошадь казалась пони, были в кольчугах.

Сэр Джеффри остановил коня недалеко от Томаса, который, не обращая на него внимания, выпустил стрелу, задевшую палку. Пугало развернул кольца своего кнута, так что кончик его хлестнул землю, и окликнул лучника:

– Эй, ты! А ну-ка, посмотри на меня!

Томас упорно не обращал на всадников внимания. Он вынул стрелу из мешка, наложил ее на тетиву и тут заметил змеящийся кнут, направленный в его сторону.

Металлический кончик кнута коснулся его волос, но не причинил вреда.

– Я сказал – посмотри на меня! – рявкнул сэр Джеффри.

– Ты хочешь получить в глаз стрелу? – осведомился Томас.

Пугало подался вперед, его багровое лицо исказила гримаса ярости.

– Ты – лучник, – злобно произнес он, указывая на Томаса рукоятью кнута, – а я – рыцарь. Если я разделаюсь с тобой, то ни один суд меня не осудит.

– А если я всажу тебе в глаз стрелу, – ответил Томас, – дьявол поблагодарит меня за то, что я послал ему компанию.

Попрошайка со злобным рыком направил коня вперед, но Пугало знаком отозвал верзилу назад.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказал он Томасу.

Лучник оттянул тетиву назад, инстинктивно сделав поправку на слабый ветерок, колыхавший луговую траву, и выпустил стрелу в палку. После этого он заметил сэру Джеффри:

– Ну, это вряд ли.

– Сначала я думал, что тезаурус – это золото, – сказал Пугало, – а потом решил, что это земля, хотя никак не мог взять в толк, почему ты в таком случае отправился в Дарем.

Он умолк, когда Томас выпустил очередную стрелу, со свистом пролетевшую мимо палки на расстоянии ладони.

– Но теперь я знаю, – закончил рыцарь, – теперь мне наконец все известно.

– Что именно? – насмешливо поинтересовался Томас.

– Я знаю, что ты подался в Дарем, чтобы поговорить с церковниками, потому что ищешь самое великое сокровище христианского мира. Ты ищешь Грааль.

Лучник отпустил тетиву и взглянул на сэра Джеффри.

– Мы все ищем Грааль, – сказал он по-прежнему с насмешкой.

– Где он? – прорычал рыцарь.

Томас рассмеялся. То, что Пугало вообще слышал о Граале, удивляло его, но он решил, что слухи, видимо, разошлись по всему городку.

– Самые искусные мастера расспросов, состоящие на службе у Церкви, задавали мне тот же вопрос, – сказал он, подняв одну искалеченную руку, – но ничего от меня не узнали. Почему ты решил, будто я расскажу тебе то, что скрыл от них?

– Я думаю, – заявил Пугало, – что человек, который ищет Грааль, не должен прятаться в гарнизоне, которому жить осталось месяц-другой.

– Тогда, может быть, я и не ищу Грааль, – ответил Томас и выпустил в палку еще одну стрелу. Правда, древко ее оказалось неровным, и она, вильнув в полете, отклонилась от цели. Большие, закрепленные веревками парусиновые крылья мельницы натужно заскрипели под напором пытавшегося повернуть их ветра.

Сэр Джеффри свернул свой кнут в кольцо.

– В последний раз ты сильно оплошал, но это еще не конец. Что будет, когда ты снова отправишься за Граалем? А отправляться тебе нужно не мешкая, пока досюда не добрался Карл Блуа. Ну а в пути тебе потребуется помощь.

Томас не верил своим ушам. Получалось, что сэр Джеффри предлагал ему свою помощь. Или, возможно, сам хотел заручиться его помощью. В конце концов, Пугало проделал неблизкий путь до Ла-Рош-Дерьена единственно ради сокровища, однако и сейчас находился к нему ничуть не ближе, чем когда задирал Томаса возле Дарема.

– Тебе никак нельзя оплошать снова, – продолжил сэр Джеффри, – так что в следующий раз возьми с собой настоящих бойцов.

– Уж не тебя ли? – спросил Томас, изумившись.

– Я англичанин, – с негодованием заявил Пугало, – и если Грааль существует, я хочу, чтобы он оказался в Англии. А не в какой-то там чертовой иноземщине.

Звук меча, с лязгом извлеченного из ножен, заставил Пугало и его людей обернуться в седлах. На лугу появились Жанетта, Робби и старавшаяся не расставаться с шотландцем Оана. При этом Жанетта держала в руках заряженный арбалет, а Робби беззаботно сбивал с чертополоха верхушки дядюшкиным мечом. Сэр Джеффри снова повернулся к Томасу.

– Что тебе совсем не на пользу, так это компания проклятого шотландца и чертовой французской шлюхи, – злобно бросил он. – Если ты собрался искать Грааль, лучник, ищи его с верными англичанами! Именно этого и хочет король, не так ли?

И снова Томас промолчал. Сэр Джеффри повесил хлыст на крючок, прикрепленный к поясу, потом дернул поводья. Семеро всадников легким галопом пустились вниз по склону и промчались рядом с Робби, словно искушая его напасть на них. Шотландец, однако, на провокацию не поддался.

– Чего хотел этот ублюдок?

Томас выстрелил в палку, и стрела задела ее оперением.

– Похоже на то, – ответил лучник, – что он хочет помочь мне найти Грааль.

– Что?! – воскликнул Робби. – Помочь тебе найти Грааль? Черта лысого! Он хочет украсть его. Этому сукину сыну ничего не стоит украсть молоко из сисек Девы Марии.

– Робби! – возмутилась Жанетта, нацеливая на палку свой арбалет.

– Обрати внимание, – сказал Томас Робби. – Она закрывает глаза, когда стреляет. Она всегда так делает.

– Черт тебя побери! – воскликнула Жанетта, но, перед тем как нажать спусковой крючок, действительно крепко зажмурилась.

Стрела вылетела из желоба и чудесным образом срезала верхние шесть дюймов с палки. Жанетта глянула на Томаса с торжеством.

– Я лучше стреляю с закрытыми глазами, – заявила она.

Оказалось, что Робби, выйдя на городскую стену, случайно приметил, как Пугало задирает Томаса, и поспешил другу на помощь, но теперь, когда сэр Джеффри убрался, они присели на солнышке, прислонившись к деревянной стене мельницы. Жанетта устремила взгляд на стену города, где еще виднелись повреждения, оставшиеся с прошлой осады. В одном месте выделялись более светлые камни – это горожане заделали брешь, пробитую англичанами.

– Ты и правда благородного происхождения? – спросила графиня Хуктона.

– Я незаконнорожденный, – ответил Томас.

– Но твой отец был дворянином?

– Он был графом де Астараком, – ответил юноша и рассмеялся. У него просто в голове не укладывалось, что отец Ральф, безумный отец Ральф, который проповедовал чайкам на морском побережье, был графом.

– А какой у вас герб? – спросила Жанетта.

– Йейл, держащий чашу, – ответил ей Томас и показал потускневшую серебряную нашлепку на своем черном луке. Там было выгравировано странное существо – с рогами, раздвоенными копытами, когтями, клыками, драконьей чешуей и львиным хвостом.

– Я велю изготовить для тебя личный флаг, – сказала Жанетта.

– Флаг? Зачем?

– Человек, имеющий герб, не должен его скрывать.

– Послушай, тебе лучше покинуть Ла-Рош-Дерьен, – гнул свое Томас.

Он всячески пытался уговорить молодую женщину убраться из города, но она упорно заявляла, что останется. С надеждой вернуть сына Жанетта уже распрощалась и теперь была исполнена решимости убить Карла Блуа. Для этой цели она заготовила мощную, вырезанную из тиса арбалетную стрелу со стальным наконечником и жесткими кусочками кожи, вставленными вместо оперения в крест-накрест прорезанные в древесине щели. Вся эта конструкция была обмотана шнуром и закреплена клеем.

Графиня столь упорно упражнялась в стрельбе именно потому, что страстно желала отомстить человеку, который надругался над ней и лишил ее сына.

Наступила Пасха. Погода стояла теплая. В живых изгородях было полно гнезд, по лугам разносилось эхо пронзительных криков куропаток. А на следующий день, когда народ, уставший от долгого поста, готовился к пасхальному пиру, из Рена пришло страшное известие.

Карл Блуа выступил в поход.

Под белым горностаевым знаменем герцога Бретонского из Рена вышла четырехтысячная армия. Две тысячи воинов, одетых в красно-зеленое, были арбалетчиками из Генуи: на правой руке каждого из них красовалась нашивка с изображением святого Грааля. То были наемники, служившие за плату. Их мастерство высоко ценилось. С ними маршировала тысяча пехотинцев, которым предстояло копать осадные траншеи, а потом штурмовать разрушенные стены английских крепостей. Костяк войска герцога составляли более тысячи закованных в латы рыцарей и конных ратников, по большей части французов. Они двигались маршем к Ла-Рош-Дерьену, но истинной своей целью ставили не захват города, который не имел особого значения, но истребление маленького войска Томаса Дэгворта. Блуа надеялся навязать ему решительное сражение, в котором рыцари и ратники на громадных, закованных в сталь боевых скакунах сомнут англичан и потопчут их копытами.

В обозе из тяжелых подвод везли девять осадных машин, для обслуживания которых требовалось более сотни механиков. Чтобы собрать и пустить в ход огромное устройство, способное швырнуть камень размером с пивной бочонок на расстояние, превышающее дальность полета стрелы из лука, были необходимы особые знания и навыки.

Флорентийский пушкарь предложил Карлу шесть своих диковинных машин, но герцог отказался. Пушки были редким, дорогим оружием, и он решил, что коль скоро старые, проверенные механические устройства работают достаточно хорошо (надо только как следует смазывать их жиром), то отказываться от них и менять на диковинные новинки неразумно и недальновидно.

Более четырех тысяч человек вышли из Рена, но на полях у Ла-Рош-Дерьена народу собралось еще больше. Сельский люд, ненавидевший англичан, присоединялся к воинству герцога, чтобы посчитаться с проклятыми иноземцами за угнанный скот, украденный скарб, сожженные хижины, вытоптанные поля и поруганную честь жен и дочерей. Многие из них были вооружены лишь топорами да молотами, но герцог рассудил, что, когда придет время штурма, эти разгневанные мстители окажутся нелишними. Армия достигла Ла-Рош-Дерьена, и Карл Блуа направил к захлопнувшимся при его приближении городским воротам гонца с предложением сдаться. Разумеется, он вовсе не рассчитывал на то, что гарнизон подчинится его требованию, и поэтому, пока его люди разбивали вокруг города палатки, направил конные разъезды на запад – патрулировать дорогу из Финистера. Всадники должны были предупредить его о приближении армии Томаса Дэгворта, которая наверняка направится на выручку городу. Если, конечно, у него вообще имеется армия. Лазутчики доносили Карлу, что Дэгворт не может собрать даже тысячу солдат.

– И сколько из них может быть лучников? – спросил он.

– Самое большее пять сотен, ваша светлость.

Человек, ответивший на вопрос, был священником, одним из многих духовных лиц, состоявших в свите Карла Блуа. Герцог был известен как человек набожный, он всегда окружал себя клириками, которых использовал в качестве советников, секретарей и нередко, как в данном случае, в качестве шпионов.

– Самое большее пять сотен, – повторил священник, – но я полагаю, что их гораздо меньше.

– Меньше? Почему?

– В Финистере лихорадка, – ответил священник и тонко улыбнулся. – Господь благоволит нам.

– Аминь, и слава Ему! А сколько лучников в гарнизоне города?

– Шестьдесят, ваша светлость, – ответил священник, – исходя из последнего донесения Бела, всего шестьдесят.

Блуа поморщился. Ему случалось терпеть от английских лучников поражения, причем при таком численном превосходстве французов, что сама мысль о возможности поражения казалась нелепой. Это научило его остерегаться длинных английских стрел. Герцог был человеком неглупым, а потому он призадумался о возможностях английского боевого лука. Отдавая должное этому грозному оружию, Карл намеревался победить не столько благодаря численному превосходству, сколько полагаясь на ум и изощренную тактику, хотя большинство военачальников решительно предпочитали силу и напор. Однако герцог Карл Блуа, которого сам король Франции признавал правителем Бретани, высоко ценил военное искусство и, несомненно, был человеком умным. Он умел читать и писать на шести языках, говорил на латыни лучше большинства священников и был признанным оратором. Весь облик этого худощавого мужчины с бледным лицом, светлой бородкой, усами и проницательными голубыми глазами говорил о незаурядном уме. Почти вся его сознательная жизнь прошла в ожесточенной борьбе с другими претендентами на управление над Бретанью, и сейчас, похоже, Блуа был как никогда близок к решительной победе. Король Англии, увязший в осаде Кале, не посылал своим гарнизонам в Бретани никаких подкреплений, в то время как французский монарх, который доводился Карлу дядей, напротив, на людей не скупился. Благодаря этому герцогу удалось добиться численного превосходства, позволявшего надеяться к концу лета единолично править всеми владениями предков. Правда, Карл постоянно остерегал себя против чрезмерной самоуверенности.

– Даже шестьдесят лучников, – заметил он, – могут представлять опасность. – Голос его звучал отчетливо, педантично и сухо. Многие замечали, что частенько Блуа говорит совсем как священник.

– Генуэзцы сметут их стрелами, ваша светлость, – заверил герцога советник в сутане.

– Дай-то бог, – набожно произнес Карл, про себя подумав, что Богу легче помочь тому, кто сам не совершает глупостей.

На следующее утро, под поздним весенним солнцем, Блуа объехал вокруг Ла-Рош-Дерьена, держась, однако, на почтительном расстоянии, так чтобы до него не долетела ни одна английская стрела. Защитники вывесили на городских стенах знамена. Английский крест святого Георгия соседствовал с белым горностаевым штандартом герцога Монфора, очень похожим на собственный стяг Блуа. Остальные изображения явно имели своей целью оскорбить противника: на одном красовался белый горностай герцога, пронзенный английской стрелой, на другом самого Карла топтал копытами огромный черный скакун. Но больше всего здесь было церковных хоругвей и крестов, чтобы показать нападающим, на чьей стороне находятся симпатии Небес.

Вывешивать на стенах осажденных крепостей цвета и эмблемы благородных защитников было делом обычным, только вот в Ла-Рош-Дерьене оказалось слишком мало знатных воинов, во всяком случае желающих выставлять напоказ свои гербы. И не нашлось ни одного, кто мог бы потягаться знатностью рода с приближенными Блуа. Три ястреба д’Эвека красовались на стене, но все знали, что мессир Гийом лишен своих владений и у него не более трех или четырех сторонников. На одном флаге было изображено алое сердце на бледном поле, и священник из свиты Карла решил, что это фамильная эмблема семьи Дугласов из Шотландии, однако герцогу это показалось полнейшей чушью. Где это видано, чтобы благородный шотландец стал драться на стороне англичан? Рядом с алым сердцем реяло другое, яркое знамя с волнистыми, словно поверхность моря, сине-белыми полосами.

– Неужели это… – начал было Блуа, но осекся и нахмурился.

– Штандарт Арморики, твоя светлость, – подсказал сеньор Ронселет.

Сегодня герцог Карл объезжал вокруг стен города в сопровождении великолепной свиты, состоявшей из столь знатных и могущественных особ, что один лишь их вид должен был устрашить осажденных. Большинство спутников Блуа принадлежало к бретонской знати: сразу за герцогом на великолепных скакунах ехали виконт Роган и виконт Моргат, за ними сеньоры Шатобриан, Ронселет, Лаваль, Гуингем, Руж, Динан, Редон и Малеструа. Знать Нормандии была представлена графом де Кутансом и сеньорами Валлоном и Картре, явившимися под знамена племянника своего короля во главе собственных отрядов.

– Я думал, что граф Арморика умер, – заметил один из нормандских сеньоров.

– У него есть сын, – ответил Ронселет.

– И вдова, – добавил граф Гуингем. – Нет, какова наглость, эта сука-изменница выставила знамя!

– Хоть она и сука-изменница, но хорошенькая, – заметил виконт Роган, и знатные рыцари рассмеялись, ибо все они знали, как следует обращаться со своевольными, но хорошенькими вдовушками.

Карл поморщился, сочтя этот смех неподобающим.

– Когда мы захватим город, – холодно промолвил он, – никто не причинит вдовствующей графине Арморике никакого вреда. Ее приведут ко мне.

Он решил, что снова силой уложит ее в свою постель, а потом, натешившись вдоволь, выдаст замуж за одного из своих ратников, который сумеет объездить эту строптивую лошадку и окоротить ее слишком длинный язык.

С этой мыслью он попридержал коня, рассматривая свисающие со стены флаги с надписями и изображениями, оскорбительными не только для него, но и для французского короля.

– И ведь не поленились же, – сухо проронил он, – можно подумать, у гарнизона не было других дел, кроме как шить эти позорные тряпки.

– Гарнизон тут ни при чем, – возразил виконт Роган. – Это дело рук горожан, проклятых изменников.

– Горожан? – искренне удивился Блуа. – С какой стати горожанам поддерживать англичан?

– Торговля, – лаконично ответил Ронселет.

– Что?

– При англичанах горожане богатеют, – проворчал Ронселет, – и им это нравится.

– Неужели им это нравится настолько, что они готовы сражаться против своего законного суверена? – недоверчиво переспросил Карл.

– Сброд, не имеющий ни чести, ни совести, – презрительно бросил собеседник.

– Сброд, – согласился герцог, – который нам придется выпотрошить.

Он двинулся было дальше, но опять остановился, увидев незнакомое знамя с изображением йейла, держащего в передних лапах чашу. До сих пор на глаза Блуа не попалось ни одного штандарта, пленение обладателя которого сулило бы хороший выкуп, но эта эмблема, хоть и неизвестная ему, походила на герб знатного рода.

– Чье это знамя? – спросил герцог.

Сеньоры затруднились с ответом, но тут державшийся позади свиты стройный молодой человек на рослом черном скакуне сказал:

– Это герб Астараков, ваша светлость, но знамя поднял самозванец.

Человек, опознавший незнакомый символ, прибыл из Франции во главе сотни угрюмых всадников в черных одеждах. Их сопровождал доминиканский священник, аскет и фанатик с наводящей страх физиономией. Карл Блуа обрадовался такому подкреплению, ибо воины в черном были суровыми, опытными солдатами, но все же в их обществе он ощущал смутное беспокойство. Все хорошо в меру.

– Самозванец? – переспросил герцог и тронул коня. – В таком случае о нем не стоит беспокоиться.

Со стороны суши город имел трое ворот, а четвертые выходили на мост, к реке. Карл планировал осадить все ворота, чтобы защитники Ла-Рош-Дерьена оказались в ловушке, как лисы в норах.

Когда вся свита вернулась в герцогский шатер, установленный рядом с ветряной мельницей, Блуа объявил:

– Вся армия будет разделена на четыре части, каждая из них встанет напротив определенных ворот.

Военачальники приняли приказ к сведению, а священник записал его на пергаменте, дабы запечатлеть военный гений герцога для истории и потомства.

Каждое из четырех подразделений армии Блуа превосходило по численности любой отряд, который мог бы послать на выручку городу сэр Томас Дэгворт, но, чтобы обезопасить себя еще больше, Карл собрался обнести все четыре лагеря земляными валами. Решись англичане атаковать, им пришлось бы преодолевать канавы, насыпи, частоколы и густые терновые изгороди. Все эти препятствия позволяли генуэзским арбалетчикам укрываться от английских стрел на время, необходимое, чтобы перезаряжать свое меткое и дальнобойное, но не слишком скорострельное оружие. А вот всю местность между четырьмя лагерями полностью очистили от кустарника, живых изгородей и всего прочего, превратив ее в болотистую, поросшую одной лишь травой пустошь.

– Английский лучник, – сказал Карл своим вельможам и командирам, – это вам не благородный рыцарь, который сражается с противником лицом к лицу. Нет, он стреляет издали, да еще и прячется за живыми изгородями, что делает его недосягаемым для конницы. Ну что ж, мы обратим эту тактику против самих англичан.

Из-за парусиновых стен палатки доносилось глухое постукивание деревянных молотков. Механики собирали самую большую из осадных машин.

– Мои люди, – огласил Блуа следующее распоряжение, – будут укрываться внутри возведенных нами полевых укреплений. Мы построим четыре крепости напротив всех четырех ворот, и если англичане пришлют городу подмогу, им придется штурмовать наши крепости. Лучники не в состоянии убивать людей, в которых не могут прицелиться.

Он помолчал, давая подчиненным время осмыслить свои слова.

– Помните это. Наши арбалетчики будут защищены земляными валами, мы укроемся за частоколами и живыми изгородями. А враг окажется в чистом поле – весь как на ладони. Хоть стреляй его, хоть топчи конями!

Послышались одобрительные возгласы, ибо герцог рассуждал здраво. Лучники не могут убивать невидимого противника. Похоже, это логическое заключение произвело впечатление даже на фанатичного доминиканца, прибывшего с солдатами в черном.

В городе, возвещая полдень, пробили колокола. Один, самый громкий, треснул и издавал хрипловатый звук.

– Ла-Рош-Дерьен, – продолжил Блуа, – не такой уж важный пункт. Падет он или нет, не будет иметь особого значения. Смысл этой осады в том, чтобы выманить армию наших врагов наружу и заставить их атаковать нас в поле. Скорее всего, Дэгворт не оставит своих на верную погибель и явится сюда, чтобы защищать Ла-Рош-Дерьен. Когда он прибудет, мы сокрушим его, а когда Дэгворт будет сломлен, останутся только английские гарнизоны в небольших крепостях, которые мы захватим одну за другой. К концу лета вся Бретань окажется в наших руках.

Герцог говорил медленно и просто, зная, что это лучший способ донести план кампании до людей, своих соратников, отважных, верных и сильных, но отнюдь не являющихся выдающимися мыслителями.

– А когда Бретань станет нашей, – продолжил он, – все получат награды: земельные владения, маноры и замки.

Послышался еще более громкий гул одобрения, и слушавшие Блуа обменялись ухмылками, ибо трофеи этим наверняка не ограничатся. У них будут золото, серебро и женщины. Уйма женщин. Гул перерос в смех, когда до воинов дошло, что все они подумали об одном и том же.

– Но свою будущую победу мы обеспечили именно здесь, – голос Карла призвал собравшихся к порядку, – и для этого нужно прежде всего лишить английских лучников их целей. Лучник, он ведь не может убивать тех, кого не видит.

Герцог снова умолк, дожидаясь, когда благородные рыцари кивками дадут понять, что эта простая истина до них дошла.

– Мы все будем находиться в наших собственных укреплениях, в одном из четырех, и когда английская армия явится освободить город от осады, им придется атаковать одну из наших полевых крепостей. Эта английская армия будет маленькой. Меньше тысячи человек! Предположим, что она начнет с атаки на форт, который я поставлю здесь. Что будете делать все вы?

Блуа выдержал паузу, и через некоторое время грозный Ронселет, робея, как нерадивый школьник на уроке у строгого учителя, наморщил лоб и высказал предположение:

– Мы придем на выручку твоей светлости?

Остальные сеньоры расплылись в улыбках и закивали.

– Нет! – сердито сказал Карл. – Нет! Нет! Нет!

Он подождал, удостоверившись в том, что все поняли это простое слово.

– Если вы оставите свои укрепления, – попытался объяснить им Блуа, – то этим подставите себя под стрелы английских лучников. Понимаете? Именно это им и нужно! Лучникам нужны мишени, и они наверняка попытаются выманить вас в поле, чтобы перебить там своими стрелами. Хотим мы этого? Нет! Итак, что же мы будем делать? Мы останемся за нашими стенами. Мы останемся в укрытии!

Поняли ли они это? Замысел герцога представлял собой ключ к победе. Достаточно не выводить людей в поле, и армия сэра Томаса Дэгворта будет вынуждена пойти на штурм земляных валов и терновых живых изгородей, прямо под стрелы арбалетчиков. Ну а когда ряды англичан основательно поредеют, Карл Блуа выпустит своих ратников, чтобы перебить оставшихся.

– Вы не должны покидать свои укрепления, – настойчиво внушал он, – а если кто высунется, пусть не рассчитывает на мою щедрость.

Эта угроза отрезвила слушателей.

– Если хоть один из ваших людей высунется из-под прикрытия стен, – продолжил герцог, – мы сделаем так, что и сами ослушники, и их командиры не будут участвовать в дележе добычи. Это ясно?

Конечно ясно. Ничего мудреного тут не было.

Карл Блуа поставит против четырех городских ворот четыре крепости, и когда англичане явятся, им придется штурмовать эти укрепления. А поскольку гарнизон каждой из этих полевых крепостей окажется больше всей английской армии, да к тому же надежно укрыт от стрел, англичане будут разбиты и уничтожены, а вся Бретань станет владением дома Блуа.

Хорошо быть умным человеком. Это помогает одерживать победы, выигрывать войны и, главное, создавать репутации. Ибо когда Карл разгромит англичан здесь, в Бретани, это откроет путь к полному их изгнанию из Франции.

И уж конечно, герцогская корона Бретани слишком легка для мудрого чела Карла Блуа. Он грезил о более весомой короне, мечтая стать императором Франции, но путь к этому венцу должен был начаться здесь, на затопленных лугах под стенами Ла-Рош-Дерьена. Его люди укажут английским лучникам, где их место.

В аду.

Все девять осадных машин представляли собой требюшеты, и самая большая из них была способна швырять на расстояние свыше трехсот шагов камни, по тяжести вдвое превышавшие вес взрослого мужчины. Все девять требюшетов были изготовлены в Регенсбурге, в Баварии, и старшие механики, сопровождавшие машины, все как один были баварцами, хорошо разбиравшимися в особенностях своего оружия. Два самых больших требюшета имели балансиры более пятидесяти футов в длину, и даже два самых маленьких, установленные на дальнем берегу реки, чтобы держать под прицелом мост и обращенную к нему навесную башню, были сработаны с противовесами в тридцать шесть футов.

Две крупнейшие машины, носившие имена «Делающая вдов» и «Отправляющая в ад», установили у подножия того самого холма, на котором высилась ветряная мельница. По существу, каждая из них представляла собой огромный рычаг с противовесом, установленный на оси, и походила на гигантские детские качели, с той лишь разницей, что один конец этих качелей был в три раза длиннее другого. Короткий конец уравновешивался огромным деревянным ящиком, наполненным свинцовыми грузами, тогда как длинный, который фактически и швырял снаряд, был прикреплен к большому вороту, или лебедке, оттягивавшей его вниз, к земле, и таким образом поднимал наверх клеть, наполненную свинцовыми чушками общим весом в десять тонн. Каменный снаряд помещался в кожаную, как у пращи, петлю длиной в пятнадцать футов, которая была прикреплена к более длинному плечу. Когда противовес резко опускался к земле, длинный конец взмывал в небо, выбрасывая из кожаной пращи камень. Он летел по дуге и с грохотом обрушивался на вражеский город. Тут все было просто. Сложнее было постоянно смазывать гигантскую конструкцию жиром, соорудить лебедку, достаточно крепкую, чтобы подтягивать длинный конец к земле, смастерить клеть, настолько прочную, чтобы снова и снова выдерживать удары о землю, не разбившись и не рассыпав при этом десять тонн свинцовых грузил, и, главное, подогнать механизм так, чтобы он мог удерживать зарядное плечо, преодолевая вес свинца, а потом высвобождать его, быстро и безопасно. Но во всем этом баварцы знали толк, за что им щедро платили.

Разумеется, многие считали, что опыт и умение немецких мастеров обходятся слишком дорого. Пушки были намного меньше, легче в перевозке и метали снаряды с гораздо большей силой, но герцог Карл, по своему обыкновению, подошел к этому вопросу с умом, остановив выбор на старых, проверенных орудиях. Пушки стреляли медленно и часто взрывались, что влекло за собой потерю дорого обходившихся нанимателю пушкарей. Дело в том, что для успешного выстрела, дабы использовать всю силу пороховых газов, было необходимо замазывать зазор между ядром и пушечным стволом сырой глиной, а потом ждать, когда она высохнет, чтобы порох мог воспламениться. В результате даже самые умелые и опытные пушкари из Италии производили не более трех-четырех выстрелов в день. Кроме того, самая мощная пушка выплевывала ядро весом всего в несколько фунтов. Конечно, оно летело со страшной силой и скоростью, так что на лету его даже невозможно было увидеть, но зато старые требюшеты швыряли камни, превосходившие пушечные снаряды весом в двадцать, а то и тридцать раз, по три-четыре раза в час, а не в день. Герцог решил, что для осады Ла-Рош-Дерьена старомодный способ подходит лучше, и потому установил вокруг маленького городка девять метательных устройств. Помимо упомянутых ранее «Делающей вдов» и «Посылающей в ад», здесь были машины, которые звались «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Требюшеты устанавливали на платформах из деревянных брусьев и окружали частоколами, достаточно высокими и прочными, чтобы остановить любую стрелу. Некоторых из присоединившихся к армии крестьян обучали тушить зажигательные стрелы, которые англичане вполне могли пустить в ход, чтобы сжечь ограждения, а потом перестрелять механиков камнеметных машин, когда те окажутся на виду. Другие крестьяне рыли траншеи и воздвигали земляные валы, которые образовывали четыре осадные крепости герцога. Там, где возможно, в защитную линию включались уже имевшиеся канавы и густые терновые изгороди. В землю вбивали под углом заостренные колья и рыли волчьи ямы, чтобы переломать ноги вражеским лошадям. Четыре подразделения герцогской армии окружали себя защитными сооружениями, и день за днем, по мере того как росли валы и частоколы, а требюшеты, собиравшиеся из привезенных на подводах разрозненных деталей, приобретали очертания грозных боевых машин, герцог проводил со своими людьми учения, выстраивая их за защитным рубежом. Генуэзские арбалетчики заняли позиции на недостроенных стенах, тогда как позади них проводили пешие маневры рыцари и латники. Некоторые ворчали, считая все это пустой тратой времени, но воины, понимавшие замысел герцога, относились к нему с одобрением. Английские лучники наткнутся на валы, траншеи и частоколы, из-за которых их одного за другим станут выбивать арбалетчики. В конце концов англичанам не останется ничего другого, как пойти на штурм через земляные насыпи и затопленные траншеи, где они будут встречены и перебиты дожидавшимися этой атаки закованными в сталь ратниками.

Через неделю непрерывной изнурительной работы требюшеты были собраны, а клети противовесов наполнены свинцовыми чушками. Теперь механикам предстояло продемонстрировать еще более тонкое искусство – кидать друг за другом большие камни в одно и то же место стены, так чтобы рано или поздно разрушить ее на этом участке и открыть французам путь в город. Сразу после разгрома армии, пришедшей на выручку, люди герцога начнут штурм Ла-Рош-Дерьена, и горе тогда изменникам, понадеявшимся на свои стены и на английские луки!

Баварские механики тщательно отобрали первые камни и привели в порядок кожаные петли, ведь от этого зависела дальнобойность их машин. Стояло погожее весеннее утро. В небе парили пустельги, поля усеивали лютики, форель выпрыгивала из воды за майскими мухами, распускались белые цветочки дикого чеснока, а среди свежей зеленой листвы лесов порхали дикие голуби. Это было самое прекрасное время года, и герцог Карл, лазутчики которого сообщили, что английская армия сэра Томаса Дэгворта еще не вышла из западной Бретани, предвкушал победу.

– Баварцы могут начинать, – сказал он одному из своих священников.

Первый выстрел был произведен «Отправляющей в ад». Надавив на рычаг, механик извлек толстый металлический палец из скобы, прикрепленной к длинному плечу устройства. С грохотом, который был слышен аж в Трегье, десять тонн свинца рухнули на землю, длинное плечо взметнулось вверх, и громадный валун по дуге устремился к городу. На миг показалось, что каменная глыба замерла в усеянном пустельгами небе, но потом с громовым ударом она обрушилась вниз.

Обстрел города начался.

* * *

Первый камень, брошенный «Отправляющей в ад», с грохотом пробил крышу дома красильщика неподалеку от церкви святого Бриака и оторвал головы английскому ратнику и жене красильщика. По гарнизону пошла скабрезная шутка насчет того, что валун так сплющил два трупа, что теперь погибшие будут трахаться и на том свете, до самого Страшного суда. Убивший их камень, глыбища величиной с бочку, не долетел до восточной стены футов двадцать, в связи с чем баварские мастера произвели подгонку пращи. Следующая глыба рухнула совсем рядом со стеной, расплескав вонючую жижу из сточной канавы. Третий камень обрушился прямо на стену сверху, и как раз в этот момент чудовищный грохот возвестил, что в дело вступила также «Делающая вдов». Следом одна за другой начали свою смертоносную работу «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Ричард Тотсгем сделал все от него зависевшее, чтобы уменьшить наносимый обстрелом ущерб. Поскольку было очевидно, что Карл пытается проделать четыре бреши, по одной с каждой стороны, Тотсгем распорядился сшить и набить соломой огромные мешки, которыми вместе с окантованными бревнами обкладывали стены. Эти меры действительно замедляли пробивание брешей, но вот разрушительному действию тех камней, которые баварские умельцы посылали вглубь города, круша крыши домов, противопоставить было нечего. Некоторые горожане предлагали Тотсгему соорудить собственный требюшет и попытаться разбить вражеские машины, но комендант сомневался, что на это хватит времени. Вместо этого он приказал собрать исполинский арбалет, изготовленный из корабельного рангоута и доставленный из Трегье еще до начала осады. Сам этот город теперь опустел: поскольку там не имелось стен, все его жители либо перебрались в Ла-Рош-Дерьен, либо ушли на своих кораблях в море, либо перебежали в лагерь Блуа.

Спрингалд – так называлась баллиста Тотсгема – имел в ширину тридцать футов. Он мог посредством крученой кожаной тетивы метать восьмифутовые стрелы и натягивался с помощью корабельной лебедки. На то, чтобы смонтировать машину, потребовалось четыре дня, но при первой же попытке выстрелить огромный лук из корабельного дерева треснул. То было дурное предзнаменование, но еще худшее случилось на следующее утро. Лошадь, которая везла телегу, вырвалась из упряжи и лягнула ребенка в голову. Малыш умер.

Позднее в тот же день камень, выпущенный одним из небольших, установленных за рекой камнеметов, попал в дом Ричарда Тотсгема, обрушив половину верхнего этажа и чуть было не убив его младенца. Той же ночью более двух десятков наемников попытались выбраться из города. Некоторые, должно быть, сбежали, другие присоединились к армии Блуа, а один, который нес в сапоге послание для сэра Томаса Дэгворта, был схвачен и обезглавлен. На следующее утро его отрубленная голова с засунутым в рот письмом была закинута в город требюшетом под названием «Божья десница», и защитники совсем пали духом.

– Я не уверен, – сказал Томасу Мордехай, – можно ли доверять предзнаменованиям.

– Конечно можно.

– Мне бы хотелось выслушать твои аргументы. Но сперва покажи мне свою мочу.

– Ты же сказал, что я поправился, – запротестовал лучник.

– Дорогой Томас, бдительность, чтоб ты знал, – это залог здоровья. Давай, помочись.

Юноша подчинился. Мордехай поднес жидкость к свету, потом обманул в нее палец и попробовал на язык.

– Великолепно! – сказал он. – Прозрачная, чистая и не слишком соленая. Это хорошее знамение, не так ли?

– Это симптом, а никакое не знамение, – возразил Томас.

– Вот оно как? – Замечание лучника вызвало у Мордехая улыбку. Они находились в маленьком заднем дворике позади кухни Жанетты, где целитель наблюдал за тем, как ласточки таскают глину, подновляя под навесом свои гнезда. – Просвети меня насчет знамений, Томас, – попросил он и снова улыбнулся.

– Когда нашего Господа распяли на кресте, – сказал Хуктон, – посреди дня пала тьма и завеса в храме разорвалась надвое.

– Ты хочешь сказать, что знамения таятся в самом сердце вашей веры?

– А у вас разве по-другому?

Мордехай вздрогнул: где-то в городе упал камень. Звук прокатился эхом, а потом последовал иной грохот: похоже, обрушилась крыша или стена.

Завыли собаки, пронзительно заголосила женщина.

– Они делают это обдуманно и целенаправленно, – заметил Мордехай.

– Конечно, – согласился Томас.

Стрельба велась не куда попало. Враг выбирал в качестве цели близкостоящие дома, чтобы причинить больше разрушений, а порой вместо камней швырял в город разложившиеся, гниющие трупы животных или бочки с нечистотами.

Мордехай подождал, пока смолкнет женский крик.

– Я, пожалуй, не верю в знамения, – сказал он. – Сейчас в городе произошло несколько неприятных событий, и мы вдруг вообразили, будто обречены. Но откуда нам знать, может быть, наших врагов поражают еще худшие несчастья?

Томас промолчал. Птицы затеяли перебранку в кровле, забыв, что под коньком крыши выхаживает кот.

– Чего тебе хочется, Томас? – спросил Мордехай.

– Сейчас?

– Нет, вообще в жизни?

Хуктон поморщился и вытянул вперед правую руку со скрюченными пальцами:

– Чтобы они выпрямились.

– А мне хочется снова стать молодым, – недовольно буркнул Мордехай. – Я же вылечил твои пальцы. Они действуют. Может быть, выглядят не больно изящно, но работают как надо. А теперь скажи мне: чего ты хочешь?

– Чего я хочу, – ответил Томас, – так это убить людей, повинных в смерти Элеоноры. Вернуть Жанетте сына. Ну и конечно, быть лучником. Да, лучником.

Юноше хотелось бы еще и найти Грааль, но он не желал говорить об этом с Мордехаем.

Еврей подергал свою бородку.

– Убить людей, которые убили Элеонору? – промолвил он, размышляя вслух. – Думаю, это тебе удастся. Вернуть сына Жанетты? Может быть, у тебя получится и это, хотя я не понимаю, почему ты так хочешь угодить ей. Ты ведь не собираешься жениться на Жанетте, а?

– Жениться на ней? – Томас рассмеялся. – Нет, конечно!

– Это хорошо.

– Хорошо? – Томас обиделся.

– Мне всегда нравилось беседовать с алхимиками, – сказал Мордехай, – и я часто видел, как они смешивают серу и ртуть. Существует теория, по которой все металлы состоят из этих двух субстанций, ты знал об этом? Пропорции, конечно, варьируются, но я имею в виду совсем другое. Видишь ли, мой дорогой Томас, если поместить ртуть и серу в сосуд, а потом нагреть его, результат очень часто бывает бедственный. – Движением рук лекарь изобразил взрыв. – По моему разумению, вы с Жанеттой как сера со ртутью. Кроме того, я не могу представить ее замужем за лучником. За королем? Да. За герцогом? Может быть. За графом или бароном? Запросто. Но за лучником?

Еврей покачал головой.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть лучником, Томас. В нашей юдоли зла это полезное умение. – Он немного помолчал. – Мой сын учится на врача.

Томас улыбнулся:

– Твой укор мне понятен.

– Укор?

– Твой сын будет целителем, а я убийца.

Мордехай покачал головой:

– Бенджамен учится на целителя, но он предпочел бы стать солдатом. Его призвание – не лечить, а убивать.

– Тогда почему… – Юноша осекся, потому что ответ был очевиден.

– Евреи не должны носить оружие, – сказал Мордехай, – вот почему. Нет, я вовсе не хотел тебя укорить. Я думаю, Томас, что на свой, солдатский манер ты хороший человек.

Он помолчал и сдвинул брови, потому что очередной камень, пущенный из большого камнемета, врезался в здание совсем недалеко от них. Эхо от грохота стихло. Они подождали криков, но их не последовало.

– Твой друг Уилл тоже хороший человек, – продолжил Мордехай, – но, боюсь, лучником ему больше не быть.

Юноша кивнул. Уилл Скит выжил, но остался калекой.

– Я порой думаю, что было бы лучше… – начал Томас.

– Если бы он умер? – закончил его мысль старый еврей. – Не желай смерти никому, Томас, она таки наступит сама, достаточно скоро и без всяких пожеланий. Сэр Уильям отправится домой в Англию, и, несомненно, твой граф позаботится о нем.

«Такова участь всех старых солдат, – подумал Хуктон. – Вернуться домой и доживать свои дни, пользуясь щедротами лордов, которым они служили».

– Когда здесь все закончится, – сказал Томас, – я отправлюсь под Кале, где идет осада, и погляжу, не понадобится ли лучникам Уилла новый командир.

Мордехай улыбнулся:

– Ты не будешь искать Грааль?

– Я не знаю, где он, – отозвался лучник.

– А что книга твоего отца? – спросил целитель. – Она не помогла?

Томас дотошно изучал копию, которую сделала Жанетта. Он думал, что отец, должно быть, использовал какой-то шифр, хотя, как ни старался, не мог обнаружить ничего похожего на код. А может, книга была просто плодом больного воображения, подборкой случайных записей, имевших какой-то смысл лишь в больном сознании отца Ральфа? Так или иначе, но в одном Томас был уверен: его отец верил в то, что обладал драгоценной чашей.

– Я буду искать Грааль! – заявил он. – Хотя порой мне кажется, что единственный способ найти его – отказаться от поисков. Полностью их прекратить.

С крыши донесся царапающий звук. Лучник, встрепенувшись, поднял глаза. Кот бросился на пташек, но не рассчитал и чуть не свалился с крыши, тогда как птичья стайка вспорхнула в воздух.

– Очередное знамение? – предположил Мордехай, посмотрев на спасшихся птиц. – И конечно, доброе.

– Кстати, – сказал Томас, – а что ты сам знаешь о Граале?

– Я еврей. Что я вообще могу знать о чем бы то ни было? – невинно спросил Мордехай. – А что будет, Томас, если ты таки найдешь Грааль? – Не дождавшись ответа, старый лекарь продолжил: – Как думаешь, мир станет лучше? Неужто в нем для победы добра и блага недостает только Грааля? И это все?

Ответа по-прежнему не было.

– По-моему, Грааль – это что-то вроде абракадабры, – печально пробормотал еврей.

– Вроде дьявола?! – Томас был потрясен.

– Абракадабра никакой не дьявол! – отозвался Мордехай с неменьшим удивлением. – Это просто слово, которому приписывают магическую силу. Некоторые глупые евреи верят, что если написать его не в строчку, а в форме треугольника и повесить писульку на шею, то вылечишься от лихорадки! Какая чушь! Единственное средство от простуды – теплая припарка из коровьего навоза, но народ возлагает надежды на заклинания, амулеты, и боюсь, что и на знамения тоже, хотя я лично не думаю, что Господь Бог действует с помощью амулетов или открывает себя через знамения.

– Твой Бог, – сказал Томас, – очень далеко отсюда.

– Боюсь, что так.

– А мой близко, и он являет себя.

– Значит, тебе повезло, – заключил Мордехай. На скамье рядом с ним лежали прялка и веретено. Взяв прялку, он попытался спрясти нить из шерсти, обмотанной вокруг его головы, но у него ничего не получилось. – Тебе повезло, – повторил лекарь, – и я надеюсь, что, когда войска Карла Блуа прорвутся, твой Бог окажется поблизости. Что касается всех остальных, то мы, наверное, обречены?

– Если французы прорвутся, – сказал Томас, – тебе останется или укрыться в церкви, или переплыть реку и убежать.

– Я не умею плавать.

– Тогда церковь – твоя единственная надежда.

– Сомневаюсь, чтобы ваша церковь сулила какую-то надежду еврею, – печально промолвил Мордехай, положив прялку. – Лучше бы Тотсгему сдаться и дать нам всем уйти.

– Он не пойдет на это.

Мордехай пожал плечами:

– Значит, мы все умрем.

Однако не далее как на следующий день у старого еврея появилась возможность спастись. Тотсгем объявил, что всякий, считающий тяготы осады непосильными, может покинуть город через южные ворота. Около сотни человек – старики, женщины и дети – воспользовались этим разрешением, но едва они вышли за стены, как путь им преградил отряд ратников герцога Карла в кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Перепуганным мирным жителям объявили, что Блуа запретил выпускать кого-либо из Ла-Рош-Дерьена, пока город находится в осаде. Надо признать, что в решении Карла свой резон имелся, ведь чем больше ртов останется в крепости, тем скорее у Тотсгема выйдут припасы. Так или иначе, пожелавшие уйти оказались в затруднительном положении, ибо Тотсгем приказал закрыть за ними ворота, и теперь позади них находилась каменная стена города, а впереди – стальной строй вражеской конницы.

В тот вечер, в первый раз с тех пор, как камень убил жену красильщика и ее возлюбленного, обстрел города прервался и из лагеря Карла, с трубачом и под белым флагом, прибыл для переговоров посланец. По приказу Тотсгема английская труба пропела отбой, над южными воротами подняли такой же белый штандарт, и из них навстречу бретонцу вышел представитель англичан. Человек герцога без долгих предисловий указал на толпившихся между городом и осаждающим войском беженцев и заявил:

– Этих людей не пропустят через наши позиции. Они умрут здесь с голоду.

– И таково милосердие твоего господина по отношению к людям, которых он считает своими подданными? – спросил посланник Тотсгема, английский священник, говоривший по-бретонски и по-французски.

– Его милосердие велико, – ответствовал представитель герцога. – Передай своему господину, что если он сдаст город до сегодняшней вечерней службы, то ему и всем его людям будет позволено свободно уйти с оружием, знаменами, лошадьми, семьями, слугами и всем их имуществом.

Это было великодушное предложение, но священник не стал даже раздумывать над ним.

– Я скажу ему это, – промолвил клирик, – но только если ты передашь своему господину, что запасов провизии у нас на год, а оружия хватит, чтобы убить каждого из вас по два раза.

Француз поклонился, священник тоже ответил ему поклоном, и на этом переговоры завершились. Требюшеты возобновили свою разрушительную работу, а с наступлением ночи Тотсгем приказал открыть городские ворота, и неудавшиеся беженцы под насмешки тех, кто оставался в городе, вернулись назад.

Томас, как и все остальные в Ла-Рош-Дерьене, нес дежурство на крепостных стенах. Это было скучное занятие, ибо Карл Блуа позаботился о том, чтобы никто из его воинов не приближался к городу на расстояние выстрела из английского лука. Стрелять было не в кого, и лучнику не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать за работой громадных метательных машин. Приведение их в боевое состояние требовало огромных усилий и немалого времени, но постепенно над деревянным частоколом поднималась клеть со свинцовыми грузами, а длинное плечо подтягивалось к земле. Некоторое, достаточно долгое время оно находилось вне пределов видимости, и казалось, будто ничего не происходит. Но тут неожиданно частокол содрогался, с травы взлетали вспугнутые птицы, и длинный рычаг машины взмывал в воздух, выбрасывая по дуге очередной валун. После этого раздавался чудовищный грохот падающего противовеса, за которым следовал глухой удар камня о разрушаемую стену. Бреши заваливали чем попало, но они неуклонно расширялись, и Тотсгем приказал возводить позади них новые стены.

Кое-кто из солдат, включая Томаса и Робби, хотел произвести вылазку.

– Соберем человек шестьдесят, – предлагали они, – и с первыми лучами рассвета совершим стремительный бросок к машинам. Мы всяко успеем облить одну или две из них маслом и смолой, а потом поджечь горящими головешками.

Тотсгем, однако, отказался, заявив, что его гарнизон слишком мал и он не может позволить себе потерять даже полдюжины людей. Когда бойцы Карла полезут в проломы, на счету будет каждый воин.

Однако он все равно терял людей. К третьей неделе осады Карл Блуа завершил работы по сооружению укреплений вокруг всех четырех лагерей, которые теперь были полностью укрыты за земляными валами, живыми изгородями, частоколами и траншеями. Герцог очистил местность между своими лагерями от любых препятствий и мог быть уверен в том, что, когда английское войско придет своим на выручку, лучники окажутся в чистом поле, где невозможно найти укрытие. Поскольку теперь его собственные лагеря были укреплены, а метательные машины неустанно громили городские стены, герцог решил усилить натиск на Ла-Рош-Дерьен и выслал вперед арбалетчиков. Они действовали вдвоем: стрелок с арбалетом и его напарник с павезой – щитом, настолько высоким и прочным, что он защищал их обоих. Павезы были расписаны иногда священными текстами, но по большей части оскорблениями на французском, английском, а порой (поскольку стрелки были генуэзцами) и на итальянском языках. Их стрелы ударялись в стены, со свистом проносились над головой защитников и вонзались в соломенные кровли ближайших к стене городских строений. Иногда генуэзцы стреляли огненными стрелами, так что Тотсгему пришлось выделить шесть маленьких отрядов исключительно для тушения пожаров. Когда ничего не горело, они черпали в реке воду и поливали соломенные крыши домов, находившихся ближе всего к стенам и, соответственно, более всего подвергавшихся опасности.

Английские лучники стреляли в ответ, но арбалетчики, как правило, укрывались за большими подставными щитами и высовывались из-за них лишь на мгновение, в момент выстрела. Некоторых из них английские стрелы успевали поразить даже в это краткое мгновение, но и арбалетные стрелы сбивали лучников со стен. Жанетта частенько присоединялась к Томасу, укрывшись за зубцом стены у ворот, благо из арбалета можно стрелять с колена. А вот Хуктону, чтобы выпустить стрелу, приходилось вставать, подвергая себя опасности.

– Тебе вообще не следовало сюда приходить, – твердил он ей, однако графиня, перезаряжая свое оружие в укрытии, всякий раз передразнивала лучника.

– Ты помнишь первую осаду? – спросила Жанетта.

– Когда ты стреляла в меня?

– Будем надеяться, что теперь я буду более меткой!

Она оперла свой арбалет о стену, прицелилась и нажала на спусковой крючок. Стрела вонзилась в павезу, из которой уже торчали оперенные английские стрелы. За спинами арбалетчиков высился земляной вал ближайшего лагеря, над которым виднелись неуклюжие балки двух требюшетов и пестрели штандарты знатных сеньоров, пришедших с Блуа. Жанетта узнала знамена Рогана, Лаваля, Малеструа и Ронселета. Осиная расцветка последнего вызвала у Жанетты вспышку ярости, а при мысли о заточенном в далекой башне сыне у нее на глаза навернулись слезы.

– Хорошо бы они начали штурм прямо сейчас, – сказала графиня, – и я могла бы всадить по стреле в Ронселета и в Блуа.

– Блуа не станет штурмовать город, пока не разобьет Дэгворта, – возразил Томас.

– Ты думаешь, он придет?

– Я думаю, именно поэтому они здесь. – Юноша кивнул в сторону врага, а потом встал, натянул лук и выпустил стрелу в арбалетчика, который только что высунулся из-за щита.

Француз нырнул обратно на секунду раньше, чем стрела Томаса со свистом пронеслась мимо него, и лучник снова присел.

– Карл знает, что может щипать нас сколько хочет, – сказал он, – но его настоящая цель состоит в том, чтобы сокрушить Дэгворта.

Еще бы, ведь если будет сокрушен сэр Томас Дэгворт, то в Бретани не останется ни одной действующей английской армии, и тогда крепости неизбежно падут одна за другой, а Блуа получит свое герцогство.

Прошел месяц. Живые изгороди вокруг четырех лагерей Блуа были белыми от цветущего боярышника, яблони роняли свои лепестки, берега реки были густо усеяны ирисом, а среди высокой ржи вспыхивали факелы маков. И вот однажды на юго-западе появились поднимавшиеся к небу дымки. Наблюдатели на стенах Ла-Рош-Дерьена увидели выехавших из вражеского лагеря разведчиков и поняли, что дымят, скорее всего, походные костры. Это могло означать лишь одно – приближение армии. Кое-кто порядком перепугался, решив, что к герцогу движется подкрепление, люди опытные объяснили паникерам, что с той стороны, с юго-запада, могут подойти только друзья. Испуг сменился воодушевлением, тем бо́льшим, что ни сам Тотсгем, ни другие, знавшие правду, не говорили остальным, что воинов, идущих на подмогу, очень мало, гораздо меньше, чем осаждающих, и что они направляются прямо в ловушку, расставленную герцогом.

Ибо уловка Блуа сработала, и сэр Томас Дэгворт клюнул на наживку.

Карл Блуа собрал своих сеньоров и командиров в большой шатер рядом с мельницей. Была суббота, армия противника находилась на расстоянии всего лишь короткого броска, и, разумеется, среди его рыцарей нашлось немало горячих голов, желавших немедленно облачиться в латы, схватить копья и во весь опор помчаться навстречу своей гибели.

«Дураков хватает», – подумал Карл и решительно отмел их надежды, дав ясно понять, что никто, кроме разведчиков, ни в коем случае не должен покидать ни один из четырех лагерей.

– Никто! – Он стукнул кулаком по столу, чуть не перевернув чернильницу писца, который записывал его слова. – Никто не покинет лагерь! Всем понятно?

Герцог внимательно рассматривал своих соратников и в который уже раз думал, какие они глупцы.

– Мы дождемся англичан за валами, – повторил он под конец, – и они придут к нам сами. Придут и будут убиты.

Кое-кто выглядел недовольным, ибо полагал, что благородному рыцарю пристало скакать в бой на коне, а не прятаться за земляными насыпями и канавами. Однако Карл Блуа был тверд, а угроза лишить ослушника доли в дележе добычи и земельных пожалованиях в завоеванной Бретани подействовала даже на самых строптивых. Герцог взял клочок пергамента.

– Наши разведчики подъехали к колонне сэра Томаса Дэгворта совсем близко, – произнес он четко, громко выговаривая каждое слово, – и теперь мы точно знаем численность противника. – Желая придать драматизма своему объявлению, Блуа выдержал паузу, но, называя цифры, не смог сдержать улыбку. – Наш противник, – сказал он, – угрожает нам тремя сотнями ратников и четырьмя сотнями лучников.

Последовало молчание, а когда эти цифры были осмыслены, раздался взрыв смеха. На сей раз смеялся даже обычно суровый и сдержанный Карл. Это и впрямь было смехотворно! Дерзко, может быть, отважно, но до нелепости безрассудно. Карл Блуа располагал четырьмя тысячами настоящих воинов, не считая сотен крестьян-добровольцев, которые, хотя и не находились внутри укрепленных лагерей, могли оказаться полезными при избиении разгромленного врага. Под знаменами герцога собрались две тысячи лучших в Европе арбалетчиков и тысяча закованных в броню рыцарей, многие из которых прославились победами на турнирах, а сэр Томас Дэгворт намеревался противопоставить этой силище семь сотен людей. Разумеется, город мог выслать сотню-другую ему навстречу, но при любом раскладе англичане не имели возможности вывести на бой более тысячи человек. Иными словами, Карл имел четырехкратное численное превосходство.

– Англичане придут сюда, славные мои рыцари, – возгласил он возбужденным голосом, – и найдут здесь свою погибель!

Подкрепление могло приблизиться к городу по двум дорогам. Одна, прямая и самая короткая, шла с запада, но она упиралась в противоположный берег реки Жанди, и Карл сомневался, что Дэгворту захочется форсировать водную преграду. Другая огибала осажденный город с юго-востока. Она выходила прямиком к самому большому из осадных лагерей Карла, тому, где находилась его личная ставка и откуда стены Ла-Рош-Дерьена громили самые мощные машины.

– Позвольте мне рассказать вам, славные мои рыцари, – успокоил Карл развеселившихся командиров, – как, по моему разумению, поступит сэр Томас. Что бы сделал я сам, если бы, волею злой судьбы, оказался на его месте. Полагаю, он вышлет по Ланьонской дороге (имелась в виду прямая дорога, что шла с запада) небольшой отряд, который, однако, поднимет много шума. Причем вышлет Дэгворт его ночью, чтобы у нас создалось впечатление, будто он будет атаковать наш лагерь через реку. Это будет сделано для того, чтобы мы сосредоточили свое внимание и основные силы на том направлении, тогда как он ударит на рассвете, и ударит с востока. Кто не понял, объясняю: Дэгворт будет надеяться, что бо́льшая часть нашей армии выступит за реку, а он сам, явившись с востока, сможет разгромить три наших опустевших лагеря. Вот чего хочет враг, господа, но он этого не дождется. Англичане потерпят неудачу, потому что мы – мы все – будем руководствоваться одним строгим нерушимым правилом. Нерушимым правилом! Никто не покинет лагеря! Ни один человек! Все оставайтесь за своими стенами! Мы будем сражаться пешими, мы построимся в боевые линии, и мы дадим англичанам подойти поближе. Наши арбалетчики срежут их лучников, а потом мы уничтожим их латников. Но никто не покинет лагерей! Ни один человек! Мы не позволим сделать себя мишенями для английских луков. Понятно?

Шатобриан решил уточнить, как ему поступить, если он, находясь в южном лагере, вдруг увидит, что в каком-то из лагерей завязался бой.

– Мне что, просто стоять и смотреть? – недоверчиво спросил военачальник.

– Стоять и смотреть, – подтвердил герцог Карл стальным голосом. – Ты не покинешь своего лагеря. Понятно? Лучники не могут убивать тех, кого не видят! Оставайтесь в укрытии!

Ронселет, однако, резонно заметил, что небо ясное и луна почти полная.

– Дэгворт не дурак, – продолжил он, – и мигом поймет, что мы соорудили эти крепости и расчистили местность не просто так, а чтобы лишить англичан прикрытия. Так почему бы ему на самом деле не напасть ночью?

– Ночью? – переспросил Карл.

– Ночью наши арбалетчики не смогут целиться, а чтобы увидеть наши окопы и укрепления, англичанам хватит и лунного света.

Замечание было дельным, и герцог признал это, резко кивнув.

– Костры! – сказал он.

– Костры? – спросил кто-то, не поняв.

– Мы разведем костры! Большие костры! Когда англичане явятся, разожгите костры. Обратим ночь в день!

Его люди рассмеялись, эта мысль пришлась им по вкусу. Разумеется, все они считали, что сражаться пешими – не лучшее занятие для благородных рыцарей, да и великой славы таким образом не стяжать, но при этом понимали, что герцог хочет одержать победу, и признавали, что он рассуждает здраво. Вдобавок под конец выступления Карл несколько их утешил.

– Англичане будут сломлены, славные мои рыцари, – сказал он, – и, когда это произойдет, я велю моему трубачу протрубить семь раз. Семь! По этому сигналу вы сможете покинуть свои укрепленные лагеря и преследовать бегущих.

Послышался гул одобрения, ибо чего на самом деле хотели все эти знатные вельможи, так это вскочить на огромных боевых скакунов и, сверкая доспехами, пуститься в погоню за остатками разбитой армии Дэгворта.

– Но помните! – Карл снова стукнул по столу, чтобы привлечь внимание слушателей. – Помните! Никто из вас не покинет свой лагерь, пока не зазвучит труба. Оставайтесь за окопами, прячьтесь за стенами, пусть враг сам приблизится к вам, и мы победим! – Он кивнул, давая понять, что полностью изложил план сражения. – А теперь, господа, исповедуемся нашим священникам, чтобы перед боем получить отпущение грехов. Давайте очистим наши души, так чтобы Господь вознаградил нас победой!

А в пятнадцати милях от них, в лишенной крыши трапезной разграбленного и брошенного монастыря, собралась тем временем гораздо меньшая группа людей. Их командиром был седовласый рыцарь из Суффолка – коренастый, грубоватый вояка, прекрасно понимавший, что, если он хочет освободить город от осады, ему предстоит решить нелегкую задачу. Сэр Томас Дэгворт выслушал бретонского рыцаря, разведчики которого сообщали, что войска Карла Блуа по-прежнему распределены по четырем укрепленным лагерям, устроенным напротив четырех городских ворот. Самый большой лагерь, над которым реяло огромное знамя Блуа с белым горностаем, находился к востоку.

– Он сооружен вокруг ветряной мельницы, – сообщил рыцарь.

– Я помню эту мельницу, – сказал сэр Томас. Он пробежался пальцами по своей короткой седой бородке – явный знак, что командир над чем-то задумался. – Именно туда мы и ударим, – промолвил он так тихо, словно разговаривал сам с собой.

– Там французы сильнее всего, – предупредил его воин.

– Значит, мы должны отвлечь их.

Сэр Томас очнулся от своих размышлений и обратился к воину в видавшей виды кольчуге:

– Джон, собери в лагере всех слуг: поваров, писцов, конюхов, – словом, всякого, кто не боец. Потом возьми все телеги и всех тягловых лошадей и двигайся по Ланьонской дороге. Ты знаешь, где это?

– Найду.

– Отправитесь до полуночи. И шумите. Главное, побольше шумите. Джон! Ты можешь взять моего трубача и пару барабанщиков. Пусть французы думают, будто вся армия приближается с запада. Я хочу, чтобы они еще до рассвета послали как можно больше людей к западному лагерю.

– А что остальные? – спросил бретонский рыцарь.

– Мы двинемся в полночь, – сказал сэр Томас, – и пойдем на восток, пока не доберемся до Гуингемского тракта. Эта дорога подходит к Ла-Рош-Дерьену с юго-востока. – Поскольку маленькое войско сэра Томаса двигалось с запада, он надеялся, что с этого направления Карл будет ждать их в последнюю очередь. – Маршировать будем тихо, молча, без шума, – распорядился командир. – И мы пойдем пешком – все как один! Лучники впереди, ратники позади, и прямо с марша атакуем их восточный лагерь. В темноте.

Атакой в темноте сэр Томас надеялся обмануть арбалетчиков, лишив тех целей, а еще лучше – застать врага спящим.

Итак, решение было принято: Дэгворт предпримет обманный маневр на западе и атакует французов с востока. Именно этого и ожидал от него Карл Блуа.

Наступила ночь. Англичане маршировали к Ла-Рош-Дерьену, а люди Карла, вооружившись, стояли наготове. Город замер в ожидании.

Томас слышал, как работали в лагере Карла оружейники. Он различал звон молотков, подправляющих панцири, и скрежет камней о затачиваемые клинки. Лагерные костры на ночь не затушили, но, напротив, поддерживали в них яркий огонь, блики которого отражались от металлических деталей огромных камнеметов. С высоты крепостных стен лучник видел в ближайшем вражеском лагере постоянное движение, а костры, то здесь, то там, разгорались еще ярче. Пламя раздували кузнечными мехами.

В доме неподалеку заплакал ребенок. Завыла собака. Бо́льшая часть маленького гарнизона Тотсгема находилась на стенах, и многие горожане тоже пришли туда. Спешившая на выручку армия должна была находиться еще далеко, и никто толком не мог сказать, что привело их на стены, но всем почему-то не спалось. Люди словно что-то предчувствовали и ждали этого. «Нечто подобное, – подумал Томас, – наверное, будет происходить и в Судный день. Умершие с предвкушением и трепетом будут ждать, когда небеса разверзнутся, и опустятся ангелы, и могилы откроются, дабы добродетельные мертвецы могли вознестись к небесам». Он вспомнил, что его отец всегда выражал желание быть похороненным лицом к западу, но на восточном краю кладбища, чтобы, восстав из мертвых, он оказался лицом к своим прихожанам.

«Им потребуется мое участие», – твердил отец Ральф, и Томас сделал так, как он пожелал. Прихожане Хуктона были погребены таким образом, что когда они восстанут из могил, то их лица, во славу второго пришествия Христа, будут обращены на восток, где они узрят своего духовного пастыря, предлагающего им утешение.

В ту ночь Томасу и самому не помешало бы утешение. Вместе с мессиром Гийомом и двумя его ратниками лучник наблюдал за приготовлениями врага. Находившаяся рядом с юго-восточной городской стеной церковь Святого Варнавы была неплохим наблюдательным пунктом. Из остатков треснувшей баллисты соорудили шаткие мостки, позволявшие прямо со стены попасть в окно церковной колокольни, а уж оттуда по лестнице, чудом уцелевшей после попадания в церковь одного из камней, подняться на самую вершину. До полуночи Томас проделал этот путь не менее дюжины раз, потому что высота колокольни давала возможность заглядывать через частокол в самый большой из лагерей Карла. Как раз когда Томас в очередной раз взобрался на самый верх, Робби подошел к крепостной стене снизу.

– А ну-ка, глянь вот на это! – крикнул ему шотландец и помахал заново раскрашенным щитом. – Нравится?

Томас всмотрелся вниз и в лунном свете увидел какое-то расплывчатое красное пятно.

– Что это? – спросил он. – Кровь, что ли, размазана?

– Ты слепой английский сукин сын! – возмутился Робби. – Это алое сердце Дугласов!

– А отсюда смотрится так, будто на щите кого-то раздавили.

Но шотландец очень гордился своим щитом. Он любовался им в лунном свете, рассказывая, как сумел обзавестись изображением.

– Я сговорился с тем малым, который рисовал дьявола на стене церкви Святого Горана, и заплатил ему, чтобы не ходить без герба.

– Я надеюсь, ты не заплатил ему слишком много, – сказал Томас.

– Тебе просто завидно.

Робби прислонил щит к парапету и бочком перебрался по шаткому мостику в церковь. Он исчез в окошке и снова появился рядом с другом.

– Эй, а что они делают? – спросил шотландец, бросив взгляд на восток.

– Иисус! – вырвалось у Хуктона, потому что наконец что-то начало происходить.

Он устремил взгляд мимо огромных черных очертаний «Отправляющей в ад» и «Делающей вдов» к восточной оконечности лагеря, где сотни людей выстраивались для боя. Сам Томас полагал, что битва начнется не раньше рассвета, но Карл Блуа готовился сразиться в самом черном сердце ночи.

– Сладчайший Иисус! – эхом повторил за Хуктоном мессир Гийом, тоже поднявшийся на вершину колокольни.

– Эти ублюдки готовятся к бою, – сказал Робби, ибо люди Карла строились плечом к плечу.

Они стояли спиной к городу, и луна поблескивала на шлемах и латах рыцарей.

– Должно быть, приближается Дэгворт, – предположил мессир Гийом.

– Ночью? – удивился Робби.

– А почему бы и нет, – промолвил рыцарь и крикнул вниз одному из своих ратников, чтобы тот сходил к Тотсгему и доложил о происходящем.

– Разбуди его! – рявкнул он, когда солдат предположил, что командир гарнизона, скорее всего, спит. – Черта с два он спит, – сказал мессир Гийом, но уже не ратнику, а Томасу. – Может, Тотсгем и хренов англичанин, но воин хороший.

Ричард действительно бодрствовал, хотя и предположить не мог, что враг тоже не спит, причем не только не спит, но и выстроился для боя.

Перебравшись по шатким мосткам со стены в церковь и поднявшись на колокольню, комендант города со своим обычным кислым выражением обозрел вражеский лагерь и заявил:

– Похоже, придется оказать нашим помощь.

– Ты же вроде бы возражаешь против любых вылазок за стены, – съязвил мессир Гийом, которого это ограничение крайне раздражало.

– В нынешнем сражении все решится. Выиграем его – и мы спасены, проиграем – и город падет. Мы должны сделать все возможное, чтобы победить, – угрюмо ответил Тотсгем, после чего пожал плечами и повернулся к лестнице. – И да поможет нам Бог, – добавил он тихонько, уже спускаясь вниз.

Командир знал, что идущая на выручку армия сэра Томаса Дэгворта мала, и боялся, что она окажется еще меньше, чем предполагали в городе, но, так или иначе, когда она предпримет атаку на вражеский лагерь, их гарнизон должен прийти на помощь. Не желая насторожить врага и дать тому заподозрить, что гарнизон города готовится к вылазке, Тотсгем не стал созывать воинов, звоня в церковные колокола, но разослал людей по всем улицам, приказав лучникам и ратникам собраться на рыночной площади, у церкви святого Бриака. Томас вернулся в дом Жанетты, натянул свой кольчужный хаубергеон, привезенный Робби назад после неудачной вылазки к Ронселету, опоясался мечом (с застежкой пришлось повозиться, ибо пальцы его, когда дело доходило до тонких движений, еще оставались неловкими), повесил на левое плечо мешок со стрелами, вынул из полотняного чехла черный лук, положил в салад запасную тетиву и надел шлем. Лучник был готов.

И тут он увидел, что и Жанетта готова. Она тоже обрядилась в хаубергеон и надела шлем.

– Этого еще не хватало! – возмутился Томас, – ты что, всерьез вознамерилась участвовать в вылазке?

– Участвовать в вылазке? – удивилась она. – Пошевели мозгами, Томас! Когда вы все уйдете из города, кто будет охранять стены?

– О! – Ну и дурак же он.

Графиня улыбнулась, подошла к нему и поцеловала.

– А теперь иди, – сказала она, – и да пребудет с тобой Господь.

Томас отправился на рыночную площадь. Там собирались воины гарнизона, но их было отчаянно мало. Хозяин таверны выкатил бочонок с элем на площадь, выбил пробку и угощал бойцов. Кузнец при свете факела затачивал мечи, и его точило, скользя по длинным стальным клинкам, наполняло темноту странными, скорбными звуками. Ночь выдалась теплая. Летучие мыши метались по церкви и ныряли в причудливые, отбрасываемые луной тени здания, разрушенного прямым попаданием глыбы из требюшета. Женщины несли солдатам угощение, и Томасу вспомнилось, как те же самые женщины вопили, когда англичане ворвались в город. То была ночь насилия, грабежа и убийств, однако теперь народ не хотел, чтобы захватчики уходили, и на рыночную площадь стекалось все больше похватавших все, что могло сойти за оружие, горожан, вознамерившихся принять участие в вылазке. У большинства имелись лишь топоры, которыми рубили дрова да валежник, хотя некоторые явились с мечами или копьями, а иные даже в кожаных, а то и в кольчужных доспехах. Горожан набралось гораздо больше, чем солдат гарнизона, и благодаря им эта вылазка могла выглядеть внушительно.

– Боже правый, – произнес кто-то за спиной Томаса заплетающимся языком. – Что это, во имя Христа?

Юноша обернулся и увидел высокую фигуру сэра Джеффри Карра, который в недоумении воззрился на приставленный к ступенькам церкви щит Робби. Шотландец тоже обернулся и увидел Пугало, который привел на место сбора своих шестерых ратников.

– Похоже на размазанное дерьмо, – произнес Пугало, выговаривая слова так невнятно, что сомнений не было: он явился сюда прямо из таверны, где основательно набрался. – Чей это?

– Это мой, – сказал Робби.

Сэр Джеффри пнул щит:

– Это хреново сердце Дугласов, малый?

– Это мой герб, – пояснил юноша с нарочито утрированным шотландским акцентом, – если ты это имел в виду.

Люди вокруг стали оборачиваться, чтобы послушать.

– Я знал, что ты шотландец, – заявил Пугало еще более пьяным голосом, – но я не знал, что ты чертов Дуглас. А какого хрена тут отираться Дугласу, хотел бы я знать?

Пугало повысил голос, апеллируя к собравшимся людям:

– На чьей стороне проклятая Шотландия, а? На чьей стороне, я вас спрашиваю? Да эти хреновы Дугласы сражались с нами с тех пор, как вылезли из чертовой задницы! – Рыцарь пошатнулся, но тут же схватился за кнут, и ременное кнутовище пошло волнами. – Иисус свидетель, – крикнул он, – его проклятая семейка пустила по миру без счета добрых англичан! Все Дугласы – проклятые воры! Шпионы!

Шотландец схватился за меч. Кнут Пугала взметнулся вверх, но мессир Гийом оттолкнул Робби с дороги прежде, чем когтистый кончик успел задеть лицо молодого Дугласа. Д’Эвек обнажил клинок, и они с Томасом встали рядом с Робби на ступеньках.

– Робби Дуглас, – крикнул мессир Гийом, – мой друг!

– И мой тоже, – поддержал его Томас.

– Довольно! – Сквозь толпу продирался разъяренный Ричард Тотсгем. – Довольно!

– Но ведь это, черт побери, шотландец! – выкрикнул Пугало, обращаясь к командиру.

– О господи, тоже мне невидаль, – сердито проворчал Тотсгем, – да у нас в гарнизоне есть французы, валлийцы, фламандцы, ирландцы и бретонцы. Какая, к черту, разница?

– Он Дуглас! – стоял на своем Пугало. – А стало быть, враг!

– Он мой друг! – взревел Томас, готовый драться с любым, кто вздумает поддержать сэра Джеффри.

– Хватит, кому сказано! – рявкнул разгневанный Тотсгем, да так, что голос его прокатился по всей площади. – Можно подумать, вам больше не с кем драться, кроме как друг с другом. Прямо как дети, честное слово! Ты за него ручаешься? – требовательно спросил он у Томаса.

– Я поручусь за него! – ответил за Томаса протолкнувшийся сквозь толпу Уилл Скит. Он обнял Робби за плечи и повторил: – Я ручаюсь за него.

– Тогда пусть парень сто раз Дуглас, мне он не враг.

И с этими словами Тотсгем ушел.

– Сладчайший Иисус! – продолжал кипятиться Пугало. Дугласы разорили его, поиски сокровища, из-за которого он увязался за Томасом, ничего не дали, а теперь, похоже, все его недруги объединились. Было из-за чего прийти в ярость. – Я жгу людей, которые носят сердце Дугласа, – сказал он. – Я жгу их!

– Так оно и есть, – тихонько сказал Томас.

– Он сжигает их? – не понял Робби.

– В Дареме, – сказал Хуктон, не сводя глаз с сэра Джеффри, – он действительно сжег троих шотландцев.

– Что ты сделал? – требовательно вопросил молодой Дуглас.

Пугало, хоть и был пьян, вдруг почувствовал, что шотландец на взводе, а после слов сэра Уильяма на поддержку толпы ему рассчитывать уже не приходилось.

Он свернул кнут, плюнул в сторону Робби и неверным шагом двинулся прочь.

Но теперь драться хотел Робби.

– Эй, ты! – крикнул он вдогонку.

– Брось, – сказал Томас. – Не сегодня, Робби.

– Он сжег троих шотландцев? – негодовал его друг.

– Не сегодня, – повторил Томас и оттолкнул Робби так сильно, что тот сел на ступеньки.

Дуглас проводил удалявшегося Пугала полным ненависти взглядом.

– Он покойник, – мрачно заявил шотландец. – Говорю тебе, Томас, этот сукин сын покойник.

– Мы все покойники, – тихонько заметил мессир Гийом, ибо им предстоял безнадежный бой с врагом, который превосходил их во много раз.

А сэр Томас Дэгворт тем временем шел прямиком в расставленную для него ловушку.

Джон Хэммонд, заместитель сэра Томаса Дэгворта, возглавил ложную атаку, производившуюся с запада, с Ланьонской дороги. У него было шестьдесят мужчин, столько же женщин, дюжина повозок и тридцать лошадей, и, когда они оказались в поле зрения самого западного из укреплений герцога Карла, Хэммонд постарался произвести как можно больше шума.

Костры очерчивали земляные валы, и свет пламени пробивался сквозь щели между бревнами частокола. Казалось, что костров в лагере видимо-невидимо, а когда маленький отряд Хэммонда начал звенеть кастрюлями и сковородками, стучать палками по деревьям и дудеть в трубы, их вспыхнуло еще больше. Барабанщики неистово били в барабаны, но было непохоже, чтобы это обеспокоило противника. Правда, на земляных насыпях появилось несколько солдат. Некоторое время они таращились вниз, на залитую лунным светом дорогу, на которой люди Хэммонда виделись тенями под деревьями, потом повернулись и ушли. Английский командир приказал своим людям произвести еще больше шума, а шестеро его лучников (единственные настоящие солдаты в этом ложном отряде) даже подошли поближе к лагерю и пустили через частокол стрелы, но никакого переполоха это не вызвало. Хэммонд рассчитывал увидеть, как вражеские воины хлынут через реку, благо через нее, по донесениям лазутчиков сэра Томаса, было наведено нечто вроде плавучего моста из сцепленных лодок, но ни один боец Карла так и не появился из-за укреплений. Похоже, их обманный маневр провалился.

– Если мы останемся здесь, – сказал кто-то, – они, чего доброго, распнут нас.

– Это точно, – с нервической горячностью согласился Хэммонд. – Отойдем-ка мы чуток назад по дороге. Самую малость. Туда, где тень поглубже.

Военная хитрость англичан не удалась, но не знавшие этого люди сэра Томаса, настоящие атакующие, продвинулись вперед быстрее, чем даже рассчитывали. Они оказались у восточного фланга лагеря герцога вскоре после того, как отряд Хэммонда начал свой шумный отвлекающий маневр в трех милях к западу. Люди Дэгворта припали к земле на опушке леса, разглядывая очертания ближайших земляных и деревянных заграждений. Совершенно пустая, бледная в лунном свете дорога вела прямо к большим деревянным воротам осадного лагеря.

Сэр Томас поделил своих людей на два отряда, которым предстояло атаковать лагерь по обе стороны от ворот. Никакой особой хитрости в таком плане штурма не было: рвануть через темное пространство, перевалить всем скопом вал и частокол, а там уж гвоздить каждого, кто подвернется под руку.

– Господь вас не оставит! – сказал командир своим бойцам, обойдя строй, а потом обнажил меч и взмахнул им, давая сигнал к штурму.

Англичане должны были приблизиться беззвучно, и сэр Томас все еще надеялся застигнуть врага врасплох, но огонь костров по другую сторону от защитных укреплений выглядел неестественно ярким, и у него возникло недоброе предчувствие, что противник готов к его появлению. Правда, на стене так никто и не появился, в темноте не просвистела ни одна арбалетная стрела, и потому он, слегка воспрянув духом, устремился вперед, плюхая по грязному дну канавы. Лучники слева и справа от него уже карабкались вверх, к частоколу. Арбалеты так и не стреляли, трубы не звучали, и враг не показывался. Теперь лучники достигли изгороди, оказавшейся куда более хлипкой, чем можно было предположить. Бревна были вкопаны неглубоко, и их ничего не стоило повалить. Мало того что защитные сооружения оказались непрочными, так их еще никто и не оборонял. К тому времени, когда сэр Томас и его ратники с поблескивающими во тьме мечами перебрались через траншею, лучники уже повалили тын, и англичане вбежали по упавшим бревнам прямо в лагерь Карла.

Правда, они оказались не внутри лагеря, а на широком открытом пространстве, которое вело к другому валу, следующему рву и еще одному частоколу. Это настораживало, но по англичанам никто не стрелял, и если бежавшие вперед лучники и чертыхались, то лишь из-за ям и рытвин, устроенных как ловушки для лошадиных копыт. За вторым частоколом ярко горели костры. И нигде не было видно и следа часовых.

Сэр Томас поднял свой щит с эмблемой, изображавшей сноп пшеницы, и, глянув налево, увидел, что его второй отряд тоже перебрался через первый вал и бегом мчится по траве к следующему. Его лучники навалились на новый частокол, и он рухнул с такой же легкостью, как предыдущий. Никто не орал, не выкрикивал приказов, не призывал на помощь святого Георгия. Люди просто делали свое дело, но как мог враг не услышать шума от падения бревен?

Однако второй частокол рухнул следом за первым, сэр Томас с лучниками рванул в образовавшуюся брешь и увидел впереди луг, а за ним – живую изгородь, окружавшую вражеские палатки, ветряную мельницу и освещенные ярко полыхающими кострами чудовищные очертания двух осадных машин.

Цель была близка, и сэр Томас почувствовал мощный всплеск радости, ибо решил, что сумел захватить врага врасплох и теперь победа будет за ним.

И в этот момент, в миг его торжества, защелкали арбалеты.

Стрелы прилетели с правого фланга, с земляного берега, который проходил между вторым валом и живой изгородью. Лучники падали, издавая проклятия. Сэр Томас обернулся в сторону стрелявших, но все арбалетчики находились в укрытии, и тут спереди, из густой живой изгороди, полетело еще больше стрел. Стало очевидно, что это не он захватил врага врасплох, а наоборот. Слышались пронзительные крики раненых. Правда, их длинные стрелы вспышками пролетали в лунном свете, но сэр Томас не видел никаких целей и понял, что лучники просто стреляют наугад.

– Ко мне! – крикнул он. – Готовьте щиты!

Примерно дюжина ратников, услышав приказ, сбилась в плотную группу, которая, сомкнув щиты, неловко побежала к живой изгороди. Только преодолев ее, можно было надеяться, что хоть кто-то из арбалетчиков окажется на виду. Лучники выпускали стрелы вперед и вправо, отвечая на арбалетные выстрелы, но не видя самих стрелявших.

Бросив взгляд через дорогу, сэр Томас увидел, что и второй его отряд оказался в точно таком же положении.

– Мы должны прорваться через эту изгородь! – крикнул он. – Через изгородь! Лучники! Через изгородь!

Стрела из арбалета ударилась о щит, развернув его вокруг. Еще одна со свистом пролетела над головой командира. Рядом на траве корчился лучник: стрела пронзила ему живот.

Теперь крики звучали повсюду. Одни призывали святого Георгия, другие проклинали дьявола, некоторые в отчаянии выкрикивали имена жен и матерей. А из темноты все сыпались и сыпались вражеские стрелы. Вот один лучник отшатнулся, получив стрелу в плечо, другой, раненный в пах, истошно завопил. Ратник упал на колени, призывая Иисуса, и только теперь сэр Томас услышал и голоса врагов, выкрикивавших приказы и ругательства.

– К изгороди! – рявкнул он, надеясь, что, прорвавшись за терновник, лучники, по крайней мере, смогут стрелять не вслепую.

Наконец кто-то обнаружил в живой изгороди брешь, прикрытую плетеными щитами. Англичане мигом разметали их и хлынули в проем. Арбалеты защелкали еще чаще, стрелы полетели еще гуще, кто-то крикнул сэру Томасу, чтобы он посмотрел назад. Командир оглянулся и увидел, что противник послал десятки арбалетчиков, чтобы отрезать ему путь к отступлению, и теперь эта новая сила теснит людей Дэгворта в центр лагеря.

«Это ловушка! – подумал он. – Проклятье! Чертов Карл заманил нас в этот лагерь, как в западню, чтобы окружить и уничтожить. Ну что ж, остается только драться!»

– Через изгородь! – громовым голосом проорал сэр Томас. – Перебраться через эту чертову изгородь!

Петляя между телами своих бойцов, он проскочил в проем в терновнике, выискивая врага, чтобы убить, но увидел впереди лишь сплошную стену закованных в латы рыцарей и ратников с сомкнутыми щитами и опущенными забралами. Правда, теперь лучники могли стрелять прицельно, только вот осталось их слишком мало, а вражеских арбалетчиков, по-прежнему укрывавшихся за изгородями, частоколами или павезами, слишком много. И их стрелы косили лучников одного за другим.

– Вверх по склону! – скомандовал сэр Томас, ибо то была самая приметная веха.

Он хотел собрать своих людей, выстроить их и, по крайней мере, схватиться с врагами как положено, но арбалетчики, сотни арбалетчиков, уже стреляли со всех сторон. Обстрел был так силен, что его люди начинали разбегаться по лагерю, тщетно надеясь укрыться среди палаток.

Дэгворт в бешенстве выругался. Сейчас к нему подоспели бойцы из второго штурмового отряда, но все его люди путались в палатках, спотыкаясь о веревки, а стрелы из арбалетов проносились в темноте, неумолимо выкашивая английское воинство.

– Стройся! Сюда! Строиться здесь! – орал командир, выбрав открытое пространство между тремя палатками, и примерно двадцать или тридцать человек побежали к нему.

Увы, вражеские арбалетчики увидели их и засыпали темные проходы между палатками своими стрелами. Затем появились бретонские ратники, и английские лучники рассеялись снова, пытаясь отыскать подходящее место, чтобы перевести дух, найти укрытие и поискать цели.

Над головами врагов появились знамена нормандских и бретонских сеньоров, и сэр Томас, уже понявший, что попал в ловушку и потерпел поражение, ощутил прилив ярости.

– Смерть ублюдкам! – взревел он и во главе горстки людей устремился на врагов.

Сталь зазвенела о сталь. Теперь англичане, по крайней мере, сошлись с противником лицом к лицу. Они отвечали ударом на удар и больше не были мишенями для невидимых арбалетчиков, которым пришлось прекратить обстрел, чтобы не убивать своих. Правда, генуэзцы продолжили охоту за рассеявшимися лучниками, но некоторые из них сумели укрыться за лагерными повозками, откуда наконец-то смогли по-настоящему отстреливаться.

Однако сэр Томас понимал, что дело дрянь. Его силы были невелики, так что враг подавлял одной лишь своей численностью. Щиты с треском стукались друг о друга, копья подныривали под щиты и вспарывали сапоги. Какой-то могучий бретонец взмахом топора сбил с ног двоих англичан. В их строю образовался разрыв, в который с торжествующими криками устремились воины с эмблемами белого горностая. Ратник вскрикнул, получив удар топора по бедру, но умолк, когда второй топор раскроил ему череп. Сэр Томас, шатаясь, отступил назад, отражая удар меча, и увидел, что некоторые из его людей бегут в темные проходы между палатками в поисках укрытия. Их забрала были опущены, и воины вряд ли видели, куда они бегут и откуда наносит им свои смертельные удары враг. Дэгворт полоснул мечом человека в шлеме со свиным рылом, затем отбил черно-желтый щит, отступил на шаг, чтобы было где развернуться для следующего удара, и тут его ноги запутались в веревках шатра. Командир англичан упал назад, прямо на парусину.

Рыцарь в шлеме с забралом, похожим на свиное рыло, и в сверкающей в лунном свете броне навис над сэром Томасом, приставив меч к его горлу.

– Я сдаюсь, – поспешно промолвил воин и повторил эти же слова по-французски.

– Кто ты? – спросил рыцарь.

– Сэр Томас Дэгворт, – с горечью ответил английский командир, протягивая меч противнику.

Тот принял оружие и поднял забрало.

– Виконт Моргат, – представился рыцарь, – и для меня большая честь взять тебя в плен.

Он поклонился сэру Томасу, отдал ему оружие и протянул руку, чтобы помочь англичанину подняться на ноги. Бой все еще продолжался, но теперь он свелся к разрозненным стычкам. Французы и бретонцы охотились за уцелевшими англичанами, добивали раненых, не стоивших выкупа, и обстреливали из арбалетов собственные повозки, за которыми засели английские лучники.

Виконт Моргат сопроводил сэра Томаса на ветряную мельницу, где представил его Карлу Блуа. В нескольких ярдах от мельницы горел большой костер, и в его свете под мельничными крыльями стоял герцог. Доспехи Блуа были в крови, ибо он лично участвовал в рукопашной схватке с ратниками сэра Томаса.

Вложив в ножны обагренный кровью меч, Карл Блуа снял увенчанный плюмажем шлем и воззрился на пленника, доселе дважды побеждавшего его в сражениях.

– Я сочувствую тебе, – сказал герцог.

– А я поздравляю твою светлость с победой, – отозвался сэр Томас.

– Это не моя заслуга, ибо победу дарует Господь, – промолвил Карл с подобающей скромностью, хотя на самом деле испытывал радостное возбуждение. И по праву, ведь он добился этого! Он разбил английскую армию в Бретани, и теперь точно так же, как благословенный рассвет последует за самой темной ночью, герцогство будет его. – Победу дарует Господь, – набожно повторил Блуа и, вспомнив, что настало утро, а сегодня Христово Воскресение, обернулся к священнику, чтобы велеть ему отслужить молебен с пением «Te deum», в благодарность за великую победу.

Странно, он еще не успел ничего сказать, а священник уже, выпучив глаза, кивнул. Потом у него отвисла челюсть, и лишь тогда Карл увидел, что из живота клирика торчит неестественно длинная стрела. Еще одна английская стрела с белым оперением просвистела рядом с ветряной мельницей, и из темноты донесся хриплый, чуть ли не звериный рев.

Похоже, что, хоть сэр Томас попал в плен, а его армия была полностью разгромлена, сражение еще не закончилось.

* * *

Ричард Тотсгем наблюдал за схваткой с вершины над восточными воротами. Он не мог оттуда всего разглядеть, ибо частоколы на земляных валах, две здоровенные метательные машины и ветряная мельница загораживали бо́льшую часть обзора, однако было совершенно ясно, что никто из остальных трех французских лагерей Карла не спешит ему на помощь в большую крепость.

– Странно, вообще-то, люди обычно помогают друг другу, – сказал он стоявшему рядом с ним Уиллу Скиту.

– Это ты по себе судишь, Дик! – отозвался тот.

– Это верно, – согласился Тотсгем. Заметив, что Скит облачился в кольчугу и опоясался мечом, он положил руку на плечо старому другу и осторожно спросил: – Уилл, ты ведь не полезешь сегодня в драку, верно?

– Если намечается заварушка, – ответил Скит, – я бы хотел помочь.

– Предоставь это молодым, Уилл, – возразил Тотсгем, – это как раз для них. А ты останешься вместо меня и будешь охранять город. Ладно?

Скит кивнул, и Тотсгем снова повернулся к вражескому лагерю. Понять, какая сторона берет верх, было невозможно, ибо он видел только строй противника, да и то со спины. Лишь вспыхивающие время от времени в отблесках костров наконечники летящих стрел свидетельствовали, что люди сэра Томаса еще ведут борьбу. Однако то, что из других лагерей никто не выступил Карлу на подмогу, Тотсгем расценил как дурной знак. Это наводило на мысль о том, что герцог не нуждается в помощи, из чего, в свою очередь, следовало, что сэр Томас очень даже нуждается. Поэтому, не теряя больше времени, Тотсгем свесился с парапета и крикнул:

– Открыть ворота!

Было еще темно. До рассвета оставалось часа два или больше, однако луна светила ярко, и костры в лагере противника тоже отбрасывали яркий свет. Тотсгем торопливо сбежал по лестнице вниз, в то время как его люди откатывали наполненные камнями бочки, которые образовывали заграждение позади ворот, и поднимали тяжкий засов, пребывавший в покое целый месяц. Ворота со скрипом распахнулись, и дожидавшиеся люди разразились радостными возгласами. «А зря, – подумал Ричард, – лучше бы им попридержать языки, чтобы противник не узнал о вылазке раньше времени». Но затыкать рот было уже поздно. Он нашел собственных ратников и вместе с ними присоединился к хлынувшему за ворота потоку бойцов.

Томас направился в атаку вместе с Робби, мессиром Гийомом и двумя его ратниками. Уилл Скит, несмотря на обещание, данное Тотсгему, хотел пойти с ними, но Хуктон указал ему на крепостные стены и велел следить за сражением оттуда.

– Ты еще не совсем поправился, Уилл, – убеждал его юноша.

– Как скажешь, Том, – покладисто согласился Скит.

Он поднялся по ступенькам, и Томас, выйдя из ворот, оглянулся и увидел Скита на башне. Лучник поднял руку, но Скит его не увидел, а если и увидел, то не узнал.

Люди так долго пробыли взаперти, что, оказавшись за воротами, чувствовали себя непривычно. Воздух здесь был свежее, в нем не чувствовалось вони сточных городских канав. Участники вылазки устремились по дороге, шедшей совершенно прямо на протяжении трехсот шагов. Затем она исчезала под частоколом, сооруженным вокруг деревянных помостов, на которых были смонтированы «Отправляющая в ад» и «Делающая вдов». Частокол местами был выше человеческого роста, и некоторые лучники, чтобы преодолеть эту преграду, несли с собой лестницы. Однако Томас полагал, что заборы эти сооружались наспех и упадут, стоит лишь как следует навалиться. Пальцы его ног еще оставались скрюченными, и бежал он неловко, ожидая, что вот-вот навстречу ударят арбалеты. Но с валов Карла не полетела ни одна стрела. Видимо, враг был занят армией Дэгворта.

Добежав до частокола, первые из лучников Тотсгема приставили к нему лестницы, но, как и предполагал Томас, длинный участок ограды с грохотом повалился. Заборы сооружались не для того, чтобы сдерживать штурмующих, но для обеспечения прикрытия арбалетчиков. Только вот арбалетчики эти по-прежнему не подозревали о том, что из города совершена вылазка, и их тыл оставался незащищенным.

Бо́льшую часть из четырех или пяти сотен людей, хлынувших через поваленный частокол, составляли не обученные солдаты, но горожане, доведенные до бешенства тем, что огромные камни рушили их дома, калеча и убивая их жен и детей. Жители Ла-Рош-Дерьена жаждали мести. Кроме того, они дрались за благополучие и процветание, пришедшие в город вместе с английской армией, и нехватка у них боевых навыков с лихвой возмещалась рвением.

– Лучники! – прозвучал громовой голос Тотсгема. – Лучники, ко мне! Лучники!

Шестьдесят или семьдесят лучников устремились к командиру, образовав линию к югу от помостов с осадными машинами. Остальные участники вылазки бросились в атаку на врага, строй которого уже распался на отдельные группы. Люди Карла так торопились покончить с остатками войска сэра Томаса Дэгворта, что совершенно забыли о тылах. Обернулись они, лишь услышав позади дикий рев бойцов, нагрянувших из города.

– Убивайте ублюдков! – крикнул какой-то горожанин по-бретонски.

– Смерть! – взревел английский голос.

– Никаких пленных! – закричал другой человек, и хотя Тотсгем, не желая терять выкупные деньги, кричал, что пленных брать следует, в неистовом реве атакующих его призывов никто не слышал.

Ратники Блуа инстинктивно сбились в некое подобие строя, но Тотсгем велел своим лучникам стрелять, и английские луки начали свою дьявольскую работу. Стрелы свистели во тьме, пробивая кольчуги, пронзая кости и плоть. Лучников было немного, но они стреляли с такого близкого расстояния, что промахи исключались. Люди Карла прятались за щитами, но на такой дистанции стрелы пронзали даже щиты. Поэтому французы дрогнули и постарались спрятаться среди палаток.

– Настичь их! Смерть! – кричал Тотсгем, посылая своих стрелков на кровавую охоту.

Менее сотни людей сэра Томаса Дэгворта все еще сражались, по большей части это были те лучники, которые укрылись за подводами. Кое-кто попал в плен или погиб, но многие пытались бежать из лагеря за земляные валы и частоколы. Заслышав поднявшийся позади рев, они повернули обратно, чтобы принять участие в новой схватке. А вот уцелевшие люди Карла теперь разбегались, спеша укрыться в темноте.

Люди Тотсгема обрушились на неприятельский лагерь с неистовством урагана. Горожане были преисполнены гнева. Не думая ни о чем, кроме мести, они хлынули мимо метательных машин к шатрам и казармам. Первые бараки, попавшиеся им на пути, служили укрытием для баварских механиков, которые попрятались туда, не желая участвовать в избиении остатков отряда сэра Томаса Дэгворта, но теперь сами стали жертвами не менее безжалостного избиения. Горожане, понятия не имевшие, кто это такие, и знавшие лишь, что перед ними враги, забили немцев топорами, мотыгами и кувалдами. Главный механик пытался прикрыть собой одиннадцатилетнего сына, но в результате оба погибли. Тем временем английские и фламандские ратники устремлялись мимо, ища сто́ящего противника.

Томас стрелял из лука вместе с другими лучниками, но теперь он искал Робби, которого в последний раз видел возле двух огромных машин. Метательное плечо «Делающей вдов» было оттянуто вниз, чтобы на рассвете машина выпустила первый камень, и Томас споткнулся о крепкий металлический шип. Он служил якорем для пращи и выпирал из бруса на целый ярд. Металлическая хреновина больно задела голень, юноша выругался, а потом вскочил на раму метательной машины и выпустил стрелу поверх голов горожан, добивавших баварцев. Лучник целился во врагов, сгрудившихся под ветряной мельницей, и прежде чем они успели вскинуть свои расписные щиты, один из них упал. Томас выстрелил снова и почувствовал, что его покалеченные руки делают привычную работу, причем делают они ее как следует. Он достал из мешка третью стрелу и послал ее в освещенный огнем костра расписной щит с белым горностаем. Потом английские ратники и их союзники полезли на холм, загородив от него цель, и юноша, прыгнув с требюшета, продолжил поиски Робби.

Враг стойко держал оборону мельницы, и большинство людей Тотсгема попытались напасть на палатки, сулившие большую поживу. Горожане, расправившись с так насолившими им баварцами, рыскали по лагерю с окровавленными топорами. Закованный в латы воин, выскочив из-за палатки, ткнул одного из них мечом в живот, и Томас, не раздумывая, выпустил в него стрелу. Она угодила прямо в щель забрала – просто потрясающая точность! Из забрала, сверкая в лунном свете, хлынула кровь, а сраженный противник повалился назад, на парусину.

Хуктон поспешил дальше, перешагивая через тела, протискиваясь мимо скособоченных шатров. Стрелять в такой теснотище нечего было и думать, поэтому он забросил лук за плечо и обнажил меч.

Нырнув в палатку, лучник перешагнул через упавшую скамью и услышал крик. Кричала женщина, скорчившаяся на полу и пытавшаяся закрыться от него одеялом. Оставив ее в покое, Томас выскочил в освещенную кострами ночь, оказавшись как раз за спиной у арбалетчика. Тот целился в атаковавших мельницу английских ратников. Сделав два шага вперед, лучник ударом меча сзади перебил ему хребет, и враг завопил так истошно, что Томас с перепугу рубил его снова и снова, лишь бы заставить замолчать.

– Он умер! Бог свидетель, он умер! – крикнул ему невесть откуда взявшийся Робби, потом схватил друга за рукав и оттащил его к мельнице.

Томас сорвал лук с плеча и уложил двоих бойцов со знаком белого горностая, пытавшихся убежать вниз по склону. У подножия холма, сжимая в зубах что-то красное, сочившееся кровью, пронеслась собака. На холме, по обе стороны от мельницы, горели два огромных костра, и в один из них, взметнув сноп искр, свалился отброшенный ударом стрелы ратник. Огонь был такой жаркий, что его плоть тут же начала запекаться внутри панциря. Он завопил, пытаясь выскочить из пламени, но какой-то горожанин со смехом толкнул его обратно тупым концом копья. Лязг мечей, щитов и топоров поднимался до небес, заполняя собой всю ночь, но среди всего этого адского хаоса позади мельницы царило затишье. Робби углядел, как какой-то человек нырнул в маленькую дверцу, и потащил Томаса в ту сторону.

– Он хочет либо спрятаться, либо убежать! – крикнул Дуглас. – У него наверняка есть деньги!

Томас не совсем понял, о чем толкует шотландец, но все равно последовал за ним, снова забросив лук за спину и взявшись за меч. Робби одним ударом затянутого в кольчугу плеча распахнул дверь и нырнул в темноту мельницы.

– Выходи, английский ублюдок! – крикнул он.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? – испугался за него Томас. – Ты же сам, черт возьми, сражаешься на стороне англичан!

Робби в ответ лишь выругался. Потом Томас увидел справа от себя тень, всего лишь тень, но он замахнулся в ту сторону мечом. Сталь зазвенела о сталь, из пыльной темноты донесся боевой клич Дугласов, а незнакомец прокричал что-то по-французски.

Томас подался назад, но Робби налетел на противника и нанес ему подряд несколько мощных рубящих ударов. Поверженный враг, лязгнув доспехами, рухнул на мельничный жернов.

– Какого черта он так орал? – поинтересовался Робби.

– Он хотел сдаться.

И вдруг с другой стороны мельницы раздался чей-то голос. Томас с Робби одновременно развернулись, и их мечи задели сплетение перекладин, брусьев, зубчатых колес и осей. Потом голос невидимки зазвучал снова:

– Эй, ребята, эй, я англичанин! Сюда!

Послышался глухой удар, стрела вонзилась в стену снаружи. Свернутые паруса натянули удерживавший их трос, и деревянный механизм заскрипел. Еще несколько стрел глухо ударились о доски.

– Я пленный, – промолвил человек, назвавшийся англичанином.

– Уже нет, – сказал Томас.

– Пожалуй, – согласился незнакомец.

Недавний пленник перелез через мельничные жернова, распахнул дверь, и Томас увидел, что это седой человек среднего возраста.

– Что там происходит? – спросил он.

– Мы потрошим дьявола, – пояснил Робби.

– Слава богу! – Седой воин повернулся и протянул шотландцу руку. – Я сэр Томас Дэгворт, и я благодарю вас обоих.

Он обнажил меч и устремился в освещенную лунным светом ночь, а Робби воззрился на Томаса:

– Ты слышал, что сказал этот человек?

– Он поблагодарил нас.

– Ага, но еще этот тип сказал, что он сэр Томас Дэгворт.

– Может быть, так оно и есть?

– Так какого черта он здесь делал? – удивился Робби.

Но тут он вспомнил про убитого врага. Кряхтя, Дуглас подтащил закованный в сталь труп к двери, где было посветлее. Убитый был без шлема, и меч Робби раскроил ему череп, однако под кровью блеснуло золото. Шотландец наклонился и вытащил из-под нагрудника золотую цепь.

– Важный, видать, был малый, – пробормотал Робби, любуясь добычей, а потом, взглянув на Томаса, с ухмылкой добавил: – Мы поделим ее потом, а?

– Поделим?

– Мы же друзья, верно? – спросил Робби. Он быстро спрятал золото и запихнул труп назад, в мельницу. – На нем дорогие доспехи, – пояснил Дуглас. – Вернемся сюда, когда кончится заварушка. Если, конечно, какой-нибудь сукин сын не сопрет их до нашего возвращения.

Теперь в лагере царили хаос и кровавый кошмар. Уцелевшие во время атаки воины сэра Томаса Дэгворта, главным образом лучники, попрятавшиеся за подводами, еще сражались. Городской гарнизон прочесывал шатры, освобождая английских пленных, а арбалетчиков Карла, которые могли бы отбить эту атаку стрелами, отвлекали стрелявшие из-за обозных телег лучники. Пока генуэзцы прикрывались огромными павезами, потери их были невелики, но все изменилось, когда атакующие обрушились на них еще и сзади. В ночи засвистели длинные стрелы, и укрыться от них было нечем. Генуэзцы отстреливались, но боевые луки пели свою дьявольскую песню, на каждую арбалетную стрелу приходилось по десять выпущенных из лука, и в конце концов арбалетчики не выдержали. Они пустились в бегство.

Победоносные лучники, поддерживаемые горожанами, повернули обратно к шатрам и палаткам, где в темных проулках между парусиновыми стенами разыгрывалась смертельная игра в прятки. Но тут один валлийский стрелок сообразил, что врага можно выкурить из укрытия, если поджечь палатки. Вскоре по всему лагерю разгорелось пламя и повалил дым. Укрывавшиеся в палатках люди выбегали из них прямо под стрелы и клинки поджигателей. Рассудив, что на вершине холма он слишком бросается в глаза, Карл Блуа отступил от ветряной мельницы и попытался собрать уцелевших рыцарей перед своим роскошным, пышным шатром, но нахлынувшая волна горожан смела их прочь. Герцог в ужасе взирал на то, как мясники, бочары, колесные мастера и кровельщики убивают благородных дворян топорами, большими мясницкими ножами и серпами. Он поспешно нырнул в свою палатку, но тут кто-то из свиты бесцеремонно подтолкнул его к дальнему входу:

– Сюда, ваша светлость.

Карл недовольно стряхнул с себя чужую руку, но голос его прозвучал растерянно:

– Что же теперь делать?

– Надо двигаться в южный лагерь, ваша светлость, за подмогой.

Карл кивнул, удивляясь, что не додумался до этого сам, и пожалев о своем настойчивом, категоричном приказе ни под каким предлогом не выходить из-за линии укреплений. В трех остальных лагерях было сосредоточено более половины его армии. Все эти умелые, храбрые, прекрасно вооруженные люди рвались в бой и одним своим появлением могли смести врагов, как бурный поток сметает мусор, но, подчиняясь его собственному приказу, они оставались на своих позициях, в то время как лагерь их командира и суверена предавали огню и мечу.

– Где мой трубач? – воскликнул он.

– Я здесь, ваша светлость!

Оказалось, что трубач чудесным образом уцелел во всей этой мясорубке и теперь находился рядом со своим герцогом.

– Труби семь раз! – приказал Блуа.

– Не здесь! – торопливо выкрикнул священник, а когда герцог в негодовании обернулся к нему, еще более торопливо пояснил: – Ваша светлость, это привлечет врага. Да он и пару раз не протрубит, как они набросятся на нас, как свора собак.

Отрывисто кивнув, герцог признал справедливость этих слов.

Сейчас с ним была дюжина рыцарей, которые, учитывая, что ночной бой вели разрозненные кучки воинов, представляли собой немалую силу.

Один из них выглянул из шатра, увидел озарявшее небо зарево горящих палаток и понял, что скоро огонь доберется и до них.

– Надо уходить, – настойчиво сказал он. – Необходимо найти наших лошадей.

Выйдя из шатра, французы поспешили по истоптанной траве туда, где должны были стоять их часовые, но тут о нагрудник одного из них звякнула вылетевшая из темноты стрела. Внезапно справа с громкими криками выскочили люди, и Карлу со своей свитой пришлось отступить налево и вверх по склону, к освещенной кострами ветряной мельнице. Еще более громкие крики возвестили о том, что беглецы обнаружены, и вверх по склону метнулись первые стрелы.

– Трубач! – выкрикнул Карл. – Труби семь раз! Семь раз!

Не имея возможности пробиться к лошадям, герцог и его люди были вынуждены встать спиной к истыканной десятками английских стрел мельнице. Еще одна стрела поразила ратника в грудь, пронзив кольчугу насквозь и пригвоздив его к доскам.

А потом громкий голос по-английски приказал лучникам прекратить стрельбу.

– Это их герцог! – гремело над рядами. – Сам герцог! Он нужен нам живым! Прекратить стрельбу! Опустить луки!

Услышав, что сам Карл Блуа загнан в угол, лучники взревели от восторга. Стрельба прекратилась, и окровавленные ратники герцога, оборонявшие холм, смогли перевести дух. Они устремили взоры вниз, туда, где за пределами света двух больших костров рыскали, словно волки, многочисленные темные фигуры.

– Трубач! – рявкнул Карл Блуа.

– Сейчас, ваша светлость, – отозвался трубач.

Оказалось, что мундштук его инструмента бог весть почему забит землей. Видимо, музыкант уронил его. Трубач прочистил серебряный загубник, поднес его ко рту, и в ночи прозвучал чистый, ясный и громкий звук. В конце концов, положение французов было не столь уж страшным: достаточно удержать мельницу до прибытия подмоги и весь этот обнаглевший английский сброд будет сметен прямо в ад.

Труба пропела во второй раз.

Услышав это, Томас повернулся и заметил серебряную вспышку возле мельницы, а потом, когда трубач поднес инструмент ко рту в третий раз, и отблеск пламени на металлическом раструбе. Приказа прекратить стрельбу он не слышал, а потому натянул тетиву, поднял левую руку и выпустил стрелу. Пролетев над головами английских ратников, она поразила трубача в тот самый момент, когда он сделал глубокий вдох перед третьим сигналом. Увы, он повалился на землю, и набранный воздух с бульканьем вышел из его пронзенного легкого. Едва трубач упал, как темные фигуры, крадучись подобравшиеся к подножию холма, устремились вперед.

Три укрепленных лагеря так и не оказали Карлу никакой помощи. Там хорошо помнили строжайший приказ герцога, и, поскольку труба пропела лишь дважды, ни один рыцарь не сдвинулся с места. Желающих оказаться обойденными при разделе земель и добычи не нашлось. Поэтому все оставались на месте, глядя на полыхавшие пожары и гадая, что же творится в большом восточном лагере.

В восточном лагере царил хаос. Эта битва напомнила Томасу штурм Кана: стихийный, случайный, беспорядочный и оттого еще более жестокий. Англичане и их союзники накануне сражения были крайне взвинчены, ожидая поражения, тогда как люди Карла предвкушали победу, но, когда военная фортуна совершила резкий, неожиданный поворот, нервозность англичан обернулась бешеным, остервенелым, кровавым штурмом, а не ожидавшие дурного французы и бретонцы впали в панику.

Звон стали сделался громче, когда английские ратники схватились с людьми Карла, оборонявшими ветряную мельницу. Томас хотел уже присоединиться к этой схватке, но Робби неожиданно потянул его за рукав кольчуги:

– Гляди!

Шотландец указывал назад, в сторону горящих палаток. Робби увидел там трех всадников в черном, а с ними пешего доминиканца. Друзья поспешили к священнику в черно-белом одеянии, топча синюю и белую парусину поваленных палаток. Они промчались мимо упавшего штандарта, пробежали между двумя кострами, миновали открытое пространство, которое клубилось дымом и горящими обрывками ткани. Женщина в наполовину разорванном платье пронзительно вскрикнула и бросилась им наперерез, а за ней, разбрасывая пылающие обрывки парусины своими сапогами, гнался какой-то человек. Они ненадолго потеряли священника из виду, но потом Робби снова заметил черно-белое одеяние: доминиканец пытался сесть на неоседланную лошадь, которую держали для него люди в черном. Томас натянул лук, выпустил стрелу и увидел, как она по самые перья вошла в конскую грудь. Лошадь встала на дыбы, замолотила в воздухе копытами, и доминиканец повалился наземь. Воины в черном галопом умчались прочь, а брошенный на произвол судьбы священник обернулся и увидел своих преследователей. В тот же миг Томас узнал де Тайллебура, Божьего палача. С громким криком Томас снова натянул лук, но инквизитор бросился бежать к оставшимся палаткам, а в поле зрения лучника неожиданно оказался уже поднявший свое оружие генуэзский арбалетчик. Стрела вонзилась итальянцу в горло, обагрив кровью его красно-зеленую тунику. Послышался и тут же смолк женский крик. Робби, а за ним и Томас устремились в шатер, где скрылся де Тайллебур. Входной полог еще качался: Робби клинком отвел парусину в сторону и оказался внутри походной часовни.

Де Тайллебур стоял у алтаря с белым пасхальным покровом. На алтаре между колеблющими огоньками свечей высилось распятие. За стенами шатра царили смерть, хаос и ад, но здесь, в походной церкви, властвовало странное спокойствие.

– Ты мерзавец! – выкрикнул Томас, обнажив меч и наступая на инквизитора, – ты проклятый вонючий кусок мерзкого доминиканского дерьма!

Возложив одну руку на алтарь, Бернар де Тайллебур поднял другую и сотворил крестное знамение.

– Dominus vobiscum, – произнес он глубоким, низким голосом.

Крыша палатки затрещала, вспоротая задевшей ее вскользь стрелой. Другая стрела влетела внутрь, пронзив парусиновый бок, и упала близ алтаря.

– Вексий с тобой? – требовательно вопросил Томас.

– Да благословит тебя Господь, – произнес де Тайллебур. Глаза его горели, голос звучал сурово и строго. Недрогнувшей рукой он осенил лучника крестом, но, когда Томас поднял меч, отступил назад.

– Вексий с тобой? – настаивал юноша.

– Ты его видишь? – вопросом на вопрос ответил доминиканец. Прищурившись, он оглядел часовню, а потом улыбнулся. – Нет, Томас, его здесь нет. Он скрылся в темноте. Ги Вексий ускакал за помощью, а меня ты убить не можешь.

– Интересно почему? – возмутился Робби. – Тебя, сукина сына, убившего моего родного брата!

Де Тайллебур воззрился на шотландца. Он не узнал Дугласа, но видел, что тот в ярости, а потому спокойно, как и Томаса, благословил его.

– Ты не можешь убить меня, сын мой, – сказал он, сотворив крестное знамение, – потому что я священник. Я помазанник Божий, и, если ты дерзнешь коснуться меня, твоя душа будет проклята на веки вечные.

В ответ Томас приставил меч к животу де Тайллебура, вынуждая священника попятиться, прижавшись спиной к алтарю. Снаружи донесся пронзительный крик, сменившийся рыданием. Громко всхлипывая, безутешно плакал ребенок. Где-то неистово залаяла собака. Свет горящих палаток ярко освещал парусиновые стены часовни.

– Ты негодяй, – заявил Томас, – и за все твои злодеяния я собираюсь тебя убить.

– Какие еще злодеяния? – вскричал де Тайллебур в неподдельном возмущении. – Я не творил никакого зла! Я не сделал ничего дурного!

Теперь он говорил по-французски:

– Твой кузен умолял избавить тебя от самого худшего, и я это сделал. Ги Вексий уверял, что рано или поздно ты встанешь на его сторону! Встанешь на сторону Грааля! Я поверил, что ты будешь служить Богу, и пощадил тебя, Томас. Я не тронул твои глаза! Я не выжег тебе очи!

– Я с удовольствием убью тебя, – сказал Томас, хотя, по правде говоря, от одной только мысли об убийстве священника ему становилось не по себе. Ведь Небеса следят за ним, и это прегрешение будет десницею ангела занесено в великую книгу огненными буквами.

– И Господь любит тебя, сын мой, – мягко продолжил де Тайллебур. – Господь любит тебя, ибо Он испытывает страданиями тех, кого любит.

– Что он говорит? – вмешался Робби.

– Он говорит, что если мы убьем его, – пояснил Хуктон, – то наши души будут прокляты.

– Пока другой священник не отпустит нам этот грех, – рассудительно заметил шотландец. – Нет такого греха на земле, который хоть какой-нибудь священник да не отпустит по сходной цене. Так что кончай болтать с этим ублюдком, пора его прикончить.

Он направился к де Тайллебуру с поднятым мечом, но Томас удержал его.

– Где книга моего отца? – спросил лучник священника.

– Она у твоего кузена, – ответил тот. – Клянусь, это правда.

– А где мой кузен?

– Сказано же тебе, он уехал за подмогой. И ты тоже должен уйти, Томас. Оставь меня, мне нужно помолиться.

Удивительно, но Томас едва было его не послушался. Однако он вспомнил, как бывал благодарен этому человеку, когда тот прекращал его мучения, и это воспоминание пронзило его таким стыдом, такой яростью, что он почти бессознательно взмахнул клинком, обрушив его на священника.

– Нет! – крикнул де Тайллебур.

Он пытался закрыться от меча Томаса левой рукой, и лучник разрубил ее до кости.

– Да! – сказал в ответ Хуктон, и его вновь до самых краев переполнил жгучий гнев. Юноша рубанул снова, а Робби, стоявший рядом с ним, сделал колющий выпад. Томас замахнулся в третий раз, но его клинок застрял в крыше палатки.

– Ты не можешь убить меня! – вопил, шатаясь, де Тайллебур. – Я священник!

Последнее слово превратилось в настоящий вопль, и вопль этот еще звучал, когда Робби вонзил меч сэра Уильяма Дугласа ему в шею. Томас к тому времени уже высвободил свой клинок. Доминиканец, одеяние которого теперь окрасилось кровью, уставился на него с изумленным видом, а потом попытался что-то сказать, но не смог, и лишь кровь еще обильнее заструилась по его сутане. Инквизитор, все еще силясь что-то произнести, упал на колени, но тут Томас рубанул его по шее с другой стороны. Еще больше крови брызнуло фонтаном, пятная алым белый алтарный покров. Де Тайллебур снова поднял глаза – на сей раз его взгляд выражал недоумение, – и тут последний удар Робби прикончил доминиканца, вырвав кадык из его горла. Юноше пришлось отскочить назад, чтобы его не забрызгало кровью. Священник дернулся, и его сжавшаяся в агонии левая рука стянула с алтаря промокший от крови покров, смахнув свечи и распятие. Он захрипел, дернулся еще раз и затих.

– Ловко мы с ним расправились, – прозвучал голос Робби в темноте, воцарившейся, поскольку погасли все свечи. – Терпеть не могу святош. Мне всегда хотелось кого-нибудь из них прикончить.

– А у меня друг был священником, – откликнулся Томас, перекрестившись, – но его убили – то ли мой кузен, то ли этот ублюдок.

Он пнул мертвое тело де Тайллебура, а потом наклонился и вытер кровь с клинка каймой доминиканского одеяния.

– Мой отец считает, что в аду не протолкнуться от священников, – заявил Робби, направляясь к выходу из палатки.

– Значит, сегодня там стало на одного больше, – отозвался Томас.

Он поднял лук, и они с Робби снова вышли наружу, где все еще звучали вопли и прочерчивали ночь стрелы. Палаток и бараков теперь полыхало так много, что было светло как днем, и в этом ярком свете Томас увидел арбалетчика, припавшего на колено между двумя испуганными, силившимися сорваться с привязи лошадьми. Арбалет был нацелен вверх, на холм, где дралось множество англичан. Томас наложил стрелу, прицелился арбалетчику в хребет, и лишь в самый последний момент, когда уже собирался спустить тетиву, торопливо отдернул руку, узнав бело-голубой волнистый узор. Его стрела угодила в арбалет, выбив его из рук Жанетты.

– Тебя убьют! – сердито крикнул он.

– Но там Карл Блуа! – откликнулась она столь же сердито, указав наверх.

– Арбалеты здесь есть только у врага, – заметил Томас. – Хочешь, чтобы тебя пристрелил какой-нибудь лучник?

Он схватил арбалет и зашвырнул его в темноту.

– Какого черта ты вообще здесь делаешь?

– Я хочу убить герцога! – выкрикнула Жанетта, снова указывая вверх, где шла яростная схватка. У Блуа осталось всего восемь рыцарей, почти все раненые. Однако, несмотря на это, французы дрались неистово.

Томас повел Жанетту вверх по склону и успел как раз вовремя. Рослый английский ратник замахнулся на Карла, но тот принял удар на свой щит и ответным выпадом из-под обода нанес англичанину укол в бедро. Другой воин, рванувшись в атаку, получил удар топором, но третий оттащил одного из вассалов Карла от мельницы и рубанул его по шлему. Похоже, десятка два англичан пытались добраться до Карла, напирая на его защитников, делая выпады мечами и размахивая огромными боевыми топорами.

– А ну-ка, отойдите от него! – прогромыхал властный голос. – Освободите ему место! Назад! Назад! Пусть герцог сдастся!

Нападавшие нехотя подались назад. Забрало Карла было поднято, а бледное лицо, как и его клинок, измазано в крови. Рядом с ним на коленях стоял священник.

– Сдавайся! – крикнул кто-то герцогу по-английски, но он, как видно, понял, ибо отрицательно покачал головой.

Однако когда Томас наложил стрелу, натянул тетиву и прицелился Карлу в лицо, тот заколебался.

– Сдавайся! – выкрикнул другой голос.

– Я отдам меч только благородному человеку, – заявил Карл по-французски.

– Эй, есть здесь кто благородный? – обратился Томас к окружающим – сперва по-английски, а потом по-французски. Один из оставшихся ратников Блуа медленно повалился на колени, а затем, загремев доспехами, перевернулся на живот.

Из рядов англичан выступил рыцарь. То был бретонец, один из помощников Тотсгема, и когда он, человек благородного происхождения, назвал герцогу свое имя и протянул руку, Карл Блуа, племянник короля Франции и претендент на герцогство Бретань, сделал неловкий шаг вперед и протянул свой меч. Ликующие возгласы вознеслись к небу, и люди расступились, чтобы дать пройти герцогу и его пленителю. Карл ожидал, что ему вернут меч, и был удивлен, когда бретонец этого не сделал. С наигранным безразличием пленный герцог двинулся вниз по склону, стараясь не обращать внимания на торжествующих англичан, но неожиданно остановился, ибо путь ему преградила темноволосая женщина.

Это была Жанетта.

– Помнишь меня? – спросила она.

Карл в изумлении воззрился на нее и, узнав цвета на тунике, отпрянул, как от удара. Ярость во взгляде графини заставила его вздрогнуть. Он промолчал.

Жанетта улыбнулась.

– Насильник, – сказала она и плюнула сквозь его открытое забрало.

Герцог отдернул голову, но слишком поздно, и Жанетта наградила его вторым плевком. Она явно хотела вывести Карла из себя и спровоцировать на удар, но он сдержался. И получил третий плевок в физиономию.

– Ver, – с презрением произнесла Жанетта и под общий смех пошла прочь.

– Что такое «ver»? – осведомился Робби.

– Червяк, – пояснил Томас и улыбнулся Жанетте. – Молодец, миледи.

– Я хотела дать Карлу пинка по его поганым яйцам, да вовремя вспомнила, что на нем доспехи.

Томас засмеялся, а потом отступил в сторону, поскольку Ричард Тотсгем приказал полудюжине ратников сопроводить герцога в Ла-Рош-Дерьен. Хотя он и не смог взять в плен короля Франции, мало кому удавалось заполучить такого пленника, как этот. Провожая взглядом Карла Блуа, Томас подумал, что герцогу предстоит разделить английский плен с королем Шотландии. А чтобы вернуть свободу, обоим придется собрать целое состояние.

– Это еще не конец! – крикнул Тотсгем, остановив толпу, со смехом и оскорблениями следовавшую за пленным герцогом. – Дело не закончено! Завершим его!

– Лошади! – вспомнил сэр Томас Дэгворт. – Заберите их лошадей!

Сражение с Карлом Блуа было выиграно, но действительно, это еще был не конец. Наступление из города, внезапное и сокрушительное, как буря смело тщательно выстроенную герцогом боевую линию, но теперь его люди разбились на мелкие, разрозненные кучки. Многие из них уже полегли, однако некоторые бежали, норовя укрыться во тьме.

– Лучники! – раздался крик. – Лучники, ко мне!

Десятки лучников устремились к задней линии укреплений, откуда бретонцы и французы пытались добраться до ближнего лагеря. Стрелы безжалостно разили их на бегу.

– Выгоните их! Выгоните наружу! – крикнул Тотсгем, и тут беспорядочный разгром приобрел некоторое подобие осмысленности: гарнизон, горожане и уцелевшие бойцы принялись зачищать горящий лагерь от уцелевших и прятавшихся врагов. Их выгоняли на открытое пространство, под прицел лучников. Дело продвигалось медленно, но не потому, что англичане наталкивались на сильное сопротивление, просто они тщательно обшаривали палатки и бараки в поисках чего-либо ценного. Женщин и детей вытащили на лунный свет, а мужчин по большей части поубивали. В суматохе и горячке прикончили знатных сеньоров, за которых можно было бы собрать огромный выкуп. Был изрублен виконт Роган, пали Шатобриан, Диан и Редон.

На востоке забрезжил серый свет: приближалось утро.

– А оттуда их тоже надо выкурить?

Ричард Тотсгем нашел наконец сэра Томаса Дэгворта. Теперь эти двое стояли на земляном валу и смотрели на южное вражеское укрепление.

– Нельзя ведь позволить им сидеть там и дальше, – отозвался сэр Томас. Потом он протянул другу руку. – Спасибо, Дик.

– За что? Я просто делал свое дело. Давай-ка доведем начатое до конца. Повыковыриваем сукиных детей из-за остальных загородок, а?

Английская труба протрубила сбор.

Карл Блуа сказал своим людям, что лучник не может застрелить человека, которого не видит, и это было чистейшей правдой, но бойцы из южного, второго по величине лагеря армии герцога чуть ли не поголовно высыпали на свой наружный земляной вал, силясь разглядеть, что же происходит в восточном лагере у ветряной мельницы. Они развели костры для того, чтобы поддержать арбалетчиков, но когда оказались на лишенной частокола земляной насыпи, эти огни высветили их самих. Стреляя по таким хорошо освещенным, заметным целям, лучники просто не могли промахнуться. Англичане начали стрельбу, когда находились на расчищенной местности между лагерями, в тени, падавшей от длинных земляных валов, и их стрелы замелькали в ночи, сбивая с валов растерянных французов и бретонцев. Арбалетчики пытались отстреливаться, но они являлись самыми легкими мишенями, потому что мало кто из них был в кольчуге. Ну а когда через хлипкие оборонительные сооружения с ревом перевалили английские ратники, в южном лагере тоже началась бойня. Горожане, охочие до грабежа, последовали за наступавшими, и лучники, увидев, что земляные валы остались без защитников, и не желая упустить свое, побежали следом.

Томас задержался на земляном валу, чтобы выпустить дюжину стрел в охваченного паникой врага. Блуа разбил свой лагерь на том самом месте, где в прошлом году располагался осадный лагерь англичан. Хуктон потерял из виду мессира Гийома, а Жанетта, хоть ей и велено было вернуться в город, оставалась рядом с ним, вооружившись вместо арбалета мечом, взятым у убитого бретонца.

– Осы! – крикнула она, указывая на дюжину ратников в черно-желтых цветах Ронселета.

На этом участке враг почти не оказывал сопротивления. Люди в лагере не знали о беде, приключившейся с Карлом, и внезапное нападение из темноты застигло их врасплох, совершенно неподготовленными. Уцелевшие арбалетчики в панике откатились к палаткам, но англичане, уже усвоив этот прием, стали хватать горящие головни и одну за другой поджигать ярко разгоравшиеся в рассветной мгле парусиновые крыши. Английские и валлийские лучники повесили свои луки за спину и взялись за мечи и булавы. Люди почуяли возможность поживиться, и здесь тоже началась резня. Некоторые французы и бретонцы в общей сумятице и неразберихе успели добежать до своих лошадей, вскочили на них и поскакали на восток, где над горизонтом уже пробивалось подкрашенное багрянцем огней сероватое свечение.

Томас и Робби устремились туда, где люди в черно-желтых туниках Ронселета пытались занять позицию рядом с камнеметной машиной, на раме которой было накорябано «Праща». Лучники обошли их с флангов и хотели было бежать, но в общей неразберихе не знали куда. Двое из них наткнулись на Томаса, и он рубанул одного мечом, в то время как Робби оглушил другого мощным ударом по шлему. Потом нахлынувшие лучники смели «ос» в сторону. Томас вложил влажный от крови меч в ножны, снял свой лук и вбежал в большой, еще нетронутый огнем шатер, перед которым на высоком шесте реяло черно-желтое знамя. Внутри сам Ронселет и его оруженосец спешно набивали кожаные мешочки монетами из стоявшего рядом с кроватью открытого сундука. Когда Томас и Робби вошли, оба обернулись, и, пока лучник натягивал тетиву, Ронселет успел схватить с кровати меч. Оруженосец прыгнул на Робби, но Томас выпустил стрелу, и француз дернулся назад, словно пес на привязи, а кровь из раны у него на лбу обрызгала крышу палатки. Дернувшись еще несколько раз, оруженосец затих. Когда лучник наложил вторую стрелу и натянул тетиву, Ронселет с мечом в руке по-прежнему стоял от него в трех шагах.

– Ну, милорд, – сказал Томас, – сейчас я отправлю тебя прямиком к дьяволу.

Сеньор Ронселет с виду был настоящий боец: короткие жесткие волосы, перебитый нос и частично выбитые зубы, однако сейчас воинственного пыла в этом забияке сильно поубавилось. Он слышал вокруг звуки, явно свидетельствовавшие о поражении, чуял запах паленой плоти людей, угодивших в западню среди горящих палаток, и, главное, видел нацеленную ему прямо в лицо стрелу Томаса. А потому Ронселет просто протянул меч Робби, выражая готовность сдаться.

– Надеюсь, ты дворянин? – спросил он у шотландца.

Хуктона Ронселет не узнал, да к тому же он считал, что лучник может быть только простолюдином.

Робби не понял заданного по-французски вопроса, и за него, слегка преувеличив социальный статус друга, ответил Томас:

– Он шотландский лорд.

– Тогда я сдаюсь ему, – сердито сказал Ронселет и бросил меч к ногам Дугласа.

– Ну и дела! – удивился Робби, не понявший из этого диалога ни слова. – Быстро же он напугался!

Томас мягко ослабил тетиву лука и поднял скрюченные пальцы правой руки.

– Ты правильно сделал, что сдался, – сказал он Ронселету. – Помнишь, как ты хотел их мне отрубить?

Он не удержался от улыбки, увидев, как на лице узнавшего его пленника отразился неприкрытый страх.

– Жанетта! – позвал Томас, одержавший маленькую победу. – Иди-ка сюда!

Жанетта вошла, а вместе с ней, откинув полог палатки, ввалился Уилл Скит. Только его еще не хватало!

– Какого черта ты тут делаешь? – сердито спросил Хуктон.

– Ты ведь не станешь удерживать старого друга от заварушки, правда, Том? – спросил Скит с ухмылкой, и Томас подумал, что в этом весь Уилли.

– Старый дурак, вот ты кто, – проворчал лучник, а потом поднял меч Ронселета и отдал его Жанетте. – Это наш пленник, – пояснил он, – в том числе и твой.

– Наш? – Графиня явно была озадачена.

– Это сеньор Ронселет, – сказал Хуктон, снова не удержавшись от улыбки, – и у меня нет сомнений, что мы выжмем из него приличный выкуп. Причем помимо того золота, – он указал на открытый сундук, – которое мы и так уже нашли.

Жанетта уставилась на Ронселета и только тут поняла, что если сеньор Ронселет ее пленник, то ей скоро вернут сына. Она неожиданно рассмеялась, а потом бросилась Томасу на шею и расцеловала его.

– Вижу, Томас, ты все-таки держишь свое слово.

– Только стереги его хорошенько, – отозвался лучник, – потому что выкуп за него сделает всех нас богатыми. Робби, тебя, меня и Уилла. Мы все разбогатеем. – Он ухмыльнулся Скиту. – Ты останешься с ней, Уилл? Приглядишь за Ронселетом, ладно?

– Можешь не сомневаться, – заверил его друг.

– А кто она такая? – спросил у Томаса Ронселет.

– Графиня Арморика, – ответила за него Жанетта и снова рассмеялась, увидев потрясение на лице пленника.

– Отведите Ронселета в город, – велел им Томас. Он вынырнул из палатки и остановил двоих горожан, рыскавших в поисках поживы. – Эй, вы, двое! – крикнул он им не терпящим возражения тоном. – Поможете стеречь моего пленника. Отведите его в город, и будете щедро вознаграждены. Но смотрите стерегите его хорошенько.

И с этими словами Томас подтолкнул обоих в палатку, рассудив, что, находясь под присмотром Жанетты, Скита и еще двоих горожан, Ронселет вряд ли сможет дать деру.

– Отведешь его в свой старый дом, – сказал он напоследок Жанетте.

– Куда-куда? – удивленно переспросила она.

– Тебе ведь так хотелось сегодня кого-нибудь убить, – ответил Томас. – С Карлом Блуа не вышло, но зато есть возможность прихлопнуть Бела!

Он рассмеялся, увидев выражение ее лица, а потом они с Робби захлопнули крышку сундука и забросали его сверху одеялами. Друзья надеялись, что никто пока не обнаружит их сокровище, и вернулись туда, где еще продолжались столкновения.

Повсюду, где кипела битва, Томас примечал воинов в черном без каких-либо отличительных знаков. Ги Вексий должен был находиться где-то рядом, но пока на глаза не попадался. Теперь самые громкие крики и лязг клинков доносились с южной оконечности лагеря, и друзья побежали на этот шум. И правильно сделали: оказалось, что там с парой десятков английских ратников ожесточенно бьются всадники в черном.

– Вексий! – выкрикнул Томас. – Вексий!

– Это он? – спросил Робби.

– Это его люди.

Хуктон догадывался, что его кузен прискакал сюда из восточного лагеря за подмогой для Карла, но опоздал. Теперь его люди сформировали арьергард и дрались, прикрывая отступавших французов.

– Где он? – выкрикнул Робби.

Но Томас нигде не видел своего кузена.

– Вексий! Вексий! – снова и снова кричал он, пока не узрел закованного в броню всадника на вороном коне, с поднятым забралом и черным, без гербов и девизов, щитом. То был его кузен – Арлекин, граф Астарак. Заметив Хуктона, он насмешливо отсалютовал ему мечом. Томас схватился за лук, но Ги предусмотрительно свернул в сторону, а его всадники тут же образовали плотное кольцо, защищая командира.

– Вексий! – заорал Томас, направляясь к кузену.

Робби что-то кричал, пытаясь остеречь друга, но Хуктон ловко увернулся от меча одного всадника и в последний момент отскочил с дороги другого, так что его обдало запахом конского пота.

– Вексий! – ревел лучник.

И тут он снова увидел Арлекина, развернувшего коня ему навстречу. Томас натянул тетиву, но Ги поднял руку, показывая, что вложил свой меч в ножны, и этот жест заставил лучника опустить оружие.

Ги Вексий, чье поднятое забрало открывало красивое, освещенное огнями костров лицо, улыбнулся:

– Книга у меня, Томас.

Томас промолчал, лишь снова поднял черный лук.

Ги Вексий укоризненно покачал головой:

– Ну что ты, кузен. Присоединяйся лучше ко мне.

– В аду, сукин сын! – ответил Томас.

Наконец-то перед ним был человек, убивший его отца, убивший Элеонору, убивший брата Хобба!

Хуктон прицелился, и тут Вексий слегка подался вперед и маленьким ножом, спрятанным до сих пор в левой руке, которой он держал щит, чуть ли не небрежно полоснул по тетиве. Лук в руке Томаса дернулся, и стрела отлетела в сторону, не причинив никому вреда. Все произошло так быстро, что юноша даже не успел отреагировать.

– Когда-нибудь в один прекрасный день ты присоединишься ко мне, Томас, – сказал Вексий, но тут увидел, что он и его люди привлекли внимание группы английских лучников.

Он повернул коня, выкрикнул короткий приказ, и всадники в черном поскакали прочь.

– Иисус! – воскликнул раздосадованный Томас.

– Calix meus inebrians! – выкрикнул напоследок Ги Вексий и затерялся среди всадников, галопом скачущих на юг.

Следом полетели английские стрелы, но Вексия не задела ни одна.

– Сукин сын! – выругался Робби вслед удалявшемуся всаднику.

Со стороны горящих палаток донесся женский крик.

– Что он тебе сказал? – поинтересовался Дуглас.

– Звал меня в свою компанию, приглашал присоединиться к нему, – с горечью ответил Томас. Он выбросил испорченную тетиву и взял запасную, хранившуюся в шлеме. Непослушные пальцы соскальзывали, но со второй попытки ее все-таки удалось натянуть. – А еще он сказал, что книга у него.

– Ага! Ну и много ли, черт возьми, ему будет от этого проку? – ехидно проворчал Робби.

Бой затих, и шотландец, опустившись на колени, принялся обшаривать одетый в черное труп в поисках монет. Сэр Томас Дэгворт созывал своих людей к западной оконечности лагеря, чтобы штурмовать следующий. Правда, там многие воины уже сообразили, что битва проиграна, и спасались бегством. А из Ла-Рош-Дерьена, куда ввели пленного Карла Блуа, доносился торжественный звон церковных колоколов.

Томас смотрел вслед кузену. Ему было стыдно, потому что в глубине души, где-то совсем-совсем глубоко, он чувствовал предательское искушение принять это предложение. Присоединиться к своему кузену, вернуться в семью, искать Грааль и завладеть драгоценной реликвией. Стыд был жгучим: нечто подобное он испытывал, когда чувствовал благодарность к де Тайллебуру за прекращение пыток.

– Ублюдок! – заорал он в бессильном гневе. – Ублюдок!

– Ублюдок! – На голос Томаса неожиданно наложился голос мессира Гийома, который в сопровождении обоих своих бойцов вел, подталкивая рукоятью меча в спину, пленника. – Ублюдок! – снова проревел мессир Гийом, и тут он увидел Томаса.

– Томас, это же Кутанс! Граф де Кутанс! – Он сдернул с пленного шлем. – Только полюбуйся на этого сукина сына!

Граф де Кутанс оказался меланхоличного вида мужчиной с лысой, словно яйцо, головой, изо всех сил старавшимся сохранить внешнее достоинство. Мессир Гийом ткнул его снова:

– Помяни мое слово, Томас, жене и дочерям этого ублюдка придется стать шлюхами, чтобы собрать за него выкуп. Им придется трахаться с каждым встречным по всей Нормандии, только бы наскрести деньжат и вызволить этого безмозглого сукина сына.

Графу достался еще тычок.

– Уж я выжму из тебя все до капельки, будь уверен, паршивец! – ревел мессир Гийом, уводя пленника дальше.

Снова раздался пронзительный женский крик.

В ту ночь такие крики раздавались повсюду, но что-то заставило Томаса насторожиться. А когда крик прозвучал в третий раз, он побежал на звук, громко окликнув Робби.

Разбрасывая сапогами уголья, юноша пробежал по остаткам горящей палатки, обогнул дымящуюся жаровню, чуть не споткнулся о раненого, которого рвало в перевернутый шлем, и помчался по проулку между мастерскими оружейников. Там на траве валялись наковальни, мехи, молоты, клещи и бочонки, полные заклепок и кольчужных колец. Путь ему, пошатываясь, преградил какой-то человек в кузнечном фартуке, с кровоточащей раной на голове. Томас оттолкнул его в сторону и устремился к черно-желтому штандарту, по-прежнему реявшему у горящей палатки лорда Ронселета.

– Жанетта! – крикнул он. – Ты здесь?

Оказывается, графиню захватили в плен. Здоровенный детина прижал ее спиной к вороту осадной машины, стоявшей за палаткой Ронселета. Услышав крики Томаса, он оглянулся со злорадной ухмылкой. Это был Попрошайка, великан с дремучей бородой и гнилыми зубами. Жанетта попыталась вырваться, и он встряхнул ее, как мешок.

– Держи ее, Попрошайка! – крикнул сэр Джеффри Карр. – Держи эту суку крепче!

– Милашка никуда не денется, – ответил Попрошайка, – куда ей деться, крошке? – Он попытался стащить с женщины кольчугу, но она оказалась слишком тяжелой и громоздкой, да к тому же Жанетта яростно отбивалась.

Безоружный Ронселет сидел на раме «Пращи». На лице его красовалась красная отметина, след недавнего удара, а над ним со своими пятью ратниками стоял сэр Джеффри Карр.

– Это мой пленник, – заявил Пугало, с вызовом глядя на Томаса.

– Неправда, – возразил Томас, – это мы его захватили.

– Послушай, малый, – сказал Пугало все еще заплетающимся от выпивки языком. – Я рыцарь, а ты дерьмо. Ты меня понял? – Слегка пошатнувшись, он сделал шаг к Томасу. – Я рыцарь, – прорычал он снова, уже громче, – а ты никто, пустое место!

Его багровая, ярко освещенная огнем физиономия скривилась в презрительной усмешке.

– Пустое место! – проорал Пугало еще раз и обернулся убедиться, что его люди надежно стерегут Ронселета.

Такой богатый пленник мог разрешить все проблемы сэра Джеффри, и тот был исполнен решимости удержать француза для себя и получить с него выкуп.

– Красотка не может взять пленника себе, – заявил он, указав мечом на Жанетту, – потому что у нее сиськи, а ты не можешь взять его потому, что ты дерьмо. А я рыцарь! Рыцарь!

Он просто выплюнул это слово на Томаса, и тот, не желая сносить оскорбления, натянул лук. Новая тетива оказалась слегка длинновата и из-за этого была недостаточно упругой, но лучник рассудил, что с такого расстояния он не промахнется.

– Попрошайка! – крикнул Пугало. – Если он выстрелит, убей эту суку!

– Убью милашку, – прогудел Попрошайка.

Он поглаживал кольчугу на груди Жанетты, и у него из рта, смачивая бороду, текла слюна. Пленница продолжала отбиваться, но верзила так сильно прижал ее к лебедке, что полностью лишил свободы движений.

Томас держал свой лук наготове. Он приметил, что длинное плечо требюшета подтянуто к земле, но механиков, должно быть, спугнули раньше, чем они успели зарядить машину, ибо кожная петля была пустой. Справа высилась куча камней, возле которой глаз Томаса отметил какое-то движение. Лучник покосился в ту сторону. Человек, опиравшийся о камни, пытался встать, но не мог. Лицо его было в крови.

– Уилл? – позвал Хуктон.

– Том! – Уилл Скит снова попытался выпрямиться. – Это ты, Том?

– Что случилось? Как они на вас напали?

– Я уже не тот, что прежде, – со вздохом ответил Скит.

Два горожанина, которые помогали стеречь пленного Ронселета, теперь лежали мертвыми у ног Скита, да и сам он, похоже, умирал. Лицо старого воина побледнело, он был слаб, и каждый вздох давался бедняге с трудом. В глазах его стояли слезы.

– Я пытался драться, – с горечью проговорил сэр Уильям. – Правда пытался, но я уже не тот, что прежде.

– Кто напал на вас? – спросил Томас, но у Скита, по-видимому, не было сил ответить.

– Уилл пытался защитить меня, – пояснила Жанетта и вскрикнула, когда Попрошайка, сильно тряхнув молодую женщину, завалил ее на лебедку и задрал подол ее кольчужной рубашки. Великан при этом возбужденно гоготал, а сэр Джеффри злобно орал.

– Что, сукин сын, с Дугласами связался?

Томас отпустил тетиву. Вообще-то, ее сначала следовало бы пристрелять, но сейчас времени на такие тонкости не было. Стрела прошила спутанную бородищу Попрошайки и впилась в его горло. Широкий наконечник стрелы воткнулся в его глотку аккуратно, как нож мясника, и Жанетта вскрикнула, когда кровь брызнула ей на лицо и тунику. Пугало с яростным ревом бросился на Томаса, который, ткнув его роговым навершием лука в багровую физиономию, отбросил лук и схватился за меч. Подоспевший Робби проскочил мимо лучника и сделал выпад дядюшкиным мечом, целя в живот. Однако сэр Джеффри, даже пьяный, оказался настолько ловок, что ухитрился отбить удар и нанести ответный. Двое его ратников (остальные стерегли пленника) уже спешили на выручку.

Завидев приближение противников, Томас свернул налево с таким расчетом, чтобы между ним и черным топором сэра Джеффри оказалась рама осадной машины, но Пугало почти отрезал ему путь. Лучник изо всех сил рубанул противника только что выхваченным мечом, но тот ловко парировал удар. Клинки зазвенели с такой силой, что у Томаса онемела рука. Пугало качнуло, но он тут же восстановил равновесие и ринулся вперед, обрушив на лучника град ударов. При всей своей молодости и силе Томас не слишком хорошо владел мечом и с трудом отбивался от наседавшего врага. Робби не мог прийти ему на помощь, потому что сам сражался с двумя ратниками сэра Джеффри.

И тут внезапно что-то громыхнуло так, будто разверзлись врата ада. Земля содрогнулась, и Пугало издал дикий, полный ужаса и муки вопль.

Оказывается, пока шла схватка, Жанетта дернула за рычаг требюшета и освободила его притянутое к земле метательное плечо. Десятитонный противовес с громовым ударом рухнул на землю, а толстый металлический штырь, удерживавший пращу, взлетел вверх прямо между ногами сэра Джеффри, разодрав того от промежности до живота. Наверное, Пугало зашвырнуло бы чуть ли не до самого города, но штырь засел в его внутренностях, и он повис на верхнем конце длинного бруса, корчась и извиваясь в агонии.

Его ратники, увидев, что их господин умирает, попятились, ибо вовсе не собирались драться за человека, который все равно им уже не заплатит. Робби, разинув рот, смотрел вверх, на извивавшегося в муках Пугало. Каким-то образом умирающему удалось сорваться со здоровенного железного шкворня, и он, с вывалившимися кишками, разбрызгивая кровь, упал наземь. При этом он так сильно стукнулся, что его тело отскочило от земли обратно, однако Пугало был еще жив. Глаза его выкатились, а рот исказился в надсадном крике.

– Проклятый Дуглас, – ухитрился прохрипеть он, прежде чем Робби подошел к нему, поднял дядюшкин меч и вонзил его Пугалу прямо между глаз.

Ронселет в изумлении наблюдал за происходящим. Жанетта приставила меч к щеке пленного, чтобы тот не вздумал сбежать, но он тупо покачал головой, показывая, что не имеет ни малейшего намерения рисковать своей жизнью среди пьяных, возбужденных, неистовых англичан, явившихся из ночи и разгромивших величайшую армию, которую когда-либо удавалось собрать герцогству Бретани.

Томас подошел к сэру Уильяму Скиту, но его старый друг был мертв. Раненный в шею, он истек кровью и умер на груде камней. Вид у старого воина был необычайно умиротворенный. Первый луч нового дня, пробившись из мрака, осветил яркую кровь на верхушке «Пращи» как раз в тот миг, когда Томас закрыл глаза своему наставнику.

– Кто убил Уилла Скита? – требовательно спросил Томас у людей сэра Джеффри, и молодой Дикон указал на кровавое месиво, в которое превратился Пугало.

Лучник внимательно осмотрел выбоины на своем клинке. Нужно обязательно научиться как следует драться на мечах, а то, не ровен час, кто-нибудь зарубит.

– Эй, вы, чего уставились? – крикнул он людям сэра Джеффри. – Марш штурмовать следующий лагерь! Живо!

Ратники послушно побежали на запад.

Томас указал мечом на Ронселета.

– Отведи его в город, – сказал он Робби, – и не спускай с него глаз.

– А ты? – спросил Дуглас.

– Я должен похоронить Уилла, – ответил Томас. – Он был мне другом.

Вообще-то, друга следовало оплакать, однако слез у Хуктона не было. Во всяком случае, сейчас.

– Теперь ты можешь отправляться домой, Робби.

– Почему? – удивился шотландец.

– Де Тайллебур мертв. Выкуп для лорда Аутуэйта ты получишь с Ронселета. Так что самое время тебе сейчас отправиться домой, в Эскдейл. Вернуться, чтобы убивать англичан.

Дуглас покачал головой:

– Ги Вексий еще жив.

– Он мой.

– И мой тоже, – возразил Робби. – Ты забыл, что он убил моего брата? Я останусь, пока не отомщу. Я убью Вексия.

– Если ты вообще сможешь его найти, – тихонько заметила Жанетта.

При солнечном свете было видно, как догорают лагеря герцога, отбрасывая на землю длинные тени. Остатки армии Карла, бросив свои земляные укрепления, бежали к Рену. Великая армия, недавно явившаяся в город во всей своей силе и великолепии, потерпела сокрушительное, бесславное поражение.

Среди инструментов, брошенных в бараках механиков, Томас нашел кирку, мотыгу и лопату. Он вырыл рядом с осадной машиной могилу, опустил тело Скита во влажную почву и хотел было прочесть молитву, но, как назло, все они вылетели у него из головы. Потом он вспомнил языческий обычай платить тому, кто провожает в царство мертвых, пошел в палатку Ронселета, стянул с сундука обгоревшую парусину, взял золотую монету и вернулся к могиле.

Юноша спрыгнул вниз и, оказавшись рядом с другом, положил ему монету под язык. Обнаружив золото, лодочник обязательно сообразит, что Уилл Скит – не простой человек.

– Благослови тебя Господь, мой верный друг! – сказал Томас, а потом выбрался из могилы и засыпал ее, хотя то и дело останавливался, словно надеясь, что Уилл откроет глаза. Чего, разумеется, не произошло. Лишь когда комья земли стали падать на бледное лицо Скита, Томас наконец заплакал.

К тому времени, когда он закончил, солнце уже поднялось высоко и женщины с детьми валом валили из города на место недавнего побоища в надежде поживиться тем, что проглядели солдаты. Высоко в небе парила пустельга. Томас сел на сундук с монетами и стал поджидать Робби.

Он решил, что отправится на юг, в Астарак. Он отправится туда, найдет книгу своего отца и раскроет его тайну. Колокола Ла-Рош-Дерьена радостным звоном восславляли победу, великую победу, а лучник Томас из Хуктона сидел рядом со свежей могилой, среди мертвецов, и понимал, что не обретет покоя, пока не найдет того, что было бременем его отца.

Calix meus inebrians. Transfer calicem istem a me. Ego enim eram pincerna regis.

По доброй ли воле, нет ли, но теперь Томас стал хранителем чаши царя, и путь его лежал на юг.

Историческая справка

Роман начинается с битвы при Невилл-Кроссе. Название это происходит от каменного креста, который лорд Невилл воздвиг в ознаменование победы, хотя, возможно, его мемориал лишь заменил другой крест, высившийся там же ранее. Битва, в которой многочисленная шотландская армия сражалась против ополчения, наспех собранного архиепископом Йоркским и лордами северных пограничных территорий, обернулась для шотландцев настоящей катастрофой. Их король Давид Второй Брюс был захвачен в плен, причем именно так, как это описано в романе, угодив в ловушку под мостом. Ему удалось выбить своему пленителю несколько зубов, но это едва ли могло послужить достаточным утешением. Долгое время пленный монарх провел в замке Бамбург, залечивая рану на лице, а потом его перевезли в Лондон, где поместили в Тауэр вместе с большинством остальных пленных шотландских аристократов, в числе которых был и сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла. Двое шотландских лордов, ранее принесших вассальную присягу Эдуарду Английскому, были обезглавлены. После этого их четвертовали и возили по всему королевству, выставляя на всеобщее обозрение – в назидание и предостережение всякому, кто помыслит об измене. Позднее в том же году в лондонском Тауэре к Давиду Шотландскому присоединился еще и Карл Блуа, племянник французского короля и претендент на корону герцога Бретани. То была замечательная добыча, но уже в следующем десятилетии улов англичан пополнился еще и самим королем Франции.

Шотландцы вторглись в Англию по просьбе своих союзников французов, и вполне вероятно, что Давид Второй действительно верил, что вся английская армия находилась тогда на севере Франции. Однако Эдуард Английский предвидел возможность такого поворота событий, и некоторым лордам, чьи владения лежали у северной границы, было приказано остаться дома, чтобы быть готовыми защитить страну в случае шотландского вторжения. Костяк их армии, разумеется, составляли лучники, а XIV век вообще был веком величайшего рассвета английского (и, пусть и в несколько меньшей степени, валлийского) искусства стрельбы из лука. Типичным английским оружием был длинный лук (хотя военные историки ввели это название в обиход гораздо позднее), то есть тисовый лук длиной самое меньшее шесть футов и с силой натяжения более ста фунтов. Стоит отметить, что это вдвое превосходит силу натяжения современных спортивных луков, используемых на соревнованиях. Каким образом не столь уж многонаселенная Англия могла выставлять целые отряды смертоносных лучников, ставших истинными королями на полях сражений тогдашней Европы, остается загадкой. Однако автор романа полагает, что это можно объяснить тем, что стрельба из длинного лука являлась подлинно народным увлечением, которому с воодушевлением предавались во всех английских деревеньках. Правда, в конце концов были приняты законы, превращающие забаву в обязанность, ибо энтузиазм потихоньку угасал. Что и понятно, ибо боевой лук представлял собой оружие, невероятно трудное в обращении и требующее недюжинной силы. Французы, пытавшиеся перенять это оружие у англичан, так и не добились сколь бы то ни было заметного успеха. Их ближайшие соседи шотландцы были хорошо знакомы с возможностями английских лучников и усвоили привычку никогда не атаковать пеший строй англичан верхом. Так или иначе, но длинный тисовый лук оставался вне конкуренции до тех пор, пока не появилось огнестрельное оружие.

Особую важность в ту пору имел захват пленных. Влиятельный феодал вроде сэра Уильяма Дугласа мог быть освобожден только при условии выплаты огромного выкупа, хотя как раз сэра Уильяма отпустили под честное слово, чтобы он собрал у себя на родине выкуп для шотландского короля. Его миссия не увенчалась успехом, но верный своему слову рыцарь вернулся в лондонский Тауэр. За королей и принцев, таких как Давид Шотландский или Карл Блуа, требовали огромные суммы, на сбор которых могли уйти годы. В случае с Давидом выкуп составил 66 000 фунтов, сумма, которую нужно умножить как минимум на сто, чтобы получить приблизительную оценку его современной стоимости. Шотландцам позволили расплачиваться в десять приемов, однако двадцать шотландских аристократов все это время держали в заложниках. Давид Брюс получил свободу лишь в 1357 году. К тому времени он по иронии судьбы полностью разочаровался во французах и все его симпатии были на стороне англичан.

Сэр Томас Дэгворт был официальным пленителем Карла Блуа и впоследствии продал его Эдуарду Третьему за гораздо меньшую сумму, всего 3500 фунтов. Однако он не прогадал: гораздо лучше сразу получить эти деньги на руки, чем ждать, пока во Франции и в Бретани соберут больший выкуп. Шотландского короля взял в плен англичанин по имени Джон Купленд, который также продал своего пленника Эдуарду Английскому, но не за деньги, а за рыцарство и землю.

Поражение герцога Блуа у Ла-Рош-Дерьена было одной из величайших, но так и не воспетых побед англичан того периода. Карлу доводилось сталкиваться с лучниками и прежде, и он пришел к выводу, в общем-то совершенно справедливому, что нанести англичанам поражение можно, только заставив их атаковать хорошо защищенные позиции. Лучник не может убить того, кого он не видит. Эта тактика вполне оправдала себя в битве против армии сэра Томаса Дэгворта, но потом последовала яростная вылазка из города Ричарда Тотсгема, а поскольку накануне Карл категорически настоял на том, чтобы все четыре части его армии оставались за своими защитными сооружениями, англичане разгромили поначалу личный отряд герцога, а потом по отдельности и три остальных подразделения. Поражение и пленение столь знатной особы стало настоящим потрясением для его союзников французов, которым так и не удалось снять осаду с Кале.

Считаю своим долгом выразить глубочайшую признательность Джонатану Сампшену, книга которого «Испытание битвой» оказалась для меня бесценным источником исторических сведений. Если в романе и встречаются какие-то фактические ошибки, то это исключительно моя вина, хотя, чтобы несколько уменьшить поток писем читателей, считаю нужным указать, что в 1347 году у Даремского кафедрального собора было только две башни, а упоминание об Ахалиине я поместил в Книгу Ездры вместо Книги Неемии сознательно, поскольку пользовался Вульгатой, а не Библией короля Якова.

Еретик

Посвящается Дороти Кэрролл, почему – она знает

Пролог

Кале, 1347

Спускаясь с южных холмов и пересекая болотистую низину морского побережья, тянулась дорога. Скверная дорога. После дождливого лета ее сильно развезло, и лишь когда выглядывало солнце, топкая грязь немного подсыхала, покрываясь сверху твердой коркой. Но так или иначе, это была единственная дорога, ведущая от высот Сангат к гаваням Кале и Гравелин. Возле ничем не примечательной деревушки Ньёле она устремлялась по каменному мосту через реку Ам. Впрочем, она вряд ли заслуживала того, чтобы именоваться рекой. Ее ленивые воды текли по малярийной низине и, едва дотянув до полосы отлива, исчезали в ее топях. В длину ее можно было за час с небольшим пройти из конца в конец, а глубина позволяла перейти ее вброд, ни разу не окунувшись даже по пояс. Эта, с позволения сказать, «река» давала сток обширным болотам, густо поросшим камышом и населенным лягушками да охотившимися на них цаплями, и подпитывалась целым лабиринтом ручьев, на которых жители близлежащих селений – деревушек Ньёле, Ам и Гим – ставили сплетенные из прутьев ловушки для угрей.

Скорее всего, поступь истории не нарушила бы сонного спокойствия деревни Ньёле и каменного моста, но всего в двух милях к северу находился город Кале, и летом 1347 года тридцатитысячная английская армия осадила его, расположив осадные позиции между городскими стенами и болотами. Дорога, что шла со взгорья и пересекала Ам у деревни Ньёле, представляла собой единственный путь, которым могли воспользоваться французы, чтобы спасти город, жители которого уже были близки к голодной смерти. Именно по этой причине Филипп Валуа, король Франции, в разгар лета 1347 года привел свою армию в Сангат.

Двадцать тысяч французов растянулись по гребню, и дувший с моря ветер колыхал над их головой многоцветные боевые стяги. Была там и орифламма, священное знамя Франции. Ее длинное, с тремя острыми хвостами полотнище из драгоценного алого шелка горело ярче всех, трепеща на ветру, но, увы, лишь по той печальной причине, что это было новое знамя. Старая орифламма, в битве на широком зеленом склоне между Креси и Вадикуром захваченная англичанами, была в качестве боевого трофея увезена в Англию. Однако новый стяг был столь же чтим, как и старый, и вокруг него полоскались на ветру штандарты могущественнейших вельмож Франции, флаги Бурбонов, Монморанси и графа Арманьяка.

Вокруг этих, наиславнейших, реяли несчетные флаги не столь могущественных, но знаменитых и благородных домов Франции, возвещая, что здесь собрался весь цвет рыцарства короля Филиппа, чтобы дать англичанам решительный бой. Однако противника отделяла от французов река Ам и каменный мост, защищаемый каменной же башней, вокруг которой англичане вырыли траншеи, возвели дополнительные земляные укрепления и разместили там лучников и ратников. За этими укреплениями протекала река, за рекой расстилались болота, а на возвышенных и сухих участках, близ двойного рва, окружавшего стены Кале, раскинулся целый городок из палаток и бараков, где размещалась английская армия, да такая армия, какой еще не видывали на земле Франции. По площади лагерь осаждающих превосходил сам город Кале. Всюду, сколько мог видеть глаз, тянулись нескончаемые ряды парусиновых и дощатых строений, перемежавшиеся загонами для лошадей, и улицы этого осадного города так и кишели лучниками и ратниками. Пожалуй, французам лучше было и не разворачивать орифламму.

– Мы можем захватить эту башню, сир.

Жоффруа де Шарни, среди доблестных воинов армии Филиппа один из лучших, указал с холма на одинокую башню, чей немногочисленный гарнизон представлял собой одинокий форпост на берегу, занятом французами.

– А что это даст? – спросил Филипп.

Король не отличался твердостью и в сражениях вел себя нерешительно, но этот вопрос был задан по существу. Атаковав и захватив это укрепление, французская армия получит не более чем возможность беспрепятственного перехода через мост, за которым, на подступах к английскому лагерю, ее встретит не маленький гарнизон, а боевые порядки всей английской армии.

Увидев стяги своего короля, горожане Кале вывесили со стен и башен города собственные знамена с изображениями Пресвятой Девы и покровителя Франции святого Дионисия, а высоко над цитаделью трепетал желто-голубой штандарт. Подданные давали Филиппу знать, что они еще держатся, однако город находился в осаде уже одиннадцать месяцев, и все понимали, что силы осажденных на исходе. Они сами нуждались в помощи и едва ли могли чем-то помочь своему суверену.

– Сир, – настаивал шевалье Жоффруа, – захватив башню, мы сможем с ходу ударить на них через мост. Ей-богу, если мы одержим хоть маленькую победу, это приободрит наших, а проклятые годдэмн[29] падут духом.

Вельможи, окружавшие короля, встретили это предложение одобрительным гулом. Король не разделял их оптимизма. Конечно, гарнизон Кале еще держится, и англичане практически не повредили могучие городские стены, до сих пор они даже не сумели форсировать двойной ров, но и французы так и не смогли наладить доставку в осажденный город припасов. Жители и гарнизон нуждались не в том, чтобы их приободряли, а в самом обыкновенном съестном.

За английским лагерем поднялась струйка дыма, а спустя несколько мгновений над болотами прокатился громовой раскат. Очевидно, пушечное ядро ударило в стену, но Филипп находился слишком далеко, чтобы оценить попадание.

– Нужно побить их хотя бы здесь, – присоединился к Шарни граф Монморанси. – Гарнизон это воодушевит, а в сердца англичан вселит отчаяние.

С какой стати англичане должны отчаиваться из-за поражения? Филипп подумал, что это заставит их тем упорнее защищать дорогу по ту сторону моста, однако понимал, что не сможет долго удерживать разгоряченную свору своих бойцов, завидевших ненавистного врага. Поэтому король согласился.

– Захватите башню, – коротко распорядился он, – и да дарует вам Бог победу.

В то время как его сеньоры собирали людей и вооружались, король оставался на прежнем месте. Ветер нес с моря запах соли и какой-то гнили, скорее всего гниющих водорослей. На Филиппа это навеяло меланхолию. Новый астролог отказывался являться к королю неделями, ссылаясь на лихорадку, но Филипп вызнал, что звездочет пребывает в добром здравии, а это означало, что звезды предсказывали большую беду и астролог просто боится предстать перед королем с недобрыми вестями. Под облаками кричали чайки. По морю под раздутым парусом плыл корабль в сторону Англии, другой, ближе к берегу, стоял на якоре, с него переправлялись на берег солдаты – новое пополнение вражеского войска.

Филипп повернулся в другую сторону и увидел на дороге группу примерно из сорока или пятидесяти английских рыцарей, направлявшихся к мосту. Он осенил себя крестом, молясь о том, чтобы атакующие успели отрезать их от моста. Король Франции ненавидел англичан. Ненавидел смертной ненавистью.

Герцог Бурбон поручил командовать штурмом Жоффруа де Шарни и Эдуарду де Боже, что, разумеется, было правильным решением. Король доверял обоим рыцарям как людям здравомыслящим и не сомневался в том, что они сумеют захватить башню, хотя по-прежнему не знал, какой в этом будет толк; но он решил, что так все-таки лучше, а не то самые нетерпеливые ринутся очертя голову через мост и потерпят сокрушительное поражение, увязнув в болоте. Он знал своих рыцарей, им только дай сделать такую вылазку. Война для них азартная игра, а каждое поражение только раззадоривает на новую попытку.

«Глупцы», – промолвил он про себя и снова перекрестился, гадая о том, что за страшное пророчество скрывает от него астролог. Что нам нужно, подумал король, так это чудо. Какое-нибудь великое знамение от Господа. Внезапно король вздрогнул: за спиной грохнули литавры, запела труба. Эта музыка еще не была сигналом к наступлению, музыканты лишь пробовали инструменты, готовясь к атаке. Эдуард де Боже находился справа; собрав более тысячи арбалетчиков и столько же латников, он, очевидно, намеревался атаковать англичан с фланга, когда пятьсот латников во главе с Жоффруа де Шарни устремятся с холма прямо на английские укрепления. Сам Жоффруа, объезжая строй, побуждал рыцарей и ратников спешиться, что они делали крайне неохотно. Большинство из них считало, что главное в войне – это конная атака, однако многоопытный Жоффруа прекрасно понимал, что штурмовать в конном строю каменную башню, окруженную полевыми укреплениями, – бесполезная затея.

«Щиты и мечи, – твердил он воинам. – Копий не брать! Атакуем пешими! Пешими!»

Сам Жоффруа на горьком опыте убедился, что столь крупная мишень, как конь, прискорбно уязвима для английских стрел, тогда как пешие бойцы могут наступать, пригнувшись за прочными щитами.

Некоторые из числа наиболее именитых рыцарей так и не согласились спешиться, и Жоффруа махнул на них рукой. Все-таки в большинстве своем бойцы слезали с коней.

Тем временем небольшой отряд английских рыцарей переехал мост и, казалось, готов был проследовать дальше, бросая вызов всей французской армии. Однако рыцари остановили коней, разглядывая несметную рать, заполонившую гряду холмов. Филипп с первого взгляда понял, что предводитель отряда принадлежит к высшей знати. Об этом говорило большое знамя, рядом развевался десяток меньших флажков, надетых на копья.

«Богатый отряд, – подумал король, – их выкуп составит целое состояние. Хорошо, если они поскачут к башне и угодят в ловушку».

Герцог Бурбон рысью поскакал к Филиппу. Герцог был закован в стальные латы, начищенные песком, уксусом и проволокой до зеркального блеска, а его шлем, пока еще свисавший с луки седла, украшал пышный плюмаж из выкрашенных в голубой цвет перьев. На голове рослого герцогского скакуна сверкал стальной налобник, а тело, для защиты от английских стрел, прикрывала кольчужная попона.

– Орифламма, сир! – промолвил герцог.

Просьба вассала к сюзерену почему-то прозвучала приказом. Король сделал вид, что не понял:

– Орифламма?

– Могу я иметь честь, сир, понести ее в сражение?

Король вздохнул.

– У вас десятикратное превосходство над противником, – сказал он, – и вам вряд ли понадобится орифламма. Пусть она останется здесь. Враг уже увидел ее.

Враг действительно уже видел развернутую орифламму и не мог не знать, что это значит. На условном языке сражения развернутая орифламма была равносильна приказу не брать пленных, а убивать всех на месте, хотя, разумеется, любого богатого и знатного английского рыцаря все равно было предпочтительнее пленить. За труп, как известно, выкупа не получишь. Но в любом случае несвернутый флаг с тремя пламенеющими языками был призван вселять страх в сердца англичан.

– Орифламма останется здесь, – повторил король.

Герцог собрался было спорить, но тут зазвучала труба, и арбалетчики двинулись вниз по склону холма. Они были в зеленых и красных туниках с генуэзской эмблемой Грааля на левом плече, и каждого сопровождал пеший солдат с павезой – огромным щитом, предназначенным защищать стрелка, пока тот перезаряжает свой громоздкий арбалет. В полумиле впереди, рядом с рекой, англичане бежали от башни к передовым траншеям, успевшим за прошедшие месяцы порасти ивняком и травой.

– Ты пропустишь свое сражение, – сказал король герцогу, который, забыв про алое знамя, повернул своего бронированного боевого коня к людям Жоффруа.

– Монжуа Сен-Дени! – выкрикнул герцог боевой клич Франции.

Грянули литавры, дюжина трубачей протрубили сигнал к атаке. Со стуком опустились забрала шлемов. Арбалетчики уже спустились к подножию склона и растягивались вправо, окружая англичан с фланга. Потом над зеленым лугом взвились первые стрелы, английские стрелы с белым оперением, и король, подавшись вперед в седле, отметил, что на вражеской стороне лучников маловато. Как правило, всякий раз, когда проклятые англичане выходили на бой, на каждого рыцаря или ратника в их армии приходилось не меньше трех лучников, но гарнизон форпоста Ньёле, очевидно, в основном состоял из ратников.

– Ну, с Богом! – напутствовал король своих солдат.

Предчувствие победы его воодушевило.

Трубы зазвучали снова, и с холма хлынула серая волна ратников. На бегу они выкрикивали свой боевой клич, а с ором сотен глоток соперничали неистовый бой барабанов и такой рев труб, словно трубачи надеялись одним этим звуком обратить англичан в бегство.

– Бог и святой Дионисий! – выкрикнул король.

Арбалетные болты, короткие железные стрелы с полосками кожи вместо оперения, издавая низкий свист, понеслись к траншеям. Выпустив сотни стрел, генуэзцы укрылись за огромными щитами и взялись за вороты, без помощи которых не могли согнуть усиленные сталью рога их оружия. Ответные английские стрелы глухо забарабанили по павезам, но спустя мгновение английские стрелки переключили внимание на атакующих латников Жоффруа. Их длинные стрелы с узкими стальными наконечниками в три, а то и четыре дюйма, способные прошить кольчугу, как полотно, тучей полетели навстречу наступавшим. Они натягивали тетивы и стреляли. Французы, однако, подняли и сомкнули щиты. Один из ратников пошатнулся, раненный в бедро, но атакующий вал обтек его и сомкнулся снова. Английский лучник, вскочивший, чтобы спустить тетиву, получил арбалетный болт в плечо, и его стрела, сорвавшись, бесцельно улетела в воздух.

– Монжуа Сен-Дени! – прогремел боевой клич французов.

Они достигли ровной местности у подножия склона. Стрелы с чудовищной силой градом замолотили по их щитам, но атакующие наступали плотным строем, тесно сомкнув щиты, под прикрытием которых арбалетчики подбирались ближе, чтобы целиться в английских лучников. Тем в момент выстрела приходилось высовываться из траншей, что делало их уязвимыми.

Арбалетная стрела, прошив железный шлем, врезалась в череп англичанина. Боец завалился на бок, по лицу хлынула кровь. Град стрел посыпался с башни, но в ответ по камням забарабанили арбалетные болты. Поняв, что стрелами врага не остановить, английские ратники обнажили мечи и поднялись, чтобы встретить нападающих.

«Святой Георгий!» – прокатилось по траншеям, и тут на них налетели французы и принялись рубить стоящих внизу защитников. Часть нападающих, наткнувшись на сквозные поперечные ходы, попрыгав туда, зашли противнику в тыл. Лучники, находившиеся в двух задних траншеях, получили наконец уязвимые, доступные цели, но их же получили и генуэзские арбалетчики, которые, выступив из-за своих павез, обрушили на противника железный град. Иные из англичан, почуяв, что их всех перебьют, выскочив из траншей, припустили к реке. Эдуард де Боже, возглавлявший арбалетчиков, увидел беглецов и присоединился к атаке. Выхватив топоры и мечи, его отряд ринулся на врага.

– Бей их! – кричал Эдуард де Боже, размахивая обнаженным мечом и устремляя вперед огромного боевого скакуна.

Англичане в передовых траншеях были обречены. Они отчаянно оборонялись против наседавших со всех сторон французов, но падали под ударами мечей, топоров и копий. Кто-то просил пощады, но орифламма была развернута, и французы пленных не брали. Скользкая земля на дне траншей насквозь пропиталась английской кровью. Все защитники тыловых окопов пустились наутек, но горстка французских всадников, из гордости так и не спешившихся, сметая собственных воинов, с грозным боевым кличем направила своих коней в узкие проходы в системе оборонительных сооружений и у реки настигла бегущих. Первому лучнику снесли голову одним взмахом меча, и река покраснела от его крови. Рядом истошно закричал ратник, сбитый конем, и тут же его пронзило копье. Английский рыцарь поднял стальную рукавицу в знак того, что сдается, но сзади на него налетели два всадника: один поразил его в спину копьем, а другой ударил топором по лицу.

– Смерть! – кричал герцог Бурбонский, размахивая красным от крови клинком. – Смерть им всем!

Увидев группу лучников, бежавших к мосту, герцог поскакал за ними, крича на скаку своим:

– За мной! Ко мне! Монжуа Сен-Дени!

Лучники, числом около тридцати, уже добежали до разбросанных на берегу реки крытых камышом лачуг, когда раздавшийся позади топот копыт заставил их обернуться. От испуга они чуть было не поддались панике, но тут один из них остановил остальных.

– По лошадям! – заорал он. – Стреляйте по лошадям, ребята!

Остановившись и развернувшись, лучники взялись за луки, и навстречу всадникам полетели стрелы с белым оперением. Две стрелы пробили кольчужную попону и кожаный потник коня герцога Бурбона. Скакун пошатнулся, а потом повалился наземь. Еще две лошади рухнули, молотя в воздухе копытами. Остальные всадники инстинктивно повернули назад, ища добычи полегче. Оруженосец герцога спешился, уступая коня господину, и тут же был сражен прилетевшей из деревушки английской стрелой. Не тратя зря времени на тщетные попытки взобраться без посторонней помощи в седло, герцог, гремя драгоценными доспехами, защищавшими его от стрел, тяжело ступая, побрел прочь. Впереди уцелевшие защитники английских траншей образовали вокруг башни Ньёле стену из щитов, которую осаждали разъяренные французы.

– Не брать пленных! – кричал французский рыцарь. – Не брать пленных!

Герцог подозвал своих людей, чтобы помогли ему взобраться в седло.

Двое герцогских латников спешились, чтобы помочь своему сеньору сесть на коня, но тут раздался грохот копыт. Обернувшись, они увидели группу английских рыцарей, наступавших из деревни.

– Господи Исусе! Откуда тут, черт возьми, англичане?!

Герцог находился наполовину в седле, с мечом в ножнах, когда его люди при виде атакующих их английских всадников оставили его и схватились за клинки. Он повалился назад, ратники, забыв о нем, опустили забрала и повернулись навстречу нападавшим. Откуда взялись тут эти чертовы англичане? Растянувшийся на земле герцог услышал, как с громом и лязгом сшиблись бронированные бойцы.

Эти англичане были той самой группой всадников, которую углядел со своей наблюдательной позиции французский король. Они задержались в деревне, увидели резню в окопах и собирались скакать обратно через мост, когда туда приблизились люди герцога. Они были так близко, что нельзя было равнодушно от них отвернуться. Командовавший отрядом английский лорд повел своих рыцарей-вассалов в контратаку, и они сшиблись с людьми Бурбона. Французов это неожиданное нападение застало врасплох, англичане же атаковали в плотном строю, колено к колену; неожиданно они дружно склонили свои длинные ясеневые копья наконечниками вперед и напали на французов, протаранивая железные кольчуги и толстую кожу, словно пергамент. Английский предводитель был в голубом одеянии с белой диагональной полосой, на которой ярко горели три красные звезды. На голубом поле желтели изображения львов, но внезапно они исчезли в черном пятне вражеской крови, когда лорд умело вонзил меч в незащищенную подмышку французского латника. Раненый взвыл, но все равно занес свой меч для ответного удара, однако тут другой англичанин так шарахнул его булавой по забралу, что сквозь него из дюжины отверстий и прорезей брызнула кровь. Страшно закричала лошадь с подрезанными сухожилиями и рухнула вниз головой.

– Держи строй! Держи строй! – кричал своим людям английский лорд, сверкавший радужным одеянием.

Его конь встал на дыбы, метя копытами в голову потерявшего свою лошадь француза. Француз повалился наземь: подкова проломила ему и шлем, и череп. Позади него всадник увидал герцога, беспомощно стоявшего рядом с конем, и, оценив стоимость сверкающих доспехов, англичанин устремился на него, но Бурбон отразил щитом его меч, тогда как его собственный клинок лязгнул о вражеский набедренник. Герцог ждал повторной атаки, но ее не последовало, всадник перед ним исчез.

Другой англичанин схватил его коня за узду и утащил с поля боя. С холма мчался на выручку большой отряд французских всадников, посланных королем в надежде захватить знатного лорда. К ним присоединились и многие другие, оказавшиеся лишними при штурме башни, ибо там и без того сгрудилось слишком много их товарищей, желавших участвовать в избиении ее защитников.

– Назад! – кричал английский командир.

Но деревенская улочка и узкий мост были забиты беглецами; сзади догоняли французы. Разумеется, закованные в сталь всадники могли прорубить себе путь сквозь толпу бегущих, но это значило убивать своих же лучников, рискуя вдобавок потерять в этом хаосе и нескольких рыцарей. Оглядевшись, он заметил тропу, шедшую рядом с рекой, и решил направить своих людей туда. Командир надеялся, что тропа выведет его к морскому побережью, а уж там он сможет повернуть на восток, чтобы воссоединиться с основными английскими силами.

Английские рыцари пришпорили коней. Тропа была узкой, в ряд могли проехать только два всадника; по одну сторону протекала река Ам, по другую тянулись болотные топи. Тропа была твердой, и англичане скакали по ней, пока не выбрались на возвышенность, где смогли развернуться и сформировать строй. Но дальше пути не было: клочок твердой почвы, на котором они очутились, представлял собой островок посреди топкого болота и камышовых зарослей. Добраться до острова и выбраться оттуда можно было лишь той самой тропой, которая их туда и привела. Рыцари попали в ловушку.

Сотня французских всадников вознамерилась было пуститься за ними по этой тропе, но англичане, спешившись, выстроили стену из щитов. Сочтя, что им едва ли удастся прорубить себе путь сквозь этот стальной барьер, французы повернули к башне, за более уязвимым противником. Лучники еще стреляли с земляных укреплений, но генуэзские арбалетчики отвечали им, а французские бойцы налетели на выстроившихся у подножия башни английских ратников.

Французы атаковали пешими, и их ноги в кольчужных сапогах скользили в липкой грязи, когда воины из первых рядов с боевым кличем на устах устремились против оказавшегося в меньшинстве врага. Англичане сомкнули щиты, выставили их вперед, навстречу атаке, и два противоборствующих войска с лязгом и стуком сшиблись. Раздались первые крики: кому-то ловким колющим ударом снизу, из-под щита, удалось достать врага. Бойцы из второй английской шеренги старались дотянуться до французов мечами и булавами через головы своих товарищей.

– Святой Георгий! – грянул боевой клич, и английские ратники рванулись вперед, сбрасывая со щитов мертвых и умирающих. – Святой Георгий! Бей мерзавцев!

– Убить их! – завопил в ответ Жоффруа де Шарни, и французы в тяжелой броне и кольчугах предприняли новый натиск, ступая по телам раненых и погибших.

Английский строй уже поредел, и щиты не перекрывали один другой; оружие французов стало находить бреши. Мечи лязгали о пластины лат, пронзали кольчуги. Многие уцелевшие защитники, пытавшиеся спастись через реку, были перехвачены генуэзцами. Что может быть проще, чем окунуть человека в доспехах головой в воду, а когда он захлебнется, обшарить тело?

Считаные счастливцы из числа английских беглецов, спотыкаясь, выбрались на противоположный берег, где английские лучники и ратники уже формировали строй, чтобы пресечь любую попытку французов форсировать Ам.

Возле самой башни какой-то француз с секирой наносил англичанину удар за ударом, он разрубил ему правый наплечник, пробил под ним кольчугу, и тот наконец упал, но француз не останавливался, пока не разрубил ему грудь до костей и среди месива искореженной стали, кожи и кровавой плоти не забелели голые ребра. Из крови и грязи под ногами образовалось месиво. На каждого англичанина приходилось по три противника; дверь башни оставалась открытой, чтобы защитникам было куда отступить, но получилось иначе – вместо англичан в башню ворвались французские бойцы. Последние защитники, оборонявшие подступы к башне, полегли убитыми, а прорвавшиеся в башню враги стали с боем пробиваться вверх по винтовой лестнице.

Ступеньки сворачивали направо, а следовательно, у защитников было достаточное пространство, для того чтобы довольно свободно размахивать правой рукой, тогда как нападавшие были стеснены толстой центральной колонной, на которой держалась лестница. Однако это не помешало французскому рыцарю с коротким копьем сделать выпад и выпустить англичанину потроха, прежде чем другой защитник башни вонзил в него меч поверх головы умирающего товарища. Противники дрались с поднятыми забралами, ибо внутри башни царил сумрак и видеть что-либо сквозь узкие прорези было невозможно. Поэтому англичане метили французам в глаза. Ратники стащили со ступеней мертвых, позади которых волоклись внутренности, но тут еще двое, скользя на кишках, ворвались внутрь. Они парировали удары англичан, а сами, ударяя снизу вверх, норовили попасть в пах. За ними следом вваливались другие, все больше и больше. Лестничный проем наполнил страшный крик: еще одно окровавленное тело было сброшено вниз с дороги, еще три ступеньки очищены, французы напирали и продвигались все выше.

– Монжуа Сен-Дени!

Могучий англичанин с кузнечным молотом перегородил узкую лестницу, одного француза он уложил, проломив ему череп, остальные отхлынули, но потом один из рыцарей сообразил схватить арбалет; протиснувшись бочком, он выпустил стрелу. Она угодила силачу в рот и снесла ему ползатылка. Тут французы с криками ярости и торжества, топча мертвых и умирающих, ринулись с окровавленными клинками вверх, к самой вершине башни. Дюжина защитников предприняли отчаянную попытку оттеснить их с лестницы вниз, но французы все прибывали и рвались наверх, не думая об опасности. Напиравшие сзади толкали находившихся впереди на мечи обороняющихся, перелезали через груды мертвых тел и рвались вперед. Англичан порубили всех до одного. Последнему выжившему лучнику отрубили пальцы, потом выдавили глаза и, вопящего, сбросили с башни на подставленные мечи.

Французы ликовали. Башня обратилась в склеп, но над этим склепом будет реять знамя Франции. Траншеи, выкопанные англичанами, стали для них могилами. Победители уже вовсю рылись в одежде павших в поисках монет и драгоценностей, но тут вновь запела труба. На французской стороне реки еще оставались англичане: группа всадников, угодившая в западню на болоте. Так что бойня еще не завершилась.

«Святой Иаков» стал на якорь у побережья к югу от Кале и переправил своих пассажиров на берег в весельных лодках. Трое из этих пассажиров, все в кольчугах, привезли с собой так много багажа, что им пришлось нанять двух матросов «Святого Иакова», чтобы перенести груз в английский лагерь, куда хозяева направились на поиски резиденции графа Нортгемптонского. Лагерь за время осады вырос в настоящий город: некоторые из домов имели два этажа и наверху красовались вывески сапожников, оружейников, кузнецов, зеленщиков, булочников и мясников. Были тут бордели и церкви, киоски предсказателей судьбы и таверны, построенные между палатками и домами. На улицах играли дети. У некоторых имелись маленькие луки, и они стреляли тупыми стрелами в сердито гавкавших собак. Над домами, где размещались знатные лорды, колыхались на шестах знамена, а у дверей стояли облаченные в кольчуги стражники. Было и свое кладбище, разраставшееся на болотах, в его сырых могилах покоились мужчины, женщины и дети, павшие жертвами здешней болотной лихорадки.

Трое приезжих отыскали резиденцию графа – большой деревянный дом по соседству с постройкой, на которой реял королевский флаг. Здесь двое – младший и старший – остались сторожить багаж, а третий, самый рослый, направился в Ньёле. Ему сказали, что граф ушел со своим отрядом, чтобы сделать вылазку на французскую территорию.

– Тысячные толпы этих ублюдков вздумали высунуть нос из-за гряды, – поделился графский управляющий, – вот его светлость и решил задать им острастку: соскучились уж без дела.

Он глянул на большой деревянный сундук, который сторожили двое воинов:

– А что у вас там, в сундуке?

– Длинные носы, – ответил рослый малый, закинул на плечо длинный черный лук, поднял мешок со стрелами и ушел.

Его звали Томас. Иногда – Томас из Хуктона. Иногда он представлялся Томасом Бастардом, а порой, в самых официальных случаях, говорил, что он Томас Вексий. Впрочем, последнее случалось редко, ибо знатный род Вексиев жил в Гаскони, а Томас, хоть и отпрыск этой старинной фамилии, был незаконнорожденным. Незаконнорожденным сыном беглого Вексия, священника, который не оставил Томасу ни титула, ни родового имени. Словом, никаким он был не дворянином и уж тем более не гасконцем, а был он английским лучником.

Проходя мимо, Томас невольно привлекал к себе взгляды обитателей лагеря. Высокий рост, темные кудри из-под стального шлема. Молодой, но рано возмужал на войне. Худые щеки, цепкий взгляд темных глаз, криво сросшийся, перебитый в схватке длинный нос. Одежду его составляли потускневшая в дороге кольчуга, толстый кожаный подкольчужник, черные штаны и высокие черные сапоги, как у всадников, но без шпор. На левом бедре висел меч в черных ножнах, на правом – холщовый мешок со стрелами, за спиной – дорожная торба. Он слегка прихрамывал, что наводило на мысль о боевом ранении, хотя на самом деле изувечил его во славу Господню служитель Церкви. Но кроме искалеченных пальцев, следы пыток были скрыты под одеждой, а руки, хоть и сильно искореженные, по-прежнему справлялись с луком и стрелами. Ему было двадцать три года, и его ремесло состояло в том, чтобы убивать.

Он прошел через лагеря лучников, где повсюду красовались развешенные трофеи. Французский стальной нагрудник, пробитый стрелой, был вывешен на виду, чтобы показать, как английские лучники расправляются с французскими рыцарями. Перед другой группой палаток стоял шест, увешанный двумя десятками конских хвостов. Рядом на тонком деревце висела набитая соломой проржавевшая, дырявая кольчуга, вся утыканная стрелами. За палатками начиналось болото, откуда несло отхожим местом. Томас продолжил путь, наблюдая за тем, как французы скапливаются на южных высотах. Их немало, подумал он, гораздо больше, чем было под Вадикуром и Креси. Недаром говорят: «Двух французов убьешь, трое появятся». Впереди показался мост, за мостом маленькая деревушка, и, обгоняя Томаса, из лагеря бежали люди, чтобы построить боевую линию для обороны моста, потому что маленький английский форпост на дальнем берегу атаковали французы. Он видел, как они хлынули вниз по склону, приметил и маленькую группу всадников и догадался, что это граф со своим отрядом. Сзади выстрелила английская пушка (ее звук приглушило расстояние), выпустив каменный снаряд по битым стенам Кале. Этот грохот прокатился по болотам и стих, ему на смену пришел лязг оружия со стороны английских позиций.

Томас не торопился, ибо это был не его бой, однако лук со спины снял и, нацепив тетиву, отметил, как легко ему это далось. Лук состарился и устал. Черный тисовый лук, который некогда распрямлялся полностью, теперь постоянно сохранял кривизну – как говорят лучники, «его повело за тетивой». Томас понимал, что пора обзаводиться новым, однако верил, что и старый лук, который он окрасил в черный цвет и на который прикрепил серебряную пластинку с изображением невиданного зверя с чашей, еще мог избавить этот мир от нескольких французских душ.

Он не увидел, как английские всадники ударили атаковавшим французам во фланг, ибо эту короткую схватку скрыли от него лачуги Ньёле. Зато ему был виден и мост, запруженный спасающимися от ярости врага беглецами, и тропа за рекой, по которой всадники свернули в сторону моря. Сойдя с дороги, он поспешил за ними по английскому берегу реки, прыгая с кочки на кочку и порой попадая в лужу или зыбкую грязь, норовившую стащить с него сапоги. Выйдя к самой воде, он увидел, что начался прилив, гнавший вверх по течению илистую, пахнущую солью и водорослями морскую воду.

И тут лучник заметил графа. Граф Нортгемптонский был сеньором Томаса, господином, которому он служил, хоть хозяйская рука и была легкой и щедрой – не натягивала узду и охотно развязывала кошелек. Граф наблюдал, как побеждали французы, понимая, что следующим атакуют его. Один из ратников спешился и пытался найти тропку достаточно твердую, чтобы тяжелые, окольчуженные лошади могли добраться до реки. Еще дюжина его бойцов, припав на колено или стоя во весь рост, преграждали единственную тропу, готовые отразить атаку французов щитом и мечом. А атака была неминуема: перебив остатки английского гарнизона, французы уже точили зубы на оказавшийся в ловушке отряд.

Томас вошел в реку, держа лук в высоко поднятых руках, чтобы вода не испортила тетиву, и, преодолевая течение, по пояс в воде перешел на другой берег. Выбравшись из воды, он, хлюпая по грязи, бегом бросился на островок, где сомкнувшиеся воины готовились отразить натиск французов. Припав на колено рядом с ними, он разложил под рукой свои стрелы, взял одну и наложил на тетиву.

Десятка два французов уже направились к ним. Дюжина их поскакала верхом по тропе, а спешившиеся ратники, не разбирая дороги, брели справа и слева по болоту. О пеших Томас решил пока не думать – им еще потребуется время, чтобы выбраться на твердую почву, – и сосредоточился на конных рыцарях.

Он стрелял не задумываясь. Не целясь. Его жизнь, его гордость, его искусство состояли в том, чтобы стрелять из огромного, выше человеческого роста, лука ясеневыми стрелами, оперенными белыми гусиными перьями и снабженными острыми, как шило, стальными наконечниками. Поскольку тетива такого лука оттягивается возле уха, целиться с помощью глаза совершенно бесполезно. Требуются годы практики, чтобы стрелок начал чувствовать, куда полетят его стрелы, и за спиной Томаса эти годы имелись. Он стрелял с немыслимой скоростью, выпускал по стреле на каждые три или четыре удара сердца, и белые перья так и мелькали над болотами. Острые наконечники пробивали кольчуги и пронзали плоть, поражая французов кого в грудь, кого в живот, кого в пах. Ударная сила стрелы могла сравниться с мясницким топором, атака всадников захлебнулась. Два передних были сражены наповал, третий ранен в верхнюю часть бедра, а ехавшие позади не могли обогнуть пострадавших, ибо тропа была слишком узкой. Теперь Томас начал стрелять по спешившимся французским ратникам. Стрела разила с такой силой, что, даже попав в щит, могла сбить человека с ног. Если француз прикрывал щитом корпус и голову, Томас стрелял по ногам. Его лук, хоть и старый, оставался грозным оружием, и Томас, который больше недели провел на море, при каждом натяжении тетивы чувствовал боль в мускулах спины. Натягивая даже ослабевший лук, стрелок прикладывает такое усилие, какое требуется, чтобы поднимать на руках взрослого мужчину, и всю эту мощь тетива отдает стреле. Всадник попытался проехать по тине, но копыта могучего коня вязли в пропитанной водой почве. Выбрав стрелу с широким наконечником, такую, что разрывает лошади внутренности, Томас наклонил лук пониже и выпустил ее в коня, а когда тот дернулся, схватил другую, с тонким граненым острием. Эта полетела в латника, забрало которого было поднято. Томас даже не смотрел, попали его стрелы в цель или нет, он выпускал одну стрелу, брал следующую, стрелял снова, и тетива вновь и вновь хлестала о роговой браслет, который он носил на левом запястье. Раньше Томас и не думал защищать руку, гордясь оставляемым тетивой ожогом, но после пыток, которым подверг его доминиканец, все левое запястье покрывали бугры зарубцевавшихся шрамов. Без браслета было не обойтись.

Сейчас доминиканец был уже мертв.

Осталось шесть стрел. Французы отступали, но разбиты они не были. Они звали на подмогу арбалетчиков и новых латников. Томас в ответ на это вставил в рот два пальца, те самые, которыми натягивал тетиву, и издал пронзительный свист. Две ноты, высокая и низкая, повторенные три раза, пауза, затем повтор. И сразу же он увидел бегущих к реке лучников. Среди них были и те, которые бежали из Ньёле, и другие, выскочившие из строившихся боевых порядков за рекой, ибо они услышали условный сигнал. Зов своего товарища-лучника, нуждающегося в помощи.

Томас поднял шесть оставшихся стрел и, обернувшись, увидел, что первые из всадников графа нашли проход к реке и ведут своих закованных в доспехи коней через бурлящий прилив. Чтобы перебраться всем, им потребуется некоторое время, но лучники уже спешили вброд через реку, а те, что находились ближе всего к Ньёле, стреляли по группе арбалетчиков, спешивших принять участие в еще не законченной схватке.

С высот Сангата скакали новые и новые всадники, взбешенные тем, что английские рыцари, которых они уже считали своей добычей, ускользнули из западни. Двое на всем скаку ринулись прямо через болото, но их кони провалились в трясину. Томас наложил на тетиву очередную стрелу, но стрелять передумал, решив, что стрелы у него нелишние, а этих двоих, пожалуй, и без него затянет в болото.

– Томас, да уж не ты ли это? – прозвучал позади знакомый голос.

– Сэр…

Томас сорвал с головы шлем и обернулся, не поднимаясь с колен.

– Что, неплохо управился с помощью лука? – шутливо промолвил граф.

– Рука набита, милорд.

– Ага, и верный расчет, – кивнул граф, жестом предлагая Томасу встать.

Невысокого роста, приземистый, с мощной, что твоя бочка, грудью и обветренным лицом, похожим, как поговаривали у него за спиной лучники, на «бычью задницу», граф был настоящим солдатом, делившим тяготы войны со своими людьми. Друг короля, но также и каждого, кто носил его цвета, он был не из тех, кто, посылая людей на смерть, сам отсиживается в безопасном месте. Вот и сейчас он спешился и снял шлем, чтобы бойцы, прикрывавшие отход, знали, что их лорд разделяет с ними опасность.

– А я думал, ты в Англии, – сказал он Томасу.

– Я был там, – сказал Томас, перейдя на французский, ибо знал, что графу проще говорить на этом языке, – и там, а потом еще и в Бретани.

– А теперь явился сюда, как раз мне на выручку, – ухмыльнулся граф, обнаружив щели между недостающими зубами. – Сдается мне, ты не прочь получить кувшин эля, а?

– Целый кувшин, милорд?

Граф расхохотался:

– Мы выставили себя дураками, верно?

Он смотрел на французов, которые теперь, когда у реки собралось не меньше сотни английских лучников, уже не так рвались в атаку.

– Мы-то думали выманить десятка четыре их рыцарей на честный бой возле этой деревушки, а на нас нагрянула с холма половина их чертовой армии. Ты привез мне весть об Уилле Ските?

– Он умер, милорд. Погиб в сражении у Ла-Рош-Дерьена.

Граф вздрогнул, потом перекрестился:

– Бедный Уилл. Видит бог, я его любил. Лучше его солдата не было.

Он глянул на Томаса:

– А как насчет того, другого? Привез?

Он имел в виду Грааль.

– Я привез золото, милорд, – ответил Томас, – а это – нет.

Граф потрепал Томаса по плечу:

– Мы еще поговорим. Но не здесь.

Он обернулся к своим людям и возвысил голос:

– Назад! Отходим назад!

Его арьергард пешком, без коней, которых уже переправили на другой берег, поспешил к реке, чтобы перейти ее вброд. Томас последовал за ними, а граф с обнаженным мечом замыкал отступление. Французам, упустившим ценную добычу, оставалось лишь проводить отступавших насмешками и оскорблениями.

На этот день сражение закончилось.

Французская армия не перешла реку. Воины короля Филиппа перебили защитников Ньёле, но даже самые горячие головы понимали, что большего им не добиться. Англичан было слишком много. Тысячи лучников только и ждали, когда французы начнут переходить через реку, чтобы навязать им сражение; поэтому, бросив заваленные грудами мертвых тел траншеи, люди Филиппа ушли, и над пустынными холмами Сангата гулял только ветер. На следующий день потерявший надежду город Кале сдался. Первым побуждением короля Эдуарда было перебить всех жителей до последнего, поставить их в ряд надо рвом и обезглавить тощие тела, но лорды-советники отговорили его от расправы. Иначе в отместку точно так же поступят с любым городом, удерживаемым англичанами в Гаскони или во Фландрии. Король нехотя согласился удовлетвориться шестью жизнями. Шестерых человек, исхудалых, с ввалившимися щеками, облаченных в рубище, с веревочными петлями на шеях, привели из города. То были виднейшие городские нотабли, богатые купцы или дворяне, то есть именно те, на ком лежала основная вина за упорное неповиновение города королю Эдуарду на протяжении целых одиннадцати месяцев. Они принесли на подушках ключи от городских ворот, положили их перед королем, после чего пали ниц перед помостом, на котором восседали король, королева и знатнейшие лорды Англии. Побежденные умоляли оставить им жизнь, но Эдуард, крайне раздраженный столь длительным непокорством, призвал палача. Его лорды, однако, вновь напомнили королю, что это значит напрашиваться на ответные меры, сама королева на коленях умоляла короля помиловать шестерых несчастных. Эдуард побурчал, дал им еще поваляться в пыли и помиловал.

Голодающим жителям доставили пищу, но никаких других милостей им оказано не было. Все должны были покинуть город с пустыми руками. Уходящих обыскивали, чтобы никто не припрятал на себе денег и драгоценностей. Пустой город с домами на восемь тысяч человек, складами, лавками, мастерскими, постоялыми дворами, а также стенами, рвами и башнями теперь принадлежал Англии.

– Врата Франции! – радовался граф Нортгемптонский.

Сам он занял дом, принадлежавший ранее одному из тех шестерых посланцев, который теперь, как нищий, брел со своей семьей по дорогам Пикардии. То был роскошный каменный дом с видом на городской причал, возле которого теперь теснились английские суда.

– Мы заселим этот город добрыми англичанами, – сказал граф. – Хочешь жить здесь, Томас?

– Нет, сэр, – ответил лучник.

– Я тоже, – признался граф. – Свиной хлев посреди болота, вот что это такое. И все же он наш. Так чего же ты хочешь, молодой Томас?

Было утро, со сдачи города миновало три дня, и захваченное в Кале богатство распределялось среди победителей. Пожива графа оказалась даже богаче, чем он ожидал, ибо Томас привез из Бретани полный сундук золотых и серебряных монет, захваченный в лагере Карла Блуа после битвы у Ла-Рош-Дерьена. Одна треть добычи Томаса составляла долю его лорда, а люди графа, подсчитав монеты, сразу же отделили треть его доли, причитавшуюся королю.

Томас рассказал графу, как он съездил по его поручению в Англию, чтобы порыться в прошлом своего отца, которое могло таить в себе указание на то, где надо искать святой Грааль. Найти не удалось ничего, кроме написанной его отцом, хуктонским священником, книги. Она действительно была посвящена Граалю, однако отец Томаса был помешан на всяческих фантазиях и не отличал грез от действительности. Томас так и не узнал из книги ничего полезного, а потом, после того как его подвергла пыткам инквизиция, подлинник книги пришлось отдать в обмен на его жизнь и свободу. Правда, перед тем, как отдать книгу доминиканцу, с нее сделали копию, которую теперь, в светлой просторной комнате новой графской резиденции, старательно изучал вдумчивый молодой английский священник.

– Коли вы спрашиваете, чего я хочу, милорд, – сказал Томас, – то я хотел бы стать предводителем лучников.

– Только куда их водить-то, – мрачно отозвался граф. – Скоро, глядишь, их и некуда будет вести, этих твоих лучников. Сейчас Эдуард толкует о наступлении на Париж, но оно не состоится. А чего следует ждать, Томас, так это заключения перемирия. Мы заключим договор, поклянемся в вечной дружбе и разъедемся по домам точить мечи и ждать удобного случая.

Послышался шелест пергамента: священник открыл новую страницу. Отец Ральф писал на латыни, греческом, древнееврейском и французском, и священник, судя по всему, знал все эти языки. Читая, он время от времени делал пометки на отдельном листе пергамента.

На причале разгружали пиво: огромные бочки скатывались с грохотом – казалось, что гремит гром. Стяг короля Англии, леопарды и геральдическая лилия, реял над захваченной цитаделью выше французского знамени, вывешенного в насмешку в перевернутом виде. Двое спутников Томаса стояли на пороге, дожидаясь, когда граф их пригласит.

– Одному Богу ведомо, чем смогут заняться лучники в мирное время, – продолжил граф Нортгемптонский. – Ну разве что сторожить крепостные стены. Ты этого хочешь?

– Это все, для чего я гожусь, милорд. Все, что я умею, – это стрелять из лука, – ответил Томас на нормандском диалекте, языке английской знати, которому его научил отец. – И теперь, милорд, у меня есть деньги.

Он имел в виду, что теперь может сам набрать людей, снарядить их и принять на графскую службу. Граф не понесет никаких расходов, но будет получать треть воинской добычи отряда. Именно таким образом и заработал себе имя простолюдин по рождению Уилл Скит. Граф любил таких людей, равно как и приносимую ими выгоду, а потому одобрительно кивнул:

– Дело хорошее, только вот куда ты их поведешь? Ненавижу перемирия!

– Король предпочел бы, чтобы Грааль был найден, – подал голос сидевший у окна молодой священник.

– Его зовут Джон Бэкингем. – Граф махнул рукой в сторону клирика. – Сейчас он присматривает за поступлением денег в казну государства. Этот малый верно служит королю, и я бьюсь об заклад, что ему не будет и тридцати, когда король сделает его архиепископом Кентерберийским.

– Это вряд ли, милорд, – скромно заметил священник.

– И конечно, король хочет, чтобы Грааль был найден, – заявил граф, – мы все хотим этого. Мне бы очень хотелось увидеть эту чертову штуковину в Вестминстерском аббатстве! Я хочу, чтобы король распроклятой Франции ползал на своих хреновых коленях и молился святыне, которая принадлежит англичанам! Я хочу, чтобы паломники со всего христианского мира приносили нам свое золото. Ради бога, Томас, существует эта чертова штуковина или нет? Была она у твоего отца или нет?

– Я не знаю, милорд, – ответил Томас.

– Толку от тебя ни хрена, – буркнул граф.

Джон Бэкингем глянул на свои заметки:

– У тебя есть кузен, Ги Вексий?

– Да, – ответил Томас.

– И он разыскивает Грааль?

– Да, но по моим следам. А мне насчет Грааля ничего не известно.

– Но он искал Грааль еще до того, как узнал о твоем существовании, – напомнил молодой клирик. – Поэтому мне кажется, что он знает что-то, чего не знаем мы. Я бы посоветовал, милорд, поискать этого Ги Вексия.

– И будем, как две собаки, ловить друг друга за хвост, – кисло вставил Томас.

Граф махнул рукой, чтобы лучник помолчал, а священник вновь сверился со своими заметками.

– Записи эти очень темны, – с неодобрением промолвил клирик, – но кое-что из них проясняется. Здесь определенно утверждается, что Грааль некогда пребывал в Астараке. Там его прятали.

– А потом увезли! – возразил Томас.

– Если ты потерял что-то ценное, – терпеливо разъяснил Бэкингем, – откуда ты начнешь поиски? С того места, где эту вещь последний раз видели. Где находится Астарак?

– В Гаскони, – ответил Томас, – в ленных землях Бера.

– О! – встрепенулся граф, но тут же умолк.

– А тебе доводилось там бывать? – осведомился клирик.

Несмотря на молодость, по его разговору в нем чувствовалась сила, какой не может дать одна лишь казначейская должность.

– Нет.

– Советую съездить туда и разведать, что там да как, – предложил священник. – А если ты еще и поднимешь достаточно шуму, то твой кузен непременно объявится там же. Глядишь, и разузнаешь, что ему известно.

И Бэкингем улыбнулся, как бы говоря, что вот вам задача и решена.

Повисла тишина. Слышно было только, как в углу скребется одна из охотничьих собак, а с причала доносилась замысловатая брань, которая заставила бы покраснеть самого дьявола.

– В одиночку мне не захватить Ги, – возразил Томас, – а Бера не принадлежит к ленным владениям нашего короля.

– Официально, – указал Бэкингем, – ленные земли Бера принадлежат графу Тулузскому, а он вассал короля Франции. Стало быть, сейчас это вражеская территория.

– Перемирие пока не подписано, – нерешительно промолвил граф.

– И насколько я знаю, в ближайшие дни подписано не будет, – подхватил Бэкингем.

Граф глянул на Томаса:

– Так тебе потребуются лучники?

– Я бы хотел получить людей Уилла Скита, сэр.

– Эти ребята будут служить под твоим началом, – промолвил граф, – но вот ратниками ты командовать не можешь.

Он имел в виду, что если среди лучников Томас пользовался заслуженным уважением, то конные ратники, считавшие себя выше стрелков и пехоты, не захотят подчиняться человеку незнатному и совсем молодому. Правда, Уилл Скит сумел добиться от них повиновения, будучи еще более низкого происхождения, чем Томас, но на стороне Уилла были возраст и опытность.

– Я могу возглавить ратников, – подал голос один из стоявших у порога товарищей Томаса.

Томас представил обоих графу. В наемники предлагал себя старший. Одноглазый, покрытый шрамами, закаленный в боях. Его звали сэр Гийом д’Эвек. Некогда он был сеньором владения Эвек в Нормандии, но потом король Франции объявил его вне закона, и он лишился своих наследственных земель. Этот безземельный рыцарь был другом Томаса, так же как и второй его спутник, шотландец Робби Дуглас, год назад под Даремом взятый в плен англичанами.

– Боже мой! – воскликнул граф, узнав его историю. – Неужели ты с тех пор еще не собрал свой выкуп?

– Собрать-то собрал, милорд, – признал Робби, – но потерял.

– Потерял?

Робби молчал, опустив глаза, и Томас ответил за него одним коротким словом:

– Кости.

Граф брезгливо поморщился, а потом снова обратился к сэру Гийому:

– Я наслышан о тебе, – (в его устах это была высокая похвала), – и знаю, что ты вполне можешь повести ратников. Но кому ты служишь?

– Никому, милорд.

– Тогда ты не можешь командовать моими ратниками, – с нажимом произнес граф и выжидающе умолк.

Сэр Гийом помедлил. Он был гордым человеком, опытным воином и славу стяжал, сражаясь против англичан. Теперь же, без земли и без сеньора, был немногим лучше, чем любой бродяга.

Помолчав, сэр Гийом подошел к графу, преклонил колени и протянул к нему сложенные как для молитвы ладони.

Взяв его руки в свои, граф спросил:

– Обещаешь ли ты быть мне вассалом и не служить никому, кроме меня?

– Обещаю, – твердо ответил сэр Гийом.

Граф поднял его, и они обнялись и поцеловались в уста.

– Для меня большая честь иметь такого вассала, – промолвил граф, похлопав сэра Гийома по плечу, после чего снова обратился к Томасу: – Итак, ты можешь нанять достаточно большой отряд. Тебе потребуется, думаю, человек пятьдесят. Наполовину из лучников.

– В такой дальний поход – пятьдесят? – удивился Томас. – Милорд, они и месяца не продержатся.

– Ничего, продержатся, – возразил граф и объяснил, почему так удивился, услышав, что Астарак находится в земле Бера. – В прежние годы, когда ты еще сосал мамкину сиську, нашей семье принадлежали земли в Гаскони. Сейчас мы их потеряли, но от прав своих не отказывались, и, стало быть, мне по закону должны принадлежать три или четыре тамошние крепостцы.

Джон Бэкингем, снова углубившийся в чтение заметок отца Ральфа, скептически приподнял одну бровь, как бы выражая свое отношение к столь неосновательным притязаниям.

– Отправляйся туда, займи моим именем один из этих замков, устраивай вылазки, и, когда у тебя заведутся деньжата, появится много охотников присоединиться к твоему отряду.

– Но и противников соберется немало, – спокойно заметил Томас.

– А среди них наверняка и Ги Вексий, – подхватил граф, – а тебе только того и надо. Удача сама идет тебе навстречу. Не упускай ее, Томас, и отправляйся поскорее, пока не подписано перемирие.

На мгновение Томас заколебался. То, что предлагал граф, граничило с безумием. Ему предстояло вторгнуться с небольшим отрядом вглубь вражеской территории, захватить там крепость, удерживать ее, поймать, если повезет, кузена, найти Астарак, обыскать его, проследить пути Грааля. Только сумасшедший возьмется за такую задачу, но иначе остается только киснуть вместе с другими оказавшимися не у дел лучниками.

– Я согласен, милорд, – сказал Томас.

– Вот и хорошо. А теперь ступайте-ка все отсюда!

Граф проводил Томаса до двери, но, как только Робби и сэр Гийом вышли на лестницу, он затащил Томаса обратно переговорить с глазу на глаз.

– Не бери с собой этого шотландца, – сказал граф.

– Почему, милорд? Он мой друг.

– Он чертов шотландец, а я им не доверяю. Все они, чтоб им пусто было, ворье и обманщики. Хуже чертовых французов. Чей он пленник?

– Лорда Аутуэйта.

– И Аутуэйт отпустил его болтаться с тобой по всему свету? Странно! Знаешь что, отправляй-ка ты своего шотландского приятеля обратно к Аутуэйту, и пусть он там плесневеет, пока его семья не соберет выкуп. Я не желаю, чтобы какой-то чертов шотландец утащил Грааль из-под носа у Англии. Понятно?

– Да, милорд.

– Молодец! – сказал граф и похлопал Томаса по спине. – А теперь иди и здравствуй!

Вернее было бы сказать: «Иди и умри!» Отправляйся, дурачок, сам не знаю куда и зачем! Томас не верил в существование Грааля. Ему очень хотелось, чтобы Грааль существовал, хотелось верить тому, что говорил отец, да только отец временами впадал в безумие, а иной раз мог и подшутить. Однако Томас имел собственную цель, он хотел стать командиром лучников не хуже Уилла Скита. Лучником, вот кем! А дурацкое поручение давало ему возможность приблизить свою мечту, собрав под своим началом отряд. Итак, он отправляется на поиски Грааля, а там посмотрим!

Он направился в английский лагерь, нашел место, где стояли лучники, и ударил в барабан сбор. Для всех настанет мир, а Томас соберет людей, чтобы отправиться на войну.

Часть первая

Чертова кукла

Граф Бера был набожный и ученый шестидесятипятилетний старик. Он любил повторять, что вот уже сорок лет безвыходно живет в своих владениях. Главной твердыней графства был могучий замок Бера, стоявший на известняковом холме над одноименным городком, обтекаемым почти со всех сторон излучиной реки, которая и делала земли Бера столь плодородными. Здесь в изобилии произрастали оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил все это. Он был женат уже в пятый раз, каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна так и не одарила его ребенком. Более того, он не произвел даже незаконнорожденного потомства от служанок, хотя, Господь свидетель, отнюдь не по недостатку рвения и старания.

Отсутствие детей граф воспринимал как Господню кару, а потому на старости лет окружил себя священниками. В городке имелся собор и восемнадцать церквей, с полным причтом из епископа, каноников и целой оравы священников, не говоря уж о доминиканской обители у восточных ворот. Граф одарил город двумя новыми церквями и выстроил на западном холме, за рекой и виноградниками, женский монастырь. У себя в замке он держал капеллана и за большие деньги приобрел пучочек соломы, устилавшей ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф заказал для соломы хрустальный ларец в золотой оправе, украшенный самоцветами, поместил дарохранительницу на алтарь замковой часовни и молился перед ней каждый день, но не помог даже этот святой талисман. Его пятой жене было семнадцать лет, она была пухленькая и свежая, но такая же бесплодная, как и прежние.

Поначалу граф заподозрил, что его надули с приобретением этой священной соломы, однако графский капеллан клятвенно заверил его, что реликвия прислана из самого папского дворца в Авиньоне, и предъявил скрепленное собственноручной подписью его святейшества свидетельство, что солома сия воистину служила постелью младенцу Иисусу. Тогда граф показал свою жену четырем именитым докторам, все четыре светила пришли к заключению, что урина ее прозрачна, телесное устройство и потребности – здоровые. После этого граф решил прибегнуть к собственным познаниям. У Гиппократа он вычитал, что на способность к зачатию благоприятно влияют соответствующие картины, и велел украсить спальню жены изображениями Богоматери с Младенцем. Супруги ели красные бобы, постоянно держали свои покои в тепле, но ничто не помогало. При этом граф точно знал, что его вины тут нет. Он сам посадил в двух горшочках ячмень, поливал один мочой новой жены, а другой – своей собственной, и семена в обоих горшочках взошли. По словам лекарей, это означало, что ни граф, ни графиня не бесплодны.

Из этого, как догадался граф, следовало, что на нем лежит проклятие. Поэтому он еще ревностнее обратился к религии, сознавая, что времени у него в запасе уже немного. Ведь, как писал Аристотель, возраст в семьдесят лет кладет предел мужской способности, и графу, дабы совершить вожделенное чудо, осталось всего пять лет. Он усердно молился, и вот, еще сам не зная о том, дождался наконец, что в одно осеннее утро молитвы его были услышаны.

Из Парижа прибыли четверо церковнослужителей. Три священника и один монах приехали в Бера с письмом от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе Франции. Его смиренное и почтительное послание содержало скрытую угрозу. Папский наместник просил допустить брата Жерома, молодого и весьма ученого монаха, к архивам Бера.

«Нам хорошо известно, – писал кардинал-архиепископ на изысканной латыни, – что тебе присуща великая любовь ко всяким манускриптам, и языческим и христианским, и потому прошу тебя, ради любви Христовой и во имя грядущего Его царства, позволить нашему брату Жерому изучить твои документы».

Казалось бы, в этом не было ничего плохого. Граф Бера действительно обладал самой богатой библиотекой и самым большим собранием манускриптов во всей Гаскони, если не во всем христианском мире, однако в письме не уточнялось, почему кардинал-архиепископ настолько заинтересовался хранящимися в замке бумагами. А упоминание о языческих текстах и вовсе означало угрозу. Кардинал-архиепископ намекал, что в случае отказа спустит на Бера псов Господних – доминиканцев и инквизиторов, а те мигом докажут, что языческие сочинения способствуют распространению ереси. Начнутся судебные процессы, запылают костры, и хотя самого графа никто, разумеется, не тронет, но ради спасения души ему придется покупать индульгенции. На деньги Церковь была ненасытна, а всем было известно, что граф Бера очень богат. Поэтому графу вовсе не хотелось ссориться с кардиналом-архиепископом, однако ему было чрезвычайно любопытно узнать, с какой стати его высокопреосвященство вдруг заинтересовался архивами графства.

Вот почему граф призвал отца Рубера, священника городской доминиканской обители, в большой зал замка, давно уже не слышавший шума разгульных пиров, ибо все стены в нем были уставлены полками, на которых тихо ветшали старинные манускрипты и переплетенные в промасленную кожу рукописные книги.

Руберу минуло всего тридцать два года. Будучи сыном городского дубильщика, этот молодой человек занял свое нынешнее высокое положение в церкви лишь благодаря покровительству графа.

Отец Рубер был очень высок, смотрел строго, его черные волосы были пострижены так коротко, что напомнили графу щетку с жесткой щетиной, которой оружейники полируют кольчуги. Несмотря на погожее утро, отец Рубер казался сердитым и недовольным.

– Завтра мне нужно по делу в Кастийон-д’Арбизон, – заявил он, – поэтому у меня остается не больше часа, чтобы добраться туда засветло.

Граф сделал вид, что не заметил грубости отца Рубера. Доминиканец пытался держаться с сеньором как с равным, и граф стерпел эту дерзость, ибо она его позабавила.

– Дело? В Кастийон-д’Арбизоне? – переспросил он и тут же вспомнил: – Ах да, верно! Ты хочешь проследить, как сожгут ту девицу!

– Да, завтра утром.

– Девицу сожгут и без тебя, святой отец, – заметил граф, – а дьявол заберет ее душу, не важно, будешь ты там ликовать или нет. Или все дело в том, – граф прищурился, – что тебе нравится смотреть, как сжигают женщин?

– Это мой долг, – сдержанно ответил отец Рубер.

– Ну да, твой долг. Конечно же. Твой долг.

Наморщив лоб, граф разглядывал шахматную доску, пытаясь сообразить, что лучше: пойти пешкой или убрать слона. Он был низеньким, полным, с круглым лицом, обрамленным коротко постриженной бородкой, и лысиной, которую постоянно покрывала вязаная шапочка. Даже летом граф редко снимал отороченное мехом одеяние. Его пальцы всегда были измазаны чернилами, что делало его больше похожим на писаря, чем на феодала – властителя обширных земель.

– Но у тебя есть долги передо мной, Рубер, – укорил он доминиканца, – так что взгляни-ка вот на это.

Граф протянул священнику письмо кардинала-архиепископа и внимательно следил за отцом Рубером, пока тот читал длинный документ.

– У него превосходная латынь, не так ли? – заметил граф.

– У него состоит на службе хорошо образованный секретарь, – суховато отозвался брат Рубер, внимательно изучая большую красную печать, чтобы убедиться в подлинности документа. – Говорят, – теперь голос брата Рубера звучал почтительно, – кардинала Бессьера рассматривают как возможного преемника нынешнего папы римского.

– Стало быть, это человек, которому лучше не перечить?

– Любому служителю святой Церкви лучше не перечить, – натянуто ответил доминиканец.

– И уж тем более такому, который может стать папой, – заключил граф. – Но чего же он хочет?

Отец Рубер подошел к слюдяному окну из мелких пластин, вставленных в свинцовую решетку; сквозь него в помещение проникал лишь тусклый, рассеянный свет, но зато оно защищало от дождя, случайно залетающих холодных зимних ветров и птиц. Монах открыл решетку и вдохнул воздух, который здесь, наверху, был упоительно чист, не то что в городе, где все было пропитано вонью отхожих мест. Стояла осень, и в воздухе витал едва уловимый запах давленого винограда. Рубер любил этот запах.

– Этот монах сейчас здесь? – спросил он, снова повернувшись к графу.

– В гостевой комнате, – сказал граф. – Отдыхает. Молодой еще монашек, пугливый. Раскланивается чин по чину, но ни за что не желает сказать, что нужно от меня кардиналу.

Неожиданный звон и грохот во дворе заставили отца Рубера снова выглянуть в окно. Ему пришлось высунуться через подоконник, ибо даже здесь, на высоте сорока футов, стены имели толщину почти в пять футов. Внизу закованный с ног до головы в стальные латы всадник только что нанес по деревянному щиту на тренировочном столбе удар копьем, да такой силы, что обрушилось все сооружение.

– Жослен забавляется, – сказал он, отстранившись от окна.

– Мой племянник и его друзья упражняются, – поправил монаха граф.

– Лучше бы он заботился о своей душе, – сварливо заметил брат Рубер.

– У него нет души, он боец.

– Турнирный боец, – презрительно сказал монах.

Граф пожал плечами:

– Одного богатства мало, отец Рубер. Нужна еще и сила, и Жослен – моя крепкая, надежная рука.

Граф заявил это решительным тоном, хотя, по правде, вовсе не был уверен в том, что Жослен так уж подходит на роль наследника богатого графства. Однако, коль скоро сыновей у графа не было, его владениям рано или поздно предстояло отойти к одному из племянников, а из этого неудачного выводка Жослен, пожалуй, был самым лучшим. Вот и еще одна причина, почему так необходимо обзавестись своим потомством.

– Я позвал тебя сюда, – сказал граф, нарочно употребив слово «позвал» вместо «потребовал», – потому что тебе может быть известно, в чем состоит интерес его высокопреосвященства.

Монах снова посмотрел на письмо кардинала.

– Документы, – промолвил он. – Тут сказано «документы».

– Я тоже заметил это слово, – сказал граф. Он отошел от открытого окна. – Ты устроил сквозняк, отец Рубер.

Священник неохотно притворил окно. Он знал, что граф вычитал в каких-то книгах, будто бы тепло способствует мужской плодовитости, хотя сам считал это ерундой. Плодятся же люди в студеных, северных странах.

– Как видно, – промолвил он, – кардинала интересуют не книги, а только архивы графства.

– Видимо, так. Отчеты о податях за последние двести лет. Хорошее развлечение для брата Жерома – разбираться в этой писанине, – сказал граф со смешком.

Некоторое время монах молчал. Лязг мечей эхом разносился по двору замка, где графский племянник и его приятели упражнялись с оружием, и доминиканец подумал, что, стоит только Жослену дорваться до наследства, все эти древние книги и манускрипты полетят в огонь. Он подошел поближе к очагу. Хотя на улице было тепло, там горел жаркий огонь, и, глядя на пламя, он подумал о девчонке, которую завтра утром ожидала смерть на костре в Кастийон-д’Арбизоне. Девчонка была еретичкой, мерзкое создание, чертова кукла, и он вспомнил, как она мучилась, когда он пытками добивался от нее признания. Ему хотелось увидеть, как она горит, услышать пронзительные крики, свидетельствующие о ее прибытии к вратам ада, поэтому чем скорее он ответит графу, тем скорее сможет отбыть. Но прежде чем он успел открыть рот, граф сам поторопил его начать разговор:

– Ты что-то скрываешь, Рубер.

Священник терпеть не мог, когда его называли просто по имени. Для него это было напоминанием о том, что граф знал его с детских лет и на свои деньги вывел его в люди.

– Я ничего не скрываю, – возразил он.

– Тогда скажи мне, зачем кардинал-архиепископ прислал в Бера монаха?

Брат Рубер оторвался от созерцания огня и обернулся к графу:

– Вероятно, излишне напоминать о том, что бывшее графство Астарак теперь является частью владений Бера?

Граф уставился на отца Рубера в недоумении, не сразу сообразив, о чем речь.

– Господи, а ведь и правда! – пробормотал он, сотворив крестное знамение. Граф вернулся в свое кресло, почесал голову под шерстяной шапочкой, скользнул взглядом по шахматной доске и снова повернулся к доминиканцу. Неужели та старая история?

– О чем-то таком поговаривали, – высокомерно промолвил отец Рубер. – Был в нашем ордене один замечательный человек по имени Бернар де Тайллебур, в этом году он умер в Бретани. Так вот, он будто бы искал нечто важное. Что именно, нам не рассказывали, но поговаривали, что в этих поисках он объединился с одним из отпрысков семейства Вексиев.

– Боже праведный! – воскликнул граф. – Что же ты мне раньше ничего не сказал?

– Разве ты желаешь, чтобы я беспокоил тебя пересказом всех вздорных слухов, которые гуляют по тавернам? – возразил брат Рубер.

Граф не ответил: он задумался о семействе Вексиев, о бывших графах де Астарак. Когда-то они были могущественными сеньорами, владели обширными землями, но их род связался с еретиками-катарами, и когда святая Церковь огнем и мечом выжигала еретическую чуму, они не покорились, а заперлись, как в последнем прибежище, в своем родовом гнезде, замке Астарак, и защищались там до последней возможности. Разумеется, они были побеждены и почти все погибли, хотя несколько человек, как было известно графу, бежали и очутились в Англии. Руины замка стали приютом воронов и лис, земли вошли в графство Бера, но там сохранилось предание, что род Вексиев был хранителем сокровищ катаров, величайшим из которых являлся святой Грааль.

Отец Рубер не рассказывал графу об этом предании, потому что сам рассчитывал найти Грааль раньше, опередив всех остальных.

«Ладно, простим ему это желание», – подумал граф.

– Выходит, – промолвил он, обводя взглядом просторное помещение и указывая на книги и свитки, – кардинал-архиепископ верит, что Грааль может быть найден здесь?

– Луи Бессьер – человек жадный, решительный и честолюбивый, – ответствовал доминиканец. – Он готов землю перевернуть, чтобы добыть Грааль.

И тут графа осенило. Он вдруг понял, отчего не сложилась его жизнь.

– Кажется, было такое предание, – промолвил он, размышляя вслух, – будто бы на хранителе Грааля лежит проклятие, снять которое можно, только возвратив чашу Господу?

– Байки, – усмехнулся отец Рубер.

– А если бы Грааль оказался здесь, то даже если он где-то спрятан, значит я и есть его хранитель.

– Если бы! – снова усмехнулся доминиканец.

– Но если так, – гнул свое граф, – то, значит, я проклят Богом за то, что, пусть и невольно, скрываю под спудом величайшую святыню. – Он покачал головой. – Господь не даровал мне сына за то, что я прячу у себя чашу, принадлежащую Его сыну. – Неожиданно он метнул в молодого монаха неприязненный взгляд:

– Грааль действительно существует?

Отец Рубер помедлил, потом нехотя кивнул:

– Возможно, да.

– Значит, нужно дать монаху позволение, пускай он ищет, – сказал граф, – а самим постараться опередить его в поисках. Ты, отец Рубер, первым будешь просматривать все документы и дашь брату Жерому только те, где не будет никаких упоминаний о сокровищах, реликвиях и, уж само собой, о Граале.

– Сначала я обращусь за дозволением к моему регенту, – сдержанно ответил священник.

– Никуда ты не будешь обращаться, а немедленно займешься поисками Грааля, – заявил граф, хлопнув по подлокотнику кресла. – Примешься за дело сейчас же и будешь продолжать поиски, пока не прочтешь все до единого пергаменты на этих полках. Или, может быть, ты хочешь, чтобы я выставил твою мать, братьев и сестер из их домов?

Будучи человеком гордым, отец Рубер в душе возмутился, но, так как был далеко не глуп, покорился и с поклоном ответил:

– Я просмотрю все до последней буквы.

– Ну так приступай!

– Слушаюсь! – со вздохом согласился отец Рубер, сожалея, что не увидит, как сожгут на костре еретичку.

– Я сам буду тебе помогать, – с воодушевлением заявил граф.

Если в Бера действительно находится величайшее из сокровищ земли и Неба, то кардиналу-архиепископу оно не достанется. Граф де Бера доберется до него первым.

Доминиканский монах прибыл в Кастийон-д’Арбизон, когда осенний день подходил к концу. Смеркалось, и привратник уже собирался закрыть западные ворота. Под аркой, в большой жаровне, развели огонь для стражников, ибо ночь ожидалась холодной. Над наполовину починенными городскими стенами и высящейся на крутой вершине башней замка Кастийон-д’Арбизон мелькали летучие мыши.

– Здравствуй, святой отец, – произнес стражник, пропуская в город подоспевшего перед самым закрытием ворот рослого монаха.

Но стражник приветствовал его на своем родном окситанском наречии, монах же не знал этого языка и лишь быстро улыбнулся ему, мимоходом перекрестил и, приподняв подол черной сутаны, направился по главной улице города к замку. Навстречу ему попались вышедшие подышать воздухом после дневной работы служанки. Завидев путника, иные хихикали, стреляли глазками; незнакомый монах, несмотря на легкую хромоту, был видным мужчиной. У него были густые темные волосы, мужественное лицо и темные глаза. Какая-то шлюха окликнула его с порога таверны, насмешив выпивох, угощавшихся за стоящим на улице столиком. Мясник ополоснул свой прилавок водой из деревянного ведра, кровавые помои потекли в сточную канаву под ногами монаха, в то время как над его головой какая-то женщина, высунувшись из окна с развевающимся на шесте мокрым бельем, поливала бранью свою соседку. Западные ворота, от которых начиналась улица, с грохотом захлопнулись, и тяжелый засов с глухим стуком встал на место.

Не обращая внимания на то, что происходило вокруг, монах поднялся к прилепившейся у подножия бастиона церкви Святого Сардоса. Войдя в церковь, он опустился на колени у ступенек алтаря, сотворил крестное знамение и простерся ниц. Одетая в черное женщина, молившаяся в боковом приделе Святой Агнесы, при виде зловещего доминиканского одеяния тоже перекрестилась и поспешила прочь из церкви. Монах лежал неподвижно перед алтарем и ждал.

Городской сержант в серо-красной форме Кастийон-д’Арбизона увидел монаха, когда тот поднимался по склону, и обратил внимание, что тот одет в поношенную рясу с заплатами, сам же молод и крепок. Сержант поспешил к одному из городских консулов, каковое официальное лицо, нахлобучив на седые волосы отороченную мехом шапку, приказало сержанту привести еще двух стражников, а сам позвал отца Медоуза и велел ему захватить с собой одну из двух его церковных книг. Едва эта группа подошла к церкви, как вокруг стали собираться зеваки, и консулу пришлось повысить голос, приказывая им разойтись.

– Нечего тут глазеть! – сказал он начальственным голосом.

Как бы не так! Посмотреть было на что, ведь в Кастийон-д’Арбизон явился чужак, а все пришлецы вызывали подозрение. Поэтому зеваки остались и наблюдали за тем, как консул набросил обозначавшую его сан серо-красную, отороченную заячьим мехом мантию и приказал трем сержантам отворить церковную дверь.

Трудно сказать, чего ожидали люди: что из церкви Святого Сардоса выскочит сам дьявол? Воображали себе изрыгающее дым рогатое чудовище с черными крыльями и раздвоенным хвостом? Однако увидели всего лишь, как по кивку священника в храм вошел консул в сопровождении двух стражников, оставив у дверей старшего сержанта, с церемониальным жезлом, увенчанным эмблемой Кастийон-д’Арбизона – изображением ястреба, несущего сноп ржи. Толпа замерла в ожидании. Женщина, выскочившая из церкви, сказала, что монах молится.

– Только лицо у него злое, – добавила она. – Как хотите, а есть в нем что-то дьявольское.

После этих слов женщина торопливо осенила себя крестным знамением.

Когда священник, консул и два стражника зашли в церковь, монах по-прежнему лежал ниц перед алтарем, раскинув руки крестом. Громкого топота подбитых железом сапог по каменным плитам нельзя было не расслышать, но он не шелохнулся и не заговорил.

– Paire? – тревожно окликнул лежащего священник Кастийон-д’Арбизона.

Он говорил на окситанском, и монах не ответил.

– Святой отец? – повторил местный клирик по-французски.

– Ты доминиканец? – вмешался консул, не дожидаясь, когда незнакомец ответит на робкое обращение отца Медоуза. – Отвечай же!

Он спрашивал тоже по-французски, и строгим тоном, как подобало видному горожанину Кастийон-д’Арбизона.

– Ты доминиканец?

Закончив молиться, монах в следующую секунду сложил над головой вытянутые руки, помедлил еще мгновение и, встав наконец с пола, обернулся к представителям городка.

– Я проделал долгий путь, – властно произнес он, – и мне требуется постель, пища и вино.

Консул повторил свой вопрос:

– Ты доминиканец?

– Я следую путем благословенного святого Доминика, – подтвердил брат. – Вино не обязательно должно быть хорошим, пища подойдет та, какую едят у вас последние бедняки, а для постели достаточно простой соломы.

Консул в нерешительности помолчал. Монах был рослый, судя по всему, сильный – поневоле оробеешь, однако консул, человек богатый, влиятельный и всеми уважаемый, взял себя в руки и заговорил свысока.

– Очень уж ты молод для монаха, – попытался он уличить пришлеца.

– Годы не помеха тому, чтобы славить Господа, – ответствовал доминиканец, – и Ему угодно, чтобы иные люди с юных лет предпочитали крест мечу. Я могу заночевать в конюшне.

– Твое имя? – требовательно спросил консул.

– Томас.

– Английское имя!

В голосе консула прозвучала тревога, и двое сержантов подняли на изготовку свои длинные жезлы.

– Фома, если тебе так удобнее, – промолвил монах, которого, похоже, городские стражники с их палками ничуть не испугали. – Так меня нарекли при крещении. Если ты помнишь, так звали беднягу-апостола, усомнившегося в чудесном воскресении нашего Спасителя. Если ты, в отличие от него, чужд сомнения, то я завидую тебе и молю Господа, чтобы Он и мне даровал такую уверенность.

– Ты француз? – спросил консул.

– Я норманн, – ответил монах, потом кивнул: – Да, конечно француз. – Он посмотрел на священника. – Ты говоришь по-французски?

– Да, – нервно отозвался священник. – Немного. Чуть-чуть.

– Тогда будет ли мне позволено нынче вечером вкусить хлеб в твоем доме, святой отец?

Консул вмешался и, не дав отцу Медоузу ответить, велел священнику дать монаху книгу. Книга была старинная, источенная червями, завернутая в мягкую черную кожу.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил доминиканец.

– Прочти-ка что-нибудь из этой книги.

Консул приметил, что руки брата в шрамах, а пальцы слегка скрючены, и подумал, что такое увечье более естественно для солдата, нежели для клирика.

– Читай вслух, – настаивал он.

– А сам не можешь? – с насмешкой спросил монах.

– Могу я читать или нет, – проворчал консул, – это не твое дело. Зато наше дело – проверить, знаешь ли ты грамоту. Коли ты не монах, то ничего не прочтешь. Так что давай читай!

Доминиканец пожал плечами, открыл наугад страницу и помолчал. Его молчание усилило подозрения консула, уже поднявшего руку, чтобы дать знак сержантам, но тут монах начал читать. У него оказался приятный голос, уверенный и сильный, и латинские слова полились мелодично, отдаваясь эхом от расписанных стен церкви. В следующий миг консул поднял руку, чтобы брат замолчал, и вопросительно посмотрел на отца Медоуза.

– Ну?

– Он читает хорошо, – робко пробормотал отец Медоуз.

Собственная латынь священника была далека от совершенства, и ему не хотелось признаваться в том, что он в гулких звуках не совсем разобрал слова, хотя, вне всякого сомнения, убедился в том, что доминиканец и вправду грамотей.

– Ты знаешь, что это за книга? – спросил консул.

– Я полагаю, – сказал монах, – это Житие святого Григория. Этот отрывок, как ты, несомненно, понял, – заметил он с ноткой сарказма, – описывает мор, каковой падет на тех, кто дерзает нарушить Господни заветы. – Он обернул мягкую черную обложку вокруг книги и протянул ее священнику. – Ты, очевидно, знаешь, что эта книга называется «Flores Sanctorum».

– Как не знать!

Священник взял книгу и кивнул консулу.

Но консула все еще одолевали сомнения.

– У тебя все руки искалечены и нос перебит, – заметил он. – Где это тебя угораздило?

– Это в детстве, – ответил монах, вытянув руки. – Мне приходилось спать вместе со скотиной, и меня потоптал бык. А нос мне сломала матушка, когда учила уму-разуму сковородкой.

Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.

– Сам понимаешь, святой отец, – сказал он монаху, – нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.

– Даже со служителями Господа? – язвительно уточнил монах.

– Всегда надо убедиться наверняка, – пояснил консул. – Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.

– Нынче ведь перемирие, – заметил доминиканец.

– Когда это англичане соблюдали перемирие?

– Если это вообще англичане, – презрительно скривился монах. – В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. – Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. – Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?

– Это банда англичан, – упорствовал консул. – У них были боевые луки.

– Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.

– Отец Медоуз позаботится о тебе, – сказал консул.

Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.

– Беспокоиться не о чем! – объявил консул толпе. – Наш гость – монах. Божий человек.

Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д’Арбизон пришел Божий человек, и городок мог спокойно спать.

Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.

– Мы не видели англичан уже многие годы, – промолвил отец Медоуз, поспешно сотворив крестное знамение, чтобы отвратить упомянутое зло, – хотя до этого они у нас похозяйничали.

Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.

– Мы платили им подати, – продолжил отец Медоуз, – но потом они ушли, и ныне наш сеньор – граф де Бера.

– Надеюсь, он благочестивый человек, – сказал Томас.

– О, очень набожный, – заверил его священник. – У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!

– А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? – между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.

– Конечно, – подтвердил отец Медоуз.

– И эти солдаты ходят к мессе?

Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде:

– Некоторые ходят.

Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд:

– Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?

Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и, если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д’Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.

– Гарнизон состоит из десяти человек, – пролепетал отец Медоуз, – и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.

– Так уж и все? – скептически хмыкнул брат Томас.

– Стараются как могут. Только…

Он снова замялся, очевидно пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.

– Северный ветер, – сказал отец Медоуз, – он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.

– Так что же – «только»?

Монах все-таки заметил его колебание.

Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул:

– Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д’Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.

– Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, – промолвил монах.

Так называемые нищенствующие были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали святую Церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому Церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.

– Они ведь бродят по дорогам, – указал отец Медоуз, – вот она и забрела к нам, ну а уж мы спровадили ее на суд епископа. Девицу признали виновной, и теперь она снова здесь.

– Снова здесь? – возмущенно воскликнул монах.

– Ее препроводили сюда для сожжения, – поспешно пояснил отец Медоуз. – Казнь должны осуществить светские власти. Епископ хочет, чтобы народ увидел ее смерть и порадовался избавлению от зла.

Брат Томас нахмурился:

– Ты говоришь, что она была признана виновной в ереси и отправлена сюда на смерть, между тем она еще жива. Почему?

– Ее должны сжечь завтра, – зачастил священник. – Я ожидал отца Рубера. Он доминиканец, как и ты, и именно он уличил эту девицу в ереси. Может быть, он приболел? Так или иначе, я получил от него письмо, в котором объясняется, как следует разложить и разжечь костер.

Брат Томас презрительно скривился:

– Тоже мне наука! Тут всего-то и нужно, что охапка дров, столб, лучина для растопки да проклятый еретик. Так чего же еще тебе не хватает?

– Отец Рубер настаивал, чтобы мы использовали маленькие вязанки прутьев и чтобы устанавливали их стоймя. – Священник проиллюстрировал это требование, сложив свои пальцы вместе, как стебельки спаржи. – Связки прутьев, написал он мне, и все концами вверх, ни в коем случае не плашмя. На этом он особенно настаивает.

Брат Томас понимающе усмехнулся:

– Это чтобы огонь горел ярко, но не слишком жарко, да? Она будет умирать медленно.

– Так угодно Богу, – сказал отец Медоуз.

– Медленно и в ужасных мучениях, – повторил монах, смакуя эти слова. – Воистину, Богу угодно, чтобы так умирали еретики.

– Я так и устроил, как было велено, – слабо добавил отец Медоуз.

– Хорошо. По заслугам этой девчонке. – Монах подчистил блюдо ломтиком темного хлеба. – Я с удовольствием посмотрю, как она умирает, а потом продолжу путь. – Он перекрестился. – Благодарю тебя за трапезу.

Отец Медоуз жестом указал на место у очага, где он положил несколько одеял:

– Спать можешь здесь.

– Хорошо, святой отец, – сказал доминиканец, – но сперва я помолюсь святому Сардосу. Правда, я о нем не слыхал. Можешь ты рассказать мне, кто он такой?

– Козий пастух, – ответил отец Медоуз, который, по правде сказать, вовсе не был уверен в том, что этот Сардос существовал в действительности. Местные жители, однако, горой стояли за своего святого, они почитали его с незапамятных времен. – Некогда сей добрый пастырь увидел на холме, на том месте, где нынче стоит город, невинного агнца Божия. За агнцем охотился волк. Пастух спас его, а Господь в награду осыпал его золотым дождем.

– Как и подобает, – отозвался брат Томас и встал. – Ты пойдешь со мной помолиться святому Сардосу?

Отец Медоуз подавил зевок.

– Я бы охотно… – замямлил он.

– Я не настаиваю, – великодушно разрешил монах. – Ты не запрешь дверь на засов?

– Моя дверь всегда открыта, – ответил священник и облегченно вздохнул, когда неприятный гость, наклонясь под притолокой, шагнул за порог и исчез в темноте.

– Монах, а молодец хоть куда! – с улыбкой заметила, высунувшись из кухни, домоправительница отца Медоуза. – Он заночует у нас?

– Да, заночует.

– Тогда я лучше лягу спать на кухне, – промолвила служанка. – А не то тебе первому не поздоровится, если доминиканец застанет тебя в постели в обнимку со мной. Чего доброго, еще отправит нас с тобой на костер заодно с еретичкой.

Она рассмеялась и стала убирать со стола.

Монах между тем отправился вовсе не в церковь. Пройдя несколько шагов до ближайшей таверны, он распахнул дверь. Посетители уставились на его хмурое лицо, и шум в помещении мгновенно стих. Воцарилась тишина. Клирик передернулся, как бы от отвращения при виде такого беспутства, затем отпрянул и закрыл за собой дверь. Тишина продлилась еще несколько мгновений, а потом все покатились со смеху. Кто-то высказал предположение, что молодой попик, должно быть, искал сговорчивую шлюху, другие решили, что он просто ошибся дверью, но, так или иначе, спустя миг-другой все выбросили его из головы.

Монах, прихрамывая, снова направился вверх по склону к церкви святого Сардоса, но, приблизившись к ней, не вошел в святилище бывшего козопаса, а затаился в темной тени контрфорса, прислушиваясь к немногим звукам ночного Кастийон-д’Арбизона. Из таверны доносились пение и смех, но молодого человека куда больше заинтересовали шаги часового, расхаживавшего по городской стене, которая как раз позади церкви соединялась с крепостной стеной замка. Шаги приблизились, замерли, а потом начали удаляться. Монах сосчитал до тысячи, а часовой так и не вернулся. Тогда он еще раз сосчитал до тысячи, уже на латыни, и, убедившись, что наверху по-прежнему все тихо, шагнул к деревянной лестнице, ведущей на стену. Ступеньки заскрипели под его весом, но никто его не окликнул. Оказавшись на стене, он пристроился возле высокой замковой башни. Луна была на ущербе, и в густой тени черное монашеское одеяние делало его невидимым. Он внимательно оглядел отрезок стены, повторяющей контур холма, до поворота к западным воротам, откуда виднелись красные отблески огня от горящей жаровни. Часовые не показывались на стене, и монах рассудил, что караульные, должно быть, греются у огня. Он поднял глаза, но не приметил никакого движения ни на зубчатой стене замка, ни в двух бойницах, тускло светившихся от зажженных внутри фонарей.

В битком набитой таверне клирик приметил трех человек в одеянии городских стражников; возможно, там были и другие, которых он не заметил. Решив, что доблестный гарнизон либо предается пьянству, либо просто дрыхнет, он приподнял полы черной рясы и развязал обмотанную вокруг пояса бечевку. Свитая из конопляной пеньки и пропитанная клеем, как тетива грозного английского боевого лука, бечевка эта была достаточно длинной, чтобы, привязанная к одному из верхних зубцов, она достала до земли. Сделав это, монах чуть-чуть задержался, внимательно глядя вниз. Город и замок были построены на крутом утесе, вокруг которого река делала петлю, и он слышал, как журчит вода, переливаясь через запруду. Ему был виден отблеск лунного света на поверхности пруда, но ничего больше. Повеяло холодным ветром, и он, отступив в глубокую тень, опустил капюшон на лицо.

Снова показался караульный, но, дойдя лишь до половины стены, постоял, выглянул за парапет и неспешно пошел обратно к воротам. Спустя мгновение раздался тихий прерывистый, как птичья трель, посвист, и монах, подойдя к бечевке, втянул ее обратно на стену. Теперь к ней была привязана крепкая веревка, которую он обмотал вокруг зубца.

– Можно! – сообщил он кому-то внизу приглушенным голосом по-английски и вздрогнул, когда о стену зашаркали сапоги того, кто полез по ней наверх.

Взобравшись, тот крикнул, переваливаясь через парапет, громко лязгнул ножнами, но подъем был закончен, и он, пригнувшись, опустился на корточки рядом с монахом.

– Вот, – сказал он, вручая доминиканцу английский боевой лук и холщовый мешок со стрелами.

А на стену уже карабкался следующий, с луком за спиной и мешком стрел у пояса. Он был куда проворнее первого и забрался на стену, не наделав шума. Затем к этим двоим присоединился третий.

– Ну и каково оно было? – спросил монаха первый.

– Страшновато.

– Они не заподозрили тебя?

– Сунули под нос латинскую книгу и велели прочесть, чтобы убедиться, что я настоящий клирик.

– Ну и дураки, а? – Эти слова прозвучали с заметным шотландским акцентом. – Что дальше?

– За́мок.

– Господи помоги!

– До сих пор Он помогал. Как ты, Сэм?

– В горле пересохло, – послышался ответ.

– Возьми-ка, подержи, – сказал Томас, дав Сэму лук и мешок со стрелами, и, удивившись, что часовой так и не появился, повел трех своих товарищей по деревянным ступенькам в проулок рядом с церковью, выходящий к маленькой площади перед воротами замка.

В лунном свете чернели вязанки заготовленного для завтрашней казни хвороста, в середине торчал столб с цепью, к которому предстояло приковать еретичку.

Высокие ворота замка были достаточно широки, чтобы во внутренний двор могла заехать сельская телега, в одной створке был проход с деревянной дверцей. Монах, оставив позади своих спутников, глухо постучал в нее. Последовала пауза, потом шаркающие шаги, и голос из-за дверцы спросил: «Кто идет?» Томас не ответил, лишь постучал снова, и стражник, ожидавший возвращения из таверны своих товарищей, ничего не заподозрив, откинул оба засова, на которые была заперта дверь. Томас вышел на свет озаряющих помещение под аркой двух больших факелов и увидел удивленное выражение на лице караульного, возникшее при виде доминиканского монаха. Удивление так и не сошло с его лица, когда монах нанес ему два резких удара, в подбородок и под дых. Стражник отлетел к стене. Томас зажал ему рот, а Сэм и двое его спутников проскользнули в ворота и заперли их за собой. Стражник зашевелился, но, получив коленом в живот, издал придушенный писк.

– Проверьте в караульне, – велел Томас своим сподвижникам.

Сэм, держа наготове лук со стрелой, распахнул дверь в сторожку и обнаружил там только одного человека; на столе перед ним стоял бурдюк с вином, лежали разбросанные игральные кости и рассыпанные монеты. При виде добродушной круглой физиономии Сэма караульный удивленно разинул рот, да так с разинутым ртом и отлетел к стене, пораженный стрелой в грудь. Подскочив к нему, Сэм выхватил нож, и кровь из перерезанной глотки брызнула на каменную стену.

– Неужели обязательно было его убивать? – спросил Томас, заталкивая в помещение первого стражника.

– А чего он вылупился на меня, ровно я призрак, – буркнул Сэм, сгребая со стола монеты в мешок со стрелами. – Этого, – он указал на первого стражника, – тоже прикончить?

– Нет, – сказал Томас. – Робби, свяжи его.

– А что, если он поднимет шум? – спросил шотландец.

– Тогда пускай Сэм убьет его.

Третий из людей Томаса, тощий косоглазый малый по имени Джейк, вошел в караульное помещение и при виде свежей крови на стене ухмыльнулся. Как и у Сэма, у него был лук, мешок со стрелами, на поясе меч. Первым делом его внимание привлек бурдюк с вином.

– Не сейчас, Джейк, – сказал Томас, и долговязый, сухопарый вояка с жестоким лицом беспрекословно повиновался приказу, хоть и был старше.

Томас подошел к двери караульного помещения. Он знал, что гарнизон насчитывает десять человек, причем один из них мертв, один взят в плен, а как минимум трое находятся в таверне. Оставалось еще пятеро. Он оглядел внутренний двор, но там было пусто, если не считать крестьянской подводы с наваленными на нее тюками и бочками. Перейдя к подставке с оружием у стены караульного помещения, Томас выбрал короткий меч, попробовал лезвие и нашел его достаточно острым.

– Ты говоришь по-французски? – спросил он пленника.

Тот покачал головой, слишком напуганный, чтобы говорить.

Томас оставил Сэма стеречь пленника.

– Если кто-нибудь постучит в ворота замка, – сказал он, – не обращай внимания. Если этот, – он движением головы указал на пленника, – будет шуметь, убей его. Не пей вина. Будь настороже.

Он закинул лук за плечо, заткнул две стрелы за веревку, служившую поясом его монашеского одеяния, и подал знак Джейку и Робби. Шотландец, облаченный в короткую кольчугу, держал в руке меч.

– Не шуметь! – предостерег Томас, и все трое выскользнули во двор.

Кастийон-д’Арбизон слишком долго жил в мире. Гарнизон был маленьким и беспечным, его обязанности сводились к тому, чтобы собирать пошлину с ввозившихся в город товаров и отправлять выручку в Бера, где жил их сеньор. От безделья люди разленились и расклеились, в то время как переодетый доминиканцем Томас из Хуктона много месяцев провел на войне и инстинктивно вел себя так, как будто смерть может поджидать его за каждым углом. Робби, хоть и был на три года моложе своего друга, поднаторел в этом деле ничуть не меньше, ну а косоглазый Джейк всю жизнь только и делал, что убивал.

Они начали с подземелья замка и во мраке каменных сводов обнаружили шесть смердящих темниц. Лишь из каморки тюремщика лилось слабое мерцание свечи. Вошедшие застали там чудовищно заплывшего жиром хозяина в обществе менее корпулентной супруги. Томас кольнул толстяка мечом в шею, чтобы тот почуял кровь, после чего спровадил парочку в один из казематов и велел запереть. Из одной темницы подала голос девушка, но Томас шикнул на нее, чтобы помалкивала. Она ругнулась в ответ, но умолкла.

Один долой, остается четверо. Они снова выбрались во двор. Трое слуг, двое из них мальчишки, спали в конюшне, и Робби с Джейком отвели их вниз, в подземелье, после чего вместе с Томасом поднялись на двенадцать ступеней вверх и очутились в главной башне замка. Не останавливаясь, они пошли наверх по винтовой лестнице.

Слуги, как полагал Томас, не входили в число солдат гарнизона. Несомненно, в замке должны быть и повара, и конюхи, и писцы, но сейчас его интересовали не они, а только солдаты. Двоих он обнаружил в одном из казематов: оба крепко спали, каждый в обнимку с женщиной. Томас разбудил их, швырнув в помещение факел, взятый из держателя на лестнице. Люди, встрепенувшись, сели, в изумлении глядя на монаха, держащего в руках лук с наложенной стрелой. Одна из женщин собралась было завизжать, но при виде стрелы, нацеленной ей прямо в глаз, у нее пропал голос. У остальных тоже хватило ума не орать.

– Свяжи их, – сказал Томас.

– Быстрее будет перерезать им глотки, – предложил Джейк.

– Свяжи их, – повторил Томас, – и заткни им рот.

Времени на это ушло немного. Робби мечом разрезал одеяло на полоски, а Джейк связал всех четверых. Одна из женщин оказалась нагой, и Джейк, связав ей запястья и подвесив ее за связанные руки на вбитый в стену крюк, ухмыльнулся:

– Хороша милашка.

– Потом, – сказал Томас.

Он стоял у двери, напряженно прислушиваясь. В замке могли находиться еще двое бойцов, но он ничего не слышал. Четверых пленников подцепили на металлические крючья, на которых обычно висели мечи и кольчуги, и, когда все они были лишены возможности двигаться и шуметь, Томас поднялся еще на один пролет лестницы. Там он уперся в большую дверь. Джейк и Робби следовали за ним, их сапоги производили легкий шум на истертых каменных ступеньках. Жестом призвав их к тишине, Томас толкнул дверь. Она не поддалась, и ему даже показалось, что дверь заперта, но после второго, более сильного толчка тяжелая створка со страшным скрипом проржавевших металлических петель отворилась. Звук был такой, что поднял бы и покойника, и напуганный этим шумом Томас увидел перед собой большой, увешанный гобеленами зал. Скрип несмазанных петель смолк, в зале воцарилась тишина. Слабый огонь, теплящийся в большом очаге, давал достаточно света, чтобы увидеть, что в помещении пусто. В дальнем конце возвышался помост, где, наведываясь в Кастийон-д’Арбизон, восседал сеньор городка граф Бера. Сейчас возвышение пустовало, однако в противоположной стене за полукруглой аркой, завешенной старым гобеленом, располагался альков. Сквозь побитую молью ткань сквозил мерцающий свет.

Робби проскользнул мимо Томаса, двигаясь вдоль стены под пропускавшими косые лунные лучи бойницами, поднялся на помост. Томас наложил на черный лук стрелу, взялся за тетиву и, ощущая упругую мощь тисового лука, оттянул ее к уху. Робби покосился на него и, увидев, что он готов, сделал выпад мечом, чтобы отбросить в сторону вытертый гобелен.

Однако не успел он коснуться гобелена, как эта завеса была сметена выскочившим из алькова могучим гигантом. Он с таким ревом и так внезапно налетел на шотландца, что захватил его врасплох. Не успел Робби как следует замахнуться мечом, как верзила уже набросился на него с кулаками. Но тут прозвенела тетива могучего лука.

Стрела, которая могла сразить рыцаря в доспехах с двухсот шагов, пробила нападавшему грудную клетку и швырнула его на пол вместе с Робби. Шотландец оставался наполовину придавленным тяжелым телом, его меч выпал, стукнувшись о толстые доски пола. Из алькова раздался женский визг. Томас решил, что раненый человек был кастеляном, командиром гарнизона, но едва он подумал, что хорошо бы тот еще немного пожил, чтобы задать ему несколько вопросов, как Робби, не знавший, что его противник уже пронзен стрелой, выхватил кинжал и несколько раз воткнул в его жирную шею. Темная, липкая кровь разливалась по половицам. Толстяк давно умер, а Робби продолжал наносить удар за ударом. Женщина продолжала кричать.

– Заткни ее! – велел Томас Джейку и подошел, чтобы стащить тяжелое тело с шотландца.

Длинная ночная рубашка мужчины была теперь красной. Джейк отвесил женщине оплеуху, после чего наконец-то воцарилась тишина.

Солдат в замке больше не было. С десяток спящих слуг нашлось в кухнях и кладовках, но они не доставили много хлопот. Их отвели в казематы, после чего Томас поднялся на самую вершину главной башни, откуда открывался вид на крыши домов ничего не подозревающих жителей Кастийон-д’Арбизона, и помахал пылающим факелом. Сделав три взмаха, он бросил факел в кусты у подножия крутого склона, на котором стояли замок и город, и направился к западной стороне крепостной стены, где положил на парапет дюжину стрел. Здесь к нему присоединился Джейк.

– Сэм с сэром Робби остались у ворот, – сказал лучник.

Вообще-то, Робби не был посвящен в рыцари, но он был знатного рода, и люди Томаса величали молодого Дугласа «сэром». Лучникам шотландец нравился, как и самому Томасу, поэтому-то он ослушался своего лорда и взял шотландца с собой.

Джейк положил на парапет и свои стрелы.

– Легко у нас вышло, а?

– Мы их захватили врасплох, – сказал Томас.

На самом деле это было не так: город был предупрежден о появлении в окрестностях английского отряда, но горожане почему-то понадеялись, что англичане к ним не заявятся. Горожане уже давно жили в мирных условиях и уверовали, что так будет всегда. Им казалось, что стены и стража нужны им только для защиты от наводнявших окрестности разбойничьих шаек, а не от англичан. Против разбойников высокие стены и сонные часовые служили достаточной защитой, но не оградили их от настоящих воинов.

– Как ты перебрался через реку? – спросил он Джейка.

– У запруды, – коротко ответил Джейк.

В сумерках они провели разведку окрестностей, и Томас понял, что мельничная запруда – самое легкое место для переправы через глубокую и быструю реку.

– А мельник?

– Перепугался, – сказал Джейк, – и вел себя тихо.

Томас услышал треск ломающихся прутьев, шарканье ног и глухой звук, с которым встала на место прислоненная в углу между городской стеной и замком лестница. Он свесился с внутреннего парапета и крикнул вниз:

– Эй, Робби, можешь открыть ворота!

Наложив стрелу на тетиву, Томас устремил взгляд на длинный отрезок освещенной лунным светом стены.

Внизу вереница людей взбиралась по лестнице, подтягивая оружие и мешки. Перебросив поклажу через парапет, они следом перелезали сами. Дверца в створке ворот, где теперь караулили Робби с Сэмом, отворилась скоро, колонна воинов, позвякивая кольчугами, потянулась от городской стены к замковым воротам. В замок Кастийон-д’Арбизон вступал новый гарнизон.

На дальнем конце стены показался часовой. Неторопливо шагая к замку, он вдруг заслышал звук мечей, луков и поклажи, глухо ударявшейся о камень. Он замешкался, не зная, подойти ли поближе и посмотреть, что происходит, или бежать скорей за подмогой. Пока бедняга колебался, Томас и Джейк выпустили стрелы.

На часовом была толстая кожаная куртка, неплохо защищавшая от дубинки пьяного буяна, но обе стрелы насквозь прошили и кожу, и подкладку, и грудь, так что два наконечника вышли из спины. Стражника отбросило назад: древко со стуком выпало из его руки, а сам он упал и, дернувшись несколько раз в лунном свете, испустил дух.

– Что будем делать теперь? – спросил Джейк.

– Соберем подати, – сказал Томас, – и начнем рыскать по окрестностям и шуметь.

– До каких пор?

– Пока кто-нибудь не явится нас убивать, – сказал Томас, думая о своем кузене.

– И тогда мы сами его убьем?

Джейк, хоть и был косоглазым, на жизнь смотрел очень прямолинейно.

– С Божьей помощью, – отозвался облаченный в монашеское одеяние Томас и осенил себя крестом.

Последние из людей Томаса взобрались на стену и втащили за собой лестницу. С полдюжины человек осталось в миле от города, за рекой; спрятавшись в лесу, они стерегли лошадей, но основная часть отряда Томаса находилась теперь внутри замка, ворота которого снова были на запоре. Мертвый часовой лежал на стене, и из его груди торчали две длинные стрелы с гусиным оперением. Никто из жителей нападения не заметил, весь Кастийон-д’Арбизон, от мала до велика, либо спал, либо предавался пьянству.

И тут поднялся крик.

Томас не ожидал, что нищенствующая еретичка, которую должны были сжечь поутру, окажется в темнице замка. Он думал, что в городе должна быть своя тюрьма, но, очевидно, узница была передана под охрану гарнизона и теперь поносила и кляла своих недавних тюремщиков, заточенных в соседних казематах. Ее крики встревожили лучников и ратников, которые забрались на стену Кастийон-д’Арбизона и захватили замок. Толстая жена тюремщика, немного говорившая по-французски, сейчас призывала англичан, чтобы те пришли и прикончили девку.

– Она проклятая еретичка, которая снюхалась с дьяволом! – орала толстуха.

Сэр Гийом д’Эвек одобрительно отнесся к ее предложению.

– Выведи ее во двор, – сказал он Томасу, – и я отрублю ее чертову башку.

– Она должна сгореть, – сказал Томас. – Таков приговор Церкви.

– И кто же ее сожжет?

Томас пожал плечами:

– Городские власти? Может быть, мы? Я не знаю.

– Ну раз ты не хочешь, чтобы я убил ее сейчас, так хотя бы заткни ее проклятую пасть, – сказал сэр Гийом.

Он вытащил нож и протянул Томасу:

– Отрежь ей язык.

Томас не посмотрел на клинок. Он еще не успел снять монашеское облачение, поэтому подобрал полы длинной сутаны, чтобы спуститься к темницам, где девушка кричала по-французски пленникам в других камерах, что все они умрут и что дьявол будет отплясывать на их костях под музыку, наигрываемую чертями. Он зажег от догоравшего факела светильник с фитилем из ситника, подошел к камере нищенствующей и поднял два засова.

При звуке отодвигавшихся засовов она затихла, а когда массивная дверь отворилась, отпрянула к дальней стене темницы. Джейк последовал за Томасом вниз и, увидев девушку в тусклом свете светильника, издал смешок:

– Хочешь, я ее успокою, а?

– Ступай лучше поспи, Джейк, – сказал Томас.

– Не надо, обойдусь, – настаивал Джейк.

– Поспи! – рявкнул Томас, вдруг рассердившись, потому что девушка выглядела такой беззащитной.

Беззащитной она выглядела потому, что была обнаженной. Голая, в чем мать родила, тоненькая как стрелка, мертвенно-бледная, искусанная блохами, с грязными слипшимися волосами, с распахнутыми глазами, похожая на дикого зверька. Она сидела на вонючей соломе, обхватив руками прижатые к груди коленки, чтобы скрыть свою наготу. Набрав в грудь побольше воздуха, словно собирая последние остатки храбрости, она заговорила по-французски осипшим, сорванным голосом:

– Ты англичанин.

– Я англичанин, – подтвердил Томас.

– Но английский поп ничем не лучше любого другого, – бросила она горько.

– Возможно, – согласился Томас. Он поставил светильник на пол и сел рядом с открытой дверью, поскольку в камере стояла жуткая вонь. – Я только хочу, чтобы ты перестала орать и будоражить людей.

Она возвела глаза к потолку.

– Нынче утром меня сожгут, – промолвила она. – Так неужели ты думаешь, я пожалею, что помешала каким-то дуракам выспаться?

– Подумала бы лучше о своей душе, – посоветовал Томас. Но эти благочестивые слова не произвели на еретичку ни малейшего впечатления. Тростниковый фитиль горел плохо, слабый огонек еле просвечивал сквозь роговой колпак мутно-желтым светом. – С чего это они забрали у тебя одежду? – спросил он.

– Потому что я оторвала от платья полоску и пыталась задушить тюремщика.

Голос ее был спокойным, но взгляд, брошенный на Томаса, был дерзким и вызывающим, как будто она заранее ожидала осуждающих слов.

Лучник с трудом удержался от улыбки, представив себе, как эта хрупкая девушка бросается на толстенного тюремщика, но он не показал виду, а продолжал свои расспросы:

– Как тебя звать?

– Никак! – ответила она. – Меня объявили еретичкой и отняли имя. Меня отлучили от христианского мира, я уже одной ногой на том свете.

Неожиданно девушка умолкла и отвела от него негодующий взгляд. Томас проследил за ним и увидел остановившегося на пороге Робби. Шотландец во все глаза глядел на нищенствующую с выражением восторга и почти священного трепета. Томас невольно присмотрелся к девушке и только тут разглядел, что под слоем грязи и налипшей соломенной трухи скрывается настоящая красавица. Белокурые волосы ее отливали золотом, нетронутое оспой лицо было гладким, без единой рябинки. Выражение его было смелое. У нее был высокий чистый лоб, пухлые губы и высокие скулы. Необыкновенное лицо! Шотландец разглядывал ее с таким нескрываемым интересом, что девушка, смущенная этим вниманием, еще выше подтянула колени к груди.

– Уйди отсюда, Робби, – сказал Томас.

Он понял, что шотландец влюбился. Робби смотрел на девушку такими голодными глазами, что по его лицу было видно: любовь сразила его наповал, как удар копья.

Он наморщил лоб, словно никак не мог понять, чего от него хочет Томас.

– Я хотел спросить тебя… – начал он, но осекся и умолк.

– О чем?

– Помнишь, тогда в Кале, – сказал Робби, – граф велел тебе не брать меня с собой, да?

Томас удивился, что Робби именно сейчас решил об этом спросить, но рассудил, что тот вправе рассчитывать на ответ.

– Откуда ты узнал?

– Мне сказал тот священник, Бэкингем.

Томас удивился, как вообще у Робби могла завязаться беседа с английским священником, но сразу понял, что сейчас его друг только хочет отвлечь его разговорами, чтобы подольше побыть рядом с девушкой, в которую так безнадежно влюбился.

– Робби, – сказал он, – завтра утром ее сожгут на костре.

– Не обязательно, – тревожно вскинулся шотландец.

– Ради бога, Робби, – простонал Томас. – Ее осудила Церковь!

– Чего же ты тут торчишь?

– Потому что я здесь командую. Кто-то же должен был ее утихомирить.

– Это и я могу, – улыбнулся Робби и, не получив ответа, насупился. – Ну так почему же ты решил взять меня в Гасконь?

– Потому что ты друг.

– Бэкингем сказал, что я могу украсть Грааль, – сказал Робби. – Украду и увезу в Шотландию.

– Сперва его еще надо найти, – буркнул Томас.

Но Робби уже не слушал. Он так и пожирал взглядом девушку, которая съежилась в углу.

– Робби, – решительно сказал Томас, – поутру она отправится на костер.

– Раз так, то тем более кому какое дело, что с ней случится сегодня ночью, – упрямо ответил шотландец.

Томас с усилием подавил готовую вспыхнуть злость.

– Оставь нас, Робби, – сказал он.

– И что это тебя в ней так забрало за живое? – осведомился Робби. – Душа или все-таки плоть?

– Да иди ты наконец! – рявкнул Томас так сердито, что Робби вздрогнул от неожиданности, бросил на него враждебный взгляд, но, не выдержав, заморгал глазами и удалился.

Из разговора, который шел по-английски, девушка не поняла ни слова, но вожделение на лице Робби от нее не укрылось, и, когда он ушел, она обернулась к Томасу:

– Сам решил мной попользоваться, святоша?

Словно не заметив издевки, Томас спросил:

– Откуда ты родом?

Она помолчала, как бы взвешивая, отвечать ему или нет, затем, пожав плечами, сказала:

– Из Пикардии.

– Это на севере, далеко отсюда, – заметил Томас. – И каким ветром девушку из Пикардии занесло в Гасконь?

И снова она помедлила, а Томас подумал, что ей, наверное, лет пятнадцать-шестнадцать, по годам – давно пора замуж. А еще он приметил одну особенность ее глаз: казалось, будто они видят человека насквозь, проникая до самых темных глубин души.

– Мой отец был странствующим жонглером, – пояснила наконец узница. – Показывал фокусы, глотал огонь.

– Я встречал таких, как он, – сказал Томас.

– Мы ходили куда хотели, из города в город, и зарабатывали деньги на ярмарках. Мой отец забавлял и потешал людей, а я собирала монеты.

– А твоя мать?

– Умерла. – Она произнесла это так беззаботно, что сразу становилось понятно: свою мать она совсем не помнит. – Потом, полгода назад, здесь умер и мой отец. А я осталась тут.

– Почему ты осталась?

Она глянула на него насмешливо, всем своим видом показывая, что ответ настолько очевиден, что не требует никаких объяснений, но потом, решив, наверное, что монах мало что смыслит в обычной человеческой жизни, все-таки сказала:

– Неужели ты не знаешь, как опасны дороги? Там вовсю хозяйничают коредоры.

– Коредоры?

– Разбойники, – пояснила она. – Местные жители называют их коредорами. Кроме них, полно еще и рутьеров, которые ничем не лучше.

Рутьерами называли шайки солдат из расформированных отрядов, скитавшиеся от замка к замку в поисках сеньора, который нанял бы их на службу. Вечно голодные рутьеры кормились тем, что силой отбирали у мирных жителей. Иногда такие шайки захватывали целые города, вымогая выкуп. Ну а беззащитную, путешествующую без покровителя и защитника девушку и рутьеры, и коредоры рассматривали как подарок, посланный дьяволом им на забаву.

– Ты могла бы странствовать в компании других путников, – указал Томас.

– Так мы и делали, но тогда со мной был отец и за меня было кому заступиться. А в одиночку… – Она пожала плечами. – Короче говоря, я осталась здесь. Работала на кухне, стряпала.

– И потчевала народ ересью?

– Вас, церковников, хлебом не корми, подавай только ересь! – с горечью промолвила девушка. – Не будь ереси, кого бы вы стали жечь?

– Какое имя носила ты до того, как тебя осудили?

– Женевьева.

– Тебя назвали в честь святой Женевьевы?

– Наверное!

– Эта святая известна тем, – промолвил Томас, – что, когда она молилась, дьявол все время задувал ее свечи.

– Уж больно вы, монахи, горазды сказки сказывать! – насмешливо промолвила Женевьева. – Да сам-то ты веришь в это? В то, что дьявол заходил в церковь и задувал свечи?

– Отчего ж не верить?

– Коли он дьявол, так что же он ее не убил, а? Убил бы – и вся недолга? А он, видишь, только озорничал, как мальчишка. Подумаешь, свечи гасить – экое великое дело!

– Я слышал, что ты нищенствующая, – сказал Томас, оставив ее презрительные слова без ответа.

– Встречала я нищенствующих, – призналась девушка. – Мне они нравятся.

– Дьявольское отродье – вот они кто! – возмутился Томас.

– Ты-то видел хоть одного? – спросила девушка.

Томас и впрямь никогда сам не сталкивался с нищенствующими и знал о них лишь понаслышке. Его смущение не укрылось от девушки.

– Если их ересь – вера в то, что Господь все создал для всех людей и хочет, чтобы всем всего было поровну, то да, я тоже такое чудовище! Однако ни к какой их общине никогда не принадлежала.

– Но ты наверняка в чем-то провинилась, за что тебя отправляют на костер.

Она взглянула на него широко открытыми глазами. Возможно, в его голосе ей послышалось что-то внушающее доверие. Закрыв глаза, она бессильно прислонилась к стене. Но только упорство ее словно надломилось, и Томасу показалось, что она вот-вот заплачет. Любуясь тонкими чертами ее лица, лучник недоумевал, почему это он, в отличие от Робби, сразу не разглядел ее красоту. Она снова открыла глаза и, не отвечая на его обвинения, вдруг спросила:

– Что тут произошло нынче ночью?

– Мы захватили замок, – ответил Томас.

– Мы?

– Англичане.

Она посмотрела на него, пытаясь прочесть что-то по его лицу.

– Значит, светская власть здесь теперь в руках англичан?

Он подумал, что это выражение она подхватила на судебном процессе. Церковь не сжигала еретиков, она лишь устанавливала их виновность, после чего передавала грешников в руки светских властей, и уж те их казнили. Таким образом, дьявол получал грешную душу, а святая Церковь не пятнала себя убийством.

– Да, – подтвердил Томас, – выходит, нынче мы и есть светская власть.

– Значит, вместо гасконцев меня сожгут англичане?

– Но кто-то же должен это сделать, если ты еретичка, – сказал Томас.

– Если? – спросила Женевьева и, не получив ответа, закрыла глаза и снова прислонилась головой к сырым камням. – Они обвинили меня в богохульстве, – вновь заговорила она усталым голосом, – за то, что я обличала погрязших в пороке церковников, плясала под грозой, находила воду с помощью дьявола, исцеляла хвори колдовскими снадобьями, предсказывала будущее, а также наслала проклятие на жену и домашний скот Галата Лоррета.

Томас нахмурился:

– Разве они осудили тебя не за то, что ты – нищенствующая?

– И за это тоже, – коротко подтвердила девушка.

Он помолчал немного. Где-то за дверью, в темноте, капала вода. Огонек светильника предательски задрожал, почти потух, но, хоть и слабо, разгорелся снова.

– Чью жену ты прокляла? – спросил Томас.

– Галата Лоррета. Это купец, торговец тканями. Он – богач и первый консул этого городка. Он чертовски богат, и старая жена ему надоела, вот он и зарится на молоденьких.

– А ты прокляла жену?

– Не только ее! – с пылкой готовностью подтвердила девушка. – Его тоже. А тебе что, никогда не случалось никого проклясть?

– Ты предсказывала будущее? – спросил Томас.

– Я сказала, что все они умрут, а это бесспорная истина.

– Вовсе нет, если настанет второе пришествие, – возразил Томас.

Женевьева смерила его долгим, оценивающим взглядом, едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

– Значит, я ошибалась, – заметила она с сарказмом.

– А разве дьявол не помогал тебе находить воду?

– Даже ты можешь это сделать, – сказала она. – Возьми разветвленный прутик, иди не спеша по полю, а где веточка дернется, там копай.

– А магические снадобья?

– Да какая тут магия? – устало промолвила она. – Старинные приметы и средства, о которых мы слышали от старушек, бабушек и тетушек. Знаешь ведь, наверно, что из комнаты, где рожает женщина, следует убрать все железо. Все так делают. Вот ты хоть и монах, а наверняка тоже стучишь по дереву, чтобы отвратить зло. Что же, по-твоему, этого достаточно, чтобы отправить человека на костер?

И снова Томас не ответил.

– Ты правда хулила Бога? – спросил он.

– Господь любит меня, а я не поношу тех, кто меня любит. А кого я хулила, так это лживых, погрязших в пороках попов. Я говорила правду, а они за это обвинили меня в богохульстве. А ты, поп, погряз в пороках?

– А пляски? Голой в грозу плясала?

– Признаюсь, что было, то было.

– Но зачем ты это делала?

– Потому что мой отец всегда говорил, будто так можно получить Господне наставление.

– Господне наставление? – искренне удивился Томас.

– Так мы считали. Мы ошибались. Господь велел мне остаться в Кастийон-д’Арбизоне, и это привело лишь к пыткам и завтрашнему костру.

– Пыткам? – спросил Томас.

В его голосе ей послышался ужас, и это побудило ее взглянуть на него, а потом она медленно вытянула левую ногу, и он увидел у нее на внутренней стороне бедра обезобразивший нежную кожу свежий ожог.

– Они пытали меня каленым железом, и я призналась им во всем, в чем не было ни слова правды. Признала себя нищенствующей, потому что меня пытали.

При воспоминании о муках глаза ее наполнились слезами.

– Они жгли меня каленым железом, а когда я кричала, заявляли, что это вопит дьявол, пытающийся покинуть мое тело.

Она поджала ногу и показала ему правую руку с такими же отметинами.

– Но они не тронули это, – гневно заявила она, неожиданно открыв свою маленькую грудь. – Отец Рубер заявил, что дьявол будет сосать ее и это будет мука страшнее всего, что причинили мне церковники.

Женевьева снова подтянула колени и умолкла, захлебнувшись слезами.

– Церковь любит причинять людям боль, – продолжила она, помолчав. – Тебе ли не знать.

– Знаю, – подтвердил Томас, едва удержавшись, чтобы не приподнять полы черного одеяния и показать ей свои рубцы, оставленные каленым железом, когда у него выпытывали тайну Грааля.

Эта пытка была бескровная, устав запрещал служителям Церкви проливать кровь, но умелый палач может довести человека до крика, не оставив на его теле ни единой царапинки.

– Я хорошо это знаю, – повторил Томас.

– Тогда будь же ты проклят! – воскликнула девушка, к которой вновь вернулась былая дерзость. – И ты, и все вы, святоши-мучители!

Томас встал и поднял фонарь.

– Я принесу тебе что-нибудь из одежды.

– Боишься меня, монашек? – насмешливо спросила она.

– Боюсь? – Томас искренне удивился. – Чего?

– Вот этого, святоша! – воскликнула она, выставив напоказ свою наготу, и, сопровождаемый ее громким хохотом, он выскочил из камеры и захлопнул за собой дверь.

Опустив засовы, он прислонился к стене и долго смотрел в пустоту. Перед ним стояли глаза Женевьевы, ее загадочный взор. Эта грязная, голая, растрепанная, бледная, отощавшая до костей еретичка показалась ему прекрасной, но на нем лежала обязанность, которую он должен исполнить утром. Богоданная обязанность.

Он поднялся наверх. Во дворе все было тихо. Кастийон-д’Арбизон спал.

И Томас из Хуктона, незаконнорожденный сын священника, начал молиться.

Одинокая башня стояла на одном из лесистых холмов невысокого кряжа, протянувшегося близ Суассона. Она находилась к востоку от Парижа на расстоянии одного дня езды. Место было пустынное. В прежние времена в башне обитал здешний сеньор, чьи крепостные трудились в долинах по обе стороны хребта, но владелец умер бездетным, а его дальние родственники никак не могли поделить наследство, их тяжба обогащала судейскую братию. Заброшенная башня обветшала, поля заросли орешником, а потом и дубом, а в высоких, продуваемых ветрами каменных палатах поселились совы. Поумирали уже и судейские, которые вели тяжбу за башню, и маленький замок перешел в собственность герцога, который ни разу ее не видел и, уж конечно, не собирался в ней поселиться. Оставшиеся крепостные возделывали поля близ деревушки Мелен, где арендатор держал свою ферму.

По словам жителей деревушки, в башне жили привидения. Зимними ночами в ней вились и кружились белые призраки, в чаще рыскали невиданные звери. Родители строго-настрого наказывали ребятишкам держаться от проклятого места подальше, хотя, конечно, самые храбрые все равно забирались в лес, а иные лазили в башню, но не встречали там ни души.

А потом появились пришлецы.

Они явились с разрешения отсутствующего герцога. Явились вроде бы в качестве арендаторов, однако ни земледелием, ни рубкой леса никто из них не занимался. Это были солдаты. Пятнадцать закаленных в жестоких битвах бойцов, покрытых шрамами, полученными в сражениях с англичанами, одетых в кольчуги и вооруженных арбалетами и мечами. С ними явились и их женщины, которые заводили в деревне дрязги, но никто не смел пожаловаться, потому что женщины эти были такие же отчаянные, как солдаты. Но страшнее всех был предводитель этой шайки, долговязый, сухопарый, страхолюдный, покрытый шрамами злопамятный малый по имени Шарль. В отличие от прочих, он не был солдатом и никогда не носил кольчуги, но никому и в голову не приходило поинтересоваться у него, кто он таков и кем был раньше. Один его взгляд вгонял людей в трепет.

Из Суассона прибыли каменщики, сов прогнали, башню отремонтировали, а у ее подножия устроили огороженный двор с высокой стеной и плавильной печью из кирпича. Когда работа была закончена, приехала закрытая повозка и скрылась за новенькими воротами. Ребятишки, кто побойчее, движимые любопытством, сунулись было посмотреть, что делается во дворе. Они забрались в лес, но были замечены часовым и еле унесли ноги, когда тот бросился за ними и чуть не застрелил одного, но промахнулся. Больше никто туда не ходил: ни дети, ни взрослые. Солдаты захаживали в Мелен, покупали на рынке еду и вино, частенько выпивали в таверне, но даже под хмельком не заговаривали о том, что делается в башне. «Спросите у мсье Шарля», – отвечали они на расспросы, отсылая любопытствующих к своему начальнику, к страхолюдному верзиле в шрамах, а к нему никто из деревенских по доброй воле никогда не решился бы подойти.

Порой над двором курился дым. Его можно было видеть из деревни, и первым по этому поводу высказал догадку священник, предположив, что в башне обосновался алхимик. На кряж потянулись странные грузы; однажды возле деревенской таверны сделала остановку телега, возчик отлучился выпить вина, и пока он отсутствовал, выяснилось, что она нагружена бочонками с серой и свинцовыми болванками. Серу священник распознал по запаху.

– Они делают золото, – сказал он своей домоправительнице, зная, что та разнесет новость по всей деревне.

– Золото? – удивилась женщина.

– Это главное занятие алхимиков.

Священник был ученый человек, который, возможно, высоко поднялся бы в церковной иерархии, когда бы не имел пагубного пристрастия к вину. Когда колокол призывал к вечерне, он обыкновенно бывал уже вдребезги пьян, однако еще помнил студенческие годы в Париже, когда и сам мечтал заняться поисками философского камня, этой неуловимой субстанции, способной при соединении с любыми металлами обращать их в золото.

– Ной обладал им, – сказал священник.

– Чем обладал?

– Философским камнем, но утратил его.

– Это когда он напился пьян и валялся голым, как ты? – спросила домоправительница, у которой из всего связанного с именем Ноя в памяти отложилась только эта история. – Как ты?

Священник лежал на кровати, полупьяный и совершенно голый, и ему вспоминались дымные парижские лаборатории, где плавили, смешивали в разных пропорциях и снова плавили серебро и ртуть, свинец, серу, бронзу и железо.

– Прокаливание, – повторял он по памяти, – и растворение, и сепарация, и соединение, и разложение, и очищение, и затвердевание, и возгонка, и очищение, и брожение, и возвышение, и умножение, и демонстрация.

Домоправительница, понятное дело, не имела ни малейшего представления, о чем он толкует.

– Мари Кондро сегодня потеряла ребенка, – сказала она ему. – Родился величиной с котенка, ей-богу! Весь в крови и мертвый. Правда, волосы у него были. Рыжие волосы. Она хочет, чтобы ты его окрестил.

– Определение пробы, – произнес он, проигнорировав ее новость, – и томление металла, и плавка, и дистилляция. Непременно дистилляция. Per ascendum предпочитаемый метод, – вздохнул священник и продолжил: – Флогистон. Если бы мы смогли найти флогистон, мы бы все могли делать золото.

– Это как же?

– Да я же только что тебе все рассказал.

Он повернулся на кровати и уставился на белевшую в лунном свете весьма пышную грудь женщины.

– Требуются большие познания, – молвил клирик, потянувшись к ней, – тогда ты получишь флогистон, каковой есть субстанция, горящая жарче адского пламени. С помощью флогистона ты получаешь философский камень, утраченный Ноем. Ты помещаешь его в печь с любым металлом и по прошествии трех дней и трех ночей извлекаешь из печи чистое золото. Разве Корде не говорил, что они соорудили там печь?

– Он сказал, что они превратили башню в темницу, – сказала она.

– Печь, – настойчиво повторил он, – чтобы добыть философский камень.

Священник и сам не подозревал, насколько близка к истине была его догадка, но уже очень скоро по всей округе люди убежденно заговорили о том, что в башне заточен великий философ, производящий опыты с целью получения золота. Если его попытки увенчаются успехом, говорили люди, тогда никому никогда больше не придется работать, ибо все разбогатеют. Крестьяне будут кушать на золоте и ездить на лошадях с серебряной упряжью. Иные, правда, находили эту алхимию странной, ибо как-то раз двое солдат из башни, заявившись в деревню, забрали три старых бычьих рога и ведро коровьего помета.

– Теперь мы точно разбогатеем, – саркастически заявила в связи с этим домоправительница, – дерьмо-то, оно всегда к деньжатам.

Но священник ее сарказма не оценил: он храпел.

Потом, осенью, после сдачи Кале, из Парижа прибыл кардинал. Он остановился в Суассоне, в аббатстве Сен-Жан-де-Винь. Обитель была богаче большинства местных монастырей, но все равно не смогла вместить всю кардинальскую свиту, так что дюжина людей кардинала разместилась на постоялом дворе. На робкие попытки трактирщика заикнуться об оплате они сказали, чтобы он отослал счета в Париж.

– Кардинал заплатит, – заверяли они со смехом, ибо были уверены, что Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно и папский легат при королевском дворе Франции, с презрением отвергнет любые попытки побеспокоить его из-за таких пустяков, как долги его людей.

Правда, в последнее время его высокопреосвященство не скупился на расходы. Именно кардинал восстановил башню, построил новую стену и нанял охрану, а в первое же утро по прибытии в Суассон отправился в башню в сопровождении шестидесяти вооруженных воинов и четырнадцати священников.

На полпути к башне их встретил мсье Шарль, весь в черном, с длинным, узким кинжалом на поясе. Он приветствовал прелата без всякого подобострастия, простым кивком, после чего повернул коня и поехал рядом. Кардинальской свите и охране было приказано держаться поодаль, чтобы они не могли подслушать разговор.

– Ты неплохо выглядишь, Шарль, – насмешливым тоном произнес кардинал.

– Устал я от всего этого, – пожаловался урод скрипучим голосом.

– Служба Господу может быть нелегка, – заметил кардинал.

Шарль проигнорировал этот сарказм. Лицо его от губы до скулы пересекал страшный шрам, нос был перебит, под глазами мешки. Черная одежда болталась на нем как на пугале, а настороженные глаза постоянно бегали из стороны в сторону, словно высматривая засаду. Посторонний, встретивший эту процессию (и дерзнувший поднять глаза на кардинала и его не внушающего доверия спутника), наверняка принял бы Шарля за солдата, ибо шрам и клинок наводили на мысль о боевом прошлом. Однако Шарль Бессьер никогда не сражался на поле чести под боевыми знаменами: он грабил и убивал, резал глотки и срезал кошельки и при этом успешно избегал виселицы, потому что был старшим братом кардинала.

Шарль и Луи Бессьеры родились в Лимузене, в семье торговца свечным салом. При этом младший брат, стараниями папаши, стал грамотеем, а старший с юности пустился во все тяжкие. Пока Луи постигал латынь и продвигался в церковной иерархии, Шарль рыскал с ножом за пазухой по темным переулкам, но, несмотря на все различия, между братьями всегда царили доверие и согласие. Их объединяла общая тайна, в связи с чем и священникам, и ратникам кардинала во время этой встречи было приказано держаться на расстоянии.

– Как поживает пленник? – спросил кардинал.

– Ворчит. Скулит, как баба.

– Но работает?

– Работать-то работает, – хмуро ответил Шарль. – Слишком труслив, чтобы отказаться от работы.

– Он ест? Как его здоровье?

– Он ест, спит и трахает свою женщину, – сказал Шарль.

– У него есть женщина? – ужаснулся кардинал.

– Он заявил, что ему нужна женщина. Без бабы он, видишь ли, не может работать. Пришлось раздобыть ему женщину.

– Что за женщину?

– Шлюху из парижского борделя.

– Твою старую подружку, а? – спросил, забавляясь, кардинал. – Но не ту, полагаю, к которой ты питаешь слишком нежные чувства.

– Когда все будет закончено, – сказал Шарль, – ей перережут глотку, как и ему. Ты только скажи мне когда.

– Сразу, как только он сотворит свое чудо, – промолвил прелат.

Они проследовали по узкой тропе вверх, к гребню, приблизившись к башне, оставили стражу и священников во дворе, а сами, спешившись, спустились по короткой винтовой лестнице в подвал, к массивной двери, запертой на три тяжеленных засова.

– Стражники сюда не спускаются? – спросил кардинал, глядя, как его брат поднимает эти засовы.

– Только двое, которые приносят еду и носят ведра, – сказал Шарль, – остальным сказано, что им перережут глотку, если они попробуют совать нос куда не следует.

– А они поверили?

– А ты как думаешь? – буркнул, угрюмо глянув на брата, Шарль Бессьер и, прежде чем откинуть последний засов, обнажил свой клинок. Не иначе как на всякий случай, если запертый там человек вздумает на него напасть.

Этого, однако, не произошло. Пленник не выказал ни малейшей враждебности, он трогательно обрадовался кардиналу и почтительно преклонил перед ним колени.

Подвал башни представлял собой просторное помещение с высокими сводами кирпичной кладки, с потолка свисали два десятка светильников. К их чадящему свету добавлялся еще и дневной, пробивавшийся в узкие зарешеченные окна. Узник в подвале был молодым человеком с длинными белокурыми волосами, подвижным лицом и умными глазами. Его щеки и высокий лоб были измазаны грязью, которая также покрывала его длинные ловкие пальцы. Подошедшего кардинала он встретил, не вставая с колен.

– Юный Гаспар, – ласково произнес кардинал, протягивая пленнику для поцелуя руку с массивным перстнем, заключавшим в себе шип из тернового венца Спасителя. – Надеюсь, ты в добром здравии, юный Гаспар? Хорошо ешь, верно? Спишь, как младенец? Трудишься, как добрый христианин? Трахаешься, как хряк?

Произнося последние слова, кардинал глянул на девицу, потом отнял у Гаспара руку и направился вглубь помещения, к трем столам, на которых громоздились бочонки с глиной, комки пчелиного воска, металлические болванки и множество разных инструментов: зубила, напильники, буравы и молотки.

В углу, на сколоченном из досок топчане, угрюмо сидела рыжеволосая девица в грязной, сползавшей с плеча сорочке.

– Мне здесь не нравится, – пожаловалась она кардиналу.

Молча смерив ее долгим взглядом, прелат повернулся к брату:

– Шарль, если она снова заговорит со мной без моего разрешения, отстегай ее плеткой.

– Это она просто так, не нарочно, – поспешно извинился за нее Гаспар, так и не вставший с колен.

– Зато я не просто так, – ответил кардинал, после чего с улыбкой предложил пленнику: – Вставай, мой мальчик!

– Мне нужна Иветта, – сказал Гаспар, – она мне помогает.

– Конечно помогает, – охотно согласился прелат и склонился над миской, в которой была смешана какая-то бурая паста.

Вонь заставила его отпрянуть. Тем временем Гаспар, подойдя ближе, вновь опустился на колени и на протянутой ладони преподнес кардиналу приготовленный подарок.

– Это вам, ваше преосвященство! – с чувством воскликнул юноша. – Сам для вас изготовил.

Кардинал принял подношение. Это оказалось золотое распятие размером не больше ладони, удивительно тонкой работы. Под терновым венцом Распятого виднелись пряди волос. На венце, если пощупать, обнаруживались колючие шипы, на месте была и рваная рана в боку, из нее стекала на бедро длинная струйка золотистой крови. Видны были даже шляпки гвоздей, и кардинал сосчитал их. Четыре. Ему в своей жизни посчастливилось видеть три из четырех подлинных гвоздей. Тех самых.

– Прекрасная работа, Гаспар, – сказал прелат.

– Я мог бы сделать и лучше, – сказал Гаспар, – если бы побольше света.

– Мы все работали бы лучше, если бы было больше света, – сказал кардинал, – света истины, Божьего света, света Духа Святого. – Он прошелся вдоль столов, касаясь инструментов ремесла Гаспара. – Однако дьявол посылает тьму, чтобы ввести нас в заблуждение, а нам остается крепиться и терпеть.

– А если бы работать наверху? – спросил Гаспар. – Наверху ведь, наверное, есть помещения, где больше света?

– Они есть, – сказал кардинал, – есть, как не быть, но почем мне знать, Гаспар, что ты не сбежишь? Ты человек изобретательный. Дай тебе большое окно, а потом ищи-свищи и тебя по белу свету. Нет, мой мальчик, коли ты сумел выполнить такую работу, – он поднял распятие, – тебе не нужно больше света. – Он улыбнулся. – Ты ведь у нас такой умелец!

Гаспар действительно был редкостный умелец. Он служил в подмастерьях у золотых дел мастера в одной из лавочек на набережной Орфевр, что на острове Сите в Париже, где стоял особняк кардинала. Прелат всегда очень уважал искусство золотых дел мастеров, покровительствовал им, часто наведывался в их лавки, скупая лучшие работы. Многие из них были сделаны этим самым худощавым, нервным юношей. Однажды Гаспар заколол ножом в дешевой таверне такого же подмастерья. Молодого человека ждала виселица, но кардинал спас его от смерти, спрятал в башне и обещал сохранить ему жизнь.

Но прежде чем выйти на свободу, Гаспар должен был сотворить чудо. Кардинал был твердо уверен, что молодой человек никогда не покинет подвала: никто не пустит его дальше большой печи для обжига. Ничего не подозревающий Гаспар одной ногой уже переступил порог адских врат.

Кардинал сотворил крестное знамение, потом поставил распятие на стол.

– Ну так покажи мне ее! – потребовал кардинал.

Гаспар подошел к большому рабочему столу, на котором стоял какой-то предмет, завернутый в полотняную тряпку.

– Сейчас она еще сделана только в воске, ваше высокопреосвященство, – пояснил ювелир, – и я даже не знаю, удастся ли воплотить этот образ в золоте.

– Ее можно потрогать? – спросил кардинал.

– Только осторожно, – предупредил Гаспар. – Она из очищенного пчелиного воска и очень хрупкая.

Кардинал поднял изделие из серовато-белого, маслянистого на ощупь воска, поднес к одному из трех маленьких, пропускавших скудный дневной свет окошек и замер, обомлев от восхищения.

Изделие представляло собой чашу. На изготовление этой восковой модели у Гаспара ушло несколько недель. Чаша была как раз на одно яблоко, а ножка высотой всего шесть дюймов. Ножка эта была изготовлена в форме древесного ствола, с подножием, расходящимся в виде трех корней, а саму чашу образовывало тончайшее кружево лиственной кроны, в ее филиграни можно было различить каждый листочек, каждое яблочко и на ободке – три миниатюрных гвоздика.

– Какая красота! – восхитился кардинал.

– Три корня, ваше высокопреосвященство, изображают Троицу, – объяснил Гаспар.

– Об этом я догадался.

– А дерево – это Древо Жизни.

– И поэтому на нем растут яблоки, – сказал кардинал.

– А гвозди показывают, что из этого дерева впоследствии был изготовлен крест нашего Господа, – закончил объяснение Гаспар.

– Об этом я догадался, – заметил прелат.

Он отнес красивую восковую чашу обратно и бережно поставил ее на стол.

– А где стеклянная?

– Здесь, ваше высокопреосвященство.

Гаспар открыл шкатулку и вынул чашу, которую протянул кардиналу. Чаша была изготовлена из толстого зеленоватого стекла, по виду очень старинного, ибо местами было мутноватым, а кое-где в толще бледного полупрозрачного материала попадались маленькие пузырьки. Кардинал предполагал, что эта вещь относится к римской эпохе. Полной уверенности в этом у него не было, но она походила на старинную вещь немного грубоватой работы, а это было как раз то, что требовалось. Чаша, из которой Христос пил вино на Тайной вечере, и должна была больше походить на предмет утвари из крестьянского дома, чем на пиршественный кубок вельможи.

Прелат купил эту чашу в лавке парижского старьевщика всего за несколько медных монет и велел Гаспару заменить неудачное по форме подножие. Тот выполнил задание с непревзойденным мастерством: никто бы не догадался, что раньше у нее была ножка. И вот теперь кардинал со всей возможной осторожностью поместил стеклянную чашу в восковую.

Гаспар затаил дыхание, опасаясь, как бы кардинал не повредил тончайшие листочки, но чаша идеально подошла по размеру и мягко заняла свое место.

Грааль! Кардинал устремил взгляд на стеклянную чашу, мысленно воображая ее вставленной в тончайшую, ажурную золотую оправу и установленной на алтаре среди высоких белых свечей. Ему уже чудились благозвучные голоса хора мальчиков, благоухание мирры и ладана. Императоры и короли, принцы и герцоги, графы и рыцари – все явятся преклонить колени перед этой святыней.

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, стремился заполучить Грааль. Несколько месяцев назад из Южной Франции, из земли сожженных еретиков, до него дошел слух о том, что Грааль существует и что чашу Грааля одновременно с ним ищут два отпрыска рода Вексиев: один – француз, а другой – английский лучник. Впрочем, прелат был уверен, что ни один из них не жаждет святыни так страстно, как он. И не заслуживает обладания ею, как он. Ведь, обретя реликвию, он обретет вместе с ней столь великое могущество, что короли и сам папа придут к нему за благословением, и когда умрет нынешний папа Климент, Луи Бессьер получит его престол, тиару и ключи. Был бы только Грааль!

Луи Бессьер жаждал обрести его всем сердцем, но однажды в час размышлений, когда он стоял, уставясь невидящим взором в витражное окно своей личной часовни, на него вдруг снизошло откровение. Грааль ему нужен, но из этого не следует, что он непременно должен отыскать подлинную святыню. Возможно, Грааль существует на свете, хотя вероятнее всего – нет. Важно одно: чтобы в него поверил христианский мир. Верующим нужен Грааль, а точнее, то, что они готовы будут признать единственным, подлинным, неповторимым, тем самым святым Граалем. И он даст верующим то, что им нужно.

Вот почему Гаспар находился в этом подвале, и вот почему Гаспару предстояло умереть: никто, кроме кардинала и его брата, не должен был узнать о том, что изготавливалось в одинокой башне среди продуваемых ветром лесов над Меленом.

– А теперь, – сказал кардинал, бережно вынув зеленое стекло из его воскового ложа, – ты должен превратить обычный воск в дивное золото.

– Это будет нелегко, ваше высокопреосвященство.

– Разумеется, это будет трудно, – сказал кардинал, – но я буду молиться за тебя. И твоя свобода зависит от твоего успеха. – Приметив на лице Гаспара сомнение, кардинал добавил: – Ты сделал это распятие. – Он поднял красивый предмет. – Так что может помешать тебе сделать и чашу?

– Тут работа очень тонкая, материал нежный, и если я налью золото и оно не расплавит весь воск, то модель разрушится и вся работа пойдет прахом.

– Тогда ты начнешь все заново, – сказал кардинал, – и, приобретая опыт, с Божьей помощью найдешь верный путь.

– Никто и никогда не делал отливку со столь нежной формы, – указал Гаспар.

– Расскажи мне, как это делается, – велел кардинал.

И Гаспар объяснил, как он покроет восковую чашу ядовитой бурой пастой, той самой, запах которой заставил кардинала отпрянуть. Эта паста представляла собой замешенный на воде порошок из жженого бычьего рога и коровьего навоза. Когда эта паста засохнет поверх воска, модель нужно будет погрузить в мягкую глину, однако делать это надо так, чтобы глина плотно прилегала к каждому выступу и облегала каждую выемку, но ни в коем случае не исказила восковую форму. Потом предстоит просверлить сквозь глину до воска тонкие каналы, после чего Гаспар отнесет бесформенный глиняный ком на двор и поместит в печь для обжига. Глина затвердеет, пчелиный воск расплавится и вытечет, и внутри образуется полость, повторяющая форму модели. Полость в форме древа жизни.

– А коровий навоз? – спросил кардинал, искренне увлеченный объяснением Гаспара.

Все красивые вещи вызывали у него восторг, может быть, потому, что в юности он был их лишен.

– Помет запекается, и получается твердая оболочка вокруг полости, – сказал Гаспар. Он улыбнулся девушке, которая насупясь слушала его объяснения, и добавил: – Иветта смешивает для меня составы. Субстанция, которая прилегает непосредственно к воску, должна быть самой нежной, а наружные слои формируются из более грубого материала.

– Значит, смесь на основе навоза образует твердую поверхность литейной формы? – спросил кардинал.

– Именно.

Гаспар был рад тому, что его покровитель и избавитель все понял.

Потом, когда глина охладится, Гаспар вольет расплавленное золото в полость, и ему останется уповать на то, что огненный расплав заполнит все пустоты вплоть до каждого крохотного листочка, яблочка и гвоздика, все неровности шероховатой коры. Когда же золото охладится и затвердеет, глину разобьют, и под ней обнаружится либо вместилище Грааля, которому предстоит восхитить весь христианский мир, либо беспорядочный клубок золотых завитушек.

– Возможно, придется отливать эту вещь по частям, – нервно пробормотал Гаспар.

– Ты попробуешь с этой моделью, – приказал кардинал, снова накрыв полотняной тканью восковую чашу, – и если не получится, сделаешь еще одну, попытаешься снова и будешь пробовать снова и снова, пока не добьешься успеха. Когда это случится, Гаспар, я выпущу тебя на вольный воздух. И тебя, и твою маленькую подружку.

Он мельком улыбнулся девушке, сотворил крестное знамение над головой Гаспара и вышел из подвала. Дождавшись, когда его брат запер дверь на все засовы, кардинал сказал:

– Будь с ним поласковей, Шарль.

– Поласковей? Я ему не нянька, а тюремщик.

– А он гений. Он думает, что делает для меня чашу для причастия, и не подозревает, какое значение имеет его работа. Он ничего не боится, кроме тебя. Так что постарайся его не расстраивать.

– А что, если они найдут настоящий Грааль? – спросил Шарль, отходя от двери.

– Кто его найдет? – спросил кардинал. – Английский лучник исчез, а этот дурачок-монах не найдет в Бера ничего. Он только разворошит пыль.

– Так зачем было его посылать?

– А затем, что у нашего Грааля должно быть прошлое. Брат Жером обнаружит в Гаскони какие-нибудь истории о Граале, и это станет для нас важным свидетельством. А когда он сообщит, что в архивах есть упоминания о Граале, мы доставим нашу чашу в Бера и объявим, что именно там ее и нашли.

Шарль, однако, никак не мог отделаться от мыслей о настоящем Граале.

– Вроде бы папаша англичанина оставил после себя книгу?

– Книгу он оставил, но ничего толкового мы в ней не нашли. Его книга – бред сумасшедшего.

– Так найди лучника и каленым железом вырви у него правду, – предложил Шарль.

– Его найдут, – мрачно пообещал кардинал, – и уж в следующий раз, Шарль, я напущу на него тебя. У тебя он живо выложит все, что знает. Ну а до той поры надо продолжать поиски, а главное, довести до конца, что начал Гаспар. Так смотри, чтобы Гаспар был в сохранности!

– Будет в сохранности, пока нужен, – пообещал Шарль. – А когда надо, умрет.

Ведь Гаспар должен был открыть братьям путь в папский дворец в Авиньоне. Кардинал, поднимаясь из подвала, заранее ощущал вкус власти. Он станет папой!

На рассвете того же дня далеко к югу от одинокой башни близ Суассона тень замка Кастийон-д’Арбизон пала на кучу хвороста и дров, заготовленных для сожжения еретички. Костер был сложен в полном соответствии с указаниями брата Рубера: поверх хвороста для растопки вокруг толстого столба с цепью в четыре ряда высились поставленные стоймя связки дров; такой костер должен гореть ярко, но без лишнего жара и дыма, так чтобы наблюдающие горожане видели, как Женевьева корчится в ярких языках пламени, и знали, что еретичка переходит во владения Сатаны.

Тень замка протянулась по главной улице почти до самых западных ворот, где городские сержанты, обнаружившие на городской стене мертвого часового, ошеломленно таращились вверх, на вырисовывавшийся на фоне восходящего солнца массив главной башни. Над башней реял новый флаг. Вместо флага Бера с оранжевым леопардом на белом поле там красовалось лазурное полотнище с белой полосой по диагонали и тремя белыми звездами, а на лазурном поле обитали три желтых льва; свирепые хищники то показывались, то скрывались из виду в опадавших на слабом ветру складках.

На этом чудеса не закончились. Когда у ворот к сержантам подоспели четыре городских консула, со стен замка к ним сбросили два каких-то увесистых предмета. Не долетев до земли, они закачались, повиснув на веревках. Сперва зеваки было подумали, что люди из замка проветривают тюфяки, и только потом сообразили, что это человеческие тела. В подкрепление этой новости, о которой сообщало поднятое на башне знамя Нортгемптона, захватчики вывесили у ворот тела кастеляна и одного из стражников. Кастийон-д’Арбизон сменил владельца.

Галат Лоррет, старейший и самый богатый из консулов, тот самый человек, который прошлой ночью допрашивал в церкви пришлого доминиканца, опомнился первым.

– Нужно отправить гонца в Бера, – распорядился он и велел секретарю городской управы составить донесение для сеньора Кастийон-д’Арбизона, графа Бера. – Напиши графу, что англичане вывесили штандарт графа Нортгемптонского.

– Ты опознал его? – спросил другой консул.

– Он реял здесь достаточно долго, – с горечью ответил Лоррет.

Некогда Кастийон-д’Арбизон принадлежал англичанам и платил подати дальнему Бордо, но потом английское нашествие отхлынуло, и Лоррет не ожидал, что снова увидит знамя графа Нортгемптонского. Четверым гарнизонным солдатам, которые напились в таверне и потому избежали участи своих товарищей, он приказал отвезти составленное секретарем послание в замок Бера и, чтобы добавить им прыти, вручил посланцам пару золотых монет, сам же, собравшись с духом, направился вместе с тремя другими консулами от ворот в сторону крепости. К ним присоединились отец Медоуз и священник из церкви святого Каллика, сзади следовала толпа взволнованных, перепуганных горожан.

Лоррет принялся стучать в замковые ворота, решив, что сейчас он вызовет этих наглых захватчиков и задаст им жару. Уж он нагонит на них страху, будьте спокойны. Потребует, чтобы немедленно убирались из Кастийон-д’Арбизона, иначе их возьмут в осаду и уморят голодом. Вот так!

Он еще обдумывал свою гневную, грозную речь, когда створки больших ворот были оттянуты назад на скрипучих петлях, и перед ним предстала целая дюжина английских лучников в стальных шлемах и кольчугах-хоберках. При виде огромных луков и длинных стрел Лоррет непроизвольно попятился.

Потом вперед выступил давешний молодой монах, только на сей раз он предстал уже не доминиканцем, а рослым воином, облаченным вместо рясы в кольчугу. Голова его была непокрыта, а короткие черные волосы выглядели так, точно он подрезал их ножом. На нем были черные штаны и высокие черные сапоги, а на его черном ремне висели короткий нож и длинный меч в простых ножнах. Серебряная цепь на шее отличала в нем командира. Он оглядел стоящих в ряд сержантов и консулов, потом кивнул Лоррету.

– Прошлым вечером мы так толком и не познакомились, – сказал он, – хотя я представился и ты наверняка запомнил мое имя. А теперь твоя очередь назвать свое.

– Тебе нечего здесь делать! – вспыхнул Лоррет.

Томас посмотрел вверх, на бледное, почти выцветшее небо, явно предвещавшее новые холода.

– Святой отец, – обратился он к Медоузу, – постарайся перевести мои слова так, чтобы все поняли, что происходит. Он снова перевел взгляд на Лоррета. – Или ты будешь говорить со мной разумно и спокойно, или я прикажу своим людям убить тебя и поговорю уже с твоими товарищами. Понял? Как тебя зовут?

– Но ты же монах! – негодующе воскликнул консул.

– Нет, – отозвался Томас, – я мирянин, просто переоделся монахом. Ты поверил, будто я клирик, потому что я умею читать. Священником был мой отец, и он обучил меня грамоте. Так как, говоришь, тебя зовут?

– Я Галат Лоррет, – ответил консул.

– И, судя по твоей одежде, – Томас указал на отороченное мехом одеяние Лоррета, – ты наделен здесь властью?

– Мы консулы, – произнес Лоррет со всем достоинством, которое смог собрать.

Остальные три консула, все помоложе Лоррета, тоже пытались сохранить внешнее спокойствие, но напускать на себя равнодушный вид, когда под аркой угрожающе поблескивают наконечники стрел, было нелегко.

– Очень приятно, – любезно промолвил Томас. – Раз ты тут командуешь, так обрадуй свой народ сообщением о том, что город возвращен своему законному владельцу, графу Нортгемптонскому. И передай им, что его светлость не любит, чтобы подданные, забросив работу, слонялись по улицам.

Он кивнул отцу Медоузу, и тот, запинаясь, стал переводить эту речь собравшимся. Послышались протестующие голоса. Самые смышленые сразу смекнули, что смена сеньора неизбежно повлечет за собой увеличение податей.

– На сегодняшнее утро у нас назначена одна работа – сожжение еретички, – ответил Лоррет.

– Это что, работа?

– Божья работа, – настойчиво повторил Лоррет. Он возвысил голос и заговорил на местном наречии: – Народу было позволено отвлечься от повседневных трудов, дабы люди могли полюбоваться тем, как в городе выжигают зло.

Отец Медоуз переводил Томасу сказанное.

– Таков обычай, – добавил священник, – да и епископ настаивает, чтобы сожжение производилось при стечении народа.

– Обычай? – удивился Томас. – Вы так часто сжигаете девушек, что у вас даже сложился обычай?

Отец Медоуз смущенно замотал головой:

– Отец Рубер сказал, что мы должны казнить еретичку публично, при всем народе.

Томас нахмурился.

– Отец Рубер, – уточнил он, – это тот самый священник, который велел вам сжечь девушку на медленном огне? И объяснил, как правильно сложить костер?

– Он доминиканец, – ответил отец Медоуз, – настоящий. Он сам уличил эту девицу в ереси и обещал, что будет присутствовать.

Священник огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть отсутствующего брата Рубера.

– Он, несомненно, пожалеет, что пропустил такое развлечение, – сказал Томас и жестом приказал своим лучникам расступиться.

Они образовали проход, по которому сэр Гийом, облаченный в кольчугу, с обнаженным мечом в руке, вывел приговоренную из замка.

При виде девушки толпа заулюлюкала, но свист, насмешки и оскорбления смолкли, когда стрелки вновь сомкнулись у нее за спиной и подняли свои страшные луки. Робби, в кольчуге и с мечом на боку, протолкался сквозь шеренгу лучников и, не сводя глаз, смотрел на стоящую теперь рядом с Томасом Женевьеву.

– Это и есть та самая девушка? – спросил Томас.

– Да, та самая еретичка, – ответил Лоррет.

Женевьева смотрела на Томаса с недоумением. В последний раз она видела его в монашеском одеянии, нынче же он мало походил на священника, ибо облачился в обержон – прекрасной работы короткую кольчугу, которую он за ночь, пока охранял казематы, чтобы никто не расправился с пленниками, еще и начистил до блеска.

Женевьева уже не была в лохмотьях. Томас послал в ее камеру двух кухонных служанок с водой, одеждой и костяным гребнем, чтобы она могла привести себя в порядок, и отдал ей белое платье, принадлежавшее жене кастеляна. Платье было дорогое, из тонкого, хорошо отбеленного полотна, расшитое по подолу, вороту и рукавам золотой нитью, однако Женевьева держалась в нем так, словно от рождения привыкла носить столь изысканные наряды. Длинные волосы девушка заплела в косу, скрепив прическу желтой лентой. Она стояла рядом с Томасом со связанными спереди руками. Необычайно высокая для женщины, она не опускала голову и смело глядела на столпившихся горожан.

Отец Медоуз не без смущения указал на сложенный костер, словно напоминая, что не стоит попусту тянуть время.

Томас снова взглянул на Женевьеву. Она была одета как невеста – невеста, идущая на смерть, и лучник был поражен ее красотой. Уж не за эту ли красоту так ополчились против нее жители города? Отец Томаса всегда утверждал, что красота вызывает не только любовь, но и ненависть, ибо по самой своей природе она противоречит обыденности и по сравнению со скукой и грязью повседневной жизни воспринимается как дерзкий вызов. Красота же Женевьевы, такой высокой, стройной и бледной, казалась неземной. Робби, должно быть, испытывал то же самое, ибо он не отрывал от нее глаз и смотрел с выражением безграничного восхищения.

Галат Лоррет сделал жест в сторону подготовленного для казни костра.

– Хочешь, чтобы народ вернулся к работе, распорядись поторопиться с казнью, – сказал он.

– Так ведь мне отроду не доводилось жечь женщин, – отозвался Томас. – Тут время нужно, чтобы сообразить, что да как делать.

– Нужно обернуть у нее вокруг пояса цепь, которая крепится к столбу, – начал давать пояснения Лоррет. – А кузнец закрепит ее скобой.

Он поманил городского кузнеца, ждавшего распоряжений со скобой и молотком в руках.

– А уголек, чтобы поджечь костер, можно взять из любого очага.

– В Англии, – сказал Томас, – принято, чтобы палач душил жертву под покровом дыма. Это акт милосердия, и осуществляется он с помощью тетивы.

Он достал из кожаного кошелька у пояса тетиву.

– У вас тут есть такой же обычай?

– Есть. Но на еретиков он не распространяется, – строго заявил Галат Лоррет.

Томас кивнул, вернул тетиву в кошель и, взяв Женевьеву за руку, подвел к столбу. Робби рванулся было вперед, чтобы вмешаться, но сэр Гийом остановил его. Потом Томас заколебался.

– Должен быть документ, – сказал он Лоррету. – Предписание. Документ, наделяющий светскую власть полномочиями для исполнения приговора, вынесенного Церковью.

– Он был послан кастеляну, – сказал Лоррет.

– Ему? – Томас посмотрел на жирный труп. – Вот ведь незадача: этот мошенник никаких документов мне не передал, а я не могу взять да и сжечь девушку без соответствующего предписания.

Лучник растерянно нахмурился, потом повернулся к Робби:

– Может быть, ты поищешь его? Кажется, я видел в холле сундук с пергаментами. Поройся в нем, поищи свиток с тяжелой печатью.

Робби, которому трудно было оторвать взгляд от лица Женевьевы, в первый момент выглядел так, будто хотел возразить, но потом вдруг кивнул и зашагал в замок. Томас отступил на шаг, увлекая за собой девушку.

– Пока мы ждем, – сказал он отцу Медоузу, – может быть, ты напомнишь народу, за что ее хотят сжечь?

Священник, казалось, растерялся от этого предложения, однако он собрался с мыслями и произнес:

– У некоторых людей околела скотина. А еще она прокляла жену одного человека.

На лице Томаса отразилось легкое удивление.

– Скотина и в Англии иногда дохнет. И мне тоже случалось проклинать чьих-то жен. Разве это делает меня еретиком?

– Она предсказывает будущее! – возразил Медоуз. – Она плясала обнаженной в грозу и использовала магию, чтобы обнаружить воду.

– Вот оно что. – Томас выглядел озабоченным. – Воду?

– С помощью прутика! – вмешался Галат Лоррет. – Это дьявольские чары!

Томас, казалось, призадумался. Он бросил взгляд на Женевьеву, которую било мелкой дрожью, потом перевел взгляд на отца Медоуза.

– Скажи мне, святой отец, – промолвил он, – может быть, я не прав, но я считал, что Моисей ударил по скале посохом своего брата и исторг воду из камня?

Изучать Священное Писание отцу Медоузу доводилось в незапамятные времена, но эта история показалась ему знакомой.

– Я припоминаю кое-что подобное, – признал он.

– Отец! – предостерегающе произнес Галат Лоррет.

– Молчать! – рявкнул Томас на консула и возвысил голос: – «Cumque elevasset Moses manum, – начал он по памяти и как будто ничего не перепутал, – percutiens virga bis silicem egressae sunt aquae largissimae».

Невеликое, казалось бы, преимущество – родиться внебрачным отпрыском священника да провести несколько недель в Оксфорде, но нахватанных знаний, как правило, было достаточно, чтобы переспорить настоящего клирика.

– Ты не перевел мои слова, святой отец, – сказал он священнику. – Давай-ка расскажи народу, как Моисей ударил посохом по скале и оттуда хлынула вода. А потом ответь, в чем грех этой девушки. Ведь если Богу угодно, чтобы воду находили с помощью палки, то что плохого, если она то же самое делала с помощью прутика?

Толпе это не понравилось. Послышались выкрики, и только вид двух лучников, появившихся на крепостной стене над двумя болтающимися трупами, их утихомирил.

– Она прокляла женщину и предсказывала будущее, – поспешно перевел священник возгласы протестующих.

– И что она там увидела, в будущем? – спросил Томас.

– Смерть, – ответил вместо отца Медоуза Лоррет. – Она сказала, что город наполнится трупами и мы будем лежать на улицах непогребенными.

На Томаса эти слова, казалось, произвели впечатление.

– Надо же, страсти какие! А она, часом, не предсказывала, что вы вернетесь под власть своего законного сеньора? Не говорила, что граф Нортгемптонский пришлет сюда меня, а?

Последовало молчание, затем Медоуз покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Выходит, – промолвил Томас, – она не слишком-то хорошо прозревала будущее. Значит, дьявол ей не помогал.

– Епископский суд решил иначе, – упорствовал Лоррет, – и не твоего ума дело судить, правильно или нет решение законных властей.

Меч, молниеносно выхваченный Томасом из ножен, для защиты от ржавчины был смазан маслом, и его клинок влажно сверкнул, уткнувшись в отороченное мехом одеяние Галата Лоррета.

– Я и есть законная власть! – заявил Томас, наступая на отшатнувшегося консула. – И тебе стоит об этом помнить. Я никогда не встречал вашего епископа, но если он считает девушку еретичкой из-за того, что где-то сдохла корова, значит он дурак, а если он выносит ей приговор, потому что она делает то же самое, что Господь повелел сделать Моисею, значит он богохульник.

Лучник снова сделал выпад мечом, заставив Лоррета торопливо попятиться.

– Какую женщину она прокляла?

– Мою жену, – с негодованием ответил Лоррет.

– Она умерла? – спросил Томас.

– Нет, – признал Лоррет.

– Значит, проклятие не подействовало, – сказал Томас, возвращая меч в ножны.

– Она нищенствующая, – не уступал отец Медоуз.

– А что значит «нищенствующая»? – спросил Томас.

– Еретичка, – беспомощно промямлил священник.

– Ты ведь не знаешь, что это значит, верно? – сказал Томас. – Для тебя это просто слово, и за это одно слово ты готов ее сжечь?

Он вытащил поясной нож, но тут, словно вспомнив о чем-то, снова повернулся к консулу:

– Я полагаю, ты собираешься послать донесение графу Бера?

Лоррет попытался изобразить удивление, словно ни о чем подобном и не помышлял.

– Не держи меня за глупца, – сказал Томас. – Ты, поди, уже состряпал ему послание. Так вот, напиши вашему графу и вашему епископу, сообщи им, что я захватил Кастийон-д’Арбизон, и сообщи им также…

Томас помолчал. Всю ночь он терзался сомнениями и горячо молился, ибо очень старался быть добрым христианином, но сердце упорно твердило ему, что девушка не должна сгореть. И тот же внутренний голос подсказывал, что его искушает жалость, и золотистые волосы, и блестящие глазки, и он терзался еще пуще, но в конце своих молитв понял, что не может послать Женевьеву на костер. Так что теперь лучник разрезал веревку, стягивавшую ее руки, а когда в толпе послышались протестующие возгласы, возвысил голос:

– Скажи вашему епископу, что я освободил эту еретичку.

Он сунул нож обратно в ножны, правой рукой обнял худенькие плечи Женевьевы и снова обернулся к толпе:

– Скажи вашему епископу, что она находится под защитой графа Нортгемптонского. И если ваш епископ захочет узнать, кто это сделал, назови ему то же самое имя, которое ты сообщишь графу де Бера. Томас из Хуктона.

– Уктона, – повторил Лоррет, с заминкой произнося непривычное слово.

– Хуктон, – поправил его Томас, – и скажи ему, что милостью Господней Томас из Хуктона является правителем Кастийон-д’Арбизона.

– Ты? Будешь здесь править? – возмущенно спросил Лоррет.

– Буду, – подтвердил Томас. – И, как ты сам только что убедился, я принял на себя власть распоряжаться жизнью и смертью. В том числе и твоей, Лоррет.

С этими словами он повернулся и увел Женевьеву во внутренний двор. Ворота со скрежетом затворились.

Кастийон-д’Арбизон, за неимением другого развлечения, вернулся к повседневным трудам.

Два дня Женевьева молчала и не брала в рот ни крошки. Она не отходила от Томаса, наблюдала за ним, но когда он заговаривал с ней, лишь качала головой. Порой она тихо плакала. Плакала беззвучно, даже не всхлипывая, и лишь в глазах ее стояло отчаяние, а по лицу ручьями текли слезы.

Робби пытался поговорить с ней, но она шарахалась от него. Хуже того, при его приближении ее бросало в дрожь, что, в свою очередь, обижало Робби.

– Проклятая чертова еретичка, – ругал он ее на своем шотландском диалекте, и Женевьева, хоть и не зная английского языка, понимала смысл его слов и лишь глядела на Томаса большими испуганными глазами.

– Она боится, – сказал Томас.

– Меня? – возмущенно спросил Робби, и это возмущение казалось оправданным, ибо сам облик Робби Дугласа, курносого, простоватого паренька, говорил о добродушном нраве.

– Ее пытали, – пояснил Томас. – Неужели ты не понимаешь, что после этого чувствует человек?

Он непроизвольно глянул на костяшки своих пальцев, по-прежнему скрюченных после пыточных тисков. В свое время Томас даже боялся, что никогда больше не сможет натянуть лук, но Робби, как настоящий друг, не дал ему опустить руки.

– Она обязательно оправится, – сказал он Робби.

– Я же отношусь к ней по-дружески, – промолвил шотландец.

Томас поглядел на друга, и Робби покраснел.

– Епископ ведь пришлет новое предписание, – продолжил шотландец.

Первый документ, найденный в окованном железом сундуке среди прочих рукописей замка, Томас сжег. Бо́льшую часть этих пергаментов составляли податные списки, реестры солдатского жалованья, расписки и тому подобные документы. Были там и монеты, собранные для уплаты податей и составившие первую добычу отряда Томаса.

– И что ты будешь делать после того, как епископ пришлет новое предписание? – не унимался Робби.

– А что бы ты хотел, чтобы я сделал? – спросил Томас.

– У тебя не будет иного выхода, – пылко воскликнул Робби, – тебе придется отправить ее на костер! Епископ от своего не отступится.

– Вероятно, – согласился Томас. – Когда дело касается костров да пыток, Церковь проявляет большую настойчивость.

– Значит, ей нельзя здесь оставаться! – воскликнул Робби.

– Я освободил ее, – отозвался Томас, – она может идти куда пожелает.

– Давай я отвезу ее в По, – предложил Робби. (В По, далеко на западе, стоял ближайший английский гарнизон.) – Там она будет в безопасности. Дай мне неделю на всё про всё, и я доставлю ее туда в целости и сохранности.

– Ты нужен мне здесь, Робби, – сказал Томас. – Нас мало, а врагов, когда они явятся, будет много.

– Позволь мне увезти ее отсюда…

– Она останется, – твердо заявил Томас, – пока не захочет уйти сама.

Робби собрался что-то возразить, но промолчал, резко повернулся и вышел из комнаты. Сэр Гийом слушал их молча и понял бо́льшую часть этого разговора.

– Через день-другой, – мрачно сказал он по-английски, чтобы не поняла Женевьева, – Робби захочет ее сжечь.

– Сжечь ее? – изумился Томас. – Что ты! Робби хочет спасти ее.

– Он хочет ее, – сказал сэр Гийом, – и если не получит, то, пожалуй, решит: пускай она не достанется никому. – Гийом пожал плечами, потом перешел на французский. – Будь она некрасивой, – произнес он, взглянув на Женевьеву, – осталась бы она в живых?

– Будь она некрасивой, – ответил Томас, – наверное, ее бы не осудили.

Сэр Гийом пожал плечами. Его незаконнорожденная дочь Элеонора была подругой Томаса, пока ее не убил Ги Вексий. Теперь сэр Гийом посмотрел на Женевьеву и понял, что она красавица.

– Ты ничем не лучше шотландца, – сказал рыцарь.

На вторую ночь после того, как они захватили замок, когда люди, высланные в рейд за фуражом, все благополучно вернулись домой, лошади были накормлены, ворота заперты, часовые расставлены, а ужин съеден и бойцы в большинстве своем легли спать, Женевьева бочком вышла из алькова за гобеленом, где Томас предоставил ей кровать кастеляна, и подошла к очагу, возле которого устроился Томас с загадочной книгой своего отца. Обычно Робби и сэр Гийом спали в холле вместе с Томасом, но сегодня сэр Гийом отвечал за караул, а Робби внизу пил и играл в кости с ратниками.

Женевьева, в длинном белом платье, тихо сошла с помоста, подошла к его креслу и опустилась на колени у огня. Некоторое время она не отрываясь смотрела на пламя, потом подняла глаза на Томаса, и он залюбовался игрой света и тени на ее лице. Лицо как лицо, говорил он себе, однако на самом деле это лицо его завораживало.

– Если бы я была некрасивой, – спросила вдруг девушка, заговорив в первый раз с самого своего освобождения, – я бы все равно осталась жива?

– Да, – сказал Томас.

– Так за что же ты спас мне жизнь?

Томас закатал рукав и показал ей шрамы на руке.

– Меня тоже пытал доминиканец, – сказал он.

– Каленым железом?

– И каленым железом тоже.

Она поднялась с колен, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Девушка молчала, он тоже, оба не шевелились. Томас вспоминал боль, унижение, ужас, и на глаза его невольно наворачивались слезы.

Тут заскрипели старые петли, и дверь отворилась. Томас сидел спиной к двери и не видел вошедшего, но Женевьева вскинула голову, чтобы посмотреть, кто нарушил их уединение. Повисла тишина, затем послышался звук затворяемой двери и удаляющиеся по лестнице шаги. Томасу не было нужды спрашивать, кто приходил. Он и так понял: это был Робби.

Женевьева снова положила голову ему на плечо. Она молчала. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

– Ночью хуже всего, – сказала она.

– Я знаю, – сказал Томас.

– Днем, – сказала она, – есть на что смотреть. А в темноте остаются только воспоминания.

– Я знаю.

Не разнимая рук, она откинула голову и устремила на него жаркий, пламенный взгляд.

– Я ненавижу его, – сказала она, и Томас понял, что речь идет о ее мучителе. – Его зовут отец Рубер, – продолжила девушка, – и я хочу увидеть его душу в аду.

Томас, который убил своего мучителя, не знал, что сказать, поэтому промолвил уклончиво:

– Бог распорядится его душой.

– До Бога порой кажется так далеко, – сказала Женевьева, – особенно когда темно.

– Тебе нужно есть, – сказал он, – и нужно спать.

– Не могу спать, – сказала она.

– Надо – значит будешь, – возразил Томас, снял ее руки со своей шеи и отвел в альков за гобелен. Где и остался.

Наутро Робби перестал разговаривать с Томасом. Правда, их отчуждение не так бросалось в глаза, ибо у всех было по горло дел. Требовалось собрать с города и заложить в замке на хранение запас провизии. Местного кузнеца надо было научить, как изготавливать английские наконечники для стрел, а самим бойцам нарубить тополей и ясеней на заготовки для щитов. Гусям общипали крылья на оперение для стрел, словом, люди Томаса ни минуты не сидели без дела. Только вот настроение у всех было мрачным. Воодушевление, охватившее всех после того, как отряд с такой легкостью захватил замок, сменилось тревогой, и Томас, в первую очередь отвечавший за боевой дух, понимал, что дело плохо.

Сэр Гийом д’Эвек, который был гораздо старше Томаса, разъяснил причину происходящего.

– Дело в девушке, – сказал он. – Она должна умереть.

Разговор происходил в большом холле, и Женевьева, сидевшая у огня, поняла, о чем речь. Робби пришел с сэром Гийомом, но теперь он смотрел на девушку не со страстным вожделением, а с нескрываемой ненавистью.

– Объясни почему, – потребовал Томас.

Он перечитывал копию книги своего отца со странными намеками на Грааль. Ее переписывали в спешке, кое-где неразборчивыми каракулями, многое в ней казалось бессмыслицей, но он верил, что когда-нибудь ему удастся извлечь из нее какой-нибудь толк.

– Она еретичка! – сказал сэр Гийом.

– Она проклятая ведьма! – запальчиво бросил Робби.

Теперь он уже немного говорил по-французски, достаточно, чтобы понять разговор, но предпочел высказать свое возражение по-английски.

– Ее не обвиняли в колдовстве, – сказал Томас.

– Черт побери! Она использовала магию!

Томас отложил пергамент в сторону.

– Я замечал за тобой, – сказал он Робби, – что ты стучишь по дереву, когда чем-то встревожен. А зачем?

Робби сверкнул на него глазами:

– Подумаешь! Все так делают.

– Тебе что, на проповеди велели так делать?

– При чем тут проповедь? Все так делают, вот и все.

– Зачем?

Робби выглядел сердитым, но умудрился найти ответ:

– Чтобы отвратить зло. Зачем же еще?

– Однако нигде, ни в Священном Писании, ни в трудах Отцов Церкви, ты не найдешь такого совета. Это не христианский обычай, однако ты его соблюдаешь. Что же, я должен за это отправить тебя на суд епископа? Или, не утруждая епископа, сам отправить тебя на костер?

– Что за чушь собачья? – возмутился Робби.

Сэр Гийом успокоил шотландца и заговорил сам:

– Томас, эта девица – еретичка, она осуждена Церковью, и если останется здесь, это навлечет на нас беду. Люди волнуются, понимаешь ты или нет? Бога ради, Томас! Ну что хорошего может проистечь из укрывания еретички? Все знают, что такие дела чреваты злом.

Томас так хлопнул по столу, что Женевьева вздрогнула.

– Ты, – он указал на сэра Гийома, – сжег мою деревню, убил мою мать и моего отца-священника, и после этого ты говоришь мне о зле?

Гийому нечего было возразить на эти обвинения, он и сам не знал, как стал другом человека, которого осиротил, но все же не смолчал перед разгневанным Томасом.

– Я знаю зло, – сказал он, – потому что сам творил зло. Но Господь простит нас.

– Господь простит тебя, – спросил Томас, – а ее не простит?

– Так решила Церковь.

– А я решил иначе, – упорствовал Томас.

– Боже милостивый, – воскликнул сэр Гийом, – ты что, вообразил себя хреновым папой?

Ему понравились английские бранные слова, и он пускал их в ход вперемежку с родными французскими.

– Она околдовала тебя, – пробурчал Робби.

Женевьева посмотрела так, точно хотела заговорить, но передумала и отвернулась. Вместе с порывом ветра в окно залетели струи дождя, на полу образовалась лужа.

Сэр Гийом посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Томаса.

– Люди ее не потерпят, – сказал он.

– Потому что ты их мутишь! – рявкнул Томас, хотя и знал, что смута идет от Робби, а не от сэра Гийома.

С тех пор как Томас перерезал узы Женевьевы, он все время терзался, зная, что его долг – сжечь Женевьеву, и чувствуя, что не может этого сделать. Его отец, безумный, гневный и блистательный в своем гневном безумии, как-то раз едко высмеял церковные представления о ереси.

То, что считается ересью сегодня, сказал отец Ральф, завтра может быть признано церковной доктриной, а Господь Бог не нуждается в услугах одних людей, чтобы жечь других. Он прекрасно может сделать это и сам.

Томас лежал без сна, терзаясь в мучительных раздумьях и все это время сознавая, как сильно желает он Женевьеву. Он спас ее не потому, что его одолели богословские сомнения, а потому, что его одолела страсть и сочувствие к живой душе, претерпевшей страдания по вине Церкви.

Робби, обычно такой прямодушный и порядочный, кое-как справился со своим гневом.

– Томас, – сказал он спокойно, – подумай о том, зачем мы явились сюда, и подумай, дарует ли Господь нам успех, если мы оставим у себя еретичку.

– Я только об этом и думаю, – сказал Томас.

– Некоторые из солдат уже поговаривают о том, чтобы уйти, – предостерег его сэр Гийом. – О том, чтобы подыскать себе другого начальника.

– Лучше я уйду, – подала в первый раз голос Женевьева. – Вернусь на север. Я не хочу вам мешать.

– Далеко не уйдешь, – возразил Томас. – И сколько, по-твоему, ты проживешь? Если мои солдаты не порешат тебя прямо во дворе, то уж горожане точно прикончат на улице.

– Так что же мне делать? – спросила она.

– Пойдем со мной, – сказал Томас и направился к нише рядом с дверью, где висело распятие. Он стянул его с гвоздя и поманил к себе девушку, сэра Гийома и Робби. – Идемте.

Он вывел их во двор замка, где большинство из его людей дожидались результатов депутации Гийома и Робби. При появлении Женевьевы поднялся недовольный ропот, и Томас понял, что рискует потерять доверие своих подчиненных. Он был слишком молод, чтобы командовать таким большим отрядом, но солдаты поверили ему, так же как и граф Нортгемптонский, решивший, что он справится с заданием. И вот он столкнулся с первым серьезным испытанием. Томас ждал испытания, но полагал, что это будет испытание битвой, однако дело сложилось иначе, и ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться справиться с возникшими затруднениями.

Томас остановился на верхней ступени выходившей на двор лестницы, дождался, когда все взоры обратятся к нему, и громко сказал:

– Сэр Гийом! Сходи к кому-нибудь из городских священников и попроси у него облатку. Освященную облатку, из тех, что приготовлены для ближайшей церемонии.

Сэр Гийом заколебался:

– А если они откажут?

– Ты солдат, а они нет, – сказал Томас, и люди в толпе заухмылялись.

Сэр Гийом кивнул, опасливо глянул на Женевьеву и жестом позвал за собой двух ратников. Те повиновались неохотно, никому не хотелось пропустить, что еще отчудит Томас, но сэр Гийом рыкнул, и они последовали за ним за ворота. Томас высоко поднял распятие.

– Если эта девушка служит дьяволу, – сказал он, – она не сможет посмотреть на это и не сможет коснуться его. Если я поднесу его к ее глазам, она ослепнет! Если я коснусь ее кожи, она станет кровоточить. Вы знаете это! Вы слышали об этом от ваших матерей! Этому учили вас священники в своих проповедях!

Многие закивали, и все, разинув рты, глазели, как Томас поднес распятие к открытым глазам Женевьевы, а потом коснулся им ее лба. Некоторые затаили дыхание и очень удивились, увидев, что глаза Женевьевы целы и на прозрачной белой коже не осталось отметины.

– Это дьявол ей помогает! – выкрикнул, однако, кто-то.

– Ну ты и болван! – Томас возмущенно сплюнул. – Дьявол, выходит, помогает ей проделывать колдовские трюки? Тогда почему он не помог ей убежать? Почему она сидела в подвале и не удрала? Почему сейчас стоит здесь и у нее не выросли крылья, чтобы улететь, оставив всех нас с носом? Почему, а?

– Бог не дает дьяволу явить свою силу.

– Но если здесь властен Бог, а не дьявол, то как же дьявол может помочь ей выдержать прикосновение распятия? Нет, парень, у тебя одно с другим не сходится! И вот еще что: если она творение дьявола, у нее вместо ног должны быть кошачьи лапы. Вы все знаете это!

Многие из присутствующих пробормотали, что так оно и есть: всем было хорошо известно, что дьявол дарует своим присным кошачьи лапы, дабы они могли неслышно красться в темноте и творить свои черные дела.

– Сними туфли, – велел он Женевьеве и, когда она разулась, указал на ее босые ноги. – Ну и это, по-вашему, чертова кошка? Много она наловит мышей с такими когтями?

Кто-то попытался возразить, но не слишком уверенно. И Томас насмешливо отмел все возражения.

Тут как раз вернулся сэр Гийом, а с ним и отец Медоуз. Священник принес маленькую серебряную шкатулку с облатками, которые всегда держал наготове на тот случай, если его вызовут к умирающему.

– Это не положено… – начал было отец Медоуз, но умолк, когда Томас на него зыркнул.

– Поди-ка сюда, священник, – сказал Томас, а когда отец Медоуз подошел, забрал у него шкатулку. – Одно испытание девица прошла, – заявил он, – но этого мало. Я хочу подвергнуть ее следующему. Все вы это знаете, и это известно даже в Шотландии… – он выдержал паузу и указал на Робби, – что сам дьявол не может защитить свои творения от прикосновения Тела Христова. Она умрет! Она будет корчиться в муках, ее плоть на глазах превратится в тлен, и могильные черви будут копошиться на том месте, где она стояла. Ее пронзительные вопли будут слышны на небесах. Всем вам это известно?

Все это знали и закивали, наблюдая, как Томас, достав из шкатулки, протянул Женевьеве кусочек темного хлеба. Девушка замерла в нерешительности, со страхом заглядывая в глаза Томаса, но он улыбнулся, и она послушно открыла рот и позволила ему положить плотную облатку ей на язык.

– Убей ее, Господи! – воззвал отец Медоуз. – Убей ее! О Иисусе, Иисусе, убей ее!

Его голос эхом прокатился по двору замка, отдаваясь от крепостных стен, и смолк; все затаив дыхание следили, как Женевьева глотает облатку.

Томас сознательно дал молчанию затянуться, потом многозначительно посмотрел на целую и невредимую Женевьеву.

– Она пришла сюда со своим отцом, – сказал он своим людям на английском языке. – Тот был жонглером, выступавшим на ярмарках, а она обходила зрителей со шляпой. Мы все видали таких людей: канатоходцев, плясунов на ходулях, фокусников, огнеглотателей – кто их не знает? Но ее отец умер, и она, чужестранка, осталась одна среди народа, который говорит на другом языке. Такая же чужая, как мы! Никто не любил ее за то, что она нездешняя. Она даже не говорила на их наречии! Они ненавидели ее, потому что она не такая, как все, и прозвали ее еретичкой. Вот священник, он тоже упрекает ее в ереси. Но в тот вечер, когда я явился сюда, он угощал меня в своем доме, и я видел в его доме женщину. Она готовит для него, убирает, стирает, она живет в его доме, а кровать у него только одна.

Это вызвало смех, на что Томас и рассчитывал. Томасу было все равно, сколько кроватей у отца Медоуза. Может быть, у него их десяток, да только возразить священник не мог, ибо не понимал того, что говорил англичанин.

– Вы только что сами убедились в том, что никакая она не нищенствующая, – продолжил Томас. – Она просто бесприютный человек, вроде нас с вами, а здешний народ ополчился против нее, потому что она не такая, как все. Так вот, если кто-то из вас все еще боится ее и все еще думает, что она принесет нам беду, убейте ее прямо сейчас.

Он отступил назад и встал, скрестив руки. Женевьева, которая не поняла ни слова из того, что он сказал, посмотрела на него с беспокойством на лице.

– Ну давайте, – сказал Томас своим людям. – У вас есть луки, мечи, ножи. У меня нет ничего. Просто убейте ее! Это не будет считаться убийством. Церковь говорит, что она должна умереть, так что, если хотите, можете совершить богоугодное дело.

Робби сделал полшага вперед, но, уловив настроение во дворе, дальше не двинулся.

Потом кто-то рассмеялся, а следом неожиданно засмеялись все. Женевьева все еще выглядела озадаченной, но Томас улыбался. Он поднял руки, и люди смолкли.

– Она остается и будет жить. А вас еще ждет много недоделанной работы. Так ступайте, черт возьми, и займитесь делом!

Томас увел Женевьеву обратно в замок, а Робби только плюнул им вслед. Войдя в комнату, Томас повесил на место распятие и закрыл глаза. Он молился, благодарил Господа за то, что она прошла испытание облаткой. И главное, за то, что она останется с ним.

* * *

Первые две недели Томас потратил на подготовку к осаде. В замке Кастийон-д’Арбизон имелся колодец, вода в нем была солоноватой и мутной, но раз есть колодец, то без воды защитники не останутся. А вот с провиантом дело обстояло хуже: от старого гарнизона англичанам досталось лишь несколько мешков отсыревшей муки, бочонок проросших бобов, кувшин прогорклого оливкового масла да несколько головок заплесневелого сыра. В первые дни англичане обшарили весь город и ближайшие деревни и заполнили запасами снеди весь подвал. Когда же вблизи все было подчищено, начались дальние вылазки. Для Томаса это была война как война, такая же, какая прокатилась по всей Бретани, добравшись чуть ли не до ворот Парижа. Человек десять он оставлял охранять замок, а остальные верхом следовали за ним в какую-нибудь деревню, платившую подати графу Бера. Они угоняли скот, опустошали амбары, а хижины поджигали. После двух таких вылазок к Томасу явилась депутация от одной деревни с предложением откупиться от наездов деньгами, а на следующий день прибыли еще два таких же посольства с мешками монет. Странствующие наемники быстро прослышали о том, что в Кастийон-д’Арбизоне обосновался удачливый командир, под началом которого можно разжиться деньгами и добычей. Не прошло и десяти дней, как Томас завладел городом, а у него под рукой уже оказалось более шестидесяти человек. У него было два верховых отряда, каждый день совершавших рейды по окрестностям, и почти каждый день Томас продавал излишки награбленного на рынке. Деньги он делил на три доли: одну для графа Нортгемптонского, одну для себя, которой делился с сэром Гийомом и Робби, и третью для солдат.

Женевьева всюду сопровождала Томаса. Томасу это не нравилось, он считал, что женщина в набеге – лишняя обуза, и запрещал солдатам, которые обзавелись подружками, брать их с собой. Но Женевьева по-прежнему боялась Робби и кое-кого из остальных, разделявших предубеждения шотландца, а потому уговорила Томаса не оставлять ее одну. Отыскав где-то в арсенале замка маленький обержон, она оттирала его песком и уксусом, пока руки ее не покраснели и не покрылись мозолями, но зато кольчуга засверкала, как серебро. Правда, обержон все равно болтался на ее стройной фигурке, как мешок, но она туго перепоясала его полоской желтой ткани, а еще одну такую же прицепила к макушке своего простого, подбитого кожей шлема. Народ Кастийон-д’Арбизона скоро привык видеть, как Женевьева, в серебристой кольчуге, въезжает в город во главе колонны верховых солдат, ведущих за собой вьючных лошадей, нагруженных добычей и гонящих украденный скот, и называл ее не иначе как «драга». В здешних краях все знали, кто такие драги – взбалмошные, смертельно опасные ведьмы, облаченные в светящиеся белые одежды. По глубокому убеждению горожан, Женевьева была ведьмой, приспешницей дьявола, и с его помощью приносила англичанам удачу. Как ни странно, большинство солдат Томаса после этих слухов стали ею гордиться. Лучники привыкли к тому, что в Бретани их считали адским отродьем, и, вопреки всем обычаям, гордились этим прозвищем. В конце концов, это наводило на людей страх, и скоро бойцы начали считать Женевьеву чем-то вроде живого талисмана, приносящего удачу.

Томас обзавелся новым луком. Большинство лучников, когда их старые луки изнашивались, просто покупали новые из запасов, которые доставлялись из Англии, но в Кастийон-д’Арбизоне таких запасов не было, и, кроме того, Томас умел и любил изготавливать это оружие сам. Первым делом он отыскал в саду Галата Лоррета подходящую тисовую ветку, отрубил ее, ободрал кору и снял наружный слой древесины. В результате получилась прямая палка, темная, как кровь, с одной стороны, и бледная, как мед, с другой. Темная сторона была сердцевиной тиса, сопротивлявшейся натяжению, а светлая представляла собой пружинистую заболонь. Именно сочетание этих двух древесных слоев с разными свойствами делало лук тугим и упругим, благодаря чему пущенная из него стрела летела, словно крылатый демон.

Новый лук оказался еще длиннее и мощнее, чем старый, и Томас порой думал, не слишком ли длинным его задумал, однако он упорно работал ножом, придавая дереву нужную форму, и в конечном счете добился того, что деревянная заготовка равномерно сужалась от середины к обоим концам. Затем он отчистил и отполировал поверхность и покрыл краской, предназначенной, чтобы удерживать в древесине влагу, иначе лук переломится пополам. Роговые навершия, красовавшиеся на концах старого лука, перекочевали на новый, а к середине его, с наружной стороны, Томас прикрепил серебряную пластинку с отцовской эмблемой – йейлом, держащим Грааль. В завершение Томас натер лук пчелиным воском, смешанным с сажей, чтобы затемнить древесину.

Впервые опробовав свое изделие, лучник подивился его мощи. Чтобы натянуть лук, потребовалось огромное усилие, но зато и пробная стрела взвилась высоко в небо.

Из ветки поменьше он изготовил другой, детский лук, натягивающийся почти без усилия, и подарил его Женевьеве. Она стала упражняться, потешая солдат тем, как выпущенные ею в божий свет тупые стрелы разлетались по двору замка куда попало. Но она упорно упражнялась, и в один прекрасный день все выпущенные ею стрелы, пролетев по дуге, ударились о внутреннюю сторону замковых ворот.

Тем же вечером Томас отправил к чертям свой старый лук. Лучники никогда не выбрасывали оружие, даже сломанное и пришедшее в полную негодность. Расставание с луком давало повод для обильных возлияний и веселья, но главным была церемония сожжения. Старый лук предавали огню, как говорилось, «к чертям», чтобы он дожидался там своего хозяина. Томас смотрел, как горит тис, видел, как лук изогнулся в последний раз, затем треснул, брызнув искрами, и ему вспомнились сделанные из этого оружия выстрелы.

Лучники Томаса почтительно стояли вокруг очага большого зала, а за спиной у них молча сгрудились ратники. Лишь когда от лука осталась изломанная полоска пепла, Томас поднял кубок с вином.

– К чертям! – возгласил он старинное напутствие.

– К чертям! – хором подхватили лучники и ратники, для которых приглашение на ритуал стрелков было особой честью.

Все, кроме Робби, стоящего в стороне. Шотландец взял в обычай носить поверх кольчуги серебряное распятие, демонстрируя тем самым желание оградить себя от дьявольских чар.

– Добрый был лук, – сказал Томас, глядя на тлеющие угольки.

Но новый был не хуже, а может быть, и лучше, и два дня спустя он взял его с собой, когда повел людей в самую крупную до сих пор вылазку.

В замке осталась лишь горстка воинов, необходимая для охраны. Томас планировал этот рейд не на один день, знал, что вылазка будет долгой, а потому выступил до рассвета. Звук копыт эхом отдавался от фасадов домов, когда отряд, звеня оружием, выехал к западной арке, где привратник, чей посох теперь украшал герб графа Нортгемптонского, торопливо распахнул перед ними ворота. Всадники рысцой потрусили по мосту и скрылись на юге, среди деревьев. Куда направились англичане, не знал никто.

Они поехали на восток, к Астараку. К тому самому месту, где когда-то жили предки Томаса, к тому месту, где некогда, может быть, тайно хранился Грааль.

– Это его ты рассчитываешь там найти? – спросил сэр Гийом. – Ты думаешь, мы на него наткнемся?

– Я не знаю, что мы найдем, – признал Томас.

– Там ведь есть замок, да?

– Был раньше, – сказал Томас, – но мой отец говорил, что теперь он нежилой.

Нежилым этот замок оказался после того, как был взят и разрушен, и Томас рассчитывал найти там одни руины.

– Зачем же ехать? – спросил сэр Гийом.

– Грааль, – лаконично ответил Томас.

По правде говоря, он ехал из чистого любопытства, но его люди, не знавшие, что он ищет, почувствовали в этой вылазке что-то необычное. Томас ограничился тем объяснением, что ближние окрестности уже разграблены и, чтобы чем-то поживиться, нужно предпринять дальний рейд, однако солдаты понаблюдательнее заметили, что командир чем-то взволнован.

Сэр Гийом, как и Робби, понимал, каково значение Астарака. Сейчас Робби возглавлял авангард из шести лучников и трех ратников, которые для обнаружения возможной засады ехали на расстоянии четверти мили впереди. Вел их проводник из Кастийон-д’Арбизона, утверждавший, что знает эту дорогу как свои пять пальцев. Путь шел все время в гору, где низкие редкие деревья почти не закрывали обзора. Каждые несколько минут Робби махал рукой в знак того, что впереди все чисто. Сэр Гийом, который ехал с непокрытой головой, кивнул на маячившего впереди всадника.

– Выходит, вашей дружбе конец? – спросил он.

– Надеюсь, что нет, – сказал Томас.

– Ты можешь надеяться, черт возьми, на что хочешь, – сказал сэр Гийом, – но она встала между вами.

Лицо сэра Гийома изуродовал кузен Томаса, оставив нормандцу лишь правый глаз, по левой щеке тянулся шрам, а подбородок рассекал белый рубец. Рыцарь был страшен с виду и грозен в бою, но вместе с тем он был великодушным человеком. Сейчас сэр Гийом смотрел на Женевьеву, которая ехала на серой кобыле в стороне от тропы. Она была в своей серебристой кольчуге, светло-серых, облегающих длинные ноги штанах и коричневых сапогах.

– Лучше бы ты ее тогда сжег, – добродушно промолвил рыцарь.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Нет, – признался сэр Гийом. – Мне она нравится. Если Женни нищенствующая, то лучше бы таких нищенствующих было побольше. Но знаешь, как тебе следует поступить с Робби?

– Сразиться с ним?

– Боже упаси, нет! – ужаснулся сэр Гийом, который и в мыслях не допускал ничего подобного. – Отправь его домой. Сколько он должен заплатить за свой выкуп?

– Три тысячи флоринов.

– Не так уж и много, ей-богу! Заплатить за него, и пусть катится! Три тысячи флоринов у тебя, уж наверное, найдется, дай ему и отправь восвояси. Пускай уплатит выкуп и проваливает в свою чертову Шотландию.

– Люб он мне, – сказал Томас.

И это была сущая правда. Он по-прежнему считал Робби другом и надеялся, что их прежние добрые отношения еще вернутся.

– Как ты его ни люби, – едко возразил сэр Гийом, – но ты же с ним не спишь, а когда дело доходит до выбора, Томас, всяк выбирает ту, что греет ему постель. Долголетию это, может быть, не способствует, зато жить веселее.

Рыцарь рассмеялся и отвернулся, высматривая внизу возможных врагов.

Враги не показывались. Граф Бера словно забыл об англичанах, прибравших к рукам часть его владений, но сэр Гийом, воин куда более опытный, чем Томас, подозревал, что граф просто собирает силы.

– Он не сунется к нам, пока не готов, – промолвил нормандец, – но это до поры до времени. А ты заметил, что коредоры проявляют к нам интерес?

– Заметил, – ответил Томас.

От него не укрылось, что во время вылазок за его отрядом постоянно наблюдали оборванцы разбойничьего вида. Разумеется, наблюдали издалека, никогда не приближаясь на расстояние выстрела из лука, но они были повсюду, и он знал, что в этих холмах в любую минуту может на них наткнуться.

– А ведь это не в обычае разбойников – нападать на солдат, – заметил сэр Гийом.

– Пока что они на нас не нападали, – указал Томас.

– Следят-то они за нами не ради забавы, – сухо промолвил рыцарь.

– Вероятно, за наши головы назначена награда, – отозвался Томас. – Эти мошенники хотят денег, и в один прекрасный день они наберутся смелости. Я, во всяком случае, надеюсь на это.

Он погладил свой новый лук, вложенный в притороченный к седлу длинный кожаный чехол.

Солнце еще не перевалило за полдень, а отряд уже пересек несколько широких плодородных долин, разделенных высокими скалистыми грядами, протянувшимися с севера на юг. С вершины гряды Томас видел десятки деревень, но когда они спустились, все деревни скрылись из виду, заслоненные деревьями. С возвышенностей они увидели два замка, оба маленькие, оба с реющими на башнях флагами. И тот и другой находились слишком далеко, и герба было не разглядеть, но Томас предполагал, что это штандарты Бера. По каждой из долин текла с юга на север река, но переправиться через них не составляло труда, ибо ни мост, ни броды никем не охранялись. Здешние дороги, как и реки, шли по долинам вдоль холмов, тоже с юга на север, и местные сеньоры, хозяева этих богатых земель, не опасались пришельцев с запада или с востока. Их замки запирали входы в долины, что позволяло гарнизонам собирать пошлины с проезжающих по дорогам купцов.

– Это и есть Астарак? – спросил сэр Гийом, когда они перевалили очередной кряж.

Он смотрел вниз, на деревеньку с небольшим замком.

– Замок Астарак разрушен, – ответила Женевьева. – Там только башня и остатки стен на утесе. Больше ничего.

– Ты там бывала? – спросил Томас.

– Мы с отцом всегда отправлялись на оливковые ярмарки.

– Оливковые ярмарки?

– В праздник святого Иуды, – пояснила она. – Туда стекалась уйма народу. Мы зарабатывали хорошие деньги.

– А там, значит, торговали оливками.

– Оливковым маслом, только что отжатым; понавезут, бывало, столько, что хоть залейся, – кувшинами отмеряли. По вечерам начинались забавы: выпустят обмазанного маслом поросенка, и люди ловят, кто сможет ухватить. А еще там устраивали бои быков и танцы…

Она рассмеялась и поскакала вперед. Женевьева ездила хорошо, с прямой спиной и твердой посадкой, тогда как сам Томас, подобно большинству лучников, болтался в седле, как куль с овсом.

Миновал полдень, когда отряд въехал в долину Астарака. Коредоры уже заметили англичан, и десятка два оборванных разбойников следовали за ними по пятам, держась, однако, на почтительном расстоянии. Томас не обращал на них внимания, он пристально вглядывался в темные очертания разрушенного замка, высившегося на каменной скале в полумиле к югу от маленькой деревушки.

С севера вдалеке виднелся монастырь, скорее всего цистерцианский, потому что у церкви не было колокольной башни. Он оглянулся на замок, подумав, что, раз его семья некогда им владела, если его предки правили этими землями, а его родовое знамя реяло над этой, ныне полуразрушенной, башней, он должен бы испытать какие-то особые, сильные чувства. Но в душе не шевельнулось ничего, кроме смутного разочарования. Эта земля ничего для него не значила, и ему трудно было понять, как нечто столь драгоценное, как Грааль, могло иметь отношение к этой жалкой груде развалин.

Возвратился из дозора Робби, Женевьева посторонилась, уступая ему место рядом с Томасом. Робби даже не посмотрел в ее сторону, серебряный крест у него на груди ослепительно сверкнул ей в глаза.

– Замок – и посмотреть не на что! – сказал он Томасу.

– Верно, – согласился тот.

Робби резко повернулся к нему так, что скрипнуло седло:

– Дай мне дюжину ратников наведаться в монастырь. Поди, у них полные закрома.

– Возьми с собой еще полдюжины лучников, – предложил Томас, – а я с остальными посмотрю, что есть в деревне.

Робби кивнул, потом оглянулся на маячивших вдалеке коредоров:

– Эти ублюдки не осмелятся напасть.

– Я тоже так думаю, – согласился Томас, – но у меня есть подозрение, что за наши головы назначена награда. Так что держитесь вместе.

Робби кивнул и, так и не взглянув на Женевьеву, поскакал прочь. Отправив с шотландцем шестерых лучников, Томас с сэром Гийомом спустились во главе своего отряда в деревню. Едва там завидели приближающихся всадников, как посреди домов запылал огромный костер и к безоблачному небу взметнулся густой столб черного дыма.

– Подают знак, – сказал сэр Гийом. – Дальше на всем пути нас будут так встречать.

– Знаками?

– Граф Бера не дремлет, – пояснил рыцарь. – По всей округе отдан приказ зажигать при нашем появлении сигнальные огни, чтобы вилланы других деревень угоняли в леса свой скот и прятали дочерей. Ну а главное, дым будет виден в Бера, и граф будет знать, где мы находимся.

– Мы же чертовски далеко от Бера.

– Да, и сегодня они за нами не поскачут, – согласился сэр Гийом. – Понимают, что им все равно не успеть.

О цели нынешнего похода люди Томаса знали не много. Они думали, что выехали просто пограбить жителей. В конце концов, думали солдаты, граф Бера не стерпит такого разбоя и выступит против них со своим войском, завяжется настоящее сражение, и тогда они с Божьей помощью (а если не с Божьей, так хоть с помощью дьявола) сумеют захватить ценных пленников и станут еще богаче. Ну а до тех пор грабили, что подвернется, и крушили, что попадалось на пути. С этой целью Робби поехал к монастырю, сэр Гийом повел остальных людей в деревню, и лишь Томас с Женевьевой повернули на юг и стали подниматься по едва заметной тропе к лежащему в руинах замку.

«Когда-то он был нашим», – думал Томас. Здесь жили его предки, однако он по-прежнему не испытывал никаких чувств. Он никогда не думал о себе как о гасконце и, уж тем паче, как о французе. Он был англичанином, но сейчас, всматриваясь в разрушенные стены, пытался представить себе те времена, когда замок высился целым и невредимым и распоряжались в нем его, Томаса, предки.

Они с Женевьевой привязали своих коней у разрушенных ворот и, перебравшись через завал упавших камней, проникли во внутренний двор. Впрочем, проникнуть туда можно было и с любой другой стороны, от стены почти ничего не осталось, ее обломки по камешку растащили окрестные жители на строительство своих домов или амбаров. Лучше всего сохранилась главная башня, но и она наполовину обрушилась и с южной стороны зияла пустым провалом. В северной стене наверху видны были остатки очага, внизу торчали каменные выступы, подпиравшие пол. С восточной стороны спиралью поднималась вверх винтовая лестница, ведущая в пустоту.

Рядом с башней, на самом высоком выступе скалистого утеса, находились остатки часовни. Ее пол был вымощен каменными плитами, на одной из которых сохранилась та же эмблема, что и на луке Томаса. Он положил лук на пол и присел на корточки, прислушиваясь к себе, не отзовется ли что-то в душе при встрече с родными местами.

– Когда-нибудь, – Женевьева стояла на обломках южной стены, глядя на юг, вниз на долину, – ты расскажешь мне, зачем мы сюда приходили.

– Набег сделали, зачем же еще? – буркнул Томас.

Девушка сняла шлем и встряхнула по-девичьи распущенными волосами. Она смотрела на него улыбаясь, ветер трепал ее светлые пряди.

– Ты принимаешь меня за дурочку, Томас?

– Что ты, нет! – осторожно возразил он.

– Ты едешь во Францию, проделываешь длинный путь из Англии, – сказала она, – приезжаешь в маленький городок под названием Кастийон-д’Арбизон, а оттуда направляешься сюда. По пути можно было выбрать для набега какое угодно селение среди десятка других, а мы выбрали это. И тут оказывается та же эмблема, что на твоем луке.

– Геральдических знаков очень много, – возразил Томас, – и среди них попадаются похожие.

Она помотала головой, как бы отметая это возражение:

– Что изображает эта эмблема?

– Йейла, – ответил он.

Йейл представлял собой вымышленного геральдического зверя с грозными клыками и когтями, одетого в чешуйчатую броню. На пластинке, прикрепленной к луку Томаса, зверь держал чашу, а вот в когтистых лапах чудовища, изображенного на полу, ничего не было.

Женевьева посмотрела мимо Томаса туда, где люди сэра Гийома загоняли скот в загон.

– Мы с отцом наслушались всяких историй, – сказала она. – Он любил слушать рассказы и вечерами частенько пересказывал мне. Предания о чудовищах, обитающих в горах, о драконах, летающих над крышами домов, легенды о чудесах у святых источников, о женщинах, у которых рождались монстры. Тысячи всевозможных историй. А попадая в эти долины, мы снова и снова слышали одно и то же предание.

Она умолкла.

– Продолжай, – сказал Томас.

Ветер налетал порывами, поднимая длинные тонкие пряди ее волос. Она была достаточно взрослой, чтобы собрать их в узел на макушке, как делают женщины, но ей нравилось ходить с распущенными волосами. Томасу подумалось, что это делает ее еще более похожей на драгу.

– Мы все слышали о сокровищах «совершенных», – сказала Женевьева.

Совершенными называли предшественников нынешних нищенствующих, еретиков, отрицавших власть Церкви, чье учение распространялось на юге до тех пор, пока Церковь с помощью короля Франции не разгромила гнездо вольнодумства. Костры, на которых во множестве сжигали еретиков, отгорели еще сто лет назад, однако отголоски учения катаров (другое название «совершенных») нет-нет да и всплывали даже поныне. Хотя в эту часть Гаскони катарская ересь не проникала, некоторые представители Церкви утверждали, что ею заражен весь христианский мир и ее тайных последователей можно встретить повсюду.

– Сокровища «совершенных», – бесцветным голосом повторил Томас.

– Ты прибыл сюда из далекой страны, – продолжила Женевьева, – а сам носишь здешний родовой герб. Бывая здесь с отцом, мы всякий раз слышали предания об Астараке. Они живы и по сей день.

– Какие предания?

– О том, как один знатный сеньор, спасаясь от преследователей, нашел здесь убежище, и он привез с собой сокровища «совершенных». Предание гласит, будто эти сокровища по сию пору находятся здесь.

Томас улыбнулся:

– Будь они здесь, их бы давным-давно откопали и унесли.

– Если клад спрятан как следует, – возразила Женевьева, – его не так-то легко найти.

Томас посмотрел вниз на деревушку. Из загона, где забивали скот, доносились рев, пронзительные крики и блеянье. Лучшие куски кровоточащего свежего мяса будут привязаны к седлам и отвезены в замок для соления и копчения, а вилланам останутся рога, копыта, потроха и шкуры.

– Люди всюду рассказывают сказки, – сказал он, как бы поставив точку.

Но Женевьева будто не слышала этих слов.

– Из всех сокровищ, – тихонько промолвила она, – есть одно, самое драгоценное. Но говорят, что найти его может только «совершенный».

– Значит, найти его может один Бог, – сказал Томас.

– Однако тебя, Томас, это не останавливает и ты продолжаешь поиски?

– Поиски?

– Поиски Грааля.

Итак, слово было сказано. Нелепое, несуразное слово, невозможное слово, название того, чего, как подозревал Томас, вообще не существует на свете, того, за чем он приехал. Отцовские заметки позволяли предположить, что священник владел Граалем, и кузен Томаса, Ги Вексий, уверен, что Томас знает, где находится эта реликвия, и последует за Томасом хоть на край света, да и Томас явился в Астарак, чтобы подманить кузена-убийцу на расстояние прицельного выстрела из нового лука.

Он поднял взгляд на вершину полуобрушенной башни.

– Сэр Гийом знает, зачем мы здесь, – сказал ей лучник, – знает и Робби. Но больше никто, так что держи язык за зубами.

– Не проговорюсь, – пообещала девушка. – А ты веришь, что он существует?

– Нет, – твердо ответил Томас, хотя в душе вовсе не был так уверен.

– Не нет, а да, – сказала Женевьева.

Томас подошел к ней и тоже стал смотреть на юг, где среди лугов и оливковых рощ петляла речушка. Там показались люди, он знал, что это коредоры, их было десятка два. Он подумал, что с этим надо что-то делать, иначе они так и будут рыскать вокруг его отряда, выжидая, когда кто-нибудь отобьется от своих, чтобы его схватить. Томас не боялся коредоров, но лучше заранее припугнуть этих разбойников и отогнать их подальше.

– Он существует, – настойчиво повторила Женевьева.

– Откуда тебе это знать? – спросил Томас, не спуская глаз с оборванцев, которые, в свою очередь, следили ним.

– Грааль как Бог, – сказала Женевьева. – Он везде, повсюду вокруг нас, Он явлен во всем, но мы отказываемся Его видеть. Люди думают, будто Бога можно увидеть, только когда построишь огромный храм, наполнишь его золотом, серебром и статуями, а на самом деле для этого достаточно только открыть глаза. Грааль существует, Томас, нужно только раскрыть глаза, и увидишь.

Томас достал из мешка старую стрелу и изо всех сил натянул тетиву. Спина его заныла от напряжения: новый лук был непривычно тугим. Он держал стрелу низко, на уровне своего пояса, а левую руку согнул в локте кулаком вверх; спущенная стрела взлетела в небо и понеслась, пока белое оперение не исчезло из виду. Описав дугу, стрела вонзилась в землю у самой речушки за триста ярдов от замка. Коредоры намек поняли и убежали.

– Ну вот, извел попусту хорошую стрелу, – проворчал Томас, взял Женевьеву за руку и отправился искать своих людей.

Робби залюбовался монастырскими угодьями, на которых работали облаченные в белое цистерцианцы. Завидев выехавших из деревни одетых в кольчуги всадников, монахи, подобрав подолы, пустились наутек, бросив прекрасные виноградники, под которые была отдана бо́льшая часть земель, хотя были там и грушевый сад, и оливковая роща, и овечье пастбище, и рыбный пруд. Робби поразило изобилие этой земли. Изо дня в день он слышал жалобы на скудный урожай, но по сравнению с тощей каменистой почвой его далекой северной родины южная Гасконь показалась ему раем.

В монастыре ударили в набат.

– Наверняка у них есть ризница, – промолвил лучник по имени Джейк, подъехав к Робби и кивком указав на обитель. – А этого, – он имел в виду одинокого монаха, который вышел из сторожки и спокойно направился навстречу всадникам, – мы прикончим. Тогда остальные не доставят нам никаких хлопот.

– Никого ты не прикончишь, – отрезал Робби.

Жестом шотландец велел своим людям придержать лошадей, спешился, бросил поводья Джейку и пошел навстречу очень высокому, очень худому и очень старому монаху. У него были редкие, росшие венчиком вокруг тонзуры седые волосы, узкое, смуглое лицо и глаза, лучившиеся мудростью и добротой. Одетый в кольчугу Робби со щитом за спиной и длинным мечом у пояса невольно смутился, почувствовав неуместность своего появления в громоздких военных доспехах.

Правый рукав белого монаха был запачкан чернилами. Робби в первый миг решил, что это писец. Старого монаха, очевидно, послали для переговоров с налетчиками, чтобы он предложил им выкуп или убедил проявить уважение к дому Господню. Глядя на него, Робби вспомнил, как принимал участие в разграблении знаменитого английского приората черных каноников в Гексэме, на границе с Шотландией. Он вспомнил, как братия умоляла захватчиков, потом грозила им Божьими карами и как шотландцы лишь посмеялись над монахами и разорили монастырь. И неминуемое возмездие постигло шотландцев, Господь попустил англичанам одержать победу у Дарема. Это воспоминание и неожиданно осенившая молодого шотландца догадка, что святотатственное разрушение Гексэма могло стать причиной даремской катастрофы, заставили Робби призадуматься. Он замер на месте и, наморщив лоб, соображал, что скажет высокому монаху, который с улыбкой ждал, когда он заговорит.

– Вы, должно быть, английский отряд, который появился в округе? – спросил монах на очень хорошем английском.

Робби замотал головой.

– Я шотландец, – ответил он.

– Шотландец! Шотландец, и в одном отряде с англичанами! Мне довелось как-то провести два года в цистерцианской обители Йоркшира, и от тамошних братьев я ни разу не слыхал ни одного доброго слова о шотландцах. Но ты явился сюда вместе с англичанами, и я начинаю думать, что мне выпало стать свидетелем одного из редчайших чудес, какие только может предложить наш грешный мир, – сказал монах с улыбкой. – Меня зовут аббат Планшар, и моя обитель в твоем распоряжении. Делай что пожелаешь, молодой человек, мы не окажем сопротивления.

Он сошел с тропинки и жестом указал на монастырь, как бы приглашая Робби обнажить меч и приступить к разграблению.

Робби не шелохнулся. Он вспоминал Гексэм. Вспоминал умиравшего в церкви монаха: его кровь струилась из-под черного одеяния и капала со ступеньки, а пьяные шотландские солдаты переступали через него, волоча добычу: свечи, церковные сосуды и расшитые ризы.

– Но если хочешь, – снова заговорил аббат, – то вино у нас свое, монастырское, но, увы, не самое лучшее. Мы не даем ему созреть, зато у нас есть прекрасный козий сыр, а брат Филипп печет самый лучший хлеб в долине. Мы можем напоить ваших лошадей, а вот сена у нас, к сожалению, мало.

– Нет, – отрывисто произнес Робби и, обернувшись назад, крикнул своим людям: – Поезжайте обратно к сэру Гийому!

– Что ты сказал? – в недоумении переспросил один из ратников.

– Возвращайтесь к сэру Гийому. Живо!

Забрав у Джейка своего коня, он бок о бок с аббатом пошел к монастырю. Робби молчал, но аббат Планшар, по-видимому, понял по его молчанию, что молодой шотландец хочет поговорить. Он велел привратнику приглядеть за конем, а потом попросил гостя оставить свой меч и щит при входе.

– Конечно, ты можешь оставить их у себя, – сказал аббат, – но мне кажется, что без оружия тебе будет удобнее. Добро пожаловать в Сен-Север, обитель Святого Севера.

– Святой Север, он кто? – спросил Робби, отстегивая висевший на шее щит.

– Считается, что он здесь, в долине, вылечил сломанное крыло ангелу. Не скрою, порой мне довольно трудно в это поверить, но Господь любит испытывать нашу веру, и я каждый вечер молюсь святому Северу, и благодарю его за это чудо, и прошу его исправить и меня, как он – то белое крыло.

Робби улыбнулся:

– Ты нуждаешься в исправлении?

– Мы все нуждаемся. Когда мы молоды, у нас чаще всего повреждается дух, а когда становимся стары, то тело.

Аббат Планшар взял Робби под локоть и повел на монастырский двор, где пригласил своего гостя присесть на низенькую ограду между двумя столбами.

– Ты Томас, да? Ведь так, кажется, зовут начальника англичан?

– Нет, я не Томас, – ответил Робби, – но выходит, вы тут о нас наслышаны.

– А то как же? За все время, с тех пор как тут однажды упал ангел, ваше появление – единственное примечательное событие в наших краях, – промолвил аббат с улыбкой, а потом обернулся и попросил подошедшего монаха принести вина, хлеба и сыра. – И пожалуй, меда! Мы делаем очень хороший мед, – добавил он, обращаясь к Робби. – За ульями ухаживают прокаженные.

– Прокаженные?

– Они живут позади нашего дома, – невозмутимо пояснил аббат, – того самого дома, который ты, молодой человек, собирался разграбить. Я прав?

– Да, – признался Робби.

– А вместо этого ты здесь сидишь и преломляешь со мной хлеб.

Планшар помолчал, его проницательные глаза внимательно вглядывались в лицо юного шотландца.

– Ты что-то хотел сказать мне?

Робби нахмурился:

– Откуда ты знаешь? – озадаченно спросил он.

Планшар рассмеялся:

– Когда ко мне приходит солдат, вооруженный, в доспехах, но с висящим поверх кольчуги распятием, нетрудно понять, что этот человек размышляет о Боге. Ты, сын мой, носишь знак на груди, – он указал на распятие, – а мне хоть и минуло восемьдесят пять лет, но этот знак я все еще различаю.

– Восемьдесят пять! – ахнул в изумлении Робби.

Аббат промолчал. Он просто ждал, и Робби, помявшись, выложил все, что накипело у него на душе. Он рассказал, как они захватили Кастийон-д’Арбизон, как нашли в его застенках нищенствующую и как Томас спас ей жизнь.

– Это беспокоит меня, – сказал Робби, уставясь в траву, – и я думаю, что, пока она жива, нам не приходится ждать ничего хорошего. Ее осудила Церковь!

– Да, это так, – промолвил Планшар и погрузился в молчание.

– Она еретичка! Ведьма!

– Я знаю о ней, – мягко сказал Планшар, – и слышал, что она жива.

– Она здесь! – воскликнул Робби, указав на юг, в сторону деревни. – Здесь, в вашей долине!

Планшар глянул на Робби, понял, что видит перед собой бесхитростную, простую, но смятенную душу, и мысленно вздохнул. Потом он налил немного вина и пододвинул к молодому человеку хлеб, сыр и мед.

– Поешь, – мягко сказал он.

– Это неправильно! – горячился Робби.

Аббат не прикоснулся к еде. Правда, он отпил глоток вина, а потом заговорил тихонько, глядя на струйку дыма, поднимавшуюся над разожженным в деревне сигнальным костром.

– Грех нищенствующей не твой грех, сын мой, – промолвил он, – и когда Томас освободил ее, это сделал не ты. Тебя так тревожат чужие грехи?

– Я должен убить ее! – заявил Робби.

– Нет, не должен, – решительно возразил аббат.

– Нет? – удивился Робби.

– Если бы Господь хотел этого, – сказал аббат, – Он не послал бы тебя сюда поговорить со мной. Божий промысел понять бывает непросто, но я давно заметил, что Он чаще избирает не окольные, как мы, а прямые пути. Мы же склонны усложнять Бога, потому что не видим простоты добра.

Он помолчал.

– Ты вот сказал, что, пока она жива, вас не ждет ничего хорошего, но скажи, почему ты думаешь, что Господь должен непременно ниспослать вам что-то хорошее? В здешнем краю все было тихо-мирно, разве что шайки разбойников иногда нарушали покой. И что же, если она умрет, Господь сделает вас еще более злобными?

Робби промолчал.

– Ты вот все толкуешь о чужих грехах, – продолжил уже более сурово Планшар, – а о своих собственных помалкиваешь. Для кого ты надел распятие – для других? Или для себя?

– Для себя, – тихо промолвил Робби.

– Ну так и расскажи мне о себе, – предложил аббат.

И Робби рассказал.

Жослен де Безье, сеньор Безье и наследник обширного графства Бера, обрушил свой кулак на столешницу с такой силой, что изо всех щелей поднялась пыль.

Его дядя, граф, нахмурился.

– Незачем стучать по дереву, Жослен, – миролюбиво сказал он. – В столе нет личинок древоточца. По крайней мере, я на это надеюсь. Его протирают скипидаром, чтобы они не заводились.

– Мой отец изводил личинки древоточца с помощью смеси щелока и мочи, – заметил отец Рубер, сидящий напротив графа и разбирающий заплесневелые пергаменты, ни разу никем не потревоженные с той самой поры, как их сто лет назад вывезли из Астарака. Некоторые были обуглены по краям: свидетельство того, что в разоренном замке бушевал пожар.

– Щелок и моча? Надо будет попробовать.

Граф поскреб макушку под своей вязаной шерстяной шапочкой, потом поднял глаза на рассерженного племянника:

– Ты ведь знаешь отца Рубера, Жослен? Конечно знаешь.

Он всмотрелся в очередной документ, представляющий собой просьбу об увеличении численности городской стражи Астарака на два человека, и вздохнул:

– Если бы ты умел читать, Жослен, ты бы мог нам помочь.

– Я помогу тебе, дядя, – пылко заявил Жослен. – Еще как помогу, ты только спусти меня с поводка!

– Это можно передать брату Жерому, – пробормотал граф, добавляя прошение о выделении дополнительной стражи в большой ларец, который предстояло отнести вниз, где молодой монах из Парижа читал пергаменты. – И подмешай еще каких-нибудь документов, – сказал он отцу Руберу, – чтобы совсем заморочить ему голову. Этих старых податных списков из Лемьера ему хватит на месяц!

– Тридцать человек, дядя, – не унимался Жослен. – И это все, о чем я прошу! У тебя восемьдесят семь ратников. Дай мне всего тридцать!

Жослен, сеньор Безье, отличался внушительной статью: рослый, плечистый, грудь колесом, здоровенные руки. Подкачало только лицо – круглое и настолько ничего не выражающее, что дядюшка, глядя на пучеглазого племянника, порой сомневался, есть ли в этой голове хоть немного мозгов. Соломенная шевелюра, почти всегда примятая кожаным подшлемником, венчала голову, которую редко посещали мысли, зато голова эта сидела на широченных, могучих плечах. И если при отменной мускулатуре Жослен не обладал острым умом, у него все же имелись свои достоинства. Так, молодой человек был весьма усерден, даже если его усердие ограничивалось исключительно турнирными площадками, где он слыл одним из лучших бойцов в Европе. Он дважды побеждал в Парижском турнире, посрамил лучших английских рыцарей на большом состязании в Туксбери и прославился даже в германских княжествах. Хотя немецкие рыцари считали себя лучшими на свете, Жослен добыл себе дюжину лучших призов. Он дважды за один поединок уложил на широкую спину самого Вальтера фон Зигенталера; единственным рыцарем, который постоянно побеждал Жослена, был боец в черных латах, выступавший под прозвищем Арлекин. Этот таинственный воин неизменно появлялся на всех турнирах, выколачивая там деньги, но Арлекина никто не видел уже три или четыре года, и Жослен полагал, что в отсутствие этого соперника он может стать первейшим бойцом на всех ристалищах Европы.

Жослен родился близ Парижа, в усадьбе младшего брата графа, который семнадцать лет назад скончался от поноса. Мальчик рос в нужде, ибо унаследовал от отца одни долги, а его дядюшка, граф де Бера, был знаменитым скупердяем и не раскошеливался на помощь бедствующей вдове. Впрочем, Жослен достаточно скоро научился добывать деньги копьем и мечом, каковое умение граф, бесспорно, ставил ему в заслугу. Равно как и то, что племянник привел с собой к дядюшке двух собственных ратников, которым платил из своего кошелька. По мнению графа, это свидетельствовало о способности Жослена к управлению людьми.

– Но тебе все-таки непременно нужно выучиться грамоте, – закончил он свою мысль вслух. – Грамотность делает человека цивилизованным, Жослен.

– Вся грамотность и грамотеи не стоят кучи дерьма! – взвился Жослен. – В Кастийон-д’Арбизоне хозяйничают английские бандиты, а мы ничего не делаем! Ничего!

– Нельзя сказать, что мы так уж ничего не делаем, – возразил граф, снова почесав макушку под шерстяной шапочкой.

Он задумался о том, не является ли этот назойливый зуд предвестником какого-то более серьезного заболевания, и мысленно велел себе свериться со списками Галена, Плиния и Гиппократа.

– Мы послали сообщения в Тулузу и Париж, – объяснил он Жослену, – и я принесу протест сенешалю в Бордо. Я буду протестовать весьма решительно!

Сенешаль был регентом английского короля в Гаскони, и граф еще не решил, что пошлет ему свой протест, ведь это вполне могло подтолкнуть и других английских авантюристов к захвату земель в Бера.

– К черту протесты, – возразил Жослен. – Перебить ублюдков, и все дела. Они нарушают перемирие!

– Они англичане, – согласился граф. – Англичане всегда нарушают перемирие. Недаром говорят: «Лучше довериться дьяволу, чем англичанину».

– Так надо их убить, – не унимался Жослен.

– Мы, несомненно, так и поступим, – ответил граф. Он трудился, разбирая ужасный почерк давно покойного писца, составившего договор с человеком по имени Сестье о прокладке дренажных канав замка Астарак древесиной вяза. – В свое время, – добавил он рассеянно.

– Дай мне тридцать человек, дядюшка, и я выкурю их за неделю!

Граф отложил договор и взялся за другой документ. Чернила от времени стали бурыми и сильно выцвели, но он сумел разобрать, что это контракт с каменщиком.

– Жослен, – обратился он к племяннику, не отрываясь от контракта, – как же ты собираешься выкурить их за неделю?

Жослен воззрился на графа, как на сумасшедшего:

– Отправлюсь в Кастийон-д’Арбизон и всех их перебью.

– Понятно. Понятно, – отозвался граф таким тоном, словно был благодарен за полученное объяснение. – Но в прошлый раз, когда я побывал в Кастийон-д’Арбизоне, мне, хоть и было это много лет тому назад, после того как ушли англичане, все же помнится, что крепость там была каменная. Как же ты собираешься одолеть ее мечом и копьем? – Он улыбнулся племяннику.

– О господи! Они будут драться.

– О, ничуть в этом не сомневаюсь. Что-что, а подраться англичане любят не меньше тебя. Но у этих англичан есть лучники, Жослен, лучники! Ты когда-нибудь сражался с английским лучником на турнирном поле?

Жослен пропустил этот вопрос мимо ушей:

– Подумаешь, лучники! Их всего-то двадцать!

– Солдаты гарнизона докладывают, что их двадцать четыре, – педантично поправил граф.

Уцелевшие воины из гарнизона Кастийон-д’Арбизона были отпущены англичанами и убежали в Бера. Двоих граф в назидание остальным повесил, а прочих дотошно допросил. Эти сидели сейчас в графской темнице, дожидаясь отправки на юг, где их должны были продать на галеры. При мысли о верной прибыли от продажи этих бездельников граф невольно ухмыльнулся. Он совсем уж было собрался отправить контракт каменщика в корзину, когда его взгляд зацепился за одно слово, и какой-то инстинкт побудил его придержать документ.

– Позволь, Жослен, рассказать тебе об английском боевом луке, – терпеливо начал он, обращаясь к племяннику. – Он сделан из тиса – немудреная вещь, мужицкое оружие. Мой ловчий умеет пользоваться этой штуковиной, но в Бера он единственный человек, умеющий обращаться с этим оружием. И как ты думаешь: почему?

Он подождал, но его племянник не ответил.

– А я скажу тебе почему, – продолжил граф. – Потому, Жослен, что на это требуются годы, многие годы. Не так-то просто овладеть мастерством стрельбы из тисового лука. Десять лет? Быть может, все десять, но зато через десять лет лучник может пробить кольчугу с расстояния в двести шагов. – Старик улыбнулся. – Шпок, и готово! Простой мужицкий лук, а человека в доспехах за тысячу экю как не бывало. И это не случайное везение, Жослен. Мой ловчий может послать стрелу сквозь браслет со ста шагов. Кольчугу пробьет с двухсот. Я сам видел, как он насквозь прошил стрелой дубовую дверь со ста пятидесяти, а дверь была толщиной в три дюйма!

– У меня стальные латы, – угрюмо проворчал Жослен.

– Латы – это хорошо. А на расстоянии пятидесяти шагов англичане разглядят в твоем забрале прорези для глаз и засадят несколько стрел в твои мозги. Хотя ты, Жослен, может, и выживешь.

Жослен насмешки не понял.

– Арбалеты, – сказал он.

– У нас тридцать арбалетчиков, – сказал граф, – но все они уже далеко не молоды, а некоторые к тому же больны, и я сомневаюсь, чтобы они смогли управиться с этим молодым человеком… как там бишь его имя?

– Томас из Хуктона, – вставил отец Рубер.

– Странное имя, – сказал граф, – но имя именем, а дело свое этот малый, похоже, знает. Я бы сказал, что это человек, с которым надо держать ухо востро.

– Пушки! – предложил Жослен.

– А! Пушки! – воскликнул граф, словно до сего момента не догадывался об их существовании. – Да, мы, конечно, могли бы доставить пушки в Кастийон-д’Арбизон. Я даже рискну предположить, что эти штуковины способны вышибить ворота замка и вообще устроить ужасный разгром, да только вот где их возьмешь? Говорят, есть одна в Тулузе, но, чтобы ее притащить, требуется восемнадцать лошадей. Можно, конечно, послать за пушками в Италию, но наем этих штуковин очень дорог, пушкари с механиками обойдутся и того дороже, и я очень сомневаюсь, что они сумеют доставить их сюда до весны. А до той поры нам остается только уповать на Господа.

– Но нельзя же сидеть сложа руки! – возмутился Жослен.

– Верно, Жослен, верно, – искренне согласился граф.

Дождь барабанил по вставленным в оконный переплет роговым пластинкам, занавешивая серой пеленой весь город; вода струилась по сточным канавам, затопляя выгребные ямы, просачиваясь сквозь соломенные кровли, и бурным, хоть и неглубоким ручьем выливалась из нижних ворот города. Погода для боев неподходящая, подумал граф, но, с другой стороны, если не предоставить племяннику некоторую свободу, молодой балбес, пожалуй, ввяжется очертя голову в схватку и погибнет ни за грош.

– Мы, конечно, могли бы попробовать откупиться, – предложил он.

– Откупиться? – возмутился Жослен.

– Это вполне в порядке вещей, Жослен. Они обыкновенные разбойники, и им нужны только деньги, так что я предложу им звонкую монету, чтобы вернуть замок. Довольно часто такие сделки проходят удачно.

Жослен сплюнул.

– Они возьмут денежки, а сами останутся и потребуют еще.

– Молодец! – Граф Бера, глядя на племянника, одобрительно улыбнулся. – Точно так же подумал и я. Умница, Жослен! Поэтому я и пробовать не стану от них откупаться. А вот в Тулузу насчет пушки я уже написал. Несомненно, она обойдется чертовски дорого, но, если не останется другого выхода, придется пугнуть англичан дымом и громом. Надеюсь, что до этого не дойдет. Ты уже поговорил с шевалье Анри? – спросил он.

Шевалье Анри де Куртуа, командир графского воинства, был опытным воякой. Жослен действительно с ним поговорил и получил тот же совет, какой только что дал ему дядя, – остерегаться английских лучников.

– Старая баба – вот он кто, этот шевалье Анри, – заявил Жослен.

– С его-то бородой? Сомневаюсь, – сказал граф, – хотя один раз мне довелось видеть бородатую женщину в Тарбе, на пасхальной ярмарке. Давно это было, я в ту пору был очень молод, но по сей день отчетливо ее помню. Здоровенная у нее была бородища, длиннющая. Мы заплатили пару монет, чтобы посмотреть на нее. А если ты платил больше, то разрешалось подергать за эту бороду, что я и сделал, и она была настоящая. А если ты платил еще больше, то тебе давали посмотреть на ее грудь, после чего отпадали все подозрения и ты сам убеждался, что перед тобой не переодетый мужчина. Грудь была, помнится, очень даже пышная.

Он снова глянул на контракт каменщика и на латинское слово, которое привлекло его внимание. Calix[30]. На задворках памяти заворошилось смутное воспоминание из детства, но очертаний так и не обрело.

– Тридцать человек! – умолял Жослен.

Граф отложил документ.

– Вот как мы поступим, Жослен: сделаем то, что предлагает шевалье Анри. Будем надеяться на то, что нам удастся перехватить англичан, когда они окажутся вдалеке от своего логова. Мы будем вести переговоры насчет той пушки в Тулузе. Мы уже объявили вознаграждение за каждого английского лучника, захваченного живым. Вознаграждение назначено щедрое, и я не сомневаюсь, что все рутьеры и коредоры в Гаскони присоединятся к охоте и англичане окажутся в окружении врагов. Им придется несладко.

– Почему живыми? – удивился Жослен. – Почему не мертвыми?

Граф вздохнул:

– Потому, мой дорогой Жослен, что коредоры будут притаскивать нам по дюжине трупов в день, уверяя, будто это англичане. Ты можешь отличить гасконского покойника от английского? То-то и оно! Прикончить лучника мы сможем и сами, но сначала надо поговорить с ним и удостовериться, что он настоящий. Мы должны, так сказать, пощупать грудь, чтобы убедиться в подлинности.

Он снова уставился на слово «calix», изо всех сил напрягая память.

– Я сомневаюсь, что нам удастся захватить много лучников, – продолжил граф, – они рыщут стаями и очень опасны, так что действовать придется так же, как против чересчур обнаглевших коредоров. Устраивать засады, заманивать их в ловушки и терпеливо ждать, когда они допустят ошибку. А они непременно ее допустят, хотя сами-то наверняка думают, что первыми ошибемся мы. Они хотят, чтобы ты напал на них, Жослен, потому что рассчитывают уложить всех твоих людей стрелами, а надо сразиться с ними тогда, когда они этого не ожидают, и навязать им ближний бой. Так что отправляйся с людьми шевалье Анри и проверь, чтобы все костры были приготовлены. А уж когда придет время, я спущу тебя с поводка. Обещаю.

Сигнальные костры было приказано сложить в каждой деревне и городке графства. Они представляли собой огромные груды дров, над которыми, если их поджечь, поднимутся видные издалека столбы дыма. Сигнальные дымы предупредят другие близлежащие населенные пункты о приближении грабителей-англичан, а также сообщат часовым на башне замка Бера о том, где находятся англичане. В один прекрасный день, полагал граф, англичане или подберутся слишком близко к Бера, или окажутся в таком месте, где его люди смогут поймать их в ловушку. Нужно просто проявить терпение и дождаться, когда они допустят ошибку. А они допустят ее. Здешние коредоры всегда ошибаются, а эти англичане, хоть и прикрываются гербом графа Нортгемптонского, ничем не лучше обычных разбойников.

– Так что иди, Жослен, упражняться со своим оружием, – сказал граф племяннику, – потому что достаточно скоро ты пустишь его в ход. И не забудь свой нагрудник.

Жослен ушел. Граф посмотрел, как брат Рубер подбросил в костер новые поленья, потом снова глянул на документ. Граф де Астарак нанял каменщика, чтобы высечь «Calix meus inebrians» над воротами замка Астарак, и особо указал, что дата заключения соглашения должна быть добавлена к девизу. Почему? С чего бы это человеку вдруг захотелось украсить свой замок словами: «Чаша моя преисполнена»? А, отец Рубер?

– Жослен добьется того, что его убьют, – проворчал доминиканец.

– У меня есть и другие племянники, – указал в ответ на это замечание граф.

– Но в одном Жослен прав, – сказал отец Рубер. – С ними нужно вступить в бой, и чем скорее, тем лучше. У них там еретичка, которую необходимо сжечь.

Отец Рубер от злости лишился сна. Как смели они пощадить еретичку? Ночами, ворочаясь на узкой койке, он воображал, как пронзительно завопит девица, когда языки пламени станут пожирать ее платье. Ткань сгорит, и она останется обнаженной, как обнаженной была привязана к его пыточному столу. Это бледное тело заставило его познать искушение, отчего он исполнился к нему еще большей ненавистью и подносил раскаленное железо к нежной коже ее бедер с еще большим наслаждением.

– Святой отец! Спишь ты, что ли? – с укоризной промолвил граф. – Взгляни на это!

Он подвинул контракт каменщика через стол.

Доминиканец сдвинул брови, пытаясь разобрать поблекшие буквы, потом кивнул, узнав фразу.

– Это из псалма Давида, – сказал он.

– Конечно! Как глупо с моей стороны! Но зачем было человеку высекать «Calix meus inebrians» над своими воротами?

– Отцы Церкви, – сказал священник, – сомневаются, что блаженный псалмопевец имел в виду опьянение в том смысле, в каком употребляем мы это слово. Преисполненный радостью, может быть? «Чаша моя меня радует»? А?

– Но какая чаша? – многозначительно спросил граф.

Повисло молчание, слышались лишь звуки дождя да потрескивание поленьев. Потом монах снова посмотрел на контракт, задвинул кресло и направился к книжным полкам графа. Он снял толстенный том, бережно поместил на подставку, расстегнул застежку и развернул огромные негнущиеся страницы.

– Что это за книга? – поинтересовался граф.

– Анналы монастыря святого Иосифа, – ответил отец Рубер, листая страницы в поисках нужной записи. – Нам известно, – продолжил он, – что последний граф де Астарак заразился катарской ересью. По слухам, в юности отец отправил его оруженосцем к одному рыцарю в Каркассон, где он и нахватался греховных мыслей. Впоследствии, унаследовав Астарак, он оказывал поддержку еретикам и, как мы знаем, был одним из последних сеньоров, исповедовавших катарскую ересь.

Священник помолчал, потом перевернул очередную страницу.

– Ага! Вот это. Монсегюр пал в день святого Жовена, на двадцать втором году правления Раймунда Седьмого. Раймунд был последним великим графом Тулузским и скончался почти сто лет тому назад. – Отец Рубер подумал с секунду. – Это значит, что Монсегюр пал в тысяча двести сорок четвертом году.

Граф протянул руку, взял со стола контракт, всмотрелся в него и нашел то, что хотел.

– Этот документ датирован кануном дня святого Назария того же самого года. Праздник святого Назария приходится на конец июля, верно?

– Верно, – подтвердил отец Рубер.

– А день святого Жовена в марте, – сказал граф, – и это доказывает, что граф де Астарак не умер в Монсегюре.

– Кто-то распорядился о том, чтобы высечь это изречение на латыни, – предположил доминиканец. – Может быть, его сын?

Он переворачивал большие страницы анналов, морщась от вида грубо выписанных заглавных букв, пока не нашел нужную запись.

– «И в год смерти нашего графа, в год великого нашествия жаб и гадюк, – прочел он вслух, – граф Бера захватил Астарак и убил всех, кто там находился».

– Но ведь в анналах ни слова не говорится о кончине сеньора.

– Нет.

– А что, если он остался жив? – Граф пришел в возбуждение и, встав с кресла, принялся расхаживать из угла в угол. – И почему он бросил своих товарищей в Монсегюре?

– Навряд ли, – с сомнением промолвил отец Рубер.

– Но ведь кто-то же выжил. Тот, кто своей властью нанял каменщика. Тот, кто хотел оставить послание в камне. Тот, кто… – Неожиданно граф осекся. – Постой! А почему эта дата обозначена как канун праздника святого Назария?

– А почему бы и нет?

– Потому что это день святого Панталеона, почему его так и не назвать?

– Потому что…

Отец Рубер собирался объяснить, что святой Назарий гораздо лучше известен, чем святой Панталеон, но граф прервал его:

– Потому что это день семерых спящих отроков! Их было семеро, Рубер! Семеро уцелевших! И они пожелали высечь эту надпись, чтобы все так и поняли!

Священник подумал, что граф слишком вольно истолковывает свидетельства, но перечить не стал.

– Ты вспомни эту историю! – настаивал граф. – Семерым юношам грозит опасность, да? Они бегут из города… какого города… да, конечно, из Эфеса. Бегут из Эфеса и находят убежище в пещере! При императоре Деции, так ведь? Да, точно, при Деции! Итак, император Деций повелел замуровать все пещеры до единой. А много лет спустя – сто лет спустя, если память мне не изменяет, – семеро молодых людей были найдены в одной из них. Они так и остались отроками, не состарившись ни на день. Значит, Рубер, семеро человек бежали из Монсегюра!

Отец Рубер вернул анналы на место.

– Но год спустя, – указал он, – твой предок их победил.

– Победил, да, но это не значит, что он их убил, – упорствовал граф, – и всем известно, что какие-то члены семьи Вексиев спаслись. Конечно они спаслись! Но подумай, Рубер, – нечаянно он обратился к доминиканцу, назвав его просто по имени, – зачем было катарскому сеньору покидать свой последний оплот, если не для того, чтобы спасти сокровища еретиков? Ни для кого не секрет, что катары обладали великими сокровищами!

Отец Рубер постарался сохранить рассудительность и не поддаться охватившему графа возбуждению.

– Семья забрала бы сокровища с собой, – указал он.

– Так ли это? – не согласился граф. – Подумай! Их семеро. Они разъезжаются в разные стороны, по разным странам. Некоторые в Испанию, другие в Северную Францию, по крайней мере один – в Англию. Допустим, за тобой идет охота, тебя ищет и Церковь, и каждый могущественный вельможа. Стал бы ты брать с собой великое сокровище? Стал бы ты рисковать тем, что оно попадет в руки твоих врагов? Не лучше ли спрятать его в надежде на то, что в один прекрасный день тот из семерых, кому посчастливится уцелеть, сможет вернуться и забрать его?

Теперь предположение представлялось уже совсем шатким, и отец Рубер покачал головой.

– Если бы в Астараке было сокровище, – сказал он, – его бы давным-давно нашли.

– Но ведь кардинал-архиепископ ищет его, – указал граф. – Зачем еще ему потребовалось бы просматривать наши архивы?

Он взял со стола контракт каменщика и подержал над свечой, пока на месте трех латинских слов и требования высечь в камне дату не образовалась дырка с обожженными краями. Тогда он прихлопнул тлеющий огонь и отправил пергамент в ларь с документами, предназначенными для брата Жерома.

– Что мне следует сделать, – заявил он, – так это отправиться в Астарак.

– Это ведь глухие места, они кишат коредорами, – предостерег графа встревоженный подобной поспешностью священник. – Оттуда рукой подать до занятого англичанами Кастийон-д’Арбизона.

– В таком случае я возьму с собой сколько-нибудь ратников.

Граф загорелся этой идеей. Ведь если Грааль находится в его владениях, тогда понятно, почему Господь поразил бесплодием его жен. Это наказание за то, что он не ищет сокровище. А теперь он все исправит.

– Можешь ехать со мной, – сказал он отцу Руберу, – а для охраны города я оставлю шевалье Анри, стрелков и бо́льшую часть ратников.

– А Жослен?

– О, Жослена я возьму с собой. Пусть командует моим эскортом и воображает, будто и от него есть какой-то толк.

Граф нахмурился:

– Постой, а ведь обитель Святого Севера недалеко от Астарака?

– Очень близко.

– Я уверен, что аббат Планшар предоставит нам кров, – сказал граф, – да и вообще он может оказать нам существенную помощь.

Отец Рубер подумал, что аббат Планшар, скорее всего, сочтет графа старым дураком, однако оставил эту мысль при себе. Он видел, что граф воспылал энтузиазмом, уверовав, что, если ему удастся найти Грааль, Бог вознаградит его сыном. И не исключено, что эта вера оправданна. Не говоря уж о том, что Грааль необходимо найти ради искоренения мирового зла.

При этой мысли доминиканец преклонил колени прямо посреди холла и стал молить Господа, дабы Он благословил графа, покарал еретичку и позволил им найти Грааль в Астараке.

* * *

Томас и его люди покинули Астарак после полудня, верхом на лошадях, нагруженных свежим мясом, шкурами и всевозможной утварью: увезли с собой все, что только можно было продать на рынке Кастийон-д’Арбизона. Томас то и дело оглядывался назад, спрашивая себя, почему это место так и не пробудило в нем никаких чувств. Однако он твердо знал, что еще сюда вернется. Астарак хранил тайны, и ему предстояло их раскрыть.

Один только Робби не вез никакой поклажи. Он присоединился к отряду последним, выехав из монастыря налегке, но со странно умиротворенным выражением лица. Он не стал объяснять, почему задержался и почему пощадил цистерцианскую обитель; просто кивнул Томасу и примкнул к двигавшейся на запад колонне.

Вернуться им предстояло поздно. Может быть, затемно, но Томаса это не тревожило. Коредоры нападать не станут, а если граф Бера выслал отряд, чтобы перехватить их на обратном пути, то они увидят этих воинов с гребня. Поэтому он ехал спокойно, оставив позади огонь и дым разграбленной деревни.

– Так ты нашел то, что искал? – спросил сэр Гийом.

– Нет.

Сэр Гийом рассмеялся:

– Нечего сказать, хорош паладин! – Он глянул на добычу, свисавшую с седла Томаса, и добавил: – Отправляешься за святым Граалем, а возвращаешься с кучей козьих шкур и бараньей ляжкой.

– Ее я вымочу в уксусе и зажарю, – пообещал Томас.

Сэр Гийом оглянулся назад и увидел дюжину коредоров, которые вслед за ними поднялись на вершину к кряжу.

– Надо бы проучить этих мерзавцев.

– Обязательно, – согласился Томас. – Обязательно.

Никакие ратники их на обратном пути не подстерегали, никакой засады на них никто не устраивал. Единственная задержка произошла, когда одна лошадь охромела, но причиной тому был всего лишь попавший в копыто камешек. Коредоры с приближением сумерек исчезли. Робби снова ехал в дозоре, но когда они проехали полпути и небо впереди озарилось пламенем заката, шотландец повернул назад и пристроился рядом с Томасом. Женевьева ехала рядом и при его приближении отъехала в сторонку, но Робби, если и заметил это, ничего не сказал.

– У моего отца был когда-то плащ из лошадиной шкуры, – сказал он, скользнув взглядом по козьим шкурам позади седла Томаса, похоже, лишь для того, чтобы прервать затянувшееся молчание. Не присовокупив более ничего по поводу странностей своего отца, одевавшегося так необычно, он смущенно пробормотал: – Я тут подумал…

– Чертовски опасное занятие, – шутливо заметил Томас.

– Вот о чем я подумал, – продолжил Робби. – Лорд Аутуэйт разрешил мне отправиться с тобой, но будет ли он недоволен, если я тебя покину?

– Покинешь меня? – удивился Томас.

– Я, конечно, вернусь к нему, – сказал Робби, – как-нибудь потом.

– Как-нибудь? – с подозрением переспросил Томас.

Робби был пленником, и его долг, если он не находился с Томасом, состоял в том, чтобы вернуться в Северную Англию, к лорду Аутуэйту, и ждать там, когда будет выплачен его выкуп.

– Мне нужно кое-что сделать, чтобы очистить душу.

– А! – только и смог сказать Томас, теперь и сам смущенный.

Он бросил взгляд на серебряное распятие на груди друга.

Робби следил глазами за канюком, кружившим внизу над невысоким холмом, высматривая в угасающем свете мелкую добычу.

– Я ведь к религии всегда относился так себе, – негромко промолвил он. – Впрочем, как и все мужчины в нашей семье. Женщины, конечно, другое дело, а вот мужчины – нет. Мы, Дугласы, неплохие солдаты и плохие христиане. – Он в смущении умолк, потом кинул быстрый взгляд на Томаса. – Ты помнишь священника, которого мы убили в Бретани?

– Конечно помню, – сказал Томас.

Бернар де Тайллебур был тот самый священник, доминиканский монах и инквизитор, который пытал Томаса. Этот священник также помог Ги Вексию убить брата Робби, и Томас с Робби зарубили его перед алтарем.

– Я хотел убить его, – сказал Робби.

– Ты сказал, – напомнил ему Томас, – что нет такого греха, который не может отпустить какой-нибудь священник, а это, как я полагаю, включает и убийство священников.

– Я ошибался, – сказал Робби. – Он был священником, мы не должны были его убивать.

– Ублюдок он был, дерьмо чертово! – мстительно возразил Томас.

– Он был человеком, которому нужно было то же, что хотел получить ты, – сказал Робби. – Ради этого он убивал, но мы, Томас, поступаем точно так же.

Томас осенил себя крестным знамением.

– Ты о моей душе печешься, – спросил он язвительно, – или о своей?

– Я разговаривал с аббатом в Астараке, – сказал Робби, не отвечая на вопрос Томаса, – и рассказал ему о том доминиканце. Он сказал, что я совершил ужасную вещь и что теперь мое имя в списке дьявола.

Робби и впрямь покаялся аббату именно в этом грехе, а мудрый Планшар хоть и догадывался, что молодого шотландца мучает что-то другое, скорее всего нищенствующая еретичка, поймал его на слове и не преминул наложить на него епитимью.

– Он велел мне совершить паломничество, – продолжил Робби. – Сказал, что я должен отправиться в Болонью и помолиться у гробницы благословенного Доминика, а уж там святой Доминик даст знак, прощает ли он мне это убийство.

Томас после своего предыдущего разговора с сэром Гийомом уже решил, что лучше всего отослать Робби подальше, отпустить на все четыре стороны, поэтому то, что предлагал шотландец, пришлось очень кстати. Однако он сделал вид, что соглашается неохотно.

– Может, хоть на зиму задержишься?

– Нет, – стоял на своем Робби. – Я буду проклят, Томас, если не заслужу прощения.

Томас вспомнил смерть доминиканца, огонь, мелькавший по стенам палатки, два меча, рубящие и колющие корчившегося в смертных судорогах, истекающего кровью монаха.

– Тогда выходит, что и я проклят, а?

– Твоя душа – твоя забота, – ответил Робби. – Не мне давать тебе советы, как поступить. Зато как поступить мне, я знаю от аббата.

– Ладно, иди в Болонью, – сказал Томас, скрывая облегчение.

То, что Робби сам решил уйти, было лучшим выходом из сложившейся ситуации.

Чтобы разузнать дорогу в Болонью, потребовалось два дня, но после разговора с бывалым пилигримом, который пришел поклониться гробнице святого Сардоса в верхней церкви, они решили, что Робби нужно вернуться в Астарак и оттуда направиться на юг. В Сент-Годане начинается оживленный торговый тракт. Купцы, предпочитающие путешествовать не в одиночку, будут рады принять в свою компанию молодого, крепкого воина, который может пригодиться для защиты каравана. «Из Сент-Годана, – сказал паломник, – тебе предстоит двинуться на север, в Тулузу. Обязательно помолись у усыпальницы святого Сернена, чтобы он тебя защитил. В той церкви хранится одна из плетей, коими бичевали нашего Господа, и за должную плату тебе позволят ее коснуться. После этого тебя уже никогда не поразит слепота. Дальше твой путь будет лежать в Авиньон. Тамошние дороги хорошо патрулируются, так что ты будешь в безопасности. В Авиньоне получи благословение его святейшества и расспроси кого-нибудь, как добраться до Болоньи».

Опаснее всего была первая часть пути, и Томас, чтобы на Робби не напали коредоры, обещал проводить его до дальних окрестностей Астарака. Кроме того, из стоявшего в холле большого сундука он выдал ему кошель с монетами.

– Тут больше денег, чем причитается на твою долю, – сказал ему Томас.

– Тут слишком много, – попытался возразить Робби, взвесив мешочек с золотом в ладони.

– Бог с тобой, парень, тебе придется платить в тавернах. Бери что дают. Только смотри не продуй все деньги в кости.

– Не продую, – твердо пообещал Робби. – Я дал аббату Планшару слово бросить азартные игры, и он взял с меня в этом клятву. В монастырской церкви.

– И зажег свечку, я надеюсь? – спросил Томас.

– Целых три, – ответил Робби и сотворил крестное знамение. – Я должен забыть обо всех грешных утехах, пока не помолюсь святому Доминику. Так сказал Планшар. – Он помолчал, а потом печально улыбнулся. – Прости, Томас.

– Простить? За что?

Робби пожал плечами:

– Я был тебе не самым лучшим товарищем.

Он снова смутился и больше ничего не сказал, но в тот вечер, когда все собрались в зале, чтобы попрощаться с Робби, шотландец очень старался держаться с Женевьевой как можно вежливее. Он отдал ей со своего блюда самый сочный кусок баранины, уговорив девушку принять угощение. Сэр Гийом от удивления выпучил единственный глаз. Женевьева рассыпалась в учтивых благодарностях.

А наутро, борясь с порывами холодного северного ветра, они выехали провожать Робби.

Граф Бера побывал в Астараке лишь однажды, да и то много лет тому назад, и, увидев эту деревушку снова, он едва узнал ее. Она всегда была маленькой, грязной, вонючей и бедной, но теперь оказалась еще и разоренной. Почти все соломенные крыши сгорели, от домов остались закопченные каменные стены. Домашний скот и птицу селян захватчики забили, оставив в память об этом лужи крови, кости, перья и потроха. В момент прибытия графа три цистерцианских монаха раздавали погорельцам еду, доставленную из обители на ручной тележке, но при виде сеньора многие оборванные крестьяне окружили его, пали на колени и протянули руки, прося подаяния.

– Кто это сделал? – властно спросил граф.

– Англичане, монсеньор, – ответил один из монахов. – Они побывали здесь вчера.

– Богом клянусь, они сторицей поплатятся за это своими жизнями, – пообещал граф.

– И я своей рукой убью их! – яростно подхватил Жослен.

– Господь свидетель, я бы и сам был рад развязать тебе руки, – промолвил граф, – да только что мы можем сделать, когда у них замок?

– Пушки! – воскликнул Жослен.

– Я уже послал за пушкой в Тулузу, – сердито буркнул граф.

Он кинул вилланам горстку мелких монет и поскакал мимо них. Потом немного постоял, разглядывая видневшиеся на вершине утеса развалины, но ближе не подъехал – время было уже позднее, а погода холодная.

Граф устал, натер седалище седлом, плечи его ныли от непривычной тяжести доспехов, поэтому он не стал взбираться по длинной, крутой тропе к разрушенной крепости, отдав предпочтение относительным удобствам цистерцианского аббатства Святого Севера.

Монахи в белых одеяниях брели домой после работы. Один тащил здоровенную вязанку растопки, другие несли мотыги и лопаты. Они только что закончили сбор последнего винограда, и двое братьев вели быка, впряженного в подводу с полными корзинами сочных темно-красных ягод. Монахи посторонились, пропустив графскую кавалькаду к простым, непритязательным монастырским постройкам. Гости явились нежданно, но монахи приняли и обустроили прибывших радушно и без лишней суеты. В конюшнях нашлись места для лошадей, ратникам выдали тюфяки, чтобы они могли устроиться на ночлег в давильнях, среди винных прессов. В гостевых кельях, предназначенных для графа, Жослена и отца Рубера, развели огонь.

– Отец аббат явится приветствовать благородного гостя после вечерни, – сказали графу, подавая ему хлеб, бобы, вино и копченую рыбу.

Вино у монахов было свое, из виноделен аббатства, и оказалось кислым на вкус.

Граф отпустил Жослена и отца Рубера в отведенные им комнаты, велел своему оруженосцу раздобыть постельные принадлежности и, оставшись один, сел у огня. Он размышлял о том, за что Бог наслал на него эту английскую напасть? Неужели это еще одно наказание за то, что он не позаботился о Граале? Ему это представлялось вполне вероятным, ибо он уже убедил себя в том, что избран Богом для особого служения и, совершив последнее великое деяние, будет за это вознагражден.

– Грааль! – шептал он в молитвенном экстазе. – Святой Грааль! Величайшая святыня, и я избран, чтобы ее отыскать!

Преклонив колени у открытого окна, в которое доносилось пение монахов из церкви, граф истово молился о том, чтобы его поиски оказались успешными. Он продолжал молиться еще долго после того, как пение закончилось, и когда в келью явился аббат Планшар, он застал графа еще на коленях.

– Я не помешаю? – кротко осведомился аббат.

– Нет-нет.

Морщась от боли в затекших коленях, граф поднялся на ноги. Доспехи он снял и встретил аббата в долгополом, отороченном мехом одеянии и в обычной своей вязаной шапочке.

– Право же, Планшар, мне неловко оттого, что я свалился тебе на голову. Вот так, без предупреждения. Понимаю, что я доставил вам много лишних хлопот.

– Лишние хлопоты мне доставляет один лишь дьявол, – возразил Планшар, – а я знаю, что ты послан не им.

– Хвала Всевышнему, нет, – отозвался граф, сел, но тут же встал снова.

Высокий титул давал ему право занять единственное в келье кресло, но аббат был так стар, что граф почел своим долгом уступить место ему. Аббат покачал головой и вместо этого присел на подоконник.

– Отец Рубер был у вечерни, – сказал он, – а после этого поговорил со мной.

Граф тревожно вздрогнул. Неужели Рубер успел выложить Планшару, зачем они приехали? Он хотел объяснить это сам.

– Он очень расстроен, – сообщил Планшар.

Цистерцианец говорил по-французски, как аристократ, на чистом, изысканном языке.

– Рубер всегда расстраивается, когда испытывает неловкость, – отозвался граф. – А тут еще долгий путь верхом, он не привык. Такой уж уродился неловкий. Сидит на лошади, как калека.

Граф умолк, уставился на аббата, выкатив глаза, а потом оглушительно чихнул.

– Господи, – пробормотал он. На глазах у него выступили слезы. Он утер рукавом нос, смахнул слезы и продолжил: – Рубер сидит в седле как мешок, а от этого устаешь еще больше. Уж сколько я ему ни твердил, чтобы выпрямил спину, все без толку.

Граф снова чихнул.

– Надеюсь, что ты не подхватил лихорадку, – сказал аббат. – Что же до отца Рубера, то он, по-моему, расстроен не от усталости, а из-за нищенствующей.

– Ах да, конечно! Эта девка! – Граф пожал плечами. – Сдается мне, ему не терпелось увидеть, как она будет корчиться в огне. Для него это была бы лучшая награда, он ведь так трудился, не жалея себя. Ты знаешь, что он ее сам допрашивал?

– Кажется, с помощью каленого железа, – заметил Планшар и нахмурился. – Странно, что нищенствующую занесло так далеко на юг: эта ересь больше распространена на севере. Но я полагаю, он уверен в ее виновности.

– Полностью. Да эта несчастная сама во всем созналась.

– Под пытками я бы тоже сознался, – язвительно заметил аббат. – Ты знаешь, что она прибилась к английскому отряду?

– Слышал об этом, – ответил граф. – Скверное дело, Планшар! Скверное.

– Нашу обитель они все-таки пощадили. А ты, монсеньор, затем и прибыл? Чтобы защитить нас от еретички и от англичан?

– Как же иначе, – подтвердил граф и тотчас же повернул разговор к истинной причине своей поездки. – Однако это не единственная моя цель. Была и другая, Планшар, совсем другая.

Он ожидал, что Планшар начнет расспрашивать, какая именно, но аббат молчал, и почему-то граф почувствовал неловкость. Он подумал, не станет ли Планшар насмехаться над ним.

– А отец Рубер ничего тебе не сказал? – осторожно спросил граф.

– Он не говорил ни о чем, кроме еретички.

– А! – сказал граф.

Он не знал, как ловчее приступить к сути дела, и решил начать с ключевой фразы, чтобы посмотреть, поймет ли Планшар, о чем он собирался поведать.

– Calix meus inebrians, – произнес граф и снова чихнул.

Планшар подождал, пока граф отдышится.

– Псалмы Давида. Я люблю именно этот, особенно его изумительное начало: «Господь – Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться»[31].

– Calix meus inebrians, – повторил граф, как бы не заметив слов аббата. – Это было высечено над воротами здешнего замка.

– Правда?

– Ты не слышал об этом?

– В нашей маленькой долине, монсеньор, столько всего наслышишься, что тут нужно внимательно следить, чтобы не перепутать страхи, мечты и надежды с действительностью.

– Calix meus inebrians, – упрямо повторил граф, заподозрив, что аббат точно знает, о чем идет речь, но не хочет вступать в обсуждение.

Некоторое время Планшар молча смотрел на графа, потом кивнул:

– Эта история для меня не нова. Для тебя, как я понимаю, тоже?

– Я верю, – несколько невпопад отозвался граф, – что Господь призвал меня сюда не случайно.

– Значит, тебе повезло, монсеньор, – откликнулся Планшар, на которого, похоже, эти слова произвели впечатление. – Столько народу приходит ко мне, чтобы понять, в чем воля Господня, и единственное, что я могу посоветовать, так это терпеливо трудиться, молиться, ждать и надеяться, что в свое время Он им это откроет, но только редко это открывается так ясно. Я тебе завидую.

– Тебе-то ведь было открыто, – возразил граф.

– Нет, монсеньор, – серьезно сказал аббат. – Господь лишь открыл врата в поле, полное камней, чертополоха да сорной травы, и оставил меня возделывать его. Это нелегкая работа, монсеньор, и я приближаюсь к моему концу с сознанием того, что бо́льшая ее часть остается незавершенной.

– Расскажи мне эту историю, – попросил граф.

– Историю моей жизни?

– Историю о той чаше, которая опьяняет, – решительно заявил граф.

Планшар вздохнул и на какой-то момент показался еще более старым, чем был. Потом он встал.

– Я могу не просто рассказать, монсеньор. Я могу показать.

– Показать мне?

Граф был изумлен и окрылен.

Планшар подошел к шкафу, достал слюдяной фонарь, зажег фитиль головешкой из очага и повел взволнованного, возбужденного графа по темным монастырским переходам в церковь, где маленькая свеча горела перед гипсовой статуэткой святого Бенедикта, единственным украшением этого строгого храма.

Планшар вынул из складок своего одеяния ключ и поманил графа к маленькой дверке в полускрытой боковым алтарем нише в северной стене церкви. Замок оказался тугим, но наконец он поддался, и дверь со скрипом отворилась.

– Будь осторожен, – предупредил аббат, – ступеньки стерлись и очень коварны.

Лестница была крутая, и лампа вздрагивала в руках аббата при каждом шаге, затем она круто свернула вправо, и они очутились в крипте, где между большими колоннами белела груда человеческих костей, почти достигавшая сводчатого потолка. Кости ног, рук и ребра были сложены штабелями, как дрова, а между ними, как булыжники, лежали черепа с пустыми глазницами.

– Это монахи? – спросил граф.

– Покоятся здесь, пока не настанет день воскресения плоти, – ответил Планшар.

Он направился в дальний конец крипты. Для того чтобы проникнуть под низкий свод в маленькую каморку, где находилась старинная скамья и деревянный, окованный железом сундук, ему пришлось пригнуться. В небольшой нише он нашел несколько огарков свечей и зажег их, в маленьком помещении замерцал свет.

– Твой прапрадед, хвала Господу, обеспечил благоденствие нашей обители, – сказал аббат, доставая из кошелька под черным одеянием еще один ключ. – Монастырь существовал и до этого, но был крохотным и очень бедным, а твой предок, в благодарность за падение дома Вексиев, пожаловал нам наши нынешние земли. На этой земле мы можем прокормиться, но не можем разбогатеть. Это правильно и хорошо. Кроме земель, у нас есть еще кое-какие ценности, и они хранятся здесь, в этой сокровищнице.

Он склонился к сундуку, повернул массивный ключ и поднял крышку.

Поначалу граф был разочарован, ему показалось, что внутри пусто, но, когда аббат поднес одну из свечей поближе, граф увидел, что в сундуке находится потускневший серебряный дискос[32], кожаный мешочек и подсвечник.

– Вот это, – аббат указал на мешочек, – нам подарил один рыцарь в благодарность за то, что мы вылечили его в нашем лазарете. Он поклялся нам, что в нем находится пояс святой Агнесы, но я, признаться, никогда в мешок не заглядывал. Помнится, мне довелось видеть ее пояс в Базеле, хотя, конечно, у нее могло быть и два. У моей матушки их было несколько, правда она, увы, не была святой.

Не обращая внимания на серебряный подсвечник и блюдо, аббат извлек из глубины сундука предмет, которого граф сначала даже не заметил в темноте. То была шкатулка, которую Планшар, извлекши, поставил на скамью.

– Приглядись к ней повнимательнее. Она старая, и краска давно выцвела. Странно, что ее вообще давным-давно не сожгли, но по какой-то причине она сохранилась.

Граф сел на скамью и взял шкатулку. Она была квадратная, но неглубокая и вряд ли могла бы вместить в себя нечто большее по размеру, чем мужская перчатка. Железные петли проржавели, а подняв крышку, он увидел, что шкатулка пуста.

– И это все? – не сумел скрыть своего разочарования граф.

– Посмотри внимательнее, монсеньор, – терпеливо повторил Планшар.

Граф посмотрел снова. Изнутри шкатулка была окрашена в желтый цвет, и эта краска сохранилась лучше, чем сильно выцветшая наружная поверхность, но граф увидел, что раньше шкатулка была черной и на ее крышке красовался герб, вроде бы незнакомый. Разглядеть детали было трудно, но ему показалось, что это лев или какой-то другой зверь, стоящий на задних лапах, зажав в передних какой-то предмет.

– Йейл, держащий чашу, – пояснил аббат.

– Чашу? Это, конечно, Грааль?

– Герб семьи Вексиев. – Планшар проигнорировал вопрос графа. – Местная легенда гласит, что чаша была добавлена к гербу незадолго до падения Астарака.

– Зачем было добавлять чашу? – спросил граф, ощутив нарастающее возбуждение.

И снова аббат оставил его вопрос без ответа.

– Монсеньор, присмотрись к шкатулке как следует. Посмотри спереди.

Граф повертел шкатулку перед свечой, и вдруг на ней блеснула надпись. Буквы были неразборчивы, некоторые совсем стерлись, но слова еще можно было разобрать. Дивные, чудесные слова: Calix meus inebrians.

Граф так и впился в них взглядом, и при мысли о том, что́ это могло значить, голова его пошла кругом, он не мог вымолвить ни слова. Из носа у него текло, так что он нетерпеливо вытер его обшлагом.

– Когда эту шкатулку обнаружили, она была пуста, – сказал Планшар. – По крайней мере, так мне сказал покойный аббат Луа, царствие ему небесное. Говорят, что эта шкатулка находилась в ковчеге из золота и серебра, найденном на алтаре замковой часовни. Ковчег, я уверен, увезли в Бера, а шкатулку подарили монастырю. Полагаю, как вещь, не имеющую никакой ценности.

Граф снова открыл шкатулку и попытался принюхаться, но нос у него был заложен. В крипте возились и гремели костями крысы, но он ничего не слышал и не видел вокруг, кроме шкатулки, погрузившись в грезы о Граале, о наследнике, обо всем, что она для него значила. Его немного смущало, что шкатулка слишком мала, чтобы в ней мог поместиться Грааль. А вдруг? Кто его знает, каков на самом деле Грааль?

Аббат протянул руку, чтобы спрятать шкатулку в сундук, но не тут-то было. Граф вцепился в нее и не отдавал.

– Монсеньор, – строго сказал аббат, – в Астараке ничего не нашли. Я привел тебя затем, чтобы ты в этом убедился. Там ничего не нашли.

– Но ведь шкатулку нашли! – пылко возразил граф. – И это доказывает, что Грааль здесь был.

– Доказывает ли? – печально спросил аббат.

Граф указал на выцветшую надпись на боку шкатулки:

– А что еще это может означать?

– Грааль есть в Генуе, – сказал Планшар, – а некогда бенедиктинцы в Лионе утверждали, будто владеют им. Правда, потом пошли слухи, что их чаша, по попущению Господню, не подлинная, истинный же Грааль хранится в Константинополе, в сокровищнице императора. Потом вдруг заговорили, что он в Риме, потом в Палермо, хотя в Палермо, я думаю, была сарацинская чаша, захваченная на венецианском корабле. Некоторые говорят, что с небес за ним спустились архангелы и забрали с собой, хотя иные настаивают, что он по-прежнему находится в Иерусалиме, под защитой огненного меча, который некогда был дан Господом стражу Эдема. Его видели в Кордове, монсеньор, в Ниме, в Вероне и еще в двух десятках городов. Венецианцы считают, что он хранится на острове, который показывается только тем, кто чист сердцем, а послушать других, так его и вовсе увезли в Шотландию. Монсеньор, рассказами о Граале я мог бы наполнить целую книгу.

– Он был здесь! – твердил граф, оставив последние слова Планшара без внимания. – Он был здесь и, возможно, по сей день находится где-то тут.

– Я бы тоже очень этого хотел, – признался Планшар. – Это предел мечтаний, но можем ли мы надеяться на успех там, где потерпели неудачу Персиваль и Гавейн?

– Это весть от Бога! – настаивал на своем граф, судорожно вцепившись в шкатулку.

– Я думаю, монсеньор, – рассудительно сказал Планшар, – что это весточка от семьи Вексиев. По моему разумению, кто-то из них повелел изготовить и расписать эту шкатулку для того, чтобы сбить нас с толку и посмеяться над нами. А сами, спасаясь бегством, забрали Грааль с собой. Мне кажется, что шкатулка – это их месть. Наверное, ее следует сжечь.

– Сжечь? Но в ней пребывал Грааль! – упорствовал граф, не желавший выпускать шкатулку из рук.

Поняв, что шкатулки он все равно назад не получит, аббат закрыл сундук и запер его на замок.

– Обитель наша невелика, монсеньор, но это не значит, что у нас вовсе нет связи с остальной Церковью. Я получаю письма от моих братьев и узнаю различные новости.

– Например?

– Кардинал Бессьер занимается поисками некой великой реликвии, – ответил аббат.

– И он ищет эту реликвию здесь! – торжествующе заявил граф. – Он послал своего монаха рыться в моих архивах.

– Но если Бессьер взялся за поиски, – предостерегающе сказал Планшар, – можно сказать с уверенностью, что он будет железной рукой устранять все препоны, какие встретит на стезе служения Господу.

На графа предупреждение не подействовало.

– На меня возложен великий долг, – заявил он.

Планшар поднял светильник.

– Больше мне нечего сказать, сеньор. Добавлю лишь, что из всего слышанного мною ничто не говорит о том, что Грааль спрятан в Астараке, но одно я знаю точно, так же точно, как то, что мои кости в скором времени упокоятся в этом склепе. Поиски Грааля, монсеньор, сводят людей с ума. Они ослепляют их, отнимают рассудок и превращают в одержимых. Это опасное занятие, монсеньор, и лучше всего предоставить его трубадурам. Пусть они поют о Граале и слагают о нем стихи, но, ради Христа, не губи свою душу, пустившись на его поиски!

Но граф не слушал предостережений Планшара, он не внял бы даже ангельскому хору с небес.

У него была шкатулка, и она служила ему доказательством того, во что он хотел верить.

Грааль существует, а он, граф де Бера, призван его найти. Значит, поиск будет продолжен.

Провожать Робби до самого Астарака Томас не собирался. Долина, в которой находилась эта бедная деревушка, уже была разграблена, и он собирался наведаться в соседнюю, где вдоль дороги, ведущей из Массюба на юг, словно бусинки, нанизанные на нитку, одна за другой, подобно горошинкам, располагалось несколько деревень. Там его люди займутся своим нехорошим делом, он с небольшим эскортом поднимется с Робби на холмы, нависающие над Астараком. Если там, на виду, не окажется коредоров или других врагов, шотландец поедет дальше один.

Томас снова взял на вылазку весь свой отряд, оставив дюжину людей охранять Кастийон-д’Арбизон. Доехав до маленькой деревушки близ реки Жер, покинул там свой отряд и с другой дюжиной лучников и дюжиной латников отправился провожать Робби. Женевьева осталась с сэром Гийомом, который обнаружил в деревне большущий курган из тех, в каких, как он клялся, древние, жившие еще до Рождества Христова язычники прятали свое золото. Реквизировав у селян дюжину лопат, он принялся разрывать холм, а Томас и Робби, оставив его и его людей за поисками клада, двинулись по тропе, петлявшей через рощи каштанов, где крестьяне заготовляли палки на подпорки для виноградных лоз. За все утро им не встретилось ни коредоров, ни кого-либо еще, кто мог бы их побеспокоить, хотя, по прикидкам Томаса, враги не могли не заметить столб дыма, поднявшийся над сигнальным костром, который успели разжечь в той самой деревне, где сейчас сэр Гийом копал землю, пытаясь осуществить мечту кладоискателя.

Робби заметно нервничал и, пытаясь скрыть свое состояние, развлекал своего спутника болтовней о пустяках.

– Помнишь того малого в Лондоне, который плясал на ходулях да еще и жонглировал. Ловкач, ничего не скажешь! Славное было местечко, веселое. Кстати, сколько стоило остановиться в той лондонской таверне?

Томас попытался, но так и не вспомнил.

– Несколько пенни, наверное.

– Я вот что хочу сказать, они ведь непременно надуют, верно? – спросил Робби с беспокойством.

– Кто?

– Содержатели трактиров.

– Ясное дело, они блюдут свою выгоду, но чтобы обирали путников, этого я не думаю. Запросишь лишку, никто у тебя не заночует. Лучше получить с путника пенни, чем ничего. Кроме того, раз ты паломник, то почему бы тебе не останавливаться на ночлег в монастырях?

– Ага. Но ведь и там надо что-нибудь дать, верно?

– Хватит и одной монетки, – ответил Томас.

Они поднялись на голую вершину кряжа, и лучник огляделся по сторонам, нет ли врагов. Никого не было. Странные вопросы, которые задавал Робби, несколько озадачили его, но потом он смекнул, что бесстрашному воину-шотландцу становится не по себе при мысли о дальнем одиноком путешествии. Одно дело – странствовать в родных краях, где народ говорит на твоем языке, и совсем другое – проделать сотни миль пути по землям, где ты встретишь десяток незнакомых наречий.

– Главное, – посоветовал Томас, – это найти попутчиков. Наверняка таких людей будет много, и всем им нужна компания.

– Ты тоже так поступал? Когда шел пешком из Бретани в Нормандию?

Томас усмехнулся:

– Я-то шел, обрядившись доминиканцем. Вряд ли кто-нибудь захочет доминиканца в попутчики, но и грабить его тоже никому неохота. А у тебя, Робби, все будет хорошо. Любой купец будет рад путешествовать в компании молодого парня с острым мечом. Да они наперебой дочек под тебя будут подкладывать, лишь бы ты ехал с ними.

– Я дал обет, – мрачно промолвил Робби, а потом, секунду подумав, спросил: – Эта Болонья, она недалеко от Рима?

– Не знаю.

– Уж больно мне охота посмотреть Рим! Как думаешь, папа туда когда-нибудь вернется?

– Бог его знает.

– А мне все равно хочется посмотреть, – мечтательно промолвил Робби, потом ухмыльнулся: – Я там и за тебя помолюсь, будь уверен.

– Помолись за двоих, – попросил Томас, – за меня и Женевьеву.

Шотландец погрузился в молчание. Пришла пора прощаться, и у него просто не находилось слов. Они остановили своих лошадей, хотя Джейк и Сэм поехали дальше, пока перед ними не открылся вид на долину, где в холодном воздухе все еще курился дым над спаленными соломенными кровлями Астарака.

– Мы еще встретимся, Робби, – сказал Томас, снимая перчатку и протягивая ему правую руку.

– Ага, я знаю.

– И мы всегда будем друзьями, – сказал Томас, – даже если в сражении окажемся по разные стороны.

Робби ухмыльнулся:

– В следующий раз, Томас, шотландцы победят. Господи, как это мы не отлупили вас еще при Дареме! Ведь победа была так близка.

– Знаешь, Робби, у лучников есть поговорка: «Близко – не значит в цель». Береги себя.

– Обязательно.

Они обменялись рукопожатием, и как раз в этот момент Джейк и Сэм, повернув своих лошадей, поскакали к ним.

– Ратники! – крикнул Джейк.

Томас направил коня вперед и придержал его, лишь увидев дорогу на Астарак, а на ней, менее чем в миле, всадников. Конных воинов, в кольчугах, с мечами и щитами. Знамя отряда висело складками, и он не мог разглядеть герб, конников сопровождали оруженосцы, которые вели в поводу вьючных коней, нагруженных длинными, громоздкими копьями. Чужой отряд ехал им навстречу, а может быть, в сторону столба дыма, поднимавшегося над деревней, которую разоряли его люди в соседней долине. Томас смотрел на всадников, просто смотрел. Надо же, все начиналось так спокойно, день казался таким мирным, и вот нежданно-негаданно нагрянул враг. Наверное, этого следовало ждать, ведь они хозяйничали здесь уже долго, а их самих никто не тревожил.

До нынешнего дня.

Стало очевидно, что паломничество шотландца отменяется. Во всяком случае, откладывается.

Ибо предстоит бой.

Они повернули и поскакали назад, на запад.

Жослен, сеньор Безье, считал, что его дядюшка старый дурень, и хуже того – богатый старый дурень. Конечно, поделись граф де Бера своим богатством с ним, Жосленом, это было бы совсем другое дело, но, увы, во всем, что касалось помощи родственникам, граф славился отвратительным скупердяйством. Иное дело, если речь заходила о пожертвованиях на нужды Церкви или о покупке реликвий вроде той горстки грязной соломы, за которую папский двор в Авиньоне получил целый сундук золота. Жослену, например, хватило одного взгляда на эту истлевшую солому, чтобы понять, что она взята не иначе как из папских конюшен, но старый остолоп вбил себе в упрямую башку, что это и впрямь первая постель Иисуса. А теперь старика понесло в эту жалкую долину охотиться за другими реликвиями. За какими именно, Жослен не знал, ибо ни граф, ни отец Рубер так и не соблаговолили поставить его в известность, но в том, что затея эта пустая и вздорная, у него сомнений не было.

Правда, в качестве компенсации он получил под начало отряд в тридцать ратников, но даже тут не обошлось без ложки дегтя, ибо граф строго-настрого запретил им удаляться от Астарака более чем на милю.

– Ты здесь, чтобы охранять меня, – сказал он Жослену.

Но тот в толк не мог взять, от кого тут требуется охрана. Не от горстки же коредоров, которые ни за что не осмелятся напасть на настоящих солдат? От нечего делать Жослен попытался устроить на деревенском поле турнир, но дядюшкины ратники были в основном людьми немолодыми, в походах давно не участвовали и, привыкнув к спокойной жизни, явно не пылали боевым рвением. Нанимать новых солдат граф и не думал, а держал свое золотишко в пыльных сундуках. О том, чтобы кто-то из его ратников мог помериться силами с самим Жосленом, не могло быть и речи, да и друг с другом они состязались без малейшего воодушевления. Только двое ратников, которых он привел с собой в Бера, еще сохраняли боевой дух; он так часто с ними упражнялся, что наизусть изучил все их приемы, а они изучили его, так что состязаться ему с ними или им между собой не имело смысла. Жослену оставалось лишь выть от тоски, теряя попусту время, да страстно молиться о скорейшей кончине графа. Единственная причина, которая удерживала Жослена в Бера, при дядюшкиной особе, заключалась в том, что он готовился, как только наступит час, немедленно завладеть наследством, хранившимся, как поговаривали, под сводами подвалов, в замке старого жмота. Ему бы только получить наследство, уж он сумеет его потратить! И какой же славный костер сложит он из дядюшкиных пергаментов, старых книг и свитков. Пламя этого костра увидят аж в самой Тулузе! Ну а что касается графини, пятой жены его дяди, которую тот держал в южной башне замка под уважительным, но строгим присмотром, ибо старый пень хотел быть уверен в том, что ребенок, которого она родит, будет зачат от него, то он, Жослен, покажет ей, как делают детей, а потом вышвырнет эту пухленькую сучку пинком под зад из замка обратно в сточную канаву, откуда она и взялась.

Порой он мечтал о том, чтобы прикончить осточертевшего дядюшку, но понимал, что это чревато серьезными неприятностями, и потому просто ждал, надеясь, что старик и сам умрет достаточно скоро. И пока Жослен предавался мечтаниям о наследстве, граф мечтал о Граале. Он решил обшарить то, что осталось от замка, а поскольку шкатулка была найдена в замковой часовне, приказал дюжине монастырских крепостных, чье положение почти не отличалось от положения рабов, выломать древние плиты пола и исследовать подвалы. В подвалах, как он и предполагал, оказались захоронения. Тяжелые тройные гробы вытащили из ниш и вскрыли. Внутри внешнего гроба чаще всего находился свинцовый, который проходилось разрубать топорами.

Свинец складывали на повозку, чтобы отвезти в Бера, но всякий раз, как разламывали внутренний гроб, каковой обычно был сделан из вяза, сердце графа замирало в ожидании куда более ценной добычи. Внутри находились высохшие и пожелтевшие скелеты, они лежали, молитвенно сложив истлевшие до костей руки. Нашлись и кое-какие ценности: некоторые женщины были похоронены со множеством украшений. Граф срывал истлевшие саваны, не забывая обобрать с них кольца, бусы и ожерелья, но вот Грааля ни в одном из гробов не было. Были только черепа и обрывки кожи, темные, как древние пергаменты. У одной покойницы сохранились длинные золотистые волосы, и граф ими залюбовался.

– Наверное, была хорошенькая, – заметил он, обращаясь к брату Руберу.

Граф гундосил, хрипел и чихал каждые несколько минут.

– Она ожидает Судного дня, – сердито отозвался клирик, неодобрительно смотревший на разграбление могил.

– Должно быть, она была молода, – сказал граф, глядя на волосы мертвой женщины, но как только останки попытались вынуть из гроба, тонкие пряди рассыпались в прах.

В одном детском гробике находилась старая складная, на петлях, шахматная доска. Клетки, которые на шахматных досках графа в замке Бера были черными, здесь отличались от белых, гладких, наличием мелких ямочек. Граф был заинтригован этим, но гораздо больше его заинтересовала горсть старинных монет, заменявших шахматные фигуры. На них был изображен профиль Фердинанда, первого короля Кастилии, и граф подивился качеству чеканки.

– Им триста лет! – восторженно сообщил он отцу Руберу, после чего прибрал монеты и велел сервам долбить молотками очередной саркофаг.

Останки после обыска возвращали в деревянные гробы, гробы укладывали в саркофаги дожидаться Судного дня. Над каждым потревоженным и захороненным вторично покойником отец Рубер читал молитву, и тон его графу не понравился. Было ясно, что священник не одобряет его действий.

На третий день, когда все гробы были обшарены и ни в одном из них так и не нашлось исчезнувшего Грааля, граф приказал своим сервам копать под апсидой, на том самом месте, где некогда находился алтарь. Сперва казалось, что в твердом слое земли, покрывавшей скалу, на которой был возведен замок, ничего нет, и граф уже начал впадать в уныние, но тут один из сервов извлек из ямы серебряную шкатулку. Граф, которого пробирал озноб, одолевала усталость и донимала простуда, при виде потемневшего ларчика мигом забыл обо всех недугах. Выхватив у крепостного находку, он торопливо вынес ее на дневной свет и с помощью ножа сломал замочек.

Внутри лежало перо. Всего лишь перо. Пожелтевшее, оно, надо думать, когда-то было белым, и граф решил, что это наверняка перо из гусиного крыла.

– И зачем кому-то могло понадобиться хоронить перо? – с недоумением спросил он отца Рубера.

– Считается, что святой Север исцелил здесь крыло ангела, – объяснил доминиканец, вглядываясь в перо.

– Конечно! – воскликнул граф и подумал, что это объясняет желтоватую окраску, ибо перо, скорее всего, первоначально имело цвет золота. – Перо ангела! – произнес он с благоговением.

– Больше похоже на перо лебедя, – лаконично заметил отец Рубер.

Граф тщательно осмотрел почерневшую от пребывания в земле серебряную шкатулку.

– Вот это может быть ангел, – сказал он, указывая пальцем на тускло проступавшие завитки.

– Может быть, да, а может быть, и нет.

– Не много от тебя помощи, Рубер.

– Я еженощно молюсь за твой успех, – сдержанно промолвил брат, – но я также беспокоюсь о твоем здоровье.

– У меня просто заложен нос, – сказал граф, хотя и подозревал нечто более серьезное.

У него шумело в голове, болели суставы, но он твердо знал, что стоит ему найти Грааль, и от всех этих мелких неприятностей не останется и следа.

– Перо ангела! – с изумлением повторял граф. – Это чудо! Не иначе как знамение!

А потом произошло и еще одно чудо, ибо человек, откопавший серебряную шкатулку, наткнулся под слоем слежавшейся земли на каменную кладку. Услышав о находке, граф сунул серебряную шкатулку Руберу, побежал к алтарю и с трудом вскарабкался на земляной отвал, чтобы осмотреть стену собственными глазами. Виден был лишь небольшой кусок, сложенный из обтесанных камней, и когда граф, выхватив у серва лопату, постучал по кладке, по звуку стало понятно, что за стеной находится пустое пространство.

– Сломать! – возбужденно приказал он, указывая на стену. – Сделать пролом! Оно там! – Граф с торжеством взглянул на отца Рубера. – Я знаю! Сокровище там!

Однако отец Рубер не спешил разделить радость своего покровителя: его внимание привлек подъехавший к месту раскопок закованный в стальные турнирные латы графский племянник.

– В соседней долине зажгли сигнальный костер, – доложил Жослен.

Граф, хотя ему до смерти не хотелось отрываться от находки, кряхтя, взобрался по лестнице и устремил взгляд на запад, туда, где по блеклому небу медленно ползло на юг облако грязноватого дыма. Казалось, оно выплыло из-за ближайшего кряжа.

– Англичане? – вопросительно произнес граф.

– А кто же еще? – ответил Жослен.

Его ратники, уже в доспехах, готовые выступить, ждали у подножия тропы, ведущей к замку.

– Мы доскачем туда через час и застанем их врасплох, – сказал Жослен.

– Лучники… – предостерегающе начал граф, но оглушительно чихнул и долго не мог восстановить дыхание.

Отец Рубер посмотрел на графа с опаской. Похоже, старик подцепил лихорадку, причем виноват в этом был сам: вольно́ же ему было устраивать раскопки в этакую холодину.

– Лучники, – повторил граф, его глаза слезились. – Будь осторожен! С лучниками шутки плохи.

Раздраженный Жослен не сразу нашелся с ответом, но тут неожиданно на помощь ему пришел отец Рубер:

– Монсеньор, мы знаем, что они выезжают маленькими группами и оставляют часть лучников охранять свою крепость. Думаю, этих мерзавцев там не больше дюжины.

– А другого такого случая нам может и не представиться, – встрял Жослен.

– У нас не так много людей, – с сомнением сказал граф.

«А кто в этом виноват?» – подумал Жослен. Он советовал дядюшке взять с собой побольше воинов, но старый дурень решил, что хватит и тридцати. А сейчас он сверлил глазами очищенный от земли участок погребенной стены и, похоже, от слез вообще плохо понимал, что происходит.

– Если врагов немного, тридцати ратников будет более чем достаточно, – настаивал Жослен.

Отец Рубер смотрел на столб дыма.

– Разве не для этого разжигали костры, монсеньор? – осведомился он. – Не для того, чтобы узнать, когда появится враг, и нанести удар?

Возразить было трудно, ибо костры и впрямь предназначались именно для этой и ни для какой другой цели, и граф сильно пожалел, что с ним нет шевалье Анри Куртуа, его военного командира, который мог бы дать дельный совет.

– А если отряд врага невелик, – продолжил отец Рубер, – то хватит и тридцати ратников.

Граф понял, что, пока разрешение не будет получено, племянник от него не отвяжется и он не сможет исследовать таинственную стену.

– Отправляйся, но будь осторожен, – напутствовал он. – Сперва проведи разведку! Помни совет Вегеция!

Жослену, отроду не слыхавшему ни о каком Вегеции, было бы мудрено вспомнить совет этого человека. Граф, вероятно, догадался об этом, и ему пришла в голову новая мысль:

– Вот что, возьми-ка ты с собой отца Рубера, а он скажет тебе, можно нападать или нет. Ты понял меня, Жослен? Отец Рубер даст тебе совет, и ты сделаешь так, как он скажет!

Такое решение имело целых два преимущества. Первое состояло в том, что бенедиктинец, как человек здравомыслящий и осмотрительный, не позволит сумасбродному Жослену наделать глупостей, второе же (а пожалуй, и главное) в том, что оно позволяло графу избавиться от гнетущего присутствия угрюмого монаха.

– Возвращайся к ночи, – велел граф, – и не забывай про Вегеция!

Последние слова были выкрикнуты второпях, когда он вновь неуклюже спускался по лестнице.

Жослен хмуро глянул на священника. Он не любил церковников, а отца Рубера и того меньше, но если за возможность отколошматить англичан придется потерпеть рядом с собой постную рожу клирика, так тому и быть.

– У тебя есть лошадь, святой отец?

– Есть, ваша милость.

– Тогда седлай ее и присоединяйся ко мне, – бросил священнику Жослен, повернул коня и поскакал назад, к своим людям.

– Лучников брать живьем! – приказал он воинам. – Живьем, чтобы получить обещанную награду.

А получив денежки, можно будет поотрубать сукиным сынам пальцы, выколоть глаза, а потом отправить их всех на костер. Именно об этом мечтал Жослен, когда вел всадников на запад. Он был бы рад скакать побыстрее, ибо ему не терпелось попасть в соседнюю долину, пока англичане не успели оттуда убраться, но ратники не могли двигаться к месту сражения вскачь. У некоторых, как и у Жослена, кони были защищены кольчужными доспехами, вес которых, не говоря уж о весе доспехов всадников, был таков, что коней, чтобы сохранить их свежими для атаки, требовалось вести шагом. Некоторых воинов сопровождали оруженосцы, которые вели вьючных коней, нагруженных связками длинных, тяжелых копий. Тяжеловооруженные всадники не мчатся на войну галопом, они тащатся шагом, как быки.

– Надеюсь, ты будешь придерживаться указаний своего дяди, монсеньор, – пробормотал отец Рубер.

Заговорил он исключительно для того, чтобы скрыть нервозность. Вообще-то, доминиканец отличался сдержанностью и ревниво оберегал свое с таким трудом обретенное достоинство, но сейчас, в непривычной, пугающей обстановке, чувствовал себя весьма неуверенно.

– Дядя велел мне прислушиваться к твоим советам, – съязвил Жослен. – Так скажи мне, священник, что ты знаешь о битвах?

– Я читал Вегеция, – натянуто ответил отец Рубер.

– И кто это такой, черт возьми?

– Римлянин, монсеньор, и он до сих пор считается непререкаемым авторитетом в военных вопросах. Его труд называется «Epitoma rei militaris» – «Суть военного дела».

– И в чем эта суть? – поинтересовался Жослен.

– Главным образом, насколько я помню, в том, чтобы выбрать момент, когда можно атаковать противника с фланга, и главное, ни в коем случае не иди в атаку, не проведя тщательной разведки.

Жослен, чей турнирный шлем свисал с луки седла, посмотрел сверху вниз на низкорослую кобылу монаха.

– У тебя самая легкая лошадь в отряде, отец, так что прямой резон тебе и скакать в разведку, – промолвил он, потешаясь.

Отец Рубер был потрясен:

– Мне?

– Поезжай вперед, посмотри, что делают эти ублюдки, потом вернешься и расскажешь. Мне ведь наказано слушаться твоих советов, не так ли? Как, черт возьми, ты можешь что-то мне посоветовать, если не провел разведку? Разве не это советует твой Вегетал, или как его там? Эй, погоди, дурень!

Эти последние слова ему пришлось выкрикнуть, потому что отец Рубер послушно пришпорил свою кобылу.

– Здесь их нет, – сказал Жослен, – они в соседней долине.

Кивком он указал на дым, который, казалось, становился все гуще.

– Подожди, пока мы не окажемся в роще по ту сторону холма.

На голой вершине кряжа как раз показалось несколько всадников, однако они были далеко и при виде людей Жослена обратились в бегство. Жослен решил, что это коредоры: все знали, что разбойники выслеживают англичан в расчете на назначенную графом за любого плененного лучника щедрую награду. По мнению же самого Жослена, единственной наградой, действительно полагавшейся любому коредору, была виселица.

К тому времени, когда Жослен добрался до гребня, коредоры исчезли. Сверху была хорошо видна почти вся долина: на севере город Массюб и ведущая на юг, к высоким Пиренеям, дорога. Столб дыма был уже совсем рядом, но деревню, в которую ворвались англичане, заслоняли деревья, и Жослен велел отцу Руберу ехать вперед. Правда, не одному, а под защитой двоих ратников.

Жослен и остальные его люди уже почти спустились на дно долины к тому времени, когда доминиканец наконец вернулся. Отец Рубер был взволнован.

– Они не видели нас, – сообщил он, – и не могут знать, что мы здесь.

– Ты уверен в этом? – требовательно спросил Жослен.

Монах кивнул. Его сдержанность вдруг уступила место невесть откуда взявшемуся боевому воодушевлению.

– Дорога в деревню проходит через рощу, монсеньор, и с обеих сторон ее закрывают деревья. Они расступаются только в ста шагах от реки, около брода. Там мелко. Мы видели, как несколько человек несли в деревню каштановые колья.

– Англичане не мешали им?

– Англичане, монсеньор, раскапывают в деревне старый могильник. Их, по всей видимости, не более дюжины. Деревня расположена в ста шагах за бродом.

Отец Рубер был горд этим обстоятельным, точным донесением, которого не постыдился бы и сам Вегеций.

– Ты можешь подойти к деревне на расстояние в пределах двух сотен шагов, спокойно вооружиться и атаковать, – заключил он.

Это был на самом деле впечатляющий доклад, и Жослен посмотрел вопросительно на двоих своих ратников, которые кивнули в знак подтверждения. Один из них, парижанин по имени Виллесиль, ухмыльнулся.

– Они просто напрашиваются, чтобы их перерезали, – сказал он.

– Лучники? – спросил Жослен.

– Мы видели двоих, – ответил Виллесиль.

Но самую важную новость отец Рубер приберег напоследок.

– С ними там нищенствующая.

– Та девка-еретичка?

– Сам Бог привел нас сюда! – возликовал доминиканец.

– Итак, отец Рубер? – Жослен улыбнулся. – Что ты нам посоветуешь?

– Атаковать! – заявил монах. – Атаковать! Господь дарует нам победу!

Хотя священник был по натуре человеком осторожным, но ненависть к ускользнувшей от справедливой кары еретичке пробудила в нем воинственное настроение.

Подъехав к опушке леса на краю долины, Жослен убедился, что все обстоит так, как сказал доминиканец. Находившиеся за рекой англичане, явно не подозревая о присутствии врага, не выставили на спускавшейся с кряжа дороге ни единого караульного и все вместе занимались раскопкой холма; в центре деревни Жослен заметил не более десяти бойцов, не считая девицы.

Он быстро спешился, дал оруженосцу проверить и закрепить все застежки доспехов, после чего снова сел в седло и надел свой большой турнирный шлем с пышным желто-красным плюмажем, кожаным подшлемником и крестообразными прорезями для глаз. Продев левую руку в петли щита, Жослен проверил, легко ли выходит меч из ножен, и наклонился за копьем. Сделанное из ясеня, оно достигало шестнадцати футов в длину и было выкрашено по спирали желтой и красной краской в цвета его ленного владения Безье. Такими копьями он выбивал из седла лучших турнирных бойцов Европы, а ныне его копье послужит Божьему делу. Люди Жослена разобрали из связок собственные копья, по большей части раскрашенные в цвета Бера, оранжевый и белый. Копья эти имели длину от тринадцати до четырнадцати футов, ибо мало кто обладал силой, позволяющей использовать столь длинное и тяжелое оружие, как турнирное копье графского племянника. Оруженосцы обнажили мечи и опустили забрала, уменьшив мир до ярких прорезей солнечного света. Конь Жослена, предчувствуя битву, нетерпеливо бил копытом. Все было готово. Беззаботные, самоуверенные англичане так и не заподозрили угрозы, а Жослен наконец-то был спущен дядюшкой с поводка.

Ратники плотно сгруппировались по обе стороны от него, и молодой рыцарь, в голове которого еще звучала молитва отца Рубера, подал сигнал к атаке.

Гаспар вполне серьезно решил, что сам Господь направляет его руку, ибо когда он, без особой надежды, попытался получить золотую отливку по тончайшей восковой модели, первая же попытка увенчалась успехом. А ведь он говорил своей Иветте, что если что и получится, то не раньше чем с десятого раза. По правде сказать, у него имелись сильные сомнения в том, что удача вообще достижима, слишком уж тонкими были детали, чтобы расплавленное золото сразу заполнило все уголки формы. Но, расколов с бьющимся сердцем глиняную форму, Гаспар увидел, что его восковая модель воплотилась в золоте почти идеально. Всего лишь одна-две детали получились скомканными, да кое-где не хватало листочка или шипа. Но это легко поправить. Он убрал напильником лишние натеки на краях и отполировал чашу до блеска. На это ушла неделя, однако, закончив работу, Гаспар ничего не сказал об этом Шарлю Бессьеру, а, напротив, заявил, что еще многое нужно доделать. На самом же деле он просто не хотел расставаться с чашей, это было лучшее произведение из всех, какие ему довелось сделать, и он даже думал, что ему удалось создать лучшую ювелирную работу на свете.

Чтобы отстрочить расставание с прекрасной чашей, золотых дел мастер вдобавок изготовил для нее коническую, как у купели, увенчанную крестом крышку. Ободок украсил жемчужинами, а по бокам поместил символы четырех евангелистов: льва святого Марка, быка святого Луки, ангела святого Матфея и орла святого Иоанна. Отливка крышки, хоть и не такой совершенной, удалась на славу. Наконец он подогнал и отполировал все детали, поместил сосуд из зеленого стекла в золотой футляр и накрыл отделанной жемчугами крышкой.

– Объясни кардиналу, – сказал мастер Шарлю Бессьеру, отдавая ему упакованную в солому и уложенную в шкатулку чашу, – что жемчуга – это слезы Богородицы.

Шарлю Бессьеру было все равно, что они означают, но и он не мог не признать, что чаша очень хороша.

– Если мой брат будет доволен, – сказал он, – ты получишь деньги и свободу.

– Мы сможем вернуться в Париж? – с воодушевлением спросил Гаспар.

– Куда вам заблагорассудится, – солгал Шарль, – но не раньше чем получите мое разрешение.

Он дал своим людям указание хорошенько стеречь Гаспара и Иветту в его отсутствие, а сам, забрав чашу, отправился к брату в Париж.

Когда чаша была извлечена из ларца, развернута и три отдельные части изделия соединены вместе, кардинал взглянул на нее и, сложив ладони, любовался, не в силах отвести глаза. Долгое время он молчал, потом нагнулся, всматриваясь в старинное стекло.

– Тебе не кажется, Шарль, – спросил он брата, – что даже стекло приобрело золотистый оттенок?

– Я не присматривался, – пренебрежительно буркнул Шарль.

Бережно сняв крышку, кардинал осторожно извлек стеклянный сосуд из золотого футляра, поднес его к свету и понял, что Гаспар в порыве гениального вдохновения нанес на стекло тончайший, почти невидимый слой позолоты и простое стекло обрело небесное свечение.

– Считается, – сказал он брату, – что истинный Грааль должен обращаться в золото, когда в него падает вино Христовой крови. Это свечение, пожалуй, сойдет за подобное превращение.

– Так она тебе нравится?

Кардинал вновь собрал чашу.

– Она великолепна, – промолвил прелат, глядя на чашу с искренним восхищением. – Это чудо Господне!

Он не ожидал, что его пленник изготовит такую прекрасную вещь, даже не мечтал о такой красоте. Восторг его был таков, что на какой-то миг кардинал даже забыл о своих честолюбивых замыслах завладеть папским престолом.

– Может быть, Шарль, – теперь в его голосе звучал благоговейный трепет, – может быть, это настоящий Грааль! Может быть, чаша, которую я купил, и была истинной реликвией. Может быть, Господь вел меня, когда совершалась эта покупка.

– Значит ли это, – спросил Шарль, ничуть не тронутый красотой сосуда, – что мне пора убить Гаспара?

– И его девку тоже, – сказал кардинал, не отводя глаз от шедевра. – Да, доверши свое дело. Потом ты отправишься на юг. В Бера, это к югу от Тулузы.

– Что это за дыра? – переспросил Шарль, никогда не слышавший об этом месте.

Кардинал улыбнулся:

– Там объявился английский лучник. Я знал, что он появится! Этот несчастный во главе маленького отряда пришел в Кастийон-д’Арбизон, городишко, как я слышал, находящийся поблизости от Бера. Ну что ж, Шарль, плод созрел, пора его и сорвать. С лучником расправится по моему поручению Ги Вексий, но я хочу, чтобы ты, Шарль, был там рядом.

– Ты ему не доверяешь?

– Конечно не доверяю! Как бы он ни изображал преданность, я знаю, он не из тех людей, которые терпят над собой господина.

Кардинал снова поднял чашу, устремил на нее благоговейный взгляд, а потом бережно поместил сосуд в тот самый, устланный соломой ларец, в котором он был доставлен.

– Чашу ты возьмешь с собой.

– Чашу? – Шарль растерялся. – Зачем? Ей-богу, не понимаю. Зачем она мне!

– Это огромная ответственность, – сказал кардинал, вручая брату ларец. – Ведь, согласно легенде, Граалем владели катары, так где еще она могла обнаружиться, как не поблизости от последнего оплота еретиков?

Шарль изумился:

– Ты что, хочешь, чтобы эту штуковину «нашел» я?

Кардинал подошел к prie-deue, скамье для коленопреклонения, и опустился там на колени.

– Папа римский немолод, – сказал он ханжески.

На самом деле Клименту было всего пятьдесят шесть, он был лишь на восемь лет старше кардинала, однако Луи Бессьера терзала тревога, как бы папа Климент не умер слишком рано и нового преемника не успели избрать прежде, чем он сможет предъявить Грааль.

– Время не ждет, поэтому мне позарез нужен Грааль. – Он помолчал. – Грааль мне нужен немедленно! Но если Вексий узнает о существовании изделия Гаспара, он наверняка попытается отобрать его у тебя. Поэтому ты должен убить Вексия, как только он выполнит свою задачу. Его задача – найти своего кузена, английского лучника. Таким образом, Шарль, тебе предстоит сначала убить Вексия, а потом заставить лучника говорить. Сдери с него кожу дюйм за дюймом, а потом посоли плоть. Он заговорит, а когда он расскажет тебе все, что он знает о Граале, убей и его.

– Но у нас уже есть Грааль, – сказал Шарль, подняв ларец.

– Шарль, – стал терпеливо втолковывать брату кардинал, – есть еще настоящий Грааль, и если англичанин его найдет, тот, что ты держишь сейчас в руках, тебе не понадобится. Понимаешь? Но если из англичанина ничего вытянуть не удастся, ты объявишь, что получил от него этот Грааль. Доставишь его в Париж, мы отслужим мессу, и через год-другой я буду жить в Авиньоне. А потом, в свое время, мы перенесем папский престол в Париж, и весь мир будет преклоняться перед нами.

Обдумав полученные распоряжения, Шарль решил, что в них много излишних сложностей.

– А почему не взять да и не предъявить Грааль прямо здесь?

– Если Грааль будет найден в Париже, никто не поверит в его подлинность, – ответил кардинал, не сводя глаз с висящего на стене распятия из слоновой кости. – Меня заподозрят в честолюбивых происках. Нет уж, Грааль должен прибыть издалека, из тех мест, где он, как признают все, находился в прежние времена, чтобы слух об обретении святыни опережал ее появление. Люди должны выстраиваться вдоль дороги и падать на колени, чтобы приветствовать чашу.

Шарль понял, что кардинал прав.

– А почему не убить Вексия прямо сейчас?

– Потому что он ревностно ведет поиски истинного Грааля, а если таковой существует, я хочу его получить. Кроме того, его имя Вексий, и многим известно, что его семья некогда обладала Граалем, и если он окажется причастен к обнаружению реликвии, это придаст всей истории убедительность. Еще причина? Он человек знатного рода. Он может командовать воинами, а без воинской силы этого англичанина из его логовища не выковырять. Или ты всерьез думаешь, что сорок семь рыцарей и ратников последуют за тобой?

Отряд, которым командовал Вексий, был набран кардиналом из вассалов Церкви, сеньоров, завещавших ей свои земли во искупление грехов, и этот поход обходился кардиналу недешево. Участвующие в нем вассалы на весь год освобождались от уплаты годовой ренты.

– Мы с тобой, Шарль, вышли из грязи, – сказал кардинал. – Ратники отнеслись бы к нам с презрением.

– Наверняка найдется сотня могущественных сеньоров, готовых искать Грааль, – предположил Шарль.

– Тысяча найдется, – мягко согласился кардинал, – но стоит им заполучить святыню, они тут же отвезут находку своему королю, а этот глупец, чего доброго, потеряет его, как уже потерял многие владения, уступив их англичанам. Вексий, в отличие от них, служит мне, как согласился бы служить любому другому, но это лишь до поры до времени. Я знаю, что он сделает, если раздобудет Грааль: присвоит его. Поэтому ты убьешь его прежде, чем ему представится такая возможность.

– Похоже, он не из тех, кто легко позволит себя убить, – высказал беспокойство Шарль.

– Вот потому, брат, я и хочу поручить это тебе. Тебе и твоим головорезам. Не подведи меня.

В ту ночь Шарль изготовил новое вместилище для поддельного Грааля. Это был кожаный футляр вроде тех, в каких арбалетчики носят свои толстые короткие стрелы. Он обернул стеклянную чашу и золотую оправу в полотно, уложил их в опилки и запечатал кожаный короб воском.

И на следующий день Гаспар получил свободу. Нож вспорол ему живот и грудь, так что умирал он долго и мучительно, в луже крови. Иветта кричала так громко, что сорвала голос, и когда тот же нож разрезал на ней платье, она не сопротивлялась. Десять минут спустя, в знак благодарности за полученное удовольствие, Шарль убил ее быстро.

Потом башня была заперта.

И Шарль Бессьер, надежно закрепив кожаный колчан на бедре, повел своих молодцов на юг.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Томас негромко произнес эти слова вслух и перекрестился. Почему-то ему показалось, что этой молитвы недостаточно, и он, обнажив меч, вонзил его острием в землю, поставив его рукоять как крест, и, опустившись на одно колено, повторил то же самое по-латыни:

– In nomine patris et filii, et spiritus sancti, amen.

«Господи, помилуй меня», – подумал лучник и попытался вспомнить, когда последний раз был на исповеди.

Сэра Гийома столь неожиданный приступ набожности удивил.

– Ты вроде бы говорил, что их немного.

– Так и есть, – сказал Томас, встав и засунув меч в ножны. – Но перед боем не мешает помолиться.

Сэр Гийом небрежно перекрестился, потом сплюнул.

– Если их там немного, мы их прикончим.

Томас не знал ни кто эти люди, ни откуда они, ни движутся ли в прежнем направлении или повернули? Они появились не со стороны Бера, ибо графский замок находился на севере, а отряд ехал с востока. Одно было хорошо: он знал, что численное превосходство на его стороне. У него и сэра Гийома под рукой имелось двадцать лучников и сорок два ратника, тогда как в чужом отряде вдвое меньше всадников. Многие из новых ратников Томаса недавно были рутьерами и поступили на службу ради возможности пограбить. Предстоящая стычка их радовала, потому что давала возможность разжиться лошадьми, оружием и доспехами, а возможно, и пленниками, за которых можно получить выкуп.

– Ты уверен, что это были не коредоры? – спросил его сэр Гийом.

– Никакие не коредоры, – уверенно ответил Томас.

Для разбойников те люди имели слишком хорошее вооружение, слишком хорошие доспехи и слишком хороших лошадей.

– Они ехали под знаменем, – добавил он. – Правда, оно обвисло, и я не смог разглядеть герб.

– Так может быть, все же рутьеры? – предположил сэр Гийом.

Томас покачал головой. Трудно было бы объяснить, зачем шайка рутьеров забрела в такие глухие места, а если и забрела, то зачем ей понадобилось выступать под каким-то знаменем. Всадники, которых он видел, более всего походили на военный патруль, не говоря уж о том, что, перед тем как развернуть коня и галопом ускакать обратно в деревню, Томас отчетливо разглядел на спинах вьючных лошадей связки копий. Рутьеры, найдись у них вьючные животные, скорее нагрузили бы их не оружием, а узлами с пожитками и припасами.

– Думаю, – предположил он, – этих людей послали из Бера в Астарак после того, как мы там побывали. Может быть, решили, что мы вернемся ощипать эту деревню во второй раз?

– Стало быть, это враги?

– А разве у нас тут есть друзья? – спросил Томас.

Сэр Гийом ухмыльнулся:

– Говоришь, два десятка?

– Может быть, чуть больше, – сказал Томас, – но не более тридцати.

– Может быть, ты не всех увидел?

– Поглядим и узнаем, так ведь? – отозвался Томас. – Если они прискачут.

– Арбалеты?

– Ни одного не заметил.

– Тогда будем надеяться, что прискачут, – алчно произнес сэр Гийом.

Он, как и любой солдат, мечтал разжиться богатой добычей. Ему позарез требовались деньги, и немалые, чтобы, действуя где силой, где подкупом, вернуть свои ленные владения в Нормандии.

– Может быть, это твой кузен? – предположил рыцарь.

– Боже правый! – воскликнул Томас. – О нем-то я и не подумал.

Он непроизвольно потянулся назад и постучал по своему тисовому луку, потому что любое упоминание о кузене предполагало зло. И лишь потом на него накатило возбуждение: а вдруг это и правда Ги Вексий, лезущий, ничего не подозревая, прямо в западню.

– Если это Вексий, – сказал сэр Гийом, прикоснувшись пальцем к страшному шраму на своем лице, – значит он мой. Я сам его убью.

– Он мой, – возразил Томас. – И он нужен мне живым. Живым.

– Ты это Робби скажи, – угрюмо усмехнулся сэр Гийом. – Он ведь тоже поклялся прикончить твоего родича.

Шотландец хотел отомстить Вексию за смерть брата.

– Может быть, это вовсе и не он, – отозвался Томас, хотя, конечно, очень хотел, чтобы нынешним врагом оказался его ненавистный кузен, ведь предстояла не битва, а избиение.

Попасть в деревню чужие всадники могли только одним путем – через брод, если, конечно, не решат поискать другую переправу, выше или ниже по течению. Однако местный крестьянин, которого припугнули, приставив меч к горлу его новорожденной дочери, поклялся, что до ближайшей переправы не менее пяти миль, так что пришлецам предстояло проехать от брода по деревенской улице. И по дороге к следующей деревне, на пастбище, их ждала смерть.

Пятнадцать ратников приготовились защищать деревенскую улицу. Они расположились в засаде, на задворках самого большого дома, с тем чтобы, как только со стороны брода появится враг, мигом преградить ему путь. Для этой цели сэр Гийом реквизировал крестьянскую телегу, которую предстояло внезапно выкатить поперек улицы, чтобы задержать всадников. Впрочем, Томас сильно сомневался, что его конникам вообще придется вступить в бой, ибо по обе стороны дороги, за живыми изгородями пастбищ, были расставлены лучники. Им предстояло стрелять первыми по ничего не подозревающему врагу с близкого расстояния. Пользуясь тем, что было достаточно времени, они хорошо подготовились, повтыкав побольше стрел наконечниками вниз в землю.

Ближе всего под рукой были воткнуты стрелы с широкими, плоскими, клиновидными наконечниками, снабженными зазубринами, чтобы стрелы невозможно было извлечь из раны. Лучники всегда имели при себе точильные камни и оттачивали эти наконечники до остроты бритвы.

– Подпустите их поближе, – наставлял Томас. – Не стреляйте, пока они не доскачут до межевого камня.

У дороги стоял белый межевой камень, обозначавший конец одного выпаса и начало другого. Как только первые всадники поравняются с ним, в их коней полетят стрелы с широкими наконечниками, предназначенные для того, чтобы наносить животным страшные раны. От невыносимой боли кони начнут беситься. Часть коней падет, часть начнет метаться, но уцелевшие продолжат атаку, и когда они окажутся близко, лучники сменят стрелы, перейдя на пробойники.

Стрелы-пробойники предназначались для пробивания доспехов, самые лучшие изготавливались из древесины двух видов. Хвостовая часть стрелы, несущая оперение, изготавливалась из того же ясеня или тополя, но спереди, с помощью копытного клея, к ней крепился шести– или восьмидюймовый отрезок более тяжелого дуба, на который и насаживался остро отточенный наконечник длиной в средний палец взрослого мужчины, но тонкий, как женский мизинец. Это похожее на иглу или шило острие, укрепленное на тяжелом дубовом древке, не имело никаких зазубрин. То был острый, прочный стальной шип, пробивавший кольчугу, а при удачном попадании под прямым углом – даже стальные латы. Стрелы с широкими наконечниками предназначались для лошадей, а стрелы с узкими пробойниками – для облаченных в доспехи воинов. И если всадникам требовалась минута, чтобы домчаться от межи до края деревни, то лучники Томаса могли за это время выпустить триста стрел, имея вдвое больше в запасе.

Томас уже проделывал это раньше, много раз. Он освоил это ремесло в Бретани, стреляя из-за таких же живых изгородей и участвуя в истреблении множества врагов. Французы, узнав на собственной шкуре, что такое боевой лук, взяли за обычай высылать вперед арбалетчиков, но английские стрелы убивали их прежде, чем они успевали перезарядить свое мощное, но не скорострельное оружие, и всадникам оставалось только либо бросаться в атаку, либо отступать. Как бы то ни было, английские лучники господствовали на полях сражений Европы, ибо другие народы не овладели стрельбой из тисового лука.

Лучники, как и люди сэра Гийома, находились в укрытии, а ратники под началом Робби задержались на виду как приманка на возвышавшемся с севера от деревенской улицы кургане. Кто-то копал, остальные сидели на земле, как будто отдыхая. Двое следили за костром, дым которого приманивал врага. Томас с Женевьевой подошли к кургану, и, пока девушка ждала у подножия, лучник, поднявшись наверх, заглянул в яму, выкопанную сэром Гийомом.

– Пусто?

– Камешков уйма, – усмехнулся Робби, – но золотых самородков не видно.

– Ты знаешь, что делать?

Робби весело кивнул:

– Дождаться, когда их наступление расстроится, и атаковать.

– Только не ударь раньше времени.

– Мы не ударим раньше времени, – ответил за шотландца англичанин по имени Джон Фэрклот.

Ратник был старше Робби и годами, и опытом, и, хотя знатное происхождение давало шотландцу право командовать всадниками, у него хватало ума прислушиваться к советам бывалых, видавших виды воинов.

– Мы тебя не подведем, – весело заверил Томаса шотландец.

Лошади его ратников стояли наготове за курганом. При появлении врага ратники должны были быстро сбежать вниз и сесть в седла, а когда неприятельская атака захлебнется под стрелами, зайти в тыл противнику, поймав его таким образом в ловушку.

– Не исключено, что к нам в гости спешит мой кузен, – сказал Томас. – Ручаться не стану, но это вполне возможно.

– Мы с ним в ссоре, – промолвил Робби, вспомнив убитого брата.

– Робби, он нужен мне живым. У меня есть к нему вопросы, на которые я хочу получить ответы.

– Ладно, получишь свои ответы, а мне потом нужна его глотка.

– Сперва ответы, глотка потом, – отозвался Томас и обернулся: Женевьева позвала его от подножия кургана.

– Я что-то заметила, – сказала она, – там, под каштанами.

– Не смотреть в ту сторону! – крикнул Томас тем людям Робби, которые слышали эти слова, а сам, лениво потягиваясь, словно нехотя повернулся и устремил взгляд за речушку.

Сперва он увидел только двух крестьян, которые несли через брод связки кольев, и подумал было, что Женевьева их и заметила, но, посмотрев на другой берег, разглядел трех спрятавшихся за деревьями всадников. Очевидно, они считали себя надежно укрытыми, но в Бретани Томас научился замечать опасность в чащах и зарослях.

– Это их разведка, – сказал он шотландцу, – теперь ждать недолго, а?

Томас натянул лук.

Робби вгляделся повнимательней.

– Один из них, кажется, священник, – сказал он без особой уверенности.

– Просто на нем черный плащ, – предположил Томас, вглядевшись в том же направлении.

Трое всадников повернули и скоро скрылись за деревьями.

– А что, если это граф Бера? – спросил Робби.

– Допустим, это так. Ну и что?

Чувствовалось, что Томаса такая возможность не воодушевила. Очень уж ему хотелось схватиться с кузеном.

– Вот будет выкуп так выкуп!

– Это точно.

– Так ты не будешь против, если я останусь, пока он не будет выплачен?

Этот вопрос неприятно поразил Томаса. Он уже привык к мысли, что Робби уйдет из отряда и не будет больше баламутить людей своей ревностью.

– Ты хочешь остаться?

– Чтобы получить мою долю выкупа, – вскинулся Робби. – А что в этом такого?

– Нет-нет, – поспешил успокоить друга Томас. – Ты получишь свою долю, как же иначе.

Он подумал, что, пожалуй, уж лучше выплатить Робби его долю вперед из своего кармана и таким образом ускорить продвижение шотландца по его покаянной стезе, но сейчас было не время делать это предложение.

– Смотри не бросайся в бой слишком рано! – снова остерег он молодого человека. – Ну, с Богом, Робби!

– Нам давно пора как следует подраться, – сказал Робби, воспрянув духом. – Не давай своим лучникам убивать богатых всадников. Оставь нескольких и для нас.

Усмехнувшись, Томас спустился с кургана, нацепил тетиву на лук Женевьевы и направился с ней туда, где скрывался со своими людьми сэр Гийом.

– Ждать уже недолго, ребята, – сказал он, взобравшись на телегу, чтобы выглянуть через забор на дорогу.

Его лучники, затаившиеся за живой изгородью, уже наложили на луки первые стрелы с широкими наконечниками.

Томас присоединился к ним и принялся ждать. Ожидание затягивалось. Время, казалось, замедлилось, оно еле ползло, чуть ли не замерло на месте. Ожидание показалось Томасу столь долгим, что у него появилось опасение: а что, если враги догадались о засаде и двинулись в обход, чтобы ударить с тыла или с фланга? Кроме того, могло статься, что из городка Массюб, находившегося не так далеко, послали людей выяснить, с чего это в деревне разожгли сигнальный костер.

Сэр Гийом разделял его беспокойство.

– Ну где же они, черт возьми? – спросил он, когда Томас вернулся во двор и снова взобрался на повозку, чтобы посмотреть, что делается за рекой.

– Кто их знает.

Томас всматривался в даль, но не видел в каштановой роще ничего, что бы могло его насторожить. Листья уже начали желтеть. Две свиньи рылись среди стволов.

На сэре Гийоме был хоберк – длинная, до лодыжек, кольчуга, покрытый вмятинами от ударов нагрудник, подвязанный веревкой, и только один наруч на правой руке. Голову его защищал обыкновенный салад, что-то вроде железной шляпы с широкими наклонными полями, отводившими нанесенный сверху удар. Это была простая, дешевая разновидность шлема, защищавшая не так надежно, как более сложные и дорогие. Конники Томаса в большинстве своем были одеты в такие же доспехи, состоящие из разрозненных частей, случайно собранных на полях сражений. Полного комплекта стальных лат не было ни у кого, кольчуги зачастую были продырявленные и зачиненные вместо железных колец кожаными заплатами, и далеко не каждый мог похвастаться щитом. Щит сэра Гийома был сделан из ивовых планок, покрытых кожей; нарисованный на нем герб с тремя желтыми ястребами на голубом поле выцвел почти до неузнаваемости. Еще один щит, с эмблемой в виде черного топора на белом фоне, был только у одного воина, но он знать не знал, кому принадлежит этот символ. Ратник снял этот щит с мертвого врага в стычке под Агийоном, одним из главных опорных пунктов англичан в Гаскони.

– Наверняка щит английский, – рассудил боец.

Он был бургундским наемником, сражался против англичан и остался не у дел, когда после падения Кале было заключено перемирие. Он был очень рад, что пристроился на одной стороне с тисовыми луками.

– Не знаешь, чей это герб? – спросил наемник.

– Никогда не видел, – ответил Томас. – Откуда у тебя этот щит?

– Засадил его прежнему хозяину меч в хребтину. Под спинную пластину. У него отлетела пряжка, и спинная пластина болталась, как подбитое крыло. Грех было не воспользоваться. Господи, как же он заорал!

Сэр Гийом издал смешок. Он вытащил из-под нагрудника полкаравая темного хлеба, отломил кусок, надкусил и выругался, выплюнув осколок гранита, отломившийся, должно быть, от жернова, когда мололи зерно. Потом он потрогал языком сломанный зуб и выругался еще раз.

Томас взглянул на небо и увидел, что солнце стоит уже низко.

– Сегодня нам придется возвращаться домой поздно, – проворчал он. – Засветло не успеть.

– Найдем реку и пойдем вдоль берега, – сказал сэр Гийом, морщась от боли. – Иисус, – пробормотал он. – Проклятый зуб!

– Зубчик чеснока! – посоветовал бургундец. – Положи на зуб дольку чеснока, боль и уймется.

Внезапно свиньи, что паслись в каштановой роще, задрали рыла, принюхались, а потом быстро потрусили на юг. Их что-то спугнуло. Томас предостерегающе поднял руку, чтобы громкие голоса не насторожили приближающихся всадников, и тотчас же поймал за рекой мелькнувший среди деревьев солнечный блик. Он понял, что солнечный луч отразился от вражеских доспехов.

– А вот и гости явились, – сообщил Томас, соскочил с телеги и бегом вернулся к дожидающимся за живой изгородью лучникам. – Просыпайтесь, ребята. Овечки идут на бойню.

Он занял место позади изгороди; рядом, держа лук наготове, встала Женевьева. Томас не верил, что она в кого-нибудь попадет, но улыбнулся ей.

– Смотри не высовывайся и не стреляй, пока они не доедут до межи, – напомнил он девушке, а сам осторожно выглянул поверх живой изгороди.

Вот они! Едва враги показались, Томас понял, что ненавистного кузена среди них нет. На развернутом стяге, с которым выехал знаменосец, был изображен не йейл, а оранжевый леопард Бера.

– Не высовываться! – предупредил Томас своих людей, пытаясь сосчитать врагов.

Двадцать? Двадцать пять? Не много, и только у первой дюжины были копья. На каждом щите красовался оранжевый леопард на белом поле, что подтверждало принадлежность отряда к силам графа Бера. Лишь у одного всадника, ехавшего верхом на огромном, покрытом кольчужной попоной вороном скакуне, желтый щит был с незнакомой Томасу эмблемой в виде красного кулака в кольчужной перчатке. Этот боец был закован в стальные латы, шлем его венчал пышный желто-красный плюмаж. Всего Томас насчитал тридцать одного всадника. Предстояла не схватка, а избиение.

И тут, странное дело, его охватило ощущение нереальности происходящего. Он ожидал, что будет испытывать возбуждение, слегка разбавленное страхом, но вместо этого следил за всадниками так, будто они не имели к нему никакого отношения. Томас заметил, что наступающие не держат строй. Хотя они выехали из рощи ровной шеренгой, стремя в стремя, но она быстро рассыпалась. Копья были в вертикальном положении: опустить их воины собирались, лишь когда окажутся в непосредственной близости от врага. На одном копье трепыхался черный флажок. Хлопали конские попоны, позвякивали на скаку кольчуги и латы. Из-под копыт летели большие комья земли, забрало одного бойца болталось вверх-вниз, в такт аллюру его коня. Затем всадники сбились теснее, чтобы кучно пересечь узкий брод; вода из-под копыт взлетела брызгами, обдавая колени всадников.

Когда первые кони добрались до берега, люди Робби скрылись, и всадники, решив, что начинается азартная погоня за бегущим в панике врагом, пришпорили лошадей. Боевые скакуны с громким топотом устремились вперед по дороге, отряд растянулся в колонну, и, когда ее голова достигла межевого камня, Томас услышал скрип и грохот колес. Это люди сэра Гийома выкатили повозку, перегородив дорогу.

Непроизвольно, повинуясь инстинкту, Томас взял вместо стрелы с широким наконечником другую, предназначенную для пробивания брони. Конь всадника с желто-красным щитом был надежно прикрыт кольчужной, нашитой на толстую кожаную подкладку попоной, и было ясно, что простая стрела эту защиту не возьмет. Англичанин оттянул тетиву к уху, и оперенная стрела вонзилась в грудь вороному. Томас не мешкая выпустил вторую, за ней третью, отстраненно дивясь тому, как невелик урон, нанесенный врагу тучей стрел. Ни одна лошадь не упала, ни один всадник даже не замедлил хода, хотя из толстых защитных попон торчали оперенные древки. Он снова натянул лук, выпустил стрелу, почувствовал, как тетива щелкнула по наручу, прикрывающему его левое запястье, выхватил новую стрелу, и только тут две передние лошади под лязг металла с глухим стуком рухнули на землю. Выпущенная Томасом стрела-пробойник пронзила кольчужную попону огромного вороного скакуна. Животное вскинулось и замотало головой, изо рта пошла кровавая пена. Томас послал следующую стрелу во всадника и увидел, что она глухо ударилась о щит, отбросив всадника назад, к высокой задней луке седла.

Две лошади бились в агонии на земле, вынуждая остальных всадников огибать это препятствие, в то время как их продолжали осыпать стрелами. Дрогнуло поднятое копье и, выпав из руки воина, пронзенного в грудь сразу тремя стрелами, покатилось по земле. Его конь испуганно прянул в сторону и понесся перед нападающей шеренгой, атака сбилась.

Том выстрелил снова, использовав стрелу с широким наконечником, чтобы поразить лошадь в тылу вражеского отряда. Взвилась стрела из лука Женевьевы, девушка усмехнулась. Сэм выругался: у него лопнула тетива, и он отступил на шаг, чтобы нацепить на лук новую. Рослый вороной конь, уже раненный, сбился на шаг, и Томас поразил его в бок второй стрелой, на сей раз с узким наконечником. Она вонзилась под левым коленом всадника.

– По коням! – выкрикнул сэр Гийом.

Томас понял: нормандец прикинул, что до его засады враг не доскачет, и решил сам броситься ему навстречу.

Где же Робби? В рядах нападавших некоторые начали поворачивать назад к реке. Томас выпустил вдогонку малодушным четыре быстрые стрелы с широкими наконечниками, а пятую, пробойник, нацелил во всадника на вороном коне. Стрела отскочила от великолепного стального нагрудника, но боевой скакун споткнулся и припал на передние колени. Знаменосец, державший стяг Бера, бросился на помощь рыцарю, но Томас всадил ему стрелу в шею. Почти одновременно в него угодили еще две стрелы. Он выронил знамя, опрокинулся навзничь, но ноги его застряли в стременах, и тело, из которого торчали три оперенных древка, так и осталось в седле.

Люди сэра Гийома вскакивали в седла, обнажали мечи, выстраивались колено к колену, и в этот момент с севера появился отряд Робби. Атака была произведена как раз вовремя, когда противник находился в смятении, и у шотландца хватило ума зайти со стороны реки, отрезав тем самым врагу путь к отступлению.

– Опустить луки! – приказал Томас. – Не стрелять!

Он не хотел, чтобы стрелы задели кого-нибудь из людей Робби. Пора было добывать врага в рукопашной.

Люди Робби врезались во всадников Бера со страшной силой. В отличие от противников, они шли в атаку как положено, колено к колену. Сила столкновения была такова, что три вражеские лошади оказались сбитыми наземь. Ратники, выбрав себе противников, схватились за мечи, а Робби, горяча коня, ринулся на вражеского предводителя в великолепных доспехах.

– Дуглас! Дуглас! – кричал Робби.

Жослен пытался удержаться в седле смертельно раненного, подогнувшего колени, но еще не рухнувшего коня, когда позади него раздался этот клич. Он развернулся и яростно рубанул мечом, но Робби принял этот удар на щит и продолжал наседать, пока не ухитрился двинуть своим тяжелым щитом, украшенным алым сердцем Дугласов, по вражескому шлему. Жослен по турнирной привычке не пристегивал шлем ремешком, там это было выгодно, потому что в конце поединка позволяло легко снять прочный стальной горшок, чтобы, улучшив обзор, эффектным ударом завершить бой с полуоглушенным соперником. Теперь эта привычка обернулась против него: незакрепленный шлем перевернулся задом наперед, крестообразные прорези для глаз переместились на затылок, и рыцарь внезапно оказался в темноте. Он наугад размахивал мечом в воздухе, пока не почувствовал, что конь под ним падает. И тут на его шлем снова обрушился удар, на сей раз Робби нанес его мечом. Стальной звон оглушил ослепленного Жослена, а Робби продолжал наносить ему удар за ударом.

Многие из уцелевших ратников бросали мечи и торопливо протягивали перчатки противникам в знак того, что сдаются. Лучники, выскочившие из укрытия, стаскивали их с седел, а всадники сэра Гийома с грохотом пронеслись мимо, преследуя горстку врагов, галопом мчавшихся к броду, чтобы спастись от преследователей. Сэр Гийом догнал всадника и одним взмахом меча сбил с его головы шлем, а скакавший за нормандцем ратник вслед за шлемом срубил и голову. Она, подпрыгивая, покатилась в реку, а обезглавленное тело еще продолжало скакать.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! – орал наполовину оглушенный Жослен, не скрывая ужаса. – За меня дадут выкуп!

Это волшебное слово спасало на полях сражений многих знатных людей, и Жослен выкрикнул его несколько раз, громко и отчетливо.

– Выкуп! Выкуп!

Его правая нога была придавлена конем, он по-прежнему ничего не видел из-за сбившегося набок шлема, а если что-то и слышал, то лишь удары, крики и вопли своих товарищей, которых добивали лучники. А потом в глаза ему резко ударил свет: с него стащили шлем, и над ним склонился человек с мечом.

– Я сдаюсь, – торопливо заявил Жослен и только затем, вспомнив о своем звании, торопливо уточнил: – Надеюсь, ты благородного происхождения?

– Я Дуглас из дома Дугласов, – отозвался Робби, – и мой род не уступит ни одному другому во всей Шотландии.

– Тогда я твой пленник, – с сокрушенным сердцем промолвил Жослен.

Ему впору было плакать, ибо смертоносные стрелы англичан, а затем ужас кровавой резни в один миг развеяли все его горделивые мечты.

– Ты кто такой? – спросил Робби.

– Я сеньор Безье, – ответил Жослен, – и наследник графа Бера.

Шотландец, не сдержавшись, издал радостный вопль.

Он стал богачом.

Граф Бера уже начал жалеть, что не оставил при себе трех-четырех ратников. Не то чтобы он считал, будто ему может понадобиться защита, просто такому знатному сеньору положено иметь свиту, а после отъезда Жослена с отцом Рубером и всех конников при его особе остались лишь оруженосец, слуга да сервы, расчищавшие от земли таинственную стену, которой, как ему хотелось верить, был замурован тайник в алтаре старой часовни.

Он снова чихнул, а потом, почувствовав головокружение, присел на упавший камень.

– Подойдите к костру, монсеньор, – предложил его оруженосец.

Этот флегматичный семнадцатилетний парнишка, сын вассала из северной части графских владений, не стремился к приключениям и не выказал ни малейшего желания отправиться добывать себе славу в компании с Жосленом.

– К костру?

Граф прищурился, непонимающе глядя на паренька, которого звали Мишель.

– Мы развели костер, монсеньор, – пояснил Мишель, указывая на дальний конец склепа, где из щепок, оставшихся от разломанных гробов, сложили небольшой костерок.

– Костер, – рассеянно пробормотал граф, которому почему-то никак не удавалось сосредоточиться.

Он чихнул и не сразу смог восстановить дыхание.

– День нынче холодный, монсеньор, – терпеливо промолвил парнишка, – а у огня ты согреешься, и тебе станет лучше.

– Костер, – повторил граф, все еще силясь собраться с мыслями, и тут его осенило. – Ну конечно! Огонь! Молодец, Мишель! Раздобудь факел! Раздобудь и принеси мне.

Оруженосец поспешил к костру и, вытащив из него длинную, горевшую с одного конца ветку вяза, отнес ее графу. Тот нетерпеливо отпихнул сервов от только что обнаруженного в стене отверстия. Это была крошечная дырочка, сквозь которую пролез бы разве что воробей. Заглянув в нее, граф понял, что за ней находится ниша, но как ни напрягал зрение во тьме, нельзя было ничего разглядеть. Он обернулся к Мишелю, державшему факел.

– Дай мне, дай сюда, – нетерпеливо потребовал граф и, выхватив у оруженосца горящую палку, помахал ею в воздухе, чтобы огонь разгорелся поярче.

Когда палка заполыхала, рассыпая искры, он сунул факел в отверстие и, к своему восторгу, не встретил преграды. Это подтверждало, что за стеной есть свободное пространство. Граф засунул факел еще глубже и бросил на дно, затем наклонился и приложил правый глаз к отверстию, силясь рассмотреть, что находится за стеной.

В спертом воздухе замурованной камеры пламя быстро слабело, но этого света хватило, чтобы разглядеть пространство за стеной. Граф посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Мишель! – натужно выкрикнул он. – Мишель! Я вижу…

И тут пламя потухло.

А граф лишился чувств.

Он скатился с земляного отвала. Увидев белое лицо и открытый рот графа, Мишель в первый миг подумал, что его господин мертв, но тут граф, не приходя в сознание, издал слабый вздох. Сервы, разинув рты, таращились на оруженосца, который в свою очередь так же оцепенело таращился на своего господина. Наконец Мишель кое-как собрался с мыслями и приказал вынести графа из склепа. Это оказалось непросто, ибо огрузневшее тело пришлось вытаскивать наверх по приставной лестнице, но, когда это было сделано, кто-то догадался не тащить бесчувственного старика в монастырь на руках, а взять в деревне ручную тележку. Графа погрузили на нее и покатили в обитель Святого Севера. Путь занял почти час. За это время граф два или три раза застонал и по его телу иногда пробегала дрожь, но во всяком случае, когда монахи перенесли его в лазарет и поместили в маленькую выбеленную келью, в которой жарко горел очаг, он был жив.

Осмотрев больного, брат Рамон, испанец, который состоял при монастыре лекарем, явился к аббату с докладом.

– У графа лихорадка и избыток желчи, – сообщил целитель.

– Он умрет? – спросил Планшар.

– Только если так будет угодно Богу, – ответил брат Рамон, который всегда отвечал на этот вопрос именно такими словами. – Мы поставим ему пиявки, это отведет дурную кровь, затем попробуем изгнать лихорадку, заставив его пропотеть.

– И ты будешь молиться за него, – напомнил Рамону Планшар.

Потом он вернулся к Мишелю и узнал, что ратники графа отправились за реку, в набег на англичан.

– Встреть их по возвращении, – велел аббат Мишелю, – и скажи им, что их господина хватил удар. Напомни сеньору Жослену, что нужно послать сообщение в Бера.

– Слушаюсь, ваша милость, – отозвался Мишель, похоже весьма обеспокоенный свалившейся на него ответственностью.

– А чем занимался граф, перед тем как упал в обморок? – осведомился аббат и таким образом узнал о таинственной стене.

– Может быть, мне вернуться и выяснить, что же все-таки находится за этой стеной? – нервно спросил Мишель.

– Предоставь это мне, Мишель, – строго ответил Планшар. – Твое дело служить своему господину и его племяннику. Езжай, найди сеньора Жослена.

Мишель поехал к реке, чтобы перехватить на обратном пути Жослена, а Планшар направился на поиски сервов, которые доставили графа в монастырь. Они стояли у ворот, ожидая вознаграждения, и, завидев Планшара, опустились на колени. Аббат заговорил первым, обратившись к самому старшему:

– Верик, как дела у твоей жены?

– Страдает, ваша милость, мучается.

– Скажи ей, что я молюсь за нее, – искренне заверил старика аббат, после чего возвысил голос, обращаясь ко всем: – Послушайте меня, все вы! Слушайте хорошенько. – Он выдержал паузу и, когда все взоры обратились к нему, строго и повелительно продолжил: – Слушайте, что вам следует сделать. Сейчас, не откладывая, вы вернетесь в замок и снова забросаете эту стену землей. Так, чтобы ее невозможно было увидеть, чтобы никто ее не нашел. Ни в коем случае не копайте дальше! Верик, ты знаешь, кто такие энкантада?

– Конечно, господин, – отозвался Верик, боязливо перекрестившись.

Аббат подался поближе к серву:

– Верик, если вы не забросаете землей эту стену, вас ждет нашествие энкантада. Они изойдут из подземелья, приманят ваших детей пением и танцами и увлекут их за собой прямо в ад. Поэтому идите и забросайте стену землей. А когда это будет сделано, возвращайтесь ко мне за наградой.

В монастырской кружке для подаяний лежало несколько монет, и Планшар решил отдать их сервам.

– Я доверяю тебе, Верик! – заключил он. – Не копайте дальше. Просто забросайте стену землей.

Сервы поспешно отправились исполнять приказание, а аббат, проводив их взглядом, пробормотал короткую молитву, прося Господа простить ему эту маленькую ложь. Разумеется, он вовсе не считал, будто под старой часовней Астарака замурованы демоны, зато понимал, что находка графа должна быть скрыта, а страх перед энкантадами позволял надеяться, что работа будет исполнена как следует. Покончив с этим делом, Планшар вернулся в свою келью. Неожиданное появление в монастыре графа оторвало аббата от чтения письма, доставленного час назад. Письмо прислали из цистерцианской обители в Ломбардии, и теперь Планшар перечитывал его, размышляя, нужно ли сообщить братии его ужасное содержание. Решив, что лучше этого не делать, он преклонил колени в молитве.

Ему подумалось, что он живет в мире зла.

И вот на эту юдоль греха обрушилась кара Господня. Смысл письма был именно таков, и Планшару оставалось только молиться. «Fiat voluntas tua, – повторял он снова и снова. – Да будет воля Твоя».

И весь ужас в том, подумал аббат, что Господня воля вершится.

* * *

Первым делом нужно было собрать как можно больше выпущенных стрел. В Англии или в тех землях Франции, где давно установилась власть английского короля, всегда можно было разжиться новыми стрелами, но здесь, в Гаскони, стрел днем с огнем не найдешь. Стрелы для боевых луков изготавливали в английских графствах и отсылали туда, где размещались отряды лучников, но здесь, вдалеке от ближайшего английского гарнизона, пополнить запасы было негде и каждая стрела была на вес золота. Поэтому Томас и ходил от трупа к трупу, собирая стрелы. Бо́льшая часть стрел с широкими наконечниками так плотно засела в конской плоти, что извлечь можно было одни лишь древки, но и они могли пригодиться. Запас наконечников имелся у каждого стрелка, хотя, если была такая возможность, люди старались вырезать наконечники из трупов. Стрелы-пробойники извлекались без труда. Если находили стрелу, пролетевшую мимо цели и просто валявшуюся на земле, она становилась предметом шуток.

– Эй, Сэм! – крикнул Джейк. – Я тут стрелу подобрал, никак твоя. Ты промахнулся на целую чертову милю.

– Это не моя. Это Женни промазала, кто же еще?

– Том! – Джейк еще раньше приметил за рекой двух свиней. – Можно я смотаюсь на тот берег за ужином?

– Сперва стрелы, Джейк, – сказал Томас, – а ужин потом.

Он склонился над мертвой лошадью и воткнул в нее нож в попытке извлечь широкий зазубренный наконечник. Сэр Гийом собирал части доспехов, отстегивал с мертвецов наголенники, наплечники и латные рукавицы. Какой-то ратник стаскивал с покойника кольчугу, лучники охапками уносили мечи. Десять вражеских лошадей достались англичанам либо целыми и невредимыми, либо отделались легкими, поддающимися лечению ранами. Остальные либо погибли, либо так мучились, что Сэм добил их боевым топором.

Англичане одержали полную, безоговорочную победу. Лучшего нельзя и желать, тем паче что пленник, которого захватил Робби, очевидно, был предводителем вражеского отряда. Круглолицый, здоровенный, взмокший от пота детина смотрел очень сердито.

– Это наследник графа Бера, – сообщил Робби подошедшему Томасу. – Его племянник. А самого графа здесь не было.

Жослен скользнул взглядом по Томасу и, увидев его обагренные кровью руки, лук и мешок со стрелами, решил, что тот человек незначительный и повернулся поэтому к сэру Гийому.

– Ты здесь командуешь? – требовательно спросил Жослен.

Сэр Гийом жестом указал на Томаса:

– Он.

Жослен обомлел. Он в ужасе смотрел, как обирают его раненых воинов. Хорошо еще, что двое его собственных ратников, Виллесиль с товарищем, остались в живых. Но они не могли сражаться в полную силу, когда лошади под ними были убиты. Один из дядюшкиных людей лишился правой руки, еще один умирал, раненный стрелой в живот. Жослен попытался подсчитать погибших и уцелевших: выходило, что удрать за реку удалось лишь шестерым или семерым.

Еретичка занималась мародерством вместе с солдатами. Поняв, кто она такая, Жослен сплюнул, потом осенил себя крестным знамением, однако продолжал пялиться на девушку в серебристой кольчуге как зачарованный. Такой красавицы он еще никогда не встречал.

– Она заговоренная, – сухо обронил сэр Гийом, заметив, куда смотрит пленник.

– Итак, сколько же ты стоишь? – спросил Томас Жослена.

– Мой дядя отсыплет вам за меня полной мерой, – натянуто ответил Жослен.

Он все еще сомневался, что Томас – начальник отряда. Еще больше он сомневался, что дядюшка согласится заплатить за него щедрый выкуп, однако не собирался сообщать о таких подозрениях победителям; умолчал он также о том, что в его собственном ленном владении Безье можно наскрести разве что пригоршню экю, да и то при большом везении. Безье представляло собой убогую деревеньку в Пикардии, и, продав ее с потрохами, удалось бы в лучшем случае выкупить пленную козу.

Он снова глянул на Женевьеву, дивясь ее длинным ногам и светящимся волосам.

– Вы разбили нас, потому что заручились помощью дьявола, – с горечью заметил он.

– В бою никогда не мешает иметь могущественных союзников, – отозвался Томас и повернулся туда, где возились среди трупов его бойцы. – Поспешайте, ребята! – крикнул он. – Нам нужно вернуться домой до полуночи.

Люди его были довольны. Они знали, что каждому достанется часть денег за Жослена, хотя львиная доля выкупа принадлежала Робби, да и за менее ценных пленников тоже немного перепадет. Вдобавок они разжились шлемами, оружием, щитами, мечами и лошадьми, не понесли потерь, и лишь двое ратников получили незначительные царапины. Дело удалось на славу, и они смеялись, забирая своих лошадей, нагружая захваченных животных добычей и готовясь к отъезду.

И в этот момент, переехав брод, к ним направился одинокий всадник.

Сэр Гийом, заметивший его первым, окликнул Томаса, и тот, обернувшись, по черно-белому одеянию признал в приближавшемся всаднике доминиканца.

– Не стрелять! – крикнул Томас своим людям. – Опустить луки!

Он направился к сидящему на низкорослой кобыле священнику. Женевьева уже успела сесть в седло, но спрыгнула и, нагнав Томаса, шепнула:

– Его зовут отец Рубер.

Лицо ее было бледным, в голосе звучала обида.

– Человек, который пытал тебя? – спросил Томас.

– Мерзавец! – сказала девушка.

Томасу показалось, что она с трудом сдерживает слезы; он понимал, какие чувства она испытывает, ибо сам пережил подобное унижение от рук палача. Он вспомнил, как умолял своего мучителя, вспомнил свое бессилие, свой страх и постыдную благодарность, переполнявшую его в те мгновения, когда муки прекращались.

Отец Рубер осадил лошадь шагах в двадцати от Томаса и окинул взглядом мертвые тела.

– Исповедались ли они? – спросил он.

– Нет, – сказал Томас, – но если ты хочешь, то можешь отпустить им грехи. А потом возвращайся в Бера и скажи графу, что его племянник у нас и мы намерены договориться с ним о выкупе.

Больше ему говорить с доминиканцем было не о чем, поэтому он взял Женевьеву за локоть и повернулся, чтобы уйти.

– Ты Томас из Хуктона? – спросил отец Рубер.

Томас обернулся:

– А тебе что до этого?

– Ты лишил ад одной души, – ответил священник, – и, если ты не отдашь ее, я потребую и твою.

Женевьева сняла с плеча лук.

– Ты окажешься в аду раньше меня, – сказала она Руберу.

Однако монах даже не посмотрел на нее, продолжая обращаться к Томасу:

– Она отродье дьявола, англичанин, и она околдовала тебя. – Его кобыла дернулась, и он раздраженно шлепнул ее по шее. – Церковь приняла относительно ее решение, которому ты должен подчиниться.

– Я принял свое решение, – сказал Томас.

Отец Рубер возвысил голос, чтобы люди, находившиеся позади Томаса, могли его слышать.

– Она нищенствующая! – крикнул он. – Она еретичка! Она отлучена от Церкви, отринута от стада Христова и обречена на вечные муки! Нет и не может быть спасения ни для нее, ни для того, кто станет ей помогать. Слышите меня? Моими устами с вами говорит сама Церковь, вершащая на земле волю Всевышнего! Ваши бессмертные души, бессмертные души всех вас, подвергаются страшной опасности из-за этой греховной твари!

Он снова посмотрел на Женевьеву и не удержался от злобной усмешки.

– Ты умрешь в огне, гадина, – прошипел доминиканец, – но костер, который пожрет твою плоть, будет лишь преддверием к поджидающему тебя пламени – вечному пламени геенны!

Женевьева подняла свой маленький лук. На тетиву была наложена стрела с широким наконечником.

– Не надо, – предостерег ее Томас.

– Он истязал меня, – сказала Женевьева.

Щеки ее были мокры от слез.

Отец Рубер глумливо усмехнулся, глядя на ее лук.

– Ты чертова шлюха, – крикнул он ей, – и черви будут обитать в твоем чреве, и грудь твоя будет источать гной, и ты будешь служить потехой бесам!

Женевьева выпустила стрелу.

Она не целилась. Ярость придала ей сил, позволив оттянуть тетиву далеко назад, но глаза были переполнены слезами, и девушка вряд ли ясно видела своего врага и мучителя. Даже стреляя по мишеням, когда Женевьева целилась старательно и спокойно, стрелы ее в большинстве случаев летели куда попало, но тут, в самый последний момент, когда девушка собиралась спустить тетиву, Томас попытался отбить ее руку. Он едва коснулся ее, только задел, но стрела, вздрогнув, слетела с тетивы.

Отец Рубер открыл было рот, чтобы отпустить оскорбительную шутку насчет игрушечного лука, но не успел: в кои-то веки стрела Женевьевы полетела в цель. Широкий зазубренный наконечник пробил священнику кадык, и стрела осталась торчать из его горла. Кровь полилась по древку, и белые перья окрасились кровью. Несколько мгновений доминиканец оставался в седле с изумленным выражением на лице. Потом кровь хлынула сильнее, пролившись на гриву его лошади. У него вырвался хриплый, булькающий звук, и он тяжело свалился на землю.

К тому времени, когда Томас подскочил к нему, священник был уже мертв.

– Говорила же я, что ты отправишься в ад первым, – промолвила Женевьева и плюнула на труп.

Томас осенил себя крестным знамением.

После столь легкой и славной победы можно было ожидать праздничного настроения, но по возвращении в Кастийон-д’Арбизон гарнизоном овладело прежнее уныние. Люди прекрасно показали себя в бою, но смерть священника повергла солдат Томаса в ужас. Надо заметить, что все они поголовно были закоренелыми грешниками, а иным и самим доводилось обагрять руки кровью служителей Церкви, однако эти люди были до крайности суеверны и смерть доминиканца сочли дурным предзнаменованием. Отец Рубер выехал к ним безоружным, он явился на переговоры, а его застрелили как собаку. Правда, некоторые отнеслись к поступку Женевьевы с одобрением, заявляя, что как раз такая женщина и годится для солдата и к черту, мол, всех святош. Однако такие вольнодумцы составляли меньшинство. Многим запали в душу слова доминиканца о том, что всяк потворствующий еретичке обрекает себя на вечные муки, и эта угроза воскресила былые страхи, терзавшие их еще с той поры, как Томас избавил девушку от костра. Робби упорно стоял на такой точке зрения, а когда Томас выразил свое несогласие и спросил, не пора ли ему отбыть в Болонью, шотландец наотрез отказался.

– Я остаюсь здесь, – сказал он, – пока не узнаю, какой получу выкуп. Еще не хватало уезжать прочь от его денежек!

Он ткнул пальцем в Жослена, который, едва узнав, что среди защитников крепости существуют разногласия, стал всячески их разжигать, предрекая страшные небесные кары, если проклятая еретичка не будет предана сожжению. Пленный рыцарь демонстративно отказывался есть за одним столом с Женевьевой. Как человек знатный, Жослен имел право на все удобства, какие мог предоставить замок: он спал в башне в отдельной комнате, но трапезничать предпочитал не в холле, а отдельно. Чаще всего Жослен проводил время с Робби и его ратниками, развлекая их рассказами о турнирах и пугая тем, какие злосчастия ожидают всех врагов святой Церкви.

Томас предложил Робби почти все деньги, имеющиеся у него в наличии, как долю выкупа за Жослена, точный размер которого еще предстояло определить в ходе переговоров, но Робби отказался:

– Может статься, что моя доля окажется гораздо больше, и почем мне знать, что ты отдашь разницу? И потом, как ты узнаешь, где я нахожусь?

– Я отошлю деньги твоим родным, – пообещал Томас. – Или ты мне не доверяешь?

– А с какой стати мне доверять тому, кому не доверяет Церковь? – последовал горький ответ.

Сэр Гийом попытался разрядить обстановку, но чувствовал, что в гарнизоне назревает раскол. Дошло до того, что как-то вечером в холле сторонники Робби подрались с защитниками Женевьевы, да так, что один англичанин погиб, другому, гасконцу, выкололи кинжалом глаз. Сэр Гийом привел драчунов в чувство, но понимал, что других стычек не миновать.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросил он Томаса спустя неделю после схватки у реки Жер.

Погода была холодная, дул северный ветер, который, по мнению многих, вызывает у людей тоску и раздражительность. Сэр Гийом и Томас стояли на вершине башни, где развевалось выцветшее красно-зеленое знамя Нортгемптона, а под ним, перевернутый вверх ногами в знак того, что он захвачен в бою, штандарт Бера с оранжевым леопардом. Женевьева тоже была там, но, не желая слышать того, что скажет сэр Гийом, отошла на другой конец площадки.

– Я собираюсь ждать, – ответил Томас.

– Потому что явится твой кузен?

– Для этого я сюда пришел, – сказал Томас.

– А допустим, у тебя не останется людей? – спросил сэр Гийом.

Некоторое время Томас молчал. Потом, после затянувшейся паузы, спросил:

– И тебя тоже?

– Я с тобой, – ответил сэр Гийом, – хоть ты и чертов дурень. Но если сюда заявится твой драгоценный кузен, он придет не один.

– Я знаю.

– Он-то не сваляет такого дурака, как этот Жослен. Он не подарит тебе победу.

– Я знаю, – угрюмо повторил Томас.

– Тебе нужно больше людей, – сказал сэр Гийом. – У нас есть гарнизон. А нужна небольшая армия.

– Было бы неплохо, – согласился Томас.

– Но пока она, – сэр Гийом покосился на Женевьеву, – будет здесь, пополнения ждать не приходится. Никто к нам не придет, а многие нас покинут. Трое гасконцев вчера уже ушли.

Три ратника даже не стали дожидаться своей доли выкупа за Жослена. Они просто сели на лошадей и уехали на запад искать другого командира.

– Трусы мне не нужны, – проворчал Томас.

– О, не будь таким непроходимым глупцом! – рявкнул сэр Гийом. – Твои люди не трусы. Они готовы сражаться с другими бойцами, но не поднимут оружия против Церкви. Они не осмелятся сражаться с Богом.

Он замолчал; очевидно, ему не хотелось произносить то, что было у него на уме. Решившись, он сказал:

– Тебе нужно отослать ее, Томас. Она должна уйти.

Томас устремил взгляд на южные холмы. Он молчал.

– Она должна уйти, – повторил сэр Гийом. – Отошли ее в По. В Бордо. Куда угодно.

– Если я это сделаю, – сказал Томас, – она погибнет. Церковники отыщут ее и сожгут.

Сэр Гийом посмотрел на него в упор:

– Ты влюблен, верно?

– Да, – признал Томас.

– Господи боже мой, черт возьми! – воскликнул в отчаянии сэр Гийом. – Чертова любовь! Вечно от нее одни неприятности.

– Человек рожден для любви, – отозвался Томас, – как искры пламени рождены, чтобы лететь вверх.

– Может быть, – хмуро сказал сэр Гийом, – только вот проклятое топливо в него подбрасывают женщины.

– Всадники! – неожиданно крикнула Женевьева, прервав их разговор.

Томас подбежал к восточному парапету и увидел на восточной дороге появившийся из леса отряд в шестьдесят или семьдесят ратников. Они были одеты в оранжево-белые цвета графства Бера, и Томас сперва подумал, что это явился со свитой человек, чтобы вести переговоры о выкупе за Жослена, но потом увидел, что над их головами реет не леопард Бера, а церковная хоругвь из тех, какие носят в процессиях по святым праздникам. Она свисала с поперечины, и изображен на ней был голубой покров Девы Марии. А за хоругвью, на маленьких лошаденках, рысили десятка два клириков.

Сэр Гийом перекрестился.

– Плохо дело, – отрывисто произнес он, потом повернулся к Женевьеве. – Никаких стрел! Ты слышишь меня, девчонка? Никаких чертовых стрел!

Сэр Гийом сбежал по ступенькам, а Женевьева посмотрела на Томаса.

– Прости меня, – сказала она.

– За то, что прикончила святошу? Плевать мне на этого сукина сына!

– Сдается мне, они явились, чтобы проклясть нас, – сказала Женевьева и вместе с Томасом подошла к той стороне крепостной стены, которая выходила на главную улицу Кастийон-д’Арбизона, западные ворота и мост через реку.

Вооруженные всадники остались за городской стеной, тогда как духовенство спешилось и, выстроившись за хоругвью торжественной процессией, направилось по главной улице к замку. Большинство клириков были в черном, но один, увенчанный митрой, – в белоснежных ризах. В руках он держал белый, с крючковатой золотой рукоятью посох. Это был по меньшей мере епископ. Грузный старец с выбивавшимися из-под золотого обода митры длинными седыми волосами, не обращая внимания на преклонивших колени горожан, поднял взор к стенам замка и воззвал:

– Томас! Томас!

– Что ты будешь делать? – спросила Женевьева.

– Послушаю его, – ответил Томас.

Взяв ее за руку, он спустился с ней на маленький бастион, уже заполненный лучниками и ратниками. Робби был уже там, и когда появился Томас, шотландец указал на него и крикнул вниз, епископу:

– Вот он – Томас!

Епископ ударил посохом о землю.

– Во имя Господа, – во всеуслышание возгласил он, – всемогущего Отца, и во имя Сына, и во имя Духа Святого, и во имя всех святых, и во имя нашего его святейшества Климента, и во имя власти, дарованной нам, дабы вязать и разрешать узы, как на земле, так и на небесах, я вызываю тебя, Томас. Я вызываю тебя!

У епископа был звучный голос. Его было далеко слышно. Единственным другим звуком, кроме ветра, был приглушенный говор горстки людей Томаса, переводивших речь прелата для не знающих французского языка лучников на английский. Томас надеялся, что епископ будет говорить по-латыни и один он сможет понять, о чем речь, но хитрый прелат предпочел, чтобы содержание его речи стало ведомо всем.

– Известно, что ты, Томас, – продолжил епископ, – некогда крещенный во имя Отца, Сына и Духа Святого, отпал от тела Христова, совершив грех предоставления убежища и крова осужденной еретичке и убийце. Имея в виду сие богопротивное деяние, мы, скорбя душою, лишаем тебя, Томас, и всех твоих соучастников и приспешников причастия тела и крови Господа нашего Иисуса Христа.

Он снова ударил посохом о землю, и один из священников позвенел в маленький ручной колокольчик.

– Мы отделяем тебя, – продолжил епископ, его голос отдавался эхом от высокой главной башни замка, – от сообщества верующих христиан и отлучаем от священных пределов Церкви.

И вновь посох ударил о камни мостовой и прозвенел колокольчик.

– Мы отнимаем тебя от груди нашей святой Матери-Церкви на небесах и на земле.

Звонкий тон колокольчика эхом отдался от камней главной башни.

– Мы объявляем тебя, Томас, отлученным и осуждаем тебя на предание геенне огненной с Сатаной и всеми ангелами его и нечестивыми присными его. За содеянное тобою зло мы предаем тебя проклятию и призываем всех любящих Господа нашего Иисуса Христа и верных Ему задержать тебя для предания надлежащей каре.

Он в последний раз глухо ударил посохом, бросил на Томаса грозный взгляд, а потом повернулся и пошел прочь в сопровождении сонма клириков и священной хоругви.

А Томас стоял в оцепенении. Его охватил мертвенный холод и ощущение пустоты. Как будто почва ушла из-под его ног и разверзлась бездна над пламенеющим жерлом ада. Ушло все, на чем зиждется земная жизнь; надежда на милосердие Божие, на спасение души – все было сметено, и сметено, как опавшие листья в сточную канаву. В один миг он превратился в настоящего изгоя, отлученного от Божьей благодати, милости и любви.

– Вы слышали епископа! – нарушил Робби воцарившееся на стене молчание. – Нам велено взять Томаса под стражу или разделить с ним проклятие.

Он положил руку на меч и обнажил бы его, не вмешайся сэр Гийом.

– Довольно! – крикнул нормандец. – Довольно! Я здесь второй по чину. Если Томас отстранен, командую я. Или кто-то хочет возразить?

Желающих не нашлось. Лучник и ратники отшатнулись от Томаса и Женевьевы, как от прокаженных, но никто не выступил в поддержку Робби. Изуродованное шрамом лицо сэра Гийома было мрачным как смерть.

– Часовые останутся на дежурстве, – приказал он, – остальные отправятся по своим койкам. Живо!

– Но мы обязаны… – начал было Робби, но непроизвольно попятился, когда сэр Гийом в ярости обернулся к нему.

Шотландец не был трусом, но в тот момент яростный вид сэра Гийома устрашил бы кого угодно.

Солдаты неохотно, но повиновались, и сэр Гийом задвинул в ножны свой полуобнаженный меч.

– Он, конечно, прав, – угрюмо буркнул рыцарь, глядя вслед спускающемуся по ступенькам Робби.

– Он был моим другом! – возразил Томас, пытаясь удержаться в этом вывернутом наизнанку мире хоть за что-то устойчивое.

– И он хочет Женевьеву, – сказал сэр Гийом, – а поскольку заполучить ее не может, то убедил себя в том, что его душа обречена. Почему, по-твоему, епископ не отлучил нас всех вместе? Да потому, что тогда мы все оказались бы в одинаковом положении и всем нам нечего было бы терять. А он нас разделил на чистых и нечистых, благословенных и проклятых, и Робби хочет спасти свою душу. Можно ли винить его за это?

– А как же ты? – спросила Женевьева.

– Моя душа сгорела много лет тому назад, – угрюмо ответил сэр Гийом, потом он повернулся и устремил взгляд на главную улицу. – Они собираются оставить снаружи, за городской стеной, ратников, чтобы схватить вас, как только выйдете. Но вы можете выбраться через маленькие воротца за домом отца Медоуза. Там стражи не будет, и вы сможете перебраться через реку у мельницы. Ну а добравшись до леса, окажетесь в относительной безопасности.

Томас не сразу уразумел смысл сказанного, и лишь потом на него, как удар, обрушилось понимание того, что сэр Гийом велит ему покинуть замок. Бежать. Скрываться. Стать изгоем. Бросить отряд, о командовании которым он так мечтал, оставить свое новоприобретенное богатство, лишиться всего. Всего!

Он воззрился на сэра Гийома, тот только покачал головой.

– Тебе нельзя оставаться, Томас, – мягко сказал его старший боевой товарищ. – Иначе Робби или кто-нибудь из его приятелей тебя убьет. Среди остальных найдутся десятка два, кто станет на твою сторону, но если ты останешься, начнется бой, и они нас победят.

– А ты? Ты останешься здесь?

Сэр Гийом смутился, потом кивнул.

– Я знаю, зачем ты пришел сюда, – сказал он. – Я не верю, что эта проклятая штуковина существует, а если она существует, то не думаю, что у нас есть хоть малейшая надежда ее найти. Но мы можем заработать здесь деньги, а деньги мне нужны позарез. Так что я остаюсь. Но ты, Томас, уйдешь. Отправляйся на запад. Найди какой-нибудь английский гарнизон. Отправляйся домой.

Видя, что Томас еще сомневается, он спросил:

– Ну что, скажи мне, ради бога, тебе еще остается?

Томас промолчал, и сэр Гийом скользнул взглядом по ратникам, ждавшим за городскими воротами.

– Конечно, есть и другой выход. Ты можешь отдать им еретичку и передать ее на сожжение. Тогда клирики снимут с тебя отлучение.

– Этого я не сделаю! – гневно воскликнул Томас.

– Отведи ее солдатам, – сказал сэр Гийом, – и преклони колени перед епископом.

– Нет!

– Почему нет?

– Ты знаешь почему.

– Потому что ты любишь ее?

– Да, – ответил Томас и почувствовал, как Женевьева дотронулась до его руки.

Она понимала, что он страдает точно так же, как страдала она, когда Церковь ее отринула, но она уже свыклась с этим ужасом, а Томас нет. И девушка понимала, что на это потребуется время.

– Мы не пропадем, – сказала она сэру Гийому.

– Но вы должны уйти, – настойчиво повторил нормандец.

– Знаю, – ответил Томас дрогнувшим голосом.

– Завтра я доставлю вам припасы, – пообещал сэр Гийом. – Лошадей, еду, плащи. Что еще вам нужно?

– Стрелы, – живо откликнулась Женевьева и обернулась к Томасу, как бы ожидая, что он добавит что-нибудь.

Но он все еще не пришел в себя от потрясения и плохо соображал.

– Тебе, наверное, нужны записки твоего отца, верно? – мягко подсказала она.

Томас кивнул.

– Заверни книгу в кожу, – попросил он сэра Гийома.

– Итак, завтра утром, – сказал рыцарь. – У дуплистого каштана, на холме.

Сэр Гийом проводил их из замка через улочку за домом священника к дверце в городской стене, за которой начиналась тропа, ведущая к водяной мельнице на реке. Рыцарь поднял засовы, с опаской приоткрыл воротца и, лишь убедившись, что снаружи никто не караулит, проводил беглецов вниз, к мельнице. А потом проследил за тем, как Томас и Женевьева пересекли каменную мельничную запруду и поднялись к кромке леса.

Добиться успеха Томасу не удалось. И он был проклят.

Часть вторая

Беглец

Дождь шел всю ночь. Тучи, принесенные холодным северным ветром, пролились хлестким ливнем, срывавшим листья с дубов и каштанов. Томас с Женевьевой, укрывшиеся от ненастья в дупле старого дерева, опаленного молнией, невольно вздрогнули от внезапного раската грома. Молний не было, но дождь хлестал по древнему стволу с неистовой силой.

– Все из-за меня, – сказала Женевьева.

– Нет, – возразил Томас.

– Я ненавидела этого священника, – сказала она. – Я знала, что не должна стрелять, но не сдержалась, когда вспомнила все, что он делал со мной. – Она уткнулась лицом в его плечо, и голос ее звучал еле слышно. – Он поглаживал меня, когда не жег. Поглаживал как ребенка.

– Как ребенка?

– Нет, – сказала она с горечью, – как любовницу. И, терзая меня, он всякий раз громко молился за меня и говорил, что я дорога ему. Я ненавидела его.

– Я тоже ненавидел его, – сказал Томас, сжимая ее в своих объятиях, – за то, что он сделал с тобой. И я рад, что он мертв, – добавил лучник.

И тут же подумал, что и сам сейчас все равно что мертвец. Отверженный, лишенный надежды на спасение и обреченный на муки ада.

– И что ты будешь делать? – прозвучал из промозглой тьмы голос Женевьевы.

– Уж во всяком случае на родину я не вернусь.

– А куда пойдешь?

– Останусь с тобой, если ты захочешь.

Томас чуть было не сказал, что сама-то она вольна идти куда пожелает, но промолчал, понимая: их судьбы переплелись так тесно, что нечего и пытаться уговорить девушку покинуть его. Да ему и самому вовсе не хотелось остаться без нее.

– Пожалуй, – предложил он, – вернемся в Астарак.

Будет ли от этого прок, Томас, разумеется, не знал, зато знал точно, что он просто не может приползти домой побежденным. Кроме того, он проклят. Терять ему теперь нечего, а приобрести он может вечное блаженство. И может быть, обретение Грааля искупит его грехи? Может быть, именно теперь, обреченный на вечные муки, он найдет сокровище и заново откроет своей душе путь к благодати.

Сэр Гийом прибыл вскоре после рассвета в сопровождении дюжины людей, которые, как знал нормандец, не предадут Томаса. Находившиеся среди них Джейк и Сэм хотели уйти с Томасом, но тот отказался.

– Оставайтесь в замке, – сказал он им, – или, если вам невмоготу, уходите на запад и найдите другой английский гарнизон.

Вообще-то, он был не против общества боевых товарищей, но понимал, что им и двоим-то с Женевьевой будет нелегко прокормиться и в их положении два лишних рта станут обузой. Кроме того, он не мог предложить им никакой перспективы, кроме опасностей, голода и уверенности в том, что за ними будут охотиться по всей южной Гаскони.

Сэр Гийом привел двух лошадей, принес еду, плащи, кошель с монетами.

– Но я не смог взять рукопись твоего отца, – признался он. – Ее забрал Робби.

– Он украл рукопись? – с негодованием воскликнул Томас.

Сэр Гийом пожал плечами, словно судьба манускрипта не имела значения.

– Ратники Бера ушли, – сказал он, – и путь на запад свободен, а Робби я послал в рейд на восток. Так что поезжайте на запад, Томас. Поезжайте на запад и отправляйтесь домой.

– Ты думаешь, Робби хочет меня убить? – с тревогой спросил Томас.

– Вероятно, он хочет схватить тебя и передать в руки Церкви, – ответил сэр Гийом. – Дело тут не в тебе. Он хочет, чтобы Бог был на его стороне. И он верит, что если найдет Грааль, это решит все его проблемы.

При упоминании Грааля на лицах солдат отразилось удивление, и один из них, Джон Фэрклот, хотел было выяснить что да как, но сэр Гийом не дал ему договорить.

– Кроме того, Робби убедил себя, что ты еретик. Господи Исусе! Что может быть хуже молодого человека, который только что обрел Бога. Разве что только молодая женщина, обретшая Бога!

– А Грааль? – не унимался Джон Фэрклот.

О причинах экспедиции в Кастийон-д’Арбизон, затеянной графом Нортгемптонским, ходили самые невероятные слухи, но оговорка сэра Гийома была тому первым подтверждением.

– Это дурь, которую Робби вбил себе в башку, – решительно заявил сэр Гийом, – так что плюньте и забудьте.

– Мы хотим остаться с Томасом, – заявил Джейк. – Все мы. Остаться с ним и начать все сначала.

Сэр Гийом, знавший английский в достаточной степени, чтобы понять сказанное Джейком, покачал головой.

– Если мы останемся с Томасом, – сказал он, – нам придется сразиться с Робби. Как раз этого и добиваются наши враги. Они желают нашего раскола.

Томас перевел эти слова для Джейка и вдобавок твердо заявил, что нормандец прав.

– Так что же нам делать? – поинтересовался Джейк.

– Томас отправится на родину, – заявил сэр Гийом, – а мы останемся до тех пор, пока не разбогатеем. Ну а получив деньги, тоже отправимся по домам.

Он кинул Томасу поводья двух лошадей.

– Я бы и сам рад остаться с тобой, – сказал нормандец.

– Тогда мы все погибнем.

– Или погибнем, или будем преданы проклятию. Но ты, Томас, поезжай домой, – настойчиво повторил он, доставая туго набитый кожаный кошель. – Денег здесь хватит вам на дорогу, а может быть, и на то, чтобы убедить епископа снять проклятие. Церковь ради денег на все готова. Все у тебя наладится, и через годик-другой ты еще навестишь меня в Нормандии.

– А Робби? – спросил Томас. – Что он будет делать?

Сэр Гийом пожал плечами:

– В конечном счете он тоже отправится домой. Того, что он ищет, сам знаешь, Томас, ему не найти.

– Я в этом не уверен.

– Тогда и ты такой же безумец, как он.

Сэр Гийом стянул латную рукавицу и протянул руку:

– Ты не в обиде на меня за то, что я остаюсь?

– Ты должен остаться, – сказал Томас. – Дождись денег, мой друг. Теперь ты командуешь гарнизоном?

– Конечно.

– Тогда Робби придется выплатить одну треть выкупа за Жослена.

– А я оставлю кое-что на твою долю, – пообещал сэр Гийом и, пожав Томасу руку, повернул коня и повел своих людей прочь.

Джейк и Сэм в качестве прощальных подарков сбросили с седел еще две связки стрел и тоже ускакали.

Томас с Женевьевой поехали на восток. Моросящий дождь быстро промочил насквозь их новые плащи, но лучник не замечал этого, ибо сердце у него кипело от злости. Он злился на себя за то, что оплошал, хотя единственный выход для него заключался в том, чтобы возвести Женевьеву на груду хвороста и поднести к ней факел, а на это он ни за что бы не пошел. Ему было горько и обидно, оттого что Робби обратился против него, хотя резоны шотландца были ему понятны и в каком-то смысле казались даже заслуживающими оправдания. В конце концов, разве Робби виноват в том, что влюбился в Женевьеву! Ну а корить человека за то, что он заботится о своей душе, и вовсе глупо. Так что Томас злился на то, как вообще устроена жизнь, и эта злость занимала его мысли, отвлекая даже от проливного дождя.

По мере продвижения на восток они одновременно забирали южнее, стараясь держаться кромки лесов, где им все время приходилось пригибаться перед нависшими низко ветками. По безлесной местности они передвигались с удвоенной осторожностью, стараясь держаться возвышенностей, и внимательно высматривали одетых в кольчуги всадников. К счастью, ни один им не встретился. Если люди Робби и отправились на восток, то, видимо, придерживались низин, Томасу и Женевьеве на пути никто не попадался.

Томас и Женевьева старательно избегали деревень и хуторов, что, впрочем, не составляло особого труда, ибо гористая местность, пригодная не под пашню, а разве что для выпаса мелкого скота, была населена скудно.

Под вечер им встретился пастух, который, выскочив из-за скалы, выхватил спрятанную за пазухой кожаную пращу и камень, но, углядев на боку у Томаса меч, торопливо спрятал свое оружие и принялся подобострастно кланяться.

Остановившись, Томас поинтересовался, не видел ли этот малый солдат. Женевьева перевела вопрос, а потом и ответ: вооруженных людей пастух не видел.

Одолев после встречи с напуганным пастухом милю, Томас подстрелил козу. Стрелу лучник извлек из туши и вернул в колчан, а добычу освежевал, выпотрошил и разделал. На ночь беглецы устроились на краю лесистой долины в заброшенной, стоящей без крыши хижине. С помощью кремня и стального кресала Томас разжег огонь, и они поужинали жареными козьими ребрышками.

Нарубив мечом ветвей с лиственницы, Томас соорудил для ночлега простой навес, прислонив его наклонно к стене, получилась хоть какая-то защита от дождя. Под этим укрытием он сделал подстилку из папоротника-орляка.

Томас вспомнил свое путешествие из Бретани в Нормандию с Жанеттой. Интересно, где теперь Черная Пташка? Они путешествовали летом, кормились с помощью его лука, избегали встреч с любыми живыми существами, и то были счастливые дни. Теперь то же самое повторялось с Женевьевой, на этот раз в преддверии зимы. Насколько суровой она будет, Томас не знал, но Женевьева сказала, что ни разу не видела, чтобы здесь, в долинах, лежал снег.

– Он выпадет южнее, в горах, – сказала она, – а здесь зимой просто холодно. Холодно и сыро.

Дождь шел не переставая. Обе лошади ходили на привязи и пощипывали редкую травку на поляне рядом с журчавшей у развалин речушкой. Порой в разрывы среди облаков проглядывал лунный серп, серебривший высокие лесистые кряжи по обе стороны долины. Томас прошел полмили вниз по течению, произвел разведку местности, но, не увидев других огней и не услышав ничего внушавшего беспокойство, он рассудил, что они в безопасности если не от Божьего гнева, то, по крайней мере, от человеческих козней. Вернувшись к костерку, возле которого Женевьева пыталась просушить их тяжелые плащи, Томас помог ей раскинуть шерстяную ткань на раме из ветвей лиственницы, а потом присел у костра и, глядя, как светятся красные угольки, задумался о своей горестной участи. Ему вспоминались страшные картины, которыми были расписаны церковные стены, – картины, изображавшие грешные души, летевшие кувырком в преисподнюю, где их поджидали глумливо усмехающиеся бесы и ревущие языки пламени.

– Ты размышляешь об аде, – решительно заявила Женевьева.

Томас поморщился.

– Верно, – признался он, удивляясь, как она догадалась.

– Ты правда веришь, что Церковь обладает властью отправить тебя туда? – спросила она и, когда он не ответил, покачала головой. – Это их отлучение ничего не значит.

– Еще как значит! – угрюмо возразил Томас. – Оно отнимает у нас Небеса, отнимает Бога, отнимает надежду на спасение. Отнимает все!

– Бог здесь! – гневно воскликнула Женевьева. – Он в огне, в небе, в воздухе. Епископ не может отнять у тебя Бога, как не может отнять поднебесный воздух.

Томас промолчал. Ему вспоминался стук епископского посоха о камни мостовой и звон маленького ручного колокольчика, отдававшийся эхом от стен замка.

– То, что он сказал, – это всего лишь слова, – продолжила Женевьева, – а слова недорого стоят. Те же самые слова они говорили и мне. И в ту ночь в подвале мне явился Господь. – Она подбросила в костер веточку. – Я ни разу не подумала, что умру. Даже когда смерть подступила близко, я ни на миг не подумала, что это случится. Что-то в моей груди, как маленькая пичуга, щебетало, что этого не будет. Кто мог это знать? Бог, Томас, только Бог! Бог – повсюду. Он не цепной пес церковников.

– Мы познаем Бога только через Его Церковь, – сказал Томас.

На небе сгустились тучи, закрыв луну и последние немногочисленные звезды. Все потемнело, дождь полил сильнее, над долиной прокатился гром.

– И Господня Церковь прокляла меня. Именем Бога.

Женевьева сняла растянутые на ветках плащи и свернула их, чтобы спрятать от дождя.

– Большинство простых людей познают Бога не через Церковь, – заявила девушка. – Они ходят туда, слушают службу на непонятном языке, исповедуются, склоняются перед Святыми Дарами и в свой смертный час зовут священника, но в трудную минуту они обращаются к святыням, неведомым Церкви. Молятся у тайных источников и священных деревьев, обращаются к знахаркам и предсказателям, надевают амулеты. Они молятся собственному богу, молятся по-своему, и Церковь ничего об этом не знает. А Бог – знает, ибо Он всеведущ и пребывает повсюду. Зачем же людям священники, когда Бог повсюду?

– Чтобы уберечь нас от ошибок и заблуждений, – сказал Томас.

– А кто решает, где ошибки и заблуждения? – упорствовала Женевьева. – Священники?! Вот скажи, Томас, как сам считаешь, ты плохой человек?

Ее вопрос заставил Томаса задуматься. В первую очередь напрашивался ответ «да», ибо Церковь отвергла его и отдала его душу во власть демонов, но сам он в душе не считал себя таким уж пропащим. А потому, покачав головой, сказал:

– Нет.

– Однако Церковь тебя осуждает. Епископ сказал слово. А кто ж его знает, какие грехи за душой у этого епископа?

– Да ты еретичка, – тихонько промолвил Томас, с намеком на улыбку.

– Точно, – невозмутимо подтвердила девушка. – Я не нищенствующая, хотя, наверное, могла бы ею быть, но что еретичка, это точно. Но почему? И что мне еще оставалось? Я изгнана из Церкви, а значит, когда я хочу обратиться к Богу, мне нужно делать это помимо Церкви. Теперь и тебе придется пройти через это, и ты тоже поймешь, что Бог любит тебя по-прежнему, несмотря на всю ненависть Церкви.

С тоской поглядев на угасающие под дождем угли костра, она забилась с Томасом под лиственничный навес, и там они как могли устроились спать, навалив на себя для тепла плащи и кольчуги.

Сон Томаса был беспокойным. Ему снилось сражение, в котором на него со свирепым ревом нападал грозный великан. Лучник сразу проснулся и увидел, что Женевьевы рядом нет, а рев великана – это не что иное, как раскаты грома над головой. Дождь просачивался сквозь навес и капал на ложе из папоротника-орляка. Вспышка молнии, озарившая небосвод, осветила щели над головой. Томас выполз из-под укрытия и отправился искать в потемках дверной проем. Не успел он выкрикнуть имя Женевьевы, как над холмами громыхнуло так близко и так громко, что Томас отпрянул, словно от удара боевого молота. Он вышел на порог босиком, в длинной полотняной рубашке, которая тотчас вымокла насквозь. Три зигзага молнии прорезали восточный небосклон, и в их свете Томас увидел лошадей, они дрожали и испуганно поводили глазами. Он подошел к ним, чтобы успокоить животных и проверить, прочна ли привязь, и позвал девушку.

– Женевьева! – крикнул лучник во тьму. – Женевьева!

И тут он увидел ее.

Или, скорее, в мгновенной вспышке молнии, прочертившей тьму, ему предстало видение. Это была женщина. Стройная в своей серебряной наготе, она стояла, воздев руки к полыхающему огнем небу. Молния погасла, однако светящийся образ удержался перед мысленным взором Томаса. Когда молния, ударив в восточные холмы, вспыхнула снова, Женевьева откинула голову назад. Волосы ее были распущены, и вода струилась с них капельками жидкого серебра.

Озаряемая молниями, она плясала обнаженная под грозой.

Женевьева не любила, когда он видел ее обнаженной. Она ненавидела шрамы, которые выжег на ее руках, ногах и спине отец Рубер, однако сейчас, нагая, подставив лицо ливню, танцевала медленный танец. Она возникала перед Томасом с каждой вспышкой молнии, и он, глядя на нее, подумал, что она и впрямь драга. Дикое, неистовое, непредсказуемое существо. Сгусток серебра во мраке, сияющая женщина, опасная, прекрасная, необычная и непостижимая. Томас присел и смотрел не отрываясь, а сам думал, что губит свою душу, ибо отец Медоуз говорил, что драги есть творения дьявола. И все же он любил ее.

Затем над холмами прокатился оглушительный раскат грома, и он пригнулся, плотно закрыв глаза. «Я проклят, – подумал лучник, – проклят навек». Эта мысль наполняла его безнадежным отчаянием.

– Томас! – Женевьева склонилась к нему, нежно обняв ладонями его лицо. – Томас.

– Ты драга, – сказал он, не открывая глаз.

– И рада бы ею быть, но увы! Хотелось бы мне, чтобы там, где я ступаю, распускались цветы. Но я не драга. Я просто танцевала в грозу, под молнией, и гром разговаривал со мной.

Томас поежился:

– И что он сказал?

Она положила руки ему на плечи, успокаивая его:

– Что все будет хорошо.

Он промолчал.

– Все будет хорошо, – повторила Женевьева, – потому что гром не лжет тем, кто для него танцует. Это обещание, любовь моя, правдивое обещание. Все будет хорошо.

Сэр Гийом послал одного из захваченных в плен ратников в Бера, чтобы сообщить графу о пленении его племянника и еще тринадцати воинов и предложить начать переговоры о выкупе. Жослен не утаил, что его дядя ездил в Астарак, и нормандец предположил, что старик давно вернулся в свой замок.

Но оказалось, что он не вернулся, ибо четыре дня спустя после ухода Томаса и Женевьевы явившийся в Кастийон-д’Арбизон странствующий торговец сказал, что графа Бера свалила лихорадка и, возможно, он при смерти. Сейчас он не у себя в замке, а в лазарете монастыря Святого Севера. Ратник, посланный в Бера, вернулся на следующий день с теми же новостями и вдобавок сообщил, что никто в Бера не может без графа вести переговоры об освобождении Жослена. Единственное, что мог сделать для Жослена командир гарнизона, шевалье Анри Куртуа, – это отправить послание в Астарак и надеяться, что граф чувствует себя достаточно хорошо, чтобы во всем разобраться.

– И что же нам делать? – спросил Робби.

Чувствовалось, что он расстроен, очень уж ему не терпелось увидеть золото. Он и Жослен сидели в большом холле, перед горящим очагом. Стояла ночь. Они были одни.

Жослен промолчал.

Робби призадумался.

– Я мог бы перепродать тебя, – предложил он.

Такое делалось довольно часто. Если кто-то захватывал пленника, стоившего богатого выкупа, но не хотел ждать денег, он уступал пленника за чуть меньшую сумму другому человеку, который потом вел долгие переговоры, с тем чтобы получить свое сполна и с немалой выгодой.

Жослен кивнул.

– Мог бы, – согласился он, – но много ты за меня не выручишь.

– За наследника Бера и сеньора Безье? – насмешливо спросил Робби. – Ты стоишь большого выкупа.

– Безье – это поле для свиней, – презрительно сказал Жослен, – а наследник Бера не стоит ничего, зато графство Бера – это лакомый кусок. Очень лакомый.

Несколько мгновений рыцарь молча смотрел на Робби.

– Мой дядя глупец, – продолжил он, – но очень богатый. Он держит монеты в подвалах. Бочонки, доверху наполненные монетами, и два из них набиты генуэзскими цехинами.

Робби посмаковал эту мысль. Он представил себе монеты, томящиеся в темноте, два бочонка, наполненные чудесными монетами Генуи – монетами из чистого золота. На один генуэзский цехин в год можно было прокормиться, одеться да еще заплатить за свое вооружение. А там таких цехинов целых два бочонка!

– Одна беда, – продолжил Жослен, – мой дядюшка страшно скуп. Выманить у него денежки до сих пор удавалось только Церкви. Будь его воля, он предпочел бы, чтобы я умер в плену. Ему все равно, если наследником станет один из моих братьев, лишь бы его казна осталась в целости и сохранности. Иногда он ночью спускается с фонарем в подвалы замка, чтобы полюбоваться на свои деньги. Просто чтобы полюбоваться.

– Ты хочешь сказать, что за тебя не заплатят выкуп? – растерялся Робби.

– Я хочу сказать тебе, – ответил Жослен, – что, пока графом Бера остается мой дядя, я так и буду сидеть у тебя в плену. Но что, если бы графом стал я?

– Ты?

Робби еще не понимал, к чему ведет Жослен, и голос его прозвучал озадаченно.

– Мой дядя болен, – подсказал Жослен. – Тяжело болен и, может быть, лежит при смерти.

Робби подумал и сообразил, к чему клонил пленник.

– И если бы ты стал графом, – медленно произнес он, – тогда ты сам вел бы переговоры о собственном выкупе?

– Если бы я стал графом, – сказал Жослен, – я бы выкупил и себя, и своих людей. Всех до единого. Причем без всяких проволочек.

И снова Робби задумался.

– Большие они, эти бочонки? – спросил он, помолчав.

Жослен показал рукой высоту в два-три фута над полом.

– Это самый большой запас золота в Гаскони, – сказал он. – Есть дукаты, экю, флорины, денье, цехины и мутоны.

– Мутоны?

– Золотые, – пояснил Жослен, – толстые и тяжелые. С избытком хватит, чтобы заплатить выкуп.

– Но твой дядя может поправиться, – сказал Робби.

– Об этом молятся, – с ханжеским лицемерием сказал Жослен, – но если ты позволишь мне послать двух человек в Астарак, они могут справиться там о его здоровье и сообщить нам о его состоянии. А заодно, если он в сознании, предложить ему подумать о выкупе.

– Но ты сказал, что он ни за что не заплатит.

Робби делал вид, будто не понимает, что именно предлагает Жослен. Или старался показать, будто ничего не понял.

– Может быть, он согласится, – сказал Жослен, – неужели в его сердце совсем не осталось родственного чувства? Ведь как-никак я его ближайший родственник и наследник. Но для этого я должен сам послать к нему своих людей.

– Двоих?

– А если у них ничего не выйдет, они, разумеется, вернутся, – с невинным видом заверил шотландца Жослен, – так что ты в любом случае ничего не теряешь. Но их, разумеется, нельзя отправить в путь безоружными. Особенно в здешних краях, где повсюду рыщут коредоры.

Робби пристально смотрел на Жослена, пытаясь прочесть в свете очага выражение его лица, и тут ему на ум пришел вопрос:

– Слушай, а что вообще понесло твоего дядюшку в этот Астарак?

Жослен рассмеялся:

– Глупый старый хрыч притащился в Астарак искать святой Грааль. Он-то думал, будто я ничего не знаю, но один монах рассказал мне, в чем дело. Святой Грааль, черт его побери! Старикашка спятил. Он искренне верит, что, если найдет Грааль, Господь пошлет ему сына.

– Грааль?

– Бог знает, с чего ему это взбрело в голову? Он свихнулся. Свихнулся на почве благочестия.

Грааль, подумал Робби, опять Грааль! Порой он и сам сомневался в затеянных Томасом поисках и даже считал это своего рода безумием, а тут вдруг оказывается, что подобным безумием одержимы и другие люди, богатые и влиятельные. Это ли не признак того, что пресловутый Грааль действительно существует? А если так, то нельзя допустить, чтобы святыня попала в Англию. Куда угодно, но только не в Англию!

Жослен, по всей видимости, не понял, какое воздействие его слова оказали на Робби.

– Мы с тобой, – сказал он, – не должны быть по разные стороны. Мы оба враги Англии. Это ведь от них все беды, от англичан. Они первые явились сюда… – он постучал по столу, чтобы подчеркнуть свою мысль, – и начали убивать, а ради чего?

Ради Грааля, подумал Робби и представил себе, как увозит эту священную реликвию в Шотландию. А потом отважное воинство Шотландии, подкрепленное могуществом Грааля, не жалея вражеской крови, в победоносной войне одолеет Англию!

– Мы с тобой должны быть друзьями, – сказал Жослен, – и ты можешь дать мне доказательство твоей дружбы прямо сейчас.

Он поднял глаза на свой щит, который висел на стене перевернутым, так что красный кулак указывал вниз. Томас повесил щит таким образом в знак того, что его владелец взят в плен.

– Сними его, – с горечью в голосе попросил Жослен.

Робби глянул на Жослена, подошел к стене и с помощью меча отцепил щит, который, звякнув, упал на камни. Шотландец поднял его и прислонил к камням в правильном положении.

– Спасибо, – сказал Жослен, – и помни, Робби, что, когда я стану графом Бера, мне потребуются хорошие воины. Ты еще никому не принес обета?

– Нет.

– А графу Нортгемптонскому?

– Еще чего не хватало! – воскликнул Робби, вспомнив, как недружелюбно отнесся к нему граф.

– Так подумай о том, чтобы поступить на службу ко мне, – сказал Жослен. – Я умею быть щедрым, Робби. Черт, да я начну с того, что пошлю священника в Англию.

Робби заморгал в недоумении от слов Жослена:

– Ты пошлешь священника в Англию? Зачем?

– Чтобы отвезти выкуп за тебя, конечно, – промолвил Жослен с улыбкой. – Ты будешь вольным человеком, Робби Дуглас. – Он помолчал, внимательно глядя на Робби. – Если я стану графом Бера, – добавил он, – то смогу это устроить.

– Если ты станешь графом Бера, – осторожно промолвил Робби.

– Я смогу выкупить всех здешних пленников, – разошелся Жослен, – выкупить тебя и нанять на службу столько твоих людей, сколько пожелают предложить мне свой меч. Только позволь мне послать в Астарак двоих моих людей.

На следующее утро Робби поговорил с сэром Гийомом, и нормандец согласился, не усмотрев в его предложении никаких причин для отказа: почему бы и впрямь двум пленным ратникам не съездить в Астарак для переговоров с графом, если они дадут слово, что вернутся в замок.

– Остается лишь надеяться, что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать их и понять, о чем речь, – сказал сэр Гийом.

Таким образом, Жослен послал в монастырь Виллесиля и его товарища, своих верных вассалов. Они отбыли в доспехах, с мечами и подробными инструкциями.

А Робби остался ждать, когда на него свалится богатство.

Небо прояснилось. От плотной завесы серых туч остались лишь длинные полоски, розовевшие в закатных лучах, а к следующему вечеру рассеялись и они. Ветер переменился, и с юга повеяло теплом.

Томас и Женевьева остались в разрушенной хижине и провели в ней два дня. Они высушили свои плащи, дали лошадям вдоволь нащипаться осенней травки и отдохнули сами. Томас не спешил скорее добраться до Астарака, ибо не очень рассчитывал что-либо там найти, но вот Женевьева была уверена, что местным жителям будет что рассказать и к их рассказам стоит прислушаться. А Томас был доволен и тем, что он и Женевьева в кои-то веки остались наедине, ведь в замке им никогда не удавалось уединиться по-настоящему. Что это за уединение в алькове, когда от оравы солдат отделяет одна лишь занавеска? До сих пор Томас даже не сознавал, насколько обременяла его постоянная необходимость принимать решения. Кого послать в вылазку, кого оставить, за кем последить, кому довериться, кого сторониться, кому, чтобы заручиться верностью, нужно вовремя подбросить несколько монет. Всему этому неизменно сопутствовало беспокойство: не допущена ли где-то ошибка и не готовит ли противник какой-то подвох, которого он не предусмотрел. И все это время настоящий враг находился рядом: кипящий праведным негодованием и снедаемый мучительным желанием.

Теперь Томас мог забыть обо всем, но лишь ненадолго, ибо ночи стояли холодные, зима была не за горами, и на второй день пребывания в хижине он увидел на южных высотах всадников. С полдюжины потрепанного вида малых, у двоих за плечами висели арбалеты.

Вниз, в долину, где укрывались Томас с Женевьевой, всадники даже не посмотрели, но Томас понял, что в конечном счете сюда непременно кто-нибудь явится. Наступило такое время года, когда волки и коредоры спускаются с высоких гор в долины в поисках легкой поживы. Пора было уходить.

Женевьева расспрашивала Томаса о Граале и узнала, что его отец-священник, полумудрец-полубезумец, возможно, похитил святыню у собственного отца – изгнанного из своих владений графа Астарака. Однако отец Ральф ни разу не сделал прямого признания ни в краже, ни в том, что обладал реликвией, и оставил после себя лишь невразумительные путаные записи, не облегчавшие, а еще более затруднявшие разгадку.

– Но ведь твой отец не стал бы отвозить его обратно в Астарак, верно? – спросила девушка поутру, когда они уже готовились к отъезду.

– Нет, точно бы не стал.

– Значит, там его нет?

– Я не знаю даже, существует ли он вообще, – отозвался Томас.

Они сидели рядом с речушкой. Лошади были оседланы, и связки стрел привязаны к лукам седел.

– Я думаю, святой Грааль – это мечта, мечта людей о том, чтобы сделать наш мир совершенным. Если бы Грааль существовал в действительности, мы бы поняли, что эта мечта неосуществима.

Он пожал плечами и принялся отскребывать пятно ржавчины со своей кольчуги.

– Ты не уверен в его существовании, однако ищешь его? – спросила Женевьева.

Томас покачал головой:

– Я ищу не Грааль, а моего кузена. Хочу выяснить, что известно ему.

– Потому что ты все-таки веришь в Грааль, правда?

Томас оторвался от своей работы.

– Я бы и рад верить, я хочу этого. Но если мой отец и вправду владел им, то он должен находиться в Англии, а там я обшарил все места, где он мог его спрятать. Хотя, конечно, верить мне хочется. – Он немного помолчал и добавил: – Ведь если я найду Грааль, Церковь, пожалуй, снова примет нас в свое лоно.

Женевьева рассмеялась:

– Ты как волк, Томас, который мечтает только об одном: как бы присоседиться к овечьему стаду.

Томас на это ничего не ответил. Он пристально вглядывался в линию горизонта на востоке.

– Грааль – это все, что мне осталось. Как солдат я потерпел неудачу.

Женевьева возмутилась:

– Вернешь ты себе свой отряд! Ты победишь, Томас, потому что ты волк. Да и Грааль, как мне кажется, найдешь.

Он улыбнулся ей:

– Ты увидела это, танцуя в грозу?

– Я видела тьму, – ответила она со страстью в голосе, – настоящую тьму. Как тень, которая вот-вот накроет весь мир. Но в ней был ты, Томас, и ты светился во тьме.

Она смотрела вниз, на текущий ручей, и выражение ее продолговатого, узкого лица было очень серьезным.

– А Грааль… Что ж, может быть, он и есть. Может быть, мир ждет не дождется как раз его, ждет, когда он явит себя и сметет с лица земли всю прогнившую дрянь. Всех попов. – Она сплюнула. – Не думаю, что твой Грааль находится в Астараке, но надеюсь, там мы отыщем ответы на некоторые вопросы.

– Или еще больше вопросов.

– Ну так давай это выясним!

Они продолжили путь на восток, поднимаясь из леса к высоким, открытым лугам, ни на миг не забывая об осторожности и избегая поселений. Однако, чтобы пересечь долину реки Жер, куда они прибыли поздним утром, им потребовалось проехать через ту деревню, где отряд Томаса разгромил ратников Жослена.

Селяне, должно быть, узнали Женевьеву, но не тронули беглецов; впрочем, безоружные люди никогда не связывались с вооруженными всадниками. Приметив рядом с грушевым садом свежий холмик, Томас решил, что там, наверное, и похоронили убитых в схватке. Проезжая мимо того места, где погиб отец Рубер, они не перемолвились и словом. Правда, Томас осенил себя крестным знамением, а Женевьева если и заметила это, не подала виду.

Они перебрались вброд через реку и, миновав рощу, поднялись к шедшему по вершине кряжа широкому плоскому нагорью, возвышавшемуся над Астараком. Справа внизу простирались леса, а наверху слева торчали только голые скалы и валуны. Искавший укрытия Томас непроизвольно повернул коня в сторону леса, но его остановила Женевьева.

– Там кто-то развел костер, – сказала она, показывая ему на поднимавшуюся из чащи тонкую струйку дыма.

– Углежоги? – высказал догадку Томас.

– Или коредоры, – возразила она, сворачивая в сторону.

Томас последовал за ней, с сожалением оглянувшись в сторону леса. В тот же миг он, благодаря приобретенному в Бретани навыку, заметил почти неуловимое подозрительное движение за деревьями и, не размышляя, выдернул из привешенного к седлу чехла лук.

И тут же откуда ни возьмись прилетела стрела.

Стреляли из арбалета. Короткая толстая черная стрела с жестким оперением прогудела, рассекая воздух. Томас осадил коня и крикнул Женевьеве: «Берегись!», но в тот же миг арбалетный болт вонзился в круп ее кобыле. Кобыла вскинулась, белая шкура окрасилась кровью. Из раны торчал короткий оперенный огрызок.

Испуганное животное рванулось на север, но Женевьева при этом ухитрилась усидеть в седле. Мимо Томаса просвистели еще две стрелы. Он обернулся в седле и увидел появившихся из леса людей: четырех всадников и не менее дюжины пеших.

– Скачи в скалы! – крикнул лучник Женевьеве. – В скалы!

Кобыла Женевьевы истекала кровью, и Томас не надеялся ускакать от погони.

Коредоры уже догоняли. Томас слышал топот копыт по каменистой почве, но тут Женевьева добралась до скал, соскочила с седла и принялась карабкаться вверх. Томас спешился рядом с ее лошадкой, но вместо того, чтобы бежать за Женевьевой, взялся за лук и вытащил из мешка первую стрелу. Он выстрелил раз, выстрелил два: один всадник свалился с коня навзничь, второй был убит стрелою в глаз. Остальные двое так резко повернули назад, что один не удержался и вылетел из седла. Томас направил стрелу в уцелевшего всадника, промахнулся и послал четвертую в того, что выпал из седла. Стрела с узким наконечником угодила ему в верхнюю часть спины.

Пешие разбойники во всю прыть мчались на подмогу, но они все же поотстали от всадников, и Томасу хватило времени, чтобы забрать с седла своей лошади запасные стрелы и кошель с деньгами. Он успел открепить и забрать вьюк Женевьевы, связать вместе поводья обеих лошадей и привязать их к выступу валуна в надежде на то, что так они не убегут, и лишь потом поспешил скрыться среди валунов и скал. Две арбалетные стрелы, звякнув, ударились рядом о камень, но он карабкался быстро и прекрасно знал, что попасть в движущегося человека очень трудно. Женевьеву Томас нашел в расщелине, близ самой вершины.

– Ты убил троих! – воскликнула она в изумлении.

– Двоих, – отозвался он. – Третий только ранен.

Лучник видел, как головорез, получивший стрелу в спину, отползал к кромке деревьев. Оглядевшись, Томас пришел к заключению, что Женевьева нашла самое лучшее убежище, какое было возможно. По обе стороны от них высились, образуя теснину, два громадных валуна, смыкавшиеся у них за спиной, а третий, лежавший между ними, образовывал впереди нечто вроде заграждения или парапета. Решив, что пришла пора показать сукиным детям, какова сила тисового лука, Томас поднялся на ноги позади этого каменного парапета и оттянул назад тетиву.

Он выпускал стрелы с холодной яростью и убийственной меткостью. Поначалу шайка валила всей толпой, и ему даже не приходилось целиться. Но когда полдюжины смельчаков стали жертвами стрел, остальным коредорам хватило ума рассеяться. Все бросились прочь, спасаясь от стрел. Трое оборванцев остались на земле, двое захромали. Томас послал последнюю стрелу вдогонку одному из беглецов, стрела пролетела в дюйме от него.

Потом в дело пошли арбалеты, и Томасу пришлось пригнуться. Он затаился в расщелине рядом с Женевьевой под звон и треск бьющихся о камни коротких арбалетных стрел. По прикидкам Томаса, нападавшие располагали четырьмя или пятью арбалетами, и стрелки расположились на таком расстоянии, чтобы оставаться недосягаемыми для его лука. Ему не оставалось ничего другого, как затаиться и сквозь щель шириной с ладонь наблюдать за врагами. Спустя несколько мгновений он увидел, что трое из нападавших вскочили и побежали к скалам. Он выпустил из расщелины стрелу, а потом встал и выпустил еще две. В следующий миг ему пришлось пригнуться: ответные стрелы забарабанили о камни и, отлетая, стали падать вокруг Женевьевы. На сей раз Томас ни в кого не попал, но троих самых прытких преследователей его стрелы отпугнули.

– Они скоро уберутся, – сказал Томас.

Противников было человек двадцать, никак не больше, и добрую половину из них он уже или убил, или ранил. Остальных, конечно, это чертовски разозлило, но одновременно научило осторожности.

– Это просто разбойники, – сказал Томас. – Все, что им нужно, – это получить вознаграждение за плененного лучника.

Жослен подтвердил ему, что граф действительно назначил за это награду, и Томас полагал, что именно за ней охотились коредоры. Сейчас им пришлось убедиться, что заработать ее будет совсем непросто.

– Они пошлют за подмогой, – с тревогой сказала Женевьева.

– Может быть, им и послать-то не за кем, – утешил ее Томас.

Но тут до его слуха донеслось конское ржание, и он догадался, что кто-то из коредоров, которых он не видел, добежал до привязанных лошадей и теперь норовит их увести.

– Черт бы вас всех побрал! – выругался лучник, выскочил из укрытия и, то прыгая с валуна на валун, то лавируя между скалами, кинулся вниз по склону.

Одна арбалетная стрела ударила у него за спиной, другая высекла искру из валуна впереди. Потом он увидел человека, уводившего лошадей. Он остановился и выстрелил. Похитителя частично прикрывала кобыла Женевьевы, но Томас рискнул, и стрела, пролетев под лошадью, угодила разбойнику в бедро. Коредор упал, но поводьев из рук не выпустил. Томас, повернувшись, увидел, что один из четырех арбалетчиков целится в Женевьеву. Арбалетчик выстрелил, и Томас тоже спустил стрелу. Противник находился на пределе дальности выстрела из большого лука, но стрела едва не долетела до разбойника, и хотя тот чудом спасся, это убедило всех арбалетчиков отступить. Томас понял, что они устрашены мощью его лука, и потому вместо того, чтобы вернуться к неприступному убежищу в высоких скалах, он выбежал им навстречу. Мешок со стрелами колотил его по правой ноге. До боли напрягая спину, он натянул тетиву и выпустил еще две стрелы; сверкнув белым оперением, они взвились в небо и упали рядом с арбалетчиками. Ни та ни другая в цель не попали, но отогнали разбойников еще дальше, и Томас, убедившись, что они отбежали на безопасное для него расстояние, бросился назад за лошадьми.

Раненый оказался не взрослым мужчиной, а мальчишкой. Курносым мальцом лет десяти или одиннадцати. Он лежал на земле. Глаза его были полны слез и злости, в правой руке он мертвой хваткой сжимал Томасовы поводья, а в левой держал нож.

Стрела пронзила правое бедро мальчика, его перекошенное от боли лицо подсказало Томасу, что тонкий наконечник, видимо, пробил кость.

Ударом ноги Томас выбил у мальчишки нож.

– Ты говоришь по-французски? – спросил лучник и получил в ответ смачный плевок.

Усмехнувшись, Томас забрал у него поводья и рывком поднял мальца на ноги. Наконечник шевельнулся в ране, и паренек заорал от боли. Томас бросил взгляд на уцелевших коредоров и увидел, что их боевой пыл угас. Их взоры были обращены к угодившему в руки врага раненому мальчишке.

Томас догадался, что паренек прибежал с теми тремя разбойниками, которые бросились к скалам, пока он прятался за валуном. Они наверняка надеялись украсть двух лошадей, чтобы хоть чем-то разжиться от неудачного похода. Стрелы Томаса заставили людей повернуть назад, но мальчишка, маленький, проворный и ловкий, добрался до скал и попытался показать себя героем. Теперь, похоже, он превратился в заложника, ибо один из коредоров, рослый мужчина в кожаном нагруднике и помятом саладе, нахлобученном на копну кудлатых волос, вытянул обе руки, показывая, что у него нет оружия, и медленно двинулся вперед.

Когда незнакомец приблизился шагов на тридцать, Томас швырнул мальчика наземь и поднял лук.

– Больше ни шагу! – предостерег он.

– Меня Филеном звать, – назвался подошедший.

Он был длинноногим, широкоплечим, с печальным, исхудалым лицом. Лоб его пересекал шрам, оставленный мечом или кинжалом. Оружия, кроме поясного ножа, при нем не имелось.

«Вроде бы разбойник разбойником», – подумалось Томасу, но что-то во взгляде Филена заставляло его подумать, что тот прежде знавал лучшие времена. Может быть, гораздо лучшие.

– Он мой сын, – добавил Филен, кивнув на мальчика.

Томас пожал плечами, показывая, что ему это безразлично.

Филен стянул треснутый шлем и скользнул быстрым взглядом по телам своих товарищей, лежащих на жухлой траве. Четверых длинные стрелы сразили наповал, двое раненых издавали стоны. Он снова перевел взгляд на Томаса:

– Ты англичанин?

– А что это, по-твоему? – спросил Томас, подняв лук.

Длинные боевые луки использовали только англичане.

– Слышал я о ваших луках, – признал Филен. По-французски он говорил неуверенно, порой мешкая в попытке подобрать нужное слово. – Слышать-то слышал, но видеть до сего дня не видел ни одного.

– Ну вот и увидел, – язвительно произнес Томас.

– По-моему, твоя женщина ранена, – заметил Филен, кивнув в ту сторону, где укрывалась Женевьева.

– А по-моему, ты напрасно думаешь, будто я такой уж круглый дурак, – отозвался Томас.

Филен явно добивался, чтобы Томас отвернулся, утратил бдительность и дал возможность арбалетчикам подобраться поближе.

– Нет, – покачал головой Филен. – Я думаю о другом. О том, чтобы мой сын остался в живых.

– А что ты предлагаешь за него?

– Твою жизнь. Если ты его не отдашь, мы приведем сюда людей, много людей, и будем ждать. Вы оба умрете. Если мой сын умрет, умрешь и ты, англичанин. Причем в таких мучениях, что будешь радоваться, когда попадешь наконец в ад. Но если Галдрик выживет, останетесь в живых и вы. Ты и твоя еретичка.

– Ты знаешь, кто она? – удивился Томас.

– Мы знаем обо всем, что происходит между Бера и горами, – ответил Филен.

Томас скользнул взглядом по скалам, но Женевьева не высовывалась. Он собирался позвать ее оттуда, но вместо этого отошел в сторону от мальчика.

– Хочешь, чтобы я извлек стрелу? – спросил он разбойника.

– Ее вытащат монахи в монастыре Святого Севера, – сказал Филен.

– А ты можешь пойти в монастырь?

– Аббат Планшар никогда не откажет в помощи раненому.

– Даже если это коредор?

Филен нахмурился:

– Мы просто безземельные люди. Выселенные. Обвиненные в преступлениях, которых мы не совершали. Ну, по крайней мере, некоторых. – Он неожиданно улыбнулся, и Томас чуть было не улыбнулся в ответ. – Некоторых мы и правда не совершали, ей-богу. И что, по-твоему, нам следовало сделать? Отправиться на галеры? Или прямиком на виселицу?

Томас опустился на колени рядом с мальчиком, положил лук рядом и достал свой нож. Мальчик хмуро воззрился на него. Филен испуганно вскрикнул, но, поняв, что лучник не собирается причинять ребенку зло, умолк. Томас отделил наконечник стрелы от древка, убрал драгоценный кусочек металла в торбу и встал.

– Поклянись жизнью своего сына, что сдержишь слово, – велел он Филену.

– Клянусь, – сказал Филен.

Томас указал на высокие скалы, где укрывалась Женевьева.

– Она драга, – сказал он. – Если нарушишь клятву, Филен, она изведет тебя.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал Филен серьезно. – И они, – он глянул на остальных коредоров, – тоже ничего худого не сделают.

Томас понял: выбирать не из чего. Либо нужно довериться Филену, либо отсиживаться в скалах, где даже нет воды.

– Он твой, – промолвил лучник, шагнув в сторону от мальчика.

– Спасибо, – произнес Филен серьезно. – Но скажи мне…

Эти последние три слова остановили Томаса, уже повернувшегося, чтобы увести лошадей обратно к скалам.

– Скажи мне, англичанин, зачем ты сюда пришел? И почему один?

– Не ты ли говорил, что знаешь обо всем, что происходит между Бера и горами?

– Потому и знаю, что спрашиваю у людей, – ответил склонившийся над мальчиком Филен.

– Я такой же изгой, как и ты, Филен. Беглый преступник. Я действительно совершил то, в чем меня обвиняют.

– И в чем тебя обвиняют?

– В укрывательстве еретички.

Филен только пожал плечами; очевидно, в иерархии преступлений, превративших этих людей в изгоев и разбойников, такой поступок не числился среди первостепенных злодеяний.

– Если ты и впрямь ударился в бега, – сказал он, – подумай, может, тебе стоит присоединиться к нам. Но сперва позаботься о своей женщине. Я не солгал. Она ранена.

Он оказался прав. Томас отвел лошадей к скалам и позвал Женевьеву. Не дождавшись ответа, он взобрался к ущелью и нашел ее с арбалетной стрелой в левом плече. Стрела пробила ее серебряную кольчугу и раздробила ребро слева над грудью. Женевьева была бледна, дышала прерывисто, вокруг валялось много страшных черных стрел. Когда Томас приподнял ее, она заплакала.

– Я умираю, – пролепетала девушка, но крови изо рта не было.

Томас не раз видел такие раны. Многие после них выживали, хотя и умирали от них нередко.

Он отнес ее на руках вниз; для нее это было очень болезненно, но она крепилась и даже нашла в себе силы, чтобы с помощью Томаса сесть в седло. Сквозь кольчугу просачивалась тонкая струйка крови. Она сидела обмякшая, взгляд ее потускнел, а подошедшие поближе коредоры с любопытством ее разглядывали. Глазели они и на Томаса и боязливо крестились при виде огромного лука. Все они были худые и изможденные – сказывался неурожайный год; найти пропитание было нелегко, изгоям же приходилось особенно трудно. Сейчас, когда они по приказу Филена убрали оружие, в них не было ничего устрашающего, они вели себя миролюбиво и смотрели жалостливо. Филен поговорил с ними на местном языке, а потом, усадив сына на одну из костлявых лошадей, на которых коредоры преследовали Томаса и Женевьеву, он начал спускаться по склону холма к Астараку.

Томас пошел с ним, ведя под уздечку лошадь Женевьевы. Кровь на задней ляжке кобылы запеклась, и хотя шаг ее был затрудненным, рана казалась не такой уж серьезной, и Томас решил, что извлечь стрелу можно будет и попозже.

– Ты их главарь? – спросил он Филена.

– Только тех людей, которых ты видел, – ответил разбойник, – да и то, наверное, уже нет.

– Уже нет?

– Коредоры любят успех, – ответил Филен, – и не любят, когда приходится хоронить своих мертвецов. Наверняка найдутся такие, кто решит, что он справится на моем месте лучше.

– А как остальные раненые? – спросил Томас, указав кивком вверх на холм. – Почему они не пошли в аббатство?

– Один не захотел, предпочел вернуться к своей женщине, а остальные… Они, вероятно, умрут. – Филен бросил взгляд на лук Томаса. – Некоторые не хотят идти из страха, что их выдадут и возьмут в плен. Но меня Планшар не предаст.

Женевьева нетвердо держалась в седле, и Томасу приходилось ехать рядом, чтобы поддерживать ее. Девушка молчала. Глаза ее оставались тусклыми, кожа бледной, а дыхание еле ощутимым, но она достаточно крепко держалась за луку седла, из чего следовало, что жизнь в ней еще теплится.

– Согласятся ли монахи ее лечить? – с беспокойством спросил он Филена.

– Планшар не отказывает никому, – ответил тот, – даже еретикам.

– Планшар – это здешний аббат?

– Да, – подтвердил Филен, – кроме того, он просто хороший человек. Когда-то я был у него монахом.

– Ты? – Томас не сумел скрыть удивления.

– Ну не то чтобы полноправным братом, просто послушником. А потом встретил девушку. Мы ставили палки в новом винограднике, она принесла ивовые прутья для лозы и…

Филен пожал плечами, как будто все прочее было настолько очевидно, что тут и говорить не о чем.

– Я был молод, – закончил он вместо этого, – и она тоже.

– Мать Галдрика? – догадался Томас.

Филен кивнул.

– Она уже умерла. Аббат тогда пожалел нас. Сказал, что у меня, видать, нет призвания, и освободил от обета. Мы стали арендаторами аббатства, арендовали маленькую усадьбу, но в деревне меня невзлюбили. Ее родные хотели выдать ее за другого человека, а меня считали человеком никчемным. Меня едва терпели, а когда она умерла, явились, чтобы сжечь мой дом и выгнать меня прочь. Я убил одного мотыгой, а они заявили, будто это я затеял стычку, и вышло, что я убийца. Мне оставалось либо бежать, либо дать отволочь себя в Бера и вздернуть на виселице.

Он вел лошадь сына через маленькую, сбегавшую с холма речушку.

– Колесо Фортуны – кажется, так это называется. Вращается и вращается, то вверх, то вниз, но я, похоже, чаще оказываюсь внизу, чем вверху. Теперь вот и Дестрал свалит всю вину на меня.

– Дестрал?

– Наш главарь. Его имя означает «топор», и именно топором он и убивает.

– Его здесь нет?

– Он послал меня разведать, что происходит в Астараке, – ответил Филен. – В старый замок заявились люди и что-то копали. Дестрал думает, что там ищут клад.

«Грааль! – подумал Томас. – Там ищут Грааль. А вдруг его уже нашли?»

Впрочем, эту мысль он тут же отбросил: известие о такой находке мигом разлетелось бы по всей округе.

– Но до Астарака мы так и не добрались, – продолжил Филен. – Устроили привал в лесу и как раз собирались сниматься с лагеря, когда увидели вас.

– Поживиться решили?

– Мы бы выручили за тебя сорок монет, – признался Филен. – Сорок полновесных золотых.

– Ого, – заметил Томас. – Это на десять монет больше, чем получил Иуда. Причем с ним расплатились сребрениками.

Филен натянуто улыбнулся.

После полудня они добрались до монастыря. С севера налетали порывы холодного ветра, гоня дым кухонного очага к воротам, где их встретили два монаха. Филену кивнули и без лишних вопросов позволили отнести сына в лазарет, а вот Томаса не пропустили в ворота.

– Она нуждается в помощи, – сердито настаивал лучник.

– Она женщина, – возразил один из монахов, – и в мужскую обитель ей путь заказан.

– С другой стороны за обителью есть место, где ей помогут, – промолвил второй монах и, накинув на голову капюшон, повел Томаса в обход монастырской ограды и оливковой рощи, туда, где за отдельным частоколом стояла кучка деревянных хижин.

– Брат Климент примет вас, – сказал монах и торопливо ушел.

Привязав лошадей к оливковому дереву, Томас взял Женевьеву на руки и пошел с ней к калитке. Он ткнул в калитку сапогом, немного подождал и ткнул еще раз. Калитка со скрипом отворилась. Перед ним предстал маленький монашек в белом одеянии, с морщинистым лицом и кудлатой бороденкой.

– Брат Климент?

Монах кивнул.

– Она нуждается в помощи, – сказал Томас.

Климент жестом пригласил его войти, и Томас внес Женевьеву на двор, походивший с первого взгляда на обычный хозяйственный двор сельской усадьбы, с крытыми соломой строениями, смахивающими на амбары или конюшни. Потом он увидел сидящих у дверей людей в сером: все они жадно разглядывали пришельцев, другие выглядывали из окон. Поначалу он решил, что это тоже монахи, только почему-то надевшие не белые, а серые рясы, но потом, приглядевшись, понял, что среди них есть и женщины. Оглянувшись на калитку, Томас заметил возле нее столик с деревянными колотушками. Это были деревянные брусочки, прикрепленные к рукоятке кожаной тесьмой, так что, если потрясти за ручку, они издавали громкий стук. Томас заметил их, когда брат Климент впустил его во двор, но только сейчас сообразил, что это такое. Колотушки носили с собой прокаженные, чтобы предупреждать встречных о своем приближении. А на столе их разложили для того, чтобы любой из недужных, выходя за калитку, не забыл захватить колотушку с собой. Томас испугался.

– Это приют Лазаря? – спросил он брата Климента.

Монах добродушно кивнул и потянул англичанина за рукав. Томас упирался, боясь подцепить от одетых в серое прокаженных страшную заразу, но монах настойчиво повлек его к притулившейся на краю двора маленькой хижине. Она была пуста, если не считать соломенного тюфяка да столика со склянками, ступками, пестиками и железными весами. Брат Климент жестом указал на топчан, и Томас уложил туда Женевьеву. Дюжина прокаженных, сгрудившись в дверях, глазела на новоприбывших, но брат Климент отогнал их прочь. Женевьева, не сознававшая, какой интерес возбудило ее прибытие, вздохнула, потом приоткрыла глаза и, глядя на Томаса, слабо пролепетала:

– Больно.

– Знаю, – отозвался он. – Наберись терпения.

Брат Климент уже закатал рукава и показывал Томасу, что нужно снять с раненой кольчугу. Это было непросто, потому что в груди у нее засела пронзившая кольчугу стрела. Однако монах, по всей видимости, знал, как это сделать; отодвинув Томаса, он отвел руки Женевьевы за голову и взялся за кожаные лопасти стрелы. Женевьева застонала, но монах придерживал стрелу очень бережно, закатав кольчугу и находившийся под ней кожаный подкольчужник до засевшей стрелы. Он левой рукой приподнял подкольчужник с кольчугой и удерживал их на весу, чтобы они не касалась древка. Потом кивнул Томасу и выразительно повел головой, показывая, что теперь нужно просто вытащить Женевьеву из ее кольчуги. Лучник взялся за ее лодыжки. Монах одобрительно кивнул, потом кивнул еще раз, показывая, чтобы он начинал.

Томас зажмурился и потянул. Женевьева пронзительно вскрикнула. Рука лучника дрогнула, он перестал тянуть, и брат Климент издал какой-то невнятный звук, суть которого, однако, была ясна: следовало довести начатое до конца. Пересиливая себя, Томас потянул снова, вытягивая девушку из плена доспехов, а когда осмелился открыть глаза, то увидел, что тело освободилось, оставалось только вынуть руки из рукавов и открыть лицо. Главное было сделано – стрела больше не держала кольчугу. Брат Климент, невнятно поквохтывая, стянул кольчугу с рук и плеч девушки и отбросил в сторону.

Монах направился к столу. Женевьева громко стонала, плакала и металась на подушке от боли, из раны опять потекла кровь. Полотняная рубашка девушки окрасилась кровью от подмышки до пояса.

Опустившись рядом с ней на колени, брат Климент положил ей на лоб смоченную водой сложенную тряпицу, похлопал девушку по щеке, не переставая ласково квохтать, и девушка стихла. Не переставая улыбаться, монах поставил ей колено на грудь, взялся обеими руками за черное древко и дернул. Она вскрикнула, но окровавленная черная стрела уже была в руках у цистерцианца. Он отбросил ее, взял нож, разрезал рубашку, обнажив рану, и положил на нее влажную тряпичную подушечку.

Сделав Томасу знак, чтобы он удерживал ткань на месте, монах снова отошел к столу. Вернулся он с кусочком размоченного в воде заплесневелого хлеба. Убрав тряпицу, брат Климент наложил на рану хлеб, сильно надавил, так что мокрый мякиш расползся лепешкой, дал Томасу полоску мешковины и все так же, жестами, показал, что ткань нужно обмотать вокруг груди Женевьевы как повязку.

Ей было больно, ибо, чтобы сделать это, Томасу пришлось ее усадить. Брат Климент срезал остальную часть окровавленной рубашки, а Томас туго замотал мешковину вокруг ее груди и плеча, позволив ей лечь лишь после того, как примочка с плесенью была надежно закреплена на ране. Брат Климент улыбнулся, как бы говоря, что все было сделано правильно, потом, молитвенно сложив ладони, прикоснулся к ним щекой, показывая, что больная должна поспать.

– Спасибо, – сказал Томас.

Брат Климент широко улыбнулся, губы его приоткрылись, и Томас увидел, что у монаха нет языка. В соломенной кровле прошуршала крыса, и маленький монах схватил трезубец для ловли угрей и принялся яростно тыкать в солому. Правда, преуспел он лишь в том, что проделал в крыше несколько здоровенных дырок. Женевьева уснула.

Брат Климент на время удалился, чтобы позаботиться о нуждах прокаженных, потом вернулся с жаровней и глиняным горшком, в котором было несколько тлеющих угольков. Он зажег в жаровне связку трута, подпитал огонь лучиной и, когда пламя как следует разгорелось, сунул ранившую Женевьеву стрелу прямо в его жаркое сердце. Опаленные кожаные лопасти завоняли, брат Климент с довольным видом кивнул, и Томас сообразил, что маленький монах врачует рану, наказывая предмет, ставший ее причиной. Потом, когда провинившаяся стрела была наказана огнем, брат Климент на цыпочках подошел к Женевьеве, внимательно посмотрел на нее и с довольной улыбкой извлек из-под стола два грязных одеяла. Томас накрыл ими девушку.

Он оставил ее спящей. Ему нужно было напоить лошадей, дать им пощипать травки, потом поставить их в стойла рядом с монастырской давильней. Томас надеялся увидеть аббата Планшара, но монахи ушли на молитву и еще оставались в церкви аббатства, когда он, подражая брату Клименту, заставил кобылу вскрикнуть, рывком выдернув стрелу из ее крупа. Он был начеку и быстро отскочил в сторону, чтобы не получить от нее удар копытом. Когда лошадь успокоилась, он промыл ей рану водой, погладил животное по шее, а потом собрал в охапку седла, уздечки, луки и мешки и отнес их в лачугу, где застал Женевьеву уже проснувшейся. Она полулежала, прислонившись спиной к сложенному мешку, а брат Климент, со своим непременным квохтаньем, кормил ее грибным супом со щавелем. Монах радостно улыбнулся Томасу, потом кивнул в сторону двора, откуда доносились звуки пения. Это пели прокаженные. Брат Климент стал им подтягивать, не раскрывая рта.

Ломоть хлеба и миска супа нашлись и для Томаса. После того как он поел, брат Климент ушел к себе спать, а лучник лег рядом с Женевьевой.

– Еще болит, – пожаловалась она, – но уже не так сильно.

– Вот и хорошо.

– А когда стрела в меня попала, больно почти не было. Как будто толкнула, и все.

– Ты поправишься, – пылко заверил он девушку.

– Ты знаешь, о чем они поют? – спросила она.

– Нет.

– О Геррике и Аллоизе. Это были влюбленные. Они жили в давние времена.

Девушка потянулась и провела пальцем по его небритой щеке.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Спустя некоторое время Женевьева снова заснула. Маленькие полоски лунного света проникали сквозь дырявую кровлю, в их свете Томас видел выступавшие на ее лбу капельки пота. Однако дышала она ровнее и глубже, и некоторое время спустя Томаса тоже сморил сон.

Спал он плохо. Ему снился грохот копыт и громкие голоса, а когда он проснулся, оказалось, что это не сон, а явь. В обители ударил колокол, и лучник сел, уже собираясь пойти посмотреть, в чем дело, но тут колокол смолк, и вновь воцарилась тишина.

Томас снова заснул.

Он проснулся внезапно, почувствовав, что кто-то над ним стоит. Рослая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне бледного утреннего света, лившегося через открытый дверной проем. Томас инстинктивно отпрянул, потянулся за мечом, но пришелец отступил от кровати.

– Тсс! Прости, я не хотел тебя тревожить, – тихо промолвил он густым бархатным голосом, в котором не было ничего враждебного.

Томас поднялся и увидел, что вошедший был монахом. Лица нельзя было разглядеть, для этого в хижине было слишком темно, но тут высокий незнакомец в белом облачении снова подошел ближе и, посмотрев на Женевьеву, спросил:

– Как чувствует себя твоя подруга?

Женевьева спала. Прядь золотистых волос, упавшая на щеку, подрагивала при каждом вздохе.

– Вчера вечером ей стало лучше, – тихонько сказал Томас.

– Очень хорошо! – с чувством откликнулся монах.

Потом он снова отступил к дверному проему. Наклоняясь, чтобы приглядеться к Женевьеве, он поднял лук Томаса и теперь рассматривал оружие в слабом сером свете. Как всегда, когда его оружие оказывалось в руках незнакомого человека, Томас ощутил неприятное чувство, но промолчал, а монах скоро оставил лук, прислонив его к столику для снадобий брата Климента.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой, – сказал цистерцианец. – Давай встретимся в обители, там и потолкуем. Приходи, я буду ждать.

Утро выдалось холодным. На траве под оливковыми деревьями и на лужайке в центре монастырской усадьбы лежала роса. В одном углу монастырского двора стояло корыто, в котором монахи, отстояв утомительную службу, ополаскивали лицо и руки. Томас сперва поискал взглядом высокого монаха среди умывающихся, но потом увидел его сидящим на каменной ограде между двумя колоннами южной аркады. Монах жестом подозвал его к себе, и Томас увидел, что он очень стар, лицо его покрыто глубокими морщинами, а во взгляде светится доброта.

– Твоя подруга, – сказал старый монах, когда Томас подошел к нему, – в превосходных руках. Брат Климент весьма искусный лекарь, но у него с братом Рамоном серьезные расхождения во взглядах, поэтому мне приходится держать их порознь. Рамон приглядывает за госпиталем, а Климент ухаживает за прокаженными. Рамон настоящий врач, обучался в Монпелье, так что мы, конечно, должны считаться с его мнением, но похоже, что у него на все случаи одно средство: молитва и обильное кровопускание. Он использует их при любом недуге, а брат Климент, по-моему, прибегает к какой-то своей магии. Наверное, мне не следовало бы это поощрять, но, честно признаться, случись мне захворать, я бы предпочел, чтобы меня пользовал брат Климент. – Он улыбнулся Томасу. – Меня зовут Планшар.

– Аббат Планшар?

– Точно. И добро пожаловать в нашу обитель. Прости, что я не смог приветствовать тебя вчера. Брат Климент сообщил мне, что тебя смущает пребывание в лепрозории, но поверь мне, тревожиться нечего. По собственному опыту я могу сказать, что эта хворь незаразна. Я навещаю прокаженных вот уже сорок лет и до сих пор не потерял ни одного пальца, а брат Климент, тот и вовсе живет и молится с ними вместе, но и его не коснулся недуг.

Умолкнув, аббат осенил себя крестным знамением, и Томас поначалу подумал, что старик отгоняет дурные мысли о заразе, но потом увидел, что Планшар смотрит куда-то через монастырский двор. Он проследил за взглядом аббата и увидел, что по двору идут монахи с носилками. Очевидно, на них был мертвец, потому что лицо его было прикрыто белой тканью, а на груди лежало распятие, которое то и дело падало, так что монахам приходилось останавливаться и возвращать его на место.

– Ночью у нас тут случился переполох, – мягко сказал Планшар.

– Переполох?

– Ты, наверное, слышал колокол? Увы, набат прозвучал слишком поздно. После наступления темноты в монастырь ворвались двое злоумышленников. Наши ворота никогда не запираются, и попасть в обитель для них не составило труда. Они связали привратника по рукам и ногам и отправились в госпиталь. Там лежал граф Бера. За ним ухаживали его оруженосец и трое из его ратников, уцелевших после стычки в соседней долине. – Аббат махнул рукой в западном направлении, но если он знал или подозревал о том, что Томас участвовал в этом бою, то никак по этому поводу не высказался. – Один из ратников спал в комнате графа. Когда явились убийцы, он проснулся, но лишь для того, чтобы умереть. Графу перерезали горло, а двое злодеев сбежали.

Старый аббат рассказывал об этих событиях так невозмутимо, словно гнусные убийства были в аббатстве Святого Севера самым заурядным делом.

– Граф Бера? – спросил Томас.

– Несчастный человек! – сказал Планшар. – Мне он очень нравился, но боюсь, что он был одним из божьих дурачков. Человеком, при поразительной учености напрочь лишенным здравого смысла. Для своих вассалов и подданных он был суровым господином, но добрым для Церкви. Я даже думал, что граф хочет купить себе место в раю, а оказалось, что он мечтал о сыне, но Господь так и не вознаградил его за ревностные усилия. Бедняга, бедняга!

Планшар проводил взглядом мертвого графа, которого несли к сторожке, затем кротко улыбнулся Томасу:

– Некоторые из моих монахов утверждали, что убийца – ты.

– Я? – воскликнул Томас.

– Я знаю, что это был не ты, – сказал Планшар. – Мы видели, как убегали настоящие убийцы. Они вскочили на коней и галопом умчались в ночь. – Он покачал головой. – Но братия пребывает в тревоге и волнении. В последнее время, увы, наша обитель пережила немало бед. Прости меня, я не спросил, как тебя зовут.

– Томас.

– Хорошее имя. Просто Томас?

– Томас из Хуктона.

– Это звучит очень по-английски, – сказал Планшар. – Так кто же ты? Солдат?

– Лучник.

– А не монах? – невесело пошутил Планшар.

Томас слегка улыбнулся:

– Ты уже знаешь?

– Я знаю, что английский лучник по имени Томас явился в Кастийон-д’Арбизон в обличье монаха. Я знаю, что он говорил на хорошей латыни. Я знаю, что он захватил замок, и я знаю, что потом он натворил в окрестностях немало бед. Я знаю, что по вине этого Томаса пролилось много слез, очень много. Люди, которые всю свою жизнь бились, чтобы построить что-нибудь для своих детей, увидели, как огонь в считаные минуты пожрал все их труды.

Не найдясь с ответом, Томас опустил глаза.

– Должно быть, тебе известно не только это, – промолвил он, помолчав.

– Я знаю, что ты и твоя подруга отлучены от Церкви, – сказал Планшар.

– В таком случае мне нельзя оставаться здесь, – сказал Томас, обведя жестом территорию аббатства. – Мне не разрешено находиться на земле, принадлежащей Божьим храмам, – добавил он с горечью.

– Ты здесь по моему приглашению, – мягко заметил Планшар, – а если Господь не одобрит мой поступок, то весьма в скором времени Он получит возможность потребовать объяснения от меня лично.

Томас посмотрел на аббата, который спокойно выдержал его изучающий взгляд. Аббат чем-то напомнил Томасу его отца, но без отцовского безумия. Его старое, морщинистое лицо светилось святостью и мудростью, и в нем чувствовалась большая внутренняя сила. Он понравился Томасу, очень понравился.

Лучник отвел взгляд и, объясняя свое отлучение, вполголоса пробормотал:

– Я защищал Женевьеву.

– Нищенствующую?

– Никакая она не нищенствующая, – возразил Томас.

– Я и сам удивился, когда услышал, – сказал Планшар, – ибо очень сомневаюсь, чтобы в наших краях завелись какие-либо нищенствующие. Эта ересь распространена на севере. Как их там называют? Братья свободного духа. И во что они верят? Что все проистекает от Бога и потому всё есть благо. Весьма соблазнительная идея, не так ли? Если не считать того, что под словом «всё» они именно всё и понимают. Абсолютно всё! Любой грех, любое деяние. Хоть кражу, хоть что угодно.

– Женевьева не нищенствующая, – твердо повторил Томас, хотя в душе вовсе не был в этом так уж уверен.

– Я верю, что она еретичка, – мягко сказал Планшар, – но кто из нас в этом не грешен? Однако вдобавок, – теперь его голос зазвучал строго, – она еще и убийца.

– А кто из нас в этом не грешен? – отозвался эхом Томас.

Планшар поморщился:

– Она убила отца Рубера.

– Который пытал ее, – указал Томас, после чего закатал рукав и показал аббату руку, покрытую рубцами от ожогов. – Я тоже убил своего мучителя, и он тоже был доминиканцем.

Аббат поднял глаза к небу, которое начинало затягиваться тучами. Признание Томаса в убийстве, похоже, не особенно его смутило, а следующие его слова показывали, что он совсем не обратил на это внимания.

– На днях, – молвил клирик, – мне вспомнился один из псалмов Давида: «Dominus reget me et nihil mihi deerit…»

– In loco pascude ibi conlocavit[33], – подхватил Томас.

– Теперь понятно, почему они приняли тебя за монаха, – сказал Планшар с веселой улыбкой. – Но идея псалма в том, что мы суть овцы, а Господь есть наш пастырь, не так ли? Иначе зачем бы Он помещал нас на пастбище и защищал посохом? Но чего я так до конца и не понял, так это почему пастух, когда с паствой его приключается хворь, винит не себя, но овец?

– Господь возлагает вину на нас?

– Я не могу отвечать за Бога, только за Церковь, – сказал Планшар. – Как сказал Христос? «Ego sum pastor bonus pastor animam suam dat pro ovibus».

Воздавая должное познаниям Томаса, он не стал переводить ему эти слова, означавшие: «Аз есмь пастырь добрый, а пастырь добрый душу свою полагает за овцы своя».

– Церковь же, – продолжил аббат, – продолжает пастырское служение Иисуса; по крайней мере, в этом должна быть ее задача, но отчего-то иные пастыри, как это ни прискорбно, заняты тем, что освобождаются от ненужных овец.

– А ты – нет?

– Я – нет, – твердо заявил Планшар, – но пусть моя слабость не вводит тебя в заблуждение. Не думай, будто я одобряю тебя. Я не одобряю тебя, Томас, и я не одобряю твою женщину, но так же я не могу одобрить и такую Церковь, которая мучениями хочет заставить грешный мир полюбить Бога. Зло порождает зло, плевелы зла распространяются быстро, добрые же дела – это нежные ростки и требуют заботливого ухода.

Аббат задумался, затем снова с улыбкой обратился к Томасу:

– Мой долг, кажется, очевиден, не так ли? Я должен передать вас обоих епископу Бера, дабы его костер свершил Господню справедливость.

– А ты, – с горечью сказал Томас, – человек, который исполняет свой долг.

– Я человек, который старается с Божьей помощью творить благо. Пытается быть таким, какими хочет видеть нас Христос. Долг порой навязывается нам кем-то другим, и прежде чем принять его к исполнению, надлежит подумать, послужит ли это ко благу. Я не одобряю многих твоих деяний, не одобряю вас обоих, но решительно не понимаю, какое благо может проистечь из сожжения вас на костре. Поэтому я исполню долг так, как велит моя совесть, а она не велит мне посылать вас на епископский костер. Кроме того, – аббат снова улыбнулся, – сжечь вас означало бы пустить насмарку все старания брата Климента. Он говорит, что хочет призвать из деревни костоправа, чтобы привести в порядок ребра твоей подруги. Хотя предупредил, что залечивать ребра очень трудно.

– Брат Климент говорил с тобой? – удивился Томас.

– Ну что ты! Бедный брат Климент совсем не может говорить! Он раньше был галерным рабом. Магометане захватили его в плен во время набега не то на Ливорно, не то на Сицилию. Они вырвали ему язык – надо думать, за то, что он их оскорблял, – а потом отрезали ему кое-что еще, поэтому-то, наверное, он и пошел в монахи, когда его вызволили из рабства венецианцы. Теперь он занимается нашей пасекой, ухаживает за прокаженными. А как мы с ним разговариваем? По-разному. Ну, он показывает пальцем, объясняется жестами, рисует на песке. Короче говоря, не так, так этак мы с ним друг друга понимаем.

– И что же ты сделаешь с нами? – спросил Томас.

– Я? С вами? Да ничего! Просто помолюсь за вас и попрощаюсь, когда вы будете уходить. Но мне хотелось бы знать: почему ты здесь оказался?

– Да потому, – с горечью ответил Томас, – что после моего отлучения мои товарищи не захотели со мной знаться.

– Я хотел спросить, зачем вообще ты приехал в Гасконь, – терпеливо объяснил Планшар.

– Меня послал граф Нортгемптонский.

– Понятно, – сказал Планшар, судя по тону понявший, что Томас уклоняется от ответа. – А у графа были на то свои причины, не так ли?

Томас промолчал. Он увидел во дворе Филена и поднял руку в знак приветствия; коредор улыбнулся в ответ, улыбка эта говорила о том, что его сын, как и Женевьева, раненный стрелой, идет на поправку.

Планшар продолжал настойчиво спрашивать:

– У графа были на то причины, Томас?

– Кастийон-д’Арбизон раньше принадлежал ему. Он решил вернуть свое владение.

– Городок принадлежал ему очень недолго, и мне трудно поверить, что графу так мало земли, что ему потребовалось посылать людей и захватывать захолустный городишко в Гаскони, – язвительно заметил Планшар. – Тем паче после того, как в Кале подписали перемирие. Нет уж, если он послал тебя сюда, невзирая на перемирие, на то должна была быть особая причина. Разве не так?

Аббат умолк. Томас тоже молчал, и его упрямство вызвало у клирика улыбку.

– Ты не помнишь, что говорится дальше в псалме, который начинается «Dominus reget me»?

– Кое-что помню, – неопределенно сказал Томас.

– Тогда, может быть, ты знаешь слова псалма «Calix meus inebrians»?

– Чаша моя преисполнена, – произнес Томас. – Она опьяняет меня, – уточнил он.

– Видишь ли, Томас, сегодня утром я взглянул на твой лук. Просто так, из праздного любопытства. Мне много доводилось слышать об английских боевых луках, но я давно уже их не видел. Так вот, у твоего лука есть особенность, которую вряд ли встретишь у другого. Серебряная пластинка. Да не простая, а с гербом Вексиев.

– Мой отец был Вексий, – сказал Томас.

– Выходит, ты благородного происхождения?

– Я незаконнорожденный, – ответил Томас. – Незаконнорожденный сын священника.

– Твой отец был священником? – удивился Планшар.

– Священником, – подтвердил Томас. – В Англии.

– Я слышал, что кто-то из семейства Вексиев бежал туда, – заметил Планшар, – но это случилось много лет тому назад, не на моей памяти. И зачем же теперь Вексий возвращается в Астарак?

Томас промолчал. Мимо с мотыгами и кольями прошли на работу монахи.

– Куда унесли мертвого графа? – спросил лучник, пытаясь уклониться от ответа на вопрос аббата.

– Его, разумеется, должны отвезти в Бера и похоронить в фамильной усыпальнице рядом с предками, – ответил Планшар. – Плохо, что к тому времени, когда тело доставят в собор, оно уже провоняет. Я помню, как хоронили его отца: стояла такая вонь, что большинство провожающих сбежали из храма на воздух, не дождавшись конца отпевания. Так о чем это я спрашивал? Ах да, почему Вексий вернулся в Астарак?

– А почему бы и нет? – спросил Томас.

Планшар встал и поманил его:

– Идем, Томас, я хочу тебе кое-что показать.

Он повел Томаса в монастырскую церковь. Вступив в храм, аббат окунул пальцы в чашу со святой водой и сотворил крестное знамение, преклонив колено перед главным алтарем. Томас, чуть ли не в первый раз в жизни, не сделал того же. Он был отлучен, отсечен от тела Церкви, отринут ею, а потому ее обряды и ритуалы существовали не для него. Лучник последовал за аббатом через широкий пустой неф к нише за боковым алтарем, где Планшар массивным ключом отомкнул маленькую дверцу.

– Внизу будет темно, – предупредил старик, – а у меня нет фонаря, так что ступай осторожно.

В тусклом свете, падавшем сверху на ступени, они спустились вниз, и, когда Томас добрался до нижней, Планшар поднял руку.

– Подожди там, – сказал он, – сейчас я кое-что тебе принесу. Там, в сокровищнице, ты ничего не разглядишь, слишком темно.

Ожидая, Томас озирался по сторонам, и, когда его глаза привыкли к мраку, он разглядел восемь сводчатых ниш, а когда понял, что это не просто крипта, а набитый костями склеп, в ужасе отшатнулся. Под сводами громоздились белеющие кости, таращились пустыми глазницами черепа. Лишь в восточном углу пространство под аркой оставалось полупустым: оно, видимо, предназначалось для тех братьев, что ныне служили в церкви и молились сейчас наверху. То было подземелье мертвых, преддверие Небес.

Томас услышал звук поворачивающегося ключа, потом снова послышались шаги аббата, и Планшар протянул ему деревянную шкатулку.

– Поднеси ее к свету, – сказал он, – и посмотри. Граф пытался украсть ее у меня, но, когда его привезли к нам в лихорадке, я снова забрал ее себе. Можешь рассмотреть?

Томас поднес шкатулку к слабому свету, который проникал сквозь лестничный проем, и увидел, что она очень старая, высохшая и некогда была окрашена изнутри и снаружи. Ему сразу бросились в глаза полустертые, но так хорошо знакомые слова. Слова, преследовавшие его с тех пор, как умер его отец.

«Calix meus inebrians».

– Говорят, – аббат забрал шкатулку у Томаса, – что ее нашли в часовне замка, принадлежавшего семейству Вексиев, она лежала на алтаре в драгоценной раке. Но когда ее обнаружили, она была пуста, Томас. Понимаешь? Пуста.

– Она была пуста, – повторил за ним Томас.

– Кажется, – сказал Планшар, – я знаю, что привело тебя, отпрыска рода Вексиев, в Астарак. Но здесь нет того, что ты ищешь. Ничего нет, Томас. Шкатулка была пуста.

Он положил шкатулку в сундук, запер массивную крышку и повел Томаса назад, наверх в церковь. Надежно заперев дверь сокровищницы, аббат жестом предложил англичанину присесть с ним на каменном уступе, проходившем по периметру пустого нефа.

– В шкатулке ничего не было, – настойчиво повторил аббат, – хотя ты, несомненно, думаешь, что прежде в ней что-то лежало. Как я догадываюсь, ты прибыл за той вещью, которая в ней хранилась.

Томас кивнул. Некоторое время он молча смотрел на двух послушников, подметавших широкие каменные плиты церковного пола шуршащими, жесткими буковыми вениками, а потом добавил:

– А еще я пришел, чтобы найти убийцу. Человека, который убил моего отца.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Мой кузен. Ги Вексий. Мне говорили, что он называет себя графом де Астараком.

– И ты думаешь, что он здесь? – с удивлением спросил Планшар. – Я никогда не слышал о таком человеке.

– Я думаю, он явится, как только узнает, что я здесь, – сказал Томас.

– И ты убьешь его?

– Допрошу его, – ответил Томас. – Я хочу узнать у него, почему он решил, что мой отец владел Граалем.

– А твой отец и вправду владел им?

– Не знаю, – откровенно признался Томас. – Мне кажется, сам он в это верил. Хотя временами у него случались приступы безумия.

– Безумия?

В голосе спрашивающего звучало искреннее сочувствие.

– Он не служил смиренно Богу, – пояснил Томас, – но сражался с ним. Не молился, а спорил, требовал, рыдал и кричал. Вообще он обо всем судил здраво, только с Богом выходила какая-то путаница.

– А у тебя? – спросил Планшар.

– Я лучник, – сказал Томас. – А для этого нужен ясный взгляд.

– А не кажется тебе, – спросил Планшар, – что твой отец открыл дверь к Богу и был ослеплен, тогда как ты держишь дверь закрытой?

– Может быть, и так, – ответил Томас, словно защищаясь.

– Итак, Томас, чего же ты надеешься достичь, обретя Грааль?

– Мира, – сказал Томас. – И справедливости.

Он сказал не то, что думал на самом деле, но зато это ставило точку в их разговоре.

– Солдат, который стремится к миру! – весело удивился Планшар. – Ты полон противоречий. Ты сжигаешь, убиваешь и грабишь, чтобы установить мир.

Планшар предупредительным жестом выставил раскрытую ладонь, не давая Томасу возразить.

– Должен сказать тебе, Томас, что, по-моему, лучше будет, если Грааль не найдут. Если бы я нечаянно на него наткнулся, то закинул бы его поглубже в море, туда, где обитают чудовища, и никому не обмолвился бы о своей находке. Но если его найдет кто-нибудь другой, то Грааль может стать просто очередным трофеем в нескончаемых войнах, которые ведут между собой честолюбцы. Короли будут сражаться за него, люди вроде тебя будут за него умирать, церкви – наживать на нем богатства, но никакого мира не наступит. Хотя почем мне знать, может быть, ты и прав. Может быть, Грааль ознаменует собой наступление века изобилия и всеобщего мира? Я молюсь, чтобы так оно и было. Однако обретение тернового венца не принесло таких благ, а почему Грааль должен обладать бо́льшим могуществом, чем шипы, терзавшие чело нашего Господа? В наших храмах, во Фландрии и в Англии, хранятся сосуды с Христовой кровью, однако они не приносят мира. Разве Грааль драгоценнее Его крови?

– Некоторые люди считают так, – неуверенно промолвил Томас.

– И эти люди будут убивать как звери, чтобы завладеть им, – сказал Планшар. – Они будут убивать, являя не больше жалости, чем волк, терзающий агнца, а ты говоришь мне, что Грааль принесет мир! – Аббат вздохнул. – Впрочем, может быть, ты и прав. Может быть, пришла пора найти Грааль. Мы нуждаемся в чуде.

– Чтобы воцарился мир?

Планшар покачал головой. Некоторое время он молчал, лишь смотрел на двух подметальщиков, и лицо его сделалось очень серьезным и невыразимо печальным.

– Я не рассказывал об этом никому, Томас, – заговорил он наконец, прервав затянувшееся молчание, – и тебе лучше тоже держать язык за зубами. Со временем, конечно, это узнают все, но зачем сеять в душах страх, если поделать ничего все равно нельзя? Так вот, не так давно я получил письмо из Ломбардии, от братьев одной из наших обителей, и знаю, что скоро в мире грядут такие перемены, что он неузнаваемо изменится.

– Из-за Грааля?

– Если бы! Нет, из-за заразы, идущей с востока. Из-за страшного морового поветрия, расползающегося как дым и губящего всякого, кого оно коснется. Это чума, Томас, которая ниспослана, чтобы перепахать людской род.

Планшар устремил взгляд перед собой, где в косом солнечном луче плясали пылинки.

– Такое поветрие должно быть делом рук дьявола, – продолжил аббат, осенив себя крестным знамением, – и дело это ужасно. Мой брат аббат сообщает, что в некоторых городах Умбрии умерло не менее половины населения, и он советует мне запереть ворота и не впускать путников. Но как я могу сделать это? Мы здесь, чтобы помогать людям, а не отгораживать их от Бога.

Он поднял глаза к потолочным балкам, словно ища там помощи свыше.

– Грядет тьма, Томас, – сказал он, – тьма столь великая, какой человечество еще не видело. Может быть, если ты найдешь Грааль, он рассеет эту тьму.

Перед мысленным взором Томаса предстал как видение образ Женевьевы, танцующей при блеске молний, – огонек, блистающий в кромешном мраке.

– Я всегда думал, – продолжил Планшар, – что поиски Грааля – безумие, охота за химерой, приносящая не благо, а только зло, но теперь вижу, что грядут великие и грозные перемены. Переменится все. Может быть, нам потребуется чудотворный символ Господней любви. – Он вздохнул. – У меня даже возникала искусительная мысль: вдруг надвигающийся мор ниспослан Господом? Может быть, Он испепелит нас, очистит землю от грешников, чтобы уцелевшие исполняли Его волю? Не знаю. – Он печально покачал головой. – Что ты будешь делать, когда твоя Женевьева поправится?

– Я пришел сюда, – сказал Томас, – чтобы выяснить все, что могу, об Астараке.

– О начале и конце трудов человека, – промолвил с улыбкой Планшар, – а им нет никакого конца. Ты не против, если я дам тебе совет?

– Конечно нет.

– Тогда уходи отсюда, Томас, – решительно сказал аббат, – уходи подальше. Я не знаю, кто убил графа Бера, но догадаться нетрудно. У него есть племянник, человек недалекий, но сильный, которого вы захватили в плен. Я очень сомневаюсь, что граф согласился бы заплатить за него выкуп, но теперь племянник сам стал графом и сам в состоянии за себя уплатить. И если этот человек стремится завладеть тем, что искал его дядя, то он убьет любого соперника, а значит, и тебя. Так что берегись, Томас! Ты должен уйти как можно скорее.

– Я здесь нежеланный гость?

– Ты весьма желанный, – настойчиво повторил Планшар, – вы оба. Но сегодня утром оруженосец графа отправился доложить о смерти своего господина, а этот паренек знает, что вы здесь. Ты и девушка. Может быть, имена ваши ему неизвестны, но вы двое… как бы получше выразиться… приметны. Поэтому, если кто-то хочет убить тебя, Томас, он будет знать, где тебя найти. Вот почему я предлагаю тебе уйти, поскорее и подальше. У нас тут и без того было достаточно смертоубийств, и я не хочу, чтобы случилось новое. – Он возложил на голову Томаса руку и, доброжелательно промолвив: – Благослови тебя Бог, сын мой, – вышел из церкви.

А Томас почувствовал, как вокруг смыкается тьма.

Жослен стал графом де Бера.

Он снова и снова напоминал себе об этом, всякий раз ощущая прилив радостного возбуждения. Граф де Бера! Владелец бочонков с золотом!

Виллесиль с товарищем по возвращении из Астарака в присутствии сэра Гийома и Робби доложили Жослену, что граф скончался во сне еще до их прибытия в монастырь, но, оставшись со своим господином наедине, признались, что дело обернулось не так гладко и не обошлось без пролития крови.

– Ты дурак! – рявкнул Жослен. – Что я тебе говорил?

– Придушить старикашку.

– А ты небось заляпал кровищей всю его чертову комнату!

– Нам ничего другого не оставалось, – угрюмо ответил Виллесиль. – При нем находился ратник, и он оказал сопротивление. Да не все ли равно! Главное – старик мертв, не так ли?

Старик был мертв. Опостылевший дядюшка приказал долго жить, и это было самое главное. Четырнадцатый граф де Бера отправился на небеса или в преисподнюю, а все графство Бера со всеми замками, землями, городами, сервами, усадьбами и богатейшей казной перешло к пятнадцатому. То есть к Жослену.

При первой же встрече с сэром Гийомом и Робби, состоявшейся после замечательного события, он держался гораздо независимее, чем раньше, когда не был уверен, заплатит ли дядюшка выкуп или нет. Тогда Жослен де Безье старался быть как можно вежливее, будущее целиком зависело от доброго расположения этих людей. Граф Жослен де Бера хоть и не позволял себе откровенной грубости, но держался высокомерно, как и следовало ожидать от одного из богатейших и знатнейших вельмож Франции по отношению к каким-то наемникам.

– Мой выкуп, – невозмутимо заявил Жослен, – двадцать тысяч флоринов.

– Сорок, – тут же потребовал сэр Гийом.

– Но он мой пленник! – возмущенно возразил Робби.

– И что? – рассердился сэр Гийом. – Ты согласишься на двадцать, когда он стоит сорока?

– Я соглашусь на двадцать, – подтвердил Робби.

И, по правде говоря, это был выкуп, достойный принца королевской крови. В пересчете на английские деньги сумма приближалась к трем тысячам фунтов, этого было вполне достаточно, чтобы прожить всю жизнь, купаясь в роскоши.

– И еще три тысячи флоринов за захваченных лошадей и моих ратников, – предложил Жослен.

– Договорились, – согласился Робби прежде, чем сэр Гийом успел возразить.

Сэру Гийому не понравилось, что Робби так легко согласился. Нормандец понимал, что двадцать тысяч флоринов – прекрасный выкуп, больше, чем он мог надеяться, когда следил за тем, как несколько всадников приближались к броду и ожидавшей их засаде, но все равно он считал, что Робби согласился слишком быстро. Обычно на такого рода торг уходили месяцы, гонцы сновали между резиденциями договаривающихся сторон с предложениями и отказами, посулами и угрозами, а Жослен с Робби пришли к соглашению в считаные минуты.

– Стало быть, – сказал сэр Гийом, глядя на Жослена, – пока не прибудут деньги, ты останешься здесь.

– В таком случае я останусь здесь навсегда, – спокойно произнес Жослен и тут же пояснил: – Для того чтобы распорядиться деньгами, мне нужно сначала официально вступить в права наследования.

– Так что же ты предлагаешь – просто так взять да и отпустить тебя на все четыре стороны? – насмешливо спросил сэр Гийом.

– Я отправлюсь с ним, – сказал Робби.

Сэр Гийом посмотрел на шотландца, потом перевел взгляд на Жослена и понял, что они выступают как союзники. Нормандец еще раньше заметил, что перевернутый щит гасконца снят со стены, но он ничего не сказал, а сейчас подумал, что это, наверное, сделал Робби.

– Ты поедешь с ним, – сказал он невозмутимо, – и он твой пленник, так?

– Он мой пленник, – подтвердил Робби.

– Но я здесь командую, – настойчиво проговорил сэр Гийом, – и в его выкупе имеется моя доля. Наша доля.

Он повел рукой, напоминая об остальном гарнизоне.

– Она будет выплачена, – пообещал Робби.

Сэр Гийом заглянул шотландцу в глаза и понял, что молодой человек не хочет встречаться с ним взглядом и его обещаниям нельзя верить. Сэр Гийом заподозрил, что Робби не вернется назад, и потому нормандец подошел к нише, где висело распятие, то самое распятие, которое Томас подносил к глазам Женевьевы. Он снял его со стены и положил на стол перед Робби.

– Поклянись на нем, – потребовал он, – что наша доля будет выплачена.

– Я клянусь в этом, – торжественно произнес Робби, возложив руку на крест. – Клянусь Господом и жизнью моей матери.

Жослена эта сцена, похоже, забавляла.

Сэр Гийом сдался. Он знал, что может оставить у себя Жослена и прочих пленников и что в конце концов отыщется надежный способ передачи выкупных денег, но понимал также, что тогда ему предстоит долгое, неприятное и беспокойное ожидание.

Сторонники Робби, а их было немало, особенно среди примкнувших к гарнизону рутьеров, стали бы утверждать, что из-за долгого отлагательства можно вообще остаться ни с чем, а Робби будет нарочно подогревать их недовольство, и в гарнизоне неминуемо произойдет раскол. Впрочем, раскол наверняка произошел бы и без этого повода, потому что с уходом Томаса делать здесь им всем стало нечего. Никто из них не знал, что истинной целью похода являются поиски Грааля, но все чувствовали целеустремленность Томаса и догадывались, что за ней кроется что-то серьезное. Теперь же, как понимал сэр Гийом, они превратились в обыкновенную шайку рутьеров, которым повезло захватить замок. Нормандец подумал о том, что ни у кого из них нет желания здесь задерживаться. Как, впрочем, и у него самого. Даже если Робби не отдаст ему его долю, сэр Гийом уедет отсюда, став богаче, чем был раньше, а уж если шотландец сдержит слово, у него появится достаточно денег, чтобы собрать собственный отряд. А это было нужно, чтобы посчитаться с обидчиками, лишившими его родовых владений в Нормандии.

– Я рассчитываю получить деньги через неделю, – сказал сэр Гийом.

– Через две, – сказал Жослен.

– Через одну!

– Я постараюсь, – не задумываясь, согласился за Робби Жослен.

Сэр Гийом подвинул распятие через стол:

– Одна неделя!

Жослен смерил сэра Гийома долгим взглядом, после чего приложил палец к бессильному телу распятого Христа.

– Раз ты настаиваешь, будь по-твоему. Неделя.

Наутро Жослен уехал при полном вооружении, в доспехах, под собственным знаменем и в сопровождении своих людей. Робби Дуглас отправился с ним во главе шестнадцати гасконцев, нанимавшихся к Томасу, но соблазнившихся золотом графа Бера. Сэр Гийом остался с теми людьми, которые прибыли с ним в Кастийон-д’Арбизон под командованием Томаса, и он был рад, что у него сохранились лучники. Когда он, поднявшись на башню, провожал взглядом отъезжавшего Жослена, к нему подошел английский ратник Джон Фэрклот.

– Он покидает нас? – спросил англичанин, имея в виду Робби.

Сэр Гийом кивнул:

– Он нас покинул. Больше мы его не увидим.

– И что же мы будем делать? – спросил Фэрклот, на сей раз по-французски.

– Дождемся денег и уедем.

– Вот так вот возьмем да уедем?

– А что еще нам, прости господи, остается? Графу Нортгемптонскому не нужен этот городишко, Джон. Он никого не пришлет нам на подмогу. Если мы останемся здесь, нас всех перебьют.

– И мы уже не сражаемся за Грааль, не жалея живота своего? – сказал Фэрклот. – Ведь, кажется, за этим нас послал сюда граф. Он знал про Грааль?

Сэр Гийом кивнул.

– Как рыцарей святого Грааля, – с усмешкой промолвил он.

– Но мы откажемся от поисков? Так?

– Потому что это безумие, – решительно заявил сэр Гийом, – проклятое помрачение рассудка. Никакого Грааля не существует, но Томас вбил себе в башку, что он, может быть, все-таки есть, а граф решил, почему бы не попытать счастья. На самом же деле это дурь и блажь! Теперь вот и Робби подхватил эту заразу, но он тоже ни черта не найдет, потому что и нет ничего. Только мы одни да тьма-тьмущая врагов. Поэтому мы заберем деньги и уберемся отсюда подобру-поздорову.

– А что, если они не пришлют деньги? – спросил Фэрклот.

– Существует же такая вещь, как честь, разве не так? – отозвался сэр Гийом. – То есть хоть мы и грабим, и воруем, насилуем и убиваем, но никогда не обманываем друг друга, когда доходит до выкупа. Ведь иначе, ей-богу, все перестали бы доверять друг другу!

Он помолчал, глядя на Жослена и его свиту, задержавшихся в конце долины.

– Ты только погляди на этих мерзавцев, – сказал он, – стоят и наблюдают за нами. Гадают, как бы нас отсюда выкурить.

Всадники и впрямь бросали прощальный взгляд на башню Кастийон-д’Арбизона. Жослен при виде дерзко реявшего над башней штандарта графа Нортгемптонского сплюнул на дорогу.

– Ты и вправду собираешься посылать им деньги? – спросил он Робби.

– Конечно, – ответил шотландец, удивленный его вопросом.

Он считал делом чести отдать сэру Гийому и остальным членам отряда причитающуюся им долю, ему даже в голову не приходило поступить иначе.

– Но они вывесили флаг моего врага, – указал Жослен. – И если ты пошлешь им деньги, то что помешает мне забрать их обратно?

Он посмотрел на Робби в ожидании ответа.

Робби напряженно соображал, стараясь понять, какие из этого следуют выводы и как соотнести это с требованиями чести, – и пришел к выводу, что, если деньги будут отосланы в замок, его честь останется незамаранной.

– Они не просили о перемирии, – нерешительно произнес он.

Именно такого ответа и ждал от него Жослен, поскольку это давало ему право развязать военные действия, как только будут уплачены деньги. С довольной ухмылкой он продолжил путь.

До Бера всадники добрались в тот же вечер. Посланный вперед ратник предупредил город о приближении нового сеньора, и в полумиле от восточных ворот Жослена уже встречала депутация из городских консулов и духовенства. Нотабли приветствовали его стоя на коленях, а клир поднес ему некоторые из священных реликвий, хранившихся в соборе: перекладину от лестницы Иакова, кости одной из рыб, коими Иисус накормил пять тысяч человек, сандалию святой Гудулы и гвоздь, коим был прибит к кресту один из разбойников, распятых вместе со Спасителем. Все эти святыни в свое время были подарены городу старым графом, и клирики ожидали, что новый сеньор спешится и почтит заключенные в серебро, золото или хрусталь реликвии подобающим образом. Жослен прекрасно знал, чего от него ждут, однако склонился с седла и, воззрившись сверху на священников, требовательно спросил:

– Где епископ?

– Он болен, монсеньор.

– Так болен, что не может приветствовать меня?

– Он занемог, монсеньор, очень сильно занемог, – сказал один из священнослужителей.

Жослен так сверкнул на него глазами, что бедняга от страха съежился. Но в следующий миг новый граф, признав, видимо, такую причину как уважительную, спешился, мимолетно преклонил колени, сотворил крестное знамение перед принесенными реликвиями и резко кивнул консулам, которые протянули ему на зеленой бархатной подушечке церемониальные ключи от города. Предполагалось, что Жослен, приняв ключи, вернет их назад с благодарностью, но он проголодался и хотел пить и потому забрался в седло и, оставив коленопреклоненных нотаблей позади, поехал дальше.

Кавалькада вступила в город через западные ворота, где стражники опустились на колени перед своим новым господином. Всадники оказались в седловине между двумя холмами, на которых был построен Бера. Слева от них, на холме пониже стоял собор, длинный приземистый храм, не имевший ни колокольни, ни шпиля, тогда как справа улица каменной мостовой вела к возведенному на более высоком холме замку. Улицу, и без того узкую, обступили люди, так что всадникам пришлось растянуться по ней вереницей. Справа и слева горожане преклоняли колени и призывали на них благословения. Одна женщина разбрасывала по камням мостовой виноградные листья, а владелец таверны вынес поднос с кубками вина, которое расплескалось, когда лошадь Жослена задела трактирщика крупом.

Улица упиралась в рыночную площадь, грязную и вонючую, заляпанную раздавленными овощами и навозом коров, овец и коз. Впереди высился замок, ворота которого распахнулись, едва стражники увидели знамя Бера, которое нес оруженосец Жослена.

Все, что было дальше, Робби помнил смутно. Слуга увел его лошадь, а ему самому отвели в восточной башне комнату с кроватью и очагом, а вечером новоявленный граф задал в холле шумный пир. Туда пригласили вдовствующую графиню, маленькую, пухленькую, хорошенькую девицу, которую в конце попойки Жослен крепко взял за руку и увел в бывшую комнату старого графа, ставшую теперь его спальней. Робби остался в зале, где ратники, раздев догола трех служанок, забавлялись с ними по очереди. Другие, вдохновленные примером Жослена, сбрасывали с полок кипы старых пергаментов и бросали их в огонь, пылавший мощно и ярко. Шевалье Анри Куртуа наблюдал за всем этим молча, но он напился вдрызг, как и Робби.

На следующее утро были опустошены остальные полки.

Книги выбрасывали из окна во двор замка, где горел новый костер. Полки были порублены и полетели из окна вслед за книгами и свитками. Жослен, оживленный и радостный, командовал расчисткой помещений и между делом принимал посетителей. Среди них были слуги его дяди: ловчие, оружейники, хранители графских погребов и писцы, желавшие остаться на службе при новом господине. Приходили мелкие дворяне, ленники графства Бера, приносили клятву верности, вкладывали руки в руки Жослена и, обменявшись с ним поцелуем, становились его вассалами. Кто-то искал правосудия, а отчаявшиеся кредиторы прижимистого графа явились в замок в робкой надежде получить долги с племянника. Добрая дюжина священников просила у нового графа денег на заупокойные службы по усопшему, консулы Бера в красно-синих одеяниях притащились изложить свои возражения по поводу слишком высоких податей, а граф среди всей этой сутолоки успевал покрикивать на своих слуг, чтобы те поживее поворачивались, подбрасывая в костер книги и манускрипты. И когда какой-то молодой нервный монашек вздумал жаловаться, что он-де еще не закончил просмотр документов, Жослен долго гнался за ним через замок и наткнулся на его логово, набитое документами; они тоже были преданы огню, несмотря на рыдания монашка.

И тут-то, когда только что обнаруженные остатки библиотеки заполыхали на костре и от взметнувшегося пламени по воздуху полетели горящие хлопья, угрожая поджечь соломенную крышу графских конюшен, в замок пожаловал епископ, судя по облику ничуть не больной. Он привел с собой дюжину священнослужителей, и с ними был Мишель, оруженосец покойного графа.

Епископ принялся громко стучать посохом по булыжной мостовой, чтобы привлечь внимание Жослена, а когда новый граф соизволил заметить его, прелат поднял посох и указал на Жослена. На дворе воцарилась тишина: все поняли, что наступил драматический момент. Жослен, на круглом лице которого плясали отблески огня, был настроен воинственно.

– Чего тебе надо? – требовательно спросил он у епископа, который, как ему показалось, не выказал достаточного почтения.

– Я хочу знать, – требовательно заявил епископ, – как умер твой дядя.

Жослен шагнул навстречу депутации, звук его сапог эхом отдавался от замковых стен. Во внутреннем дворе находилось никак не менее сотни людей, и некоторые из них, подозревавшие, что старый граф умер не своей смертью, перекрестились, однако Жослен выглядел невозмутимым.

– Дядя умер во сне, от лихорадки, – громко ответил он.

– Странная болезнь, – сказал епископ, – от которой человек умирает с перерезанным горлом.

По двору прошел гул, переходящий в негодующий рев. Шевалье Анри Куртуа и некоторые из ратников старого графа положили руки на рукояти мечей, но Жослен не остался в долгу.

– В чем это ты меня обвиняешь? – рявкнул он на епископа.

– Тебя я ни в чем не обвиняю, – ответил прелат, не желавший пока открыто выступать против нового графа, но собиравшийся уязвить Жослена, обличив его наймитов. – Но я обвиняю твоих людей. Этот человек, – он подвинул Мишеля вперед, – видел, как они перерезали горло твоему дяде.

По двору пронесся ропот возмущения, и некоторые из ратников двинулись к шевалье Анри Куртуа, как бы заверяя его в своей поддержке. Жослен, не удостоив вниманием это проявление недовольства, поискал взглядом Виллесиля.

– Я послал тебя, – объявил он громким голосом, – для разговора с моим дорогим дядей. А теперь слышу, что ты убил его?

Виллесиль был настолько ошеломлен таким обвинением, что утратил дар речи. Он лишь помотал головой в знак отрицания, но настолько неуверенно, что присутствующие, все до единого, уверились в его виновности.

– Ты хочешь правосудия, епископ? – спросил Жослен, обернувшись через плечо к прелату.

– Кровь твоего дяди вопиет об этом, – ответил епископ. – От этого зависит законность твоего вступления в права наследства.

Жослен обнажил меч. Доспехов на нем не было, лишь штаны и подпоясанная шерстяная туника, тогда как ратника защищал толстый кожаный нагрудник, но граф вскинул клинок, давая понять, чтобы Виллесиль тоже достал свое оружие.

– Ордалия, епископ, – сказал он. – Испытание поединком.

Виллесиль попятился.

– Я сделал только то, что ты… – начал он, но вынужден был поспешно отступить, потому что Жослен атаковал его двумя быстрыми ударами.

Виллесиль испугался, что вместо притворной схватки для умиротворения настырного епископа предстоит настоящая, и выхватил меч.

– Но монсеньор! – попытался он воззвать к своему господину.

– Старайся для видимости, – тихонько сказал ему Жослен, – после договоримся.

Испытав облегчение, Виллесиль ухмыльнулся и атаковал своего сеньора. Жослен отбил удар. Толпа перед костром раздалась полукругом, освобождая место для поединка. Виллесиль был опытным, умелым бойцом, прошедшим через многие турниры и схватки, но он побаивался более рослого и сильного Жослена, вовсю использовавшего это преимущество. Он быстро перехватил инициативу и стал теснить противника мощными ударами. Каждый удар мечей отдавался двойным эхом – от крепостной стены и от башни, утроенный звук не успевал смолкнуть, как уже накатывал новый, и Виллесиль все отступал, затем он отпрыгнул в сторону, и меч Жослена врезался в дымовую завесу, и тотчас же Виллесиль бросился вперед, нацелив меч острием в противника, но Жослен не дал застать себя врасплох, он отбил удар и сам сделал выпад, сбил противника с ног, и тот во весь рост растянулся на мостовой. Жослен навис над ним коршуном.

– Возможно, мне придется засадить тебя в тюрьму после этого, – произнес он почти шепотом, – но ненадолго.

Потом граф возвысил голос:

– Я приказал тебе поехать и поговорить с моим дядей насчет выкупа. Ты осмелишься отрицать это?

Виллесиль с удовольствием подыграл ему:

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Повтори свои слова! Громче, чтобы все слышали!

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Однако ты перерезал ему горло, – сказал Жослен и знаком велел Виллесилю встать.

Едва тот поднялся, граф бросился на него с мечом, и двор вновь наполнился звоном железа. Мечи были тяжелые, удары неуклюжие, однако зрителям казалось, что Жослен выказывает большее умение, хотя шевалье Анри Куртуа сомневался, глядя на Виллесиля, что тот дерется в полную силу. Замахивался он вроде бы широко, рубил со всей мочи, но, напирая, не очень-то стремился достать Жослена клинком, и тому не составило труда отступить. Горящие книги и свитки обдали его жаром, и он утер рукавом выступивший на лбу пот.

– Епископ, – крикнул Жослен, – если я смогу ранить этого человека, признаешь ли ты это как решение Божьего суда?

– Признаю, – ответил епископ, – но этого мало для справедливого возмездия.

– Бог каждому воздаст по справедливости, каждому в свое время, – промолвил Жослен и ухмыльнулся Виллесилю.

Тот тоже усмехнулся в ответ.

Потом Жослен беспечно шагнул к своему противнику, открыв правый бок для удара; Виллесиль сообразил, что его приглашают атаковать и тем самым создать видимость настоящего поединка. Он взмахнул своим массивным клинком, ожидая, что Жослен отобьет удар, но тот неожиданно отступил. Удар пришелся в пустоту, а когда инерция тяжелого меча развернула ратника, Жослен хладнокровно, едва уловимым движением запястья подставил свой клинок так, что его противник налетел горлом на стальное острие. Оно пробило ему кадык, и Жослен, скривив губы в усмешке, вогнал меч глубже, повернул и, не переставая улыбаться, надавил еще. По клинку струей хлынула кровь, разбрызгиваясь по краям. Жослен продолжал улыбаться, а Виллесиль с изумленным лицом упал на колени, выронив на камни звякнувший меч. Он силился что-то произнести, но из рассеченного горла вырывалось бульканье. Жослен надавил на меч изо всех сил, лезвие, воткнутое в горло Виллесиля, вонзилось ему в грудь, тело умирающего повисло на нем, как на вертеле. Жослен еще раз повернул клинок, схватился за меч обеими руками и страшным рывком вытащил меч. Тело Виллесиля чудовищно содрогнулось, и кровь фонтаном брызнула на руки Жослена.

Зрители ахнули. Виллесиль повалился на бок. Он был мертв. Кровь его тонкой струйкой потекла между камнями и зашипела, встретившись с огнем.

Жослен повернулся и поискал взглядом второго ратника, помогавшего Виллесилю совершить убийство. Тот попытался бежать, но другие воины схватили его, обезоружили и вытолкнули на открытое пространство, где он пал перед Жосленом на колени, моля о пощаде.

– Он просит пощады! – крикнул Жослен епископу. – Ты хочешь его пощадить?

– Он заслуживает правосудия, – ответил тот.

Жослен вытер свой окровавленный меч о полу туники поверженного врага, вложил клинок в ножны и бросил взгляд на шевалье Анри Куртуа.

– Вздернуть его! – отрывисто приказал он.

– Но монсеньор… – попытался подать голос ратник, однако Жослен развернулся и ударил его ногой в лицо с такой силой, что выбил ему челюсть.

Когда пострадавший пришел в себя после удара, Жослен отдернул ногу и шпорой отрезал ему половину уха. Не удовольствовшись этим, Жослен в приступе ярости схватил окровавленного человека за ворот, с силой закаленного турнирного бойца поднял его в воздух и отшвырнул от себя. Тот зашатался и с криком повалился на костер. Одежда вспыхнула, он попытался выскочить из пламени, но Жослен, рискуя загореться сам, швырнул его обратно. Двор огласил нечеловеческий вопль. Волосы несчастного занялись пламенем и вспыхнули, он задергался, забился в страшных конвульсиях и рухнул в самую середину костра.

– Ты удовлетворен? – спросил Жослен, повернувшись к епископу, и, не дождавшись ответа, пошел прочь, стряхивая с рукавов тлеющие угольки.

Однако епископ еще не был удовлетворен. Он нагнал Жослена в большом зале, освобожденном теперь и от книг, и от полок, где граф, разгоряченный всем произошедшим, вознамерился утолить жажду и наливал себе из кувшина красное вино.

– Ну что еще? – раздраженно спросил Жослен прелата.

– Еретики, – ответил епископ. – Они в Астараке.

– А где их нет? – беспечно обронил Жослен.

– Девица, которая убила отца Рубера, там, – не унимался епископ, – и лучник, отказавшийся сжечь ее по нашему распоряжению, тоже там.

Жослен вспомнил золотоволосую девушку в серебристых доспехах.

– Та девушка, – промолвил он с интересом в голосе, осушив кубок и наливая себе еще вина. – Откуда тебе известно, что они там? – спросил он.

– Мишель был там. Ему сказали монахи.

– Ах да! – промолвил Жослен. – Мишель!

Он двинулся к оруженосцу своего дяди с опасным блеском в глазах.

– Мишель – сплетник. Мишель – разносчик слухов. Мишель, бегущий со своими россказнями не к своему новому господину, а к епископу!

Мишель в страхе попятился, но тут вперед выступил прелат.

– Мишель теперь служит мне, – заявил он Жослену. – Мне, – сказал он, – и поднять на него руку – значит поднять руку на Церковь.

– И если я убью его, как он того заслуживает, – усмехнулся Жослен, – ты меня сожжешь, а?

Он плюнул в сторону Мишеля и отвернулся.

– Итак, чего же ты хочешь? – спросил граф епископа.

– Я хочу, чтобы еретики были пойманы, – ответил тот. Неистовый нрав нового графа пугал прелата, но он заставил себя набраться мужества. – Во имя Господа, я, как служитель Его святой Церкви, требую, чтобы ты послал людей разыскать и поймать нищенствующую еретичку по имени Женевьева и англичанина, известного под именем Томас. Я хочу, чтобы их доставили сюда. Я хочу, чтобы их сожгли.

– Но не раньше чем я поговорю с ними, – послышался неожиданно новый голос, твердый и холодный, как разящая сталь.

И граф, и епископ, и все находившиеся в зале обернулись к входу, где появился незнакомец.

Уходя со двора, Жослен слышал позади стук копыт, но не придал этому значения. В замок то и дело приезжали и затем уезжали посетители, но теперь он сообразил, что в Бера прибыли какие-то незнакомцы, и с полдюжины из них сейчас толпились в дверях зала. Их предводитель, тот самый человек, который только что подал голос, был жилист и высок, даже выше Жослена, а его узкое желтоватое суровое лицо окаймляли черные как вороново крыло волосы. Таким же черным было и все его одеяние: сапоги, штаны, туника, плащ, широкополая шляпа. Ножны его были обтянуты черной тканью, и даже шпоры были выкованы из вороненой стали. Жослену, набожности у которого было не больше, чем жалости у инквизитора, вдруг захотелось перекреститься. Потом вошедший снял шляпу, и Жослен узнал его. То был Арлекин, таинственный рыцарь, который заработал без счета денег на турнирных площадках Европы, тот самый боец, которого Жослену так и не удалось победить.

– Ты Арлекин! – промолвил Жослен обвиняющим тоном.

– Да, некоторые знают меня под таким именем, – согласился пришелец, а епископ и его духовная свита осенили себя крестным знаменем, ибо сие нечестивое имя означало любимца дьявола. Однако рослый незнакомец сделал еще один шаг вперед и добавил: – Но это лишь прозвище, монсеньор. Мое настоящее имя – Ги Вексий.

Жослену это имя решительно ничего не говорило, но прелат со всем клиром снова сотворили крестное знамение, и епископ даже выставил вперед посох, словно обороняясь от напасти.

– И какого черта ты сюда заявился? – потребовал ответа Жослен.

– Я пришел, – заявил Вексий, – принести миру свет.

И Жослен, пятнадцатый граф Бера, неизвестно почему поежился. Он только почувствовал, что ему вдруг стало страшно при виде этого человека, называющего себя Арлекином и явившегося для того, чтобы осветить тьму.

Костоправка заявила, что ничем особенно помочь тут не может, и при каждом прикосновении причиняла Женевьеве мучительную боль. Снова открылось кровотечение, но, когда дело было сделано, брат Климент бережно промыл рану, залил ее медом и перевязал мешковиной. Едва боль отпустила, как у девушки пробудился невероятный аппетит. Это было хорошим знаком. Женевьева съедала все, что мог раздобыть для нее Томас, но доставались ему скудные крохи: во время недавнего налета на Астарак он сам обобрал деревню, оставив ее почти без пропитания, а монастырские запасы уходили на прокорм жителей деревни. Впрочем, сыра, груш, хлеба и меда пока было достаточно, и брат Климент постоянно варил суп из грибов. За грибами, стуча в свои колотушки, ходили в лес прокаженные, ими и питались монахи. Дважды в день некоторые из них, все с тем же стуком, огибали монастырь и поднимались по лестнице в пристроенную к аббатской церкви голую каменную келью, где имелось маленькое окошко, выходившее прямо на церковный алтарь. Там им разрешалось молиться, и Томас на второй и третий день после своего разговора с аббатом Планшаром пошел с ними. Он пошел без охоты, ибо отлучение означало, что вход в церковь для него закрыт, но брат Климент настойчиво трогал его за руку и улыбался с искренней радостью, когда Томас выполнял его просьбу.

Женевьева пошла с ним на следующий день, после того как ее до крика замучила костоправка. Она была слаба, левая рука ей почти не повиновалась, но передвигаться самостоятельно девушка уже могла. Рана была глубокой, но стрела не задела легкого, благодаря чему она и выжила. Помогла и забота брата Климента.

– Я думала, что умру, – призналась она Томасу.

Он невольно вспомнил о приближающемся моровом поветрии. Впрочем, с того памятного разговора он больше об этом не слышал и не хотел зря пугать Женевьеву.

– Ты не умрешь, – заверил ее лучник, – но тебе нужно почаще двигать рукой.

– Я не могу. Больно.

– Через «не могу»! – строго сказал Томас.

Когда кисти его рук были изувечены так, что он и не надеялся когда-либо снова взяться за лук, именно его друзья, прежде всего Робби, настояли на необходимости разрабатывать руки. Было больно и трудно, и сначала ничего не получалось, однако мало-помалу былые способности восстановились.

Интересно, где сейчас Робби, подумал он. Остался ли он в Кастийон-д’Арбизоне? Такая возможность пугала. Станет ли Робби искать его в Астараке? Неужели былая дружба и вправду перешла в ненависть? А если не Робби, кто еще может явиться? Известие о его пребывании в монастыре наверняка уже облетело на тех невидимых крыльях, которые разносят новости и сплетни, всю округу. Об этом толкуют в тавернах, и очень скоро бродячие торговцы, переходя от деревни к деревне, донесут слухи до Бера, и там ими заинтересуются.

– Скоро нам пора уходить, – сказал он Женевьеве.

– Куда?

– Подальше отсюда; может быть, в Англию?

Он понимал, что потерпел неудачу. Грааля ему здесь не найти, что же до кузена, то, если тот и заявится, Томасу его не одолеть. Куда там! Он один, если не считать раненой женщины, а под рукой у Ги Вексия множество ратников. С мечтой покончено, пора уносить ноги.

– Я слышала, что в Англии холодно, – сказала Женевьева.

– Солнце всегда светит, – серьезно сказал Томас, – урожай никогда не подводит, а рыба сама выпрыгивает из рек прямиком на сковородку.

Женевьева улыбнулась:

– Тогда ты должен научить меня английскому языку.

– Ты уже знаешь кое-что.

– Good damn, если это не так! – отозвалась она по-английски. – Знаю good damn и bloody bloody goddamn, и Christ goddamn уж как-нибудь знаю.

Томас рассмеялся:

– Тот английский, на котором говорят лучники, ты, я вижу, выучила. Осталось научить тебя остальному.

Решив, что они уйдут на следующий день, он приготовил связку стрел, отчистил кольчугу Женевьевы от запекшейся крови и, позаимствовав у монахов клещи, попытался как мог починить стальную рубашку в том месте, где ее прошила арбалетная стрела. Кое-как ему удалось соединить между собой металлические кольца, хотя то, что в этом месте была пробоина, оставалось очевидным. Лошадей Томас привязал попастись в оливковой роще, после чего, благо еще только-только миновал полдень, отправился пешком на юг, к замку. Ему вздумалось еще раз взглянуть на твердыню своих предков.

При выходе из монастыря ему встретился Филен. Коредор забрал из лазарета мальчика, нога которого была заключена в прочный лубок из полудюжины каштановых палок, используемых как подпорки на винограднике, усадил его в седло и теперь вел лошадь на юг.

– Я не хочу оставаться здесь надолго, – пояснил он Томасу. – Меня по-прежнему разыскивают за убийство.

– Планшар даст тебе убежище, – сказал Томас.

– Он-то даст, – согласился Филен, – но это не помешает родственничкам моей жены послать людей, чтобы убить меня. Нам будет безопаснее в холмах. Его нога заживет там не хуже, чем здесь. А если ты ищешь убежища…

– Я? – удивился Томас этому предложению.

– Нам всегда пригодится хороший лучник.

– Я, наверное, отправлюсь домой. Домой в Англию.

– Ну так с Богом, приятель! – сказал Филен и с этими словами свернул на запад.

Томас пошел на юг, через деревню, где некоторые жители крестились при встрече с ним, из чего ясно следовало, что они знают, кто он такой. Правда, посчитаться с ним за ущерб, нанесенный им и его людьми, никто так и не попытался. Возможно, им и хотелось бы отомстить, но молодой человек был высок, крепок, а на поясе его висел меч. Однако, поднимаясь к развалинам, лучник приметил, что за ним последовали три человека. Он остановился, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, но они не приближались и не выказывали враждебности, лишь следили за ним с безопасного расстояния.

Хорошее место для замка, подумал Томас. Безусловно, лучше, чем Кастийон-д’Арбизон. Крепость Астарак была возведена на утесе, и приблизиться к ней можно было только по узкой тропке, по которой он поднялся к сломанным воротам. Сразу за воротами шла замыкавшая внутренний двор куртинная стена, но сейчас от нее остались лишь груды замшелых каменных обломков, достигавшие ему до пояса. Полукруглый выступ с восточной стороны разрушенной стены обозначал место, где прежде находилась часовня, и Томас, шагая по каменным плитам, под которыми были погребены его предки, заметил, что эти камни были недавно потревожены. Следы раскопок нельзя было не разглядеть. Он подумал было, не попробовать ли тоже поднять одну из каменных плит, но понял, что у него нет ни времени, ни инструментов, и потому продолжил путь к западной стороне утеса, где, хоть и полуразрушенная, открытая ветрам и дождю, еще стояла старая главная башня. Добравшись до старой башни, он обернулся и увидел, что те трое, что следили за ним, утратили к нему интерес, как только он вышел из часовни. Может быть, они что-то там стерегли? Уж не Грааль ли? От этой мысли его бросило в жар, но он тут же ее отбросил. Нет никакого Грааля! Это лишь безумное наваждение, безнадежная мечта, которой он заразился от своего отца!

Порушенная лестница была встроена в стену башни, и Томас, поднявшись по ней сколько было возможно, очутился над рухнувшими перекрытиями первого этажа. Там в мощной, более пяти футов толщиной, башенной стене зияла огромная, в рост человека, дыра. Встав в этом отверстии, как в дверном проеме, Томас устремил взор на долину с бегущей по ней рекой, пытаясь пробудить в себе дремлющие чувства к земле своих предков. Он пытался вызвать в душе голоса забытых предков. Возвращаясь в Хуктон, он чувствовал, как что-то отзывалось в его душе, а здесь не замечал в себе никакого отклика. Однако мысль о том, что и Хуктон, и этот замок лежат в развалинах, заставила его задуматься, не лежит ли на Вексиях проклятие. Здешний сельский люд верил, что там, где проходят драги, женщины дьявола, остаются цветы. Так не остаются ли руины там, куда ступила нога Вексия? Может быть, он и отлучен поделом, ибо заклейменному проклятием нет места среди людей?

Лучник повернулся и бросил взгляд на запад, в направлении, куда двинулся бы, вздумай он вернуться на родину.

И увидел всадников.

Они находились к северу от него, на западном гребне, и, по-видимому, выехали из Бера. Людей было немало, а солнечные блики, отраженные шлемами или кольчугами, доказывали, что это не просто группа путников, а воинский отряд.

Томас смотрел и смотрел, не веря своим глазам, а когда пришел в себя и сбросил оцепенение, пустился бежать. Он побежал по лестнице, через заросший сорной травой внутренний двор, выскочил через разрушенные ворота на тропу, промчался по ней мимо тех троих, что за ним следили, а потом вниз по склону. Промчавшись через деревню, он свернул на север и, запыхавшись, забарабанил в дверь приюта для прокаженных. Брат Климент открыл их, Томас пробежал мимо него.

– Солдаты! – бросил он на бегу, потом заскочил в хижину и взял свой лук, связку стрел, плащи, кольчуги и мешки. – Идем быстрее, – сказал он Женевьеве, которая бережно разливала недавно собранный братом Климентом мед в маленькие кувшинчики. – Объяснять некогда, идем! Возьми седла.

Они вышли наружу, к оливковой рощице, но, оглядевшись по сторонам, Томас заметил на дороге, пересекавшей долину к северу от аббатства Святого Севера, воинский отряд. Он еще находился на довольно значительном расстоянии, но было ясно, что, заметив двух беглецов, выезжающих верхом из обители, всадники бросятся за ними в погоню и, разумеется, настигнут. Это означало, что спасаться бегством поздно, нужно спрятаться. Томас заколебался, не зная, куда податься.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Солдаты. Скорее всего, из Бера.

– И там тоже.

Она смотрела на юг, в сторону замка, и Томас увидел, что жители деревни со всех ног бегут к монастырю, а это наверняка означало, что вооруженные люди приближались к их домам.

Томас выругался.

– Брось седла, – сказал он Женевьеве и, когда она уронила их, повлек ее тропой прокаженных, что вела позади монастыря к церкви.

Кто-то забил в монастырский колокол, предупреждая братию о появлении в долине вооруженных чужаков.

И Томас все понял. Понял, что если их найдут, то сожгут обоих на костре, и потому бросился в отведенный для прокаженных придел церкви, взбежал по ступенькам к окошку над алтарем. Он просунул туда лук, стрелы, затем отправил следом остальные пожитки и подтянулся сам. Отверстие было узким, но лучник кое-как протиснулся в него и больно свалился на каменные плиты.

– Давай! – поторапливал он Женевьеву.

В церковь сбегался народ, у дверей в другом конце нефа образовалась толчея.

Женевьева, кряхтя от боли, протиснулась сквозь узенькое окошко. Прыгать с высоты она боялась, но Томас находился с той стороны и подхватил девушку на руки.

– Сюда!

Он поднял лук, подобрал мешки и побежал с ней сторонкой к боковому алтарю, откуда на перепуганных жителей деревни скорбно взирала статуя святого Бенедикта.

Дверь в алькове, как и предполагал Томас, была заперта, но они, по крайней мере, не находились на виду, и он надеялся, что никто не заметил, как они сюда проскользнули. Лучник с размаху ударил правой ногой по замку. По церкви прокатился грохот, дверь затряслась, но не открылась. Томас пнул второй раз, потом из последних сил третий, и тут наконец с громким треском сломался замок.

– Осторожно, не оступись, – предостерег он Женевьеву и повел ее по лестнице в темноту могильного склепа.

Лучник нашарил путь к восточному концу подвала, туда, где сводчатая ниша была заполнена костями лишь наполовину. Забросив свою поклажу за груду иссохших останков, он подсадил туда Женевьеву.

– Отползи назад, к стене, – велел лучник девушке, – и закапывайся.

Понимая, что самому ему никак не забраться наверх, не разбросав по полу кучу ребер, лучевых или берцовых костей, он прошелся по всем нишам и разворошил лежащие там кости. Закидав ими весь пол, Томас вернулся к восточной нише, забрался туда, где пряталась Женевьева, и помог ей зарыться в старые кости возле самой стены. Разгребая в стороны грудные клетки, лопатки и крестцы, они погружались все глубже и глубже, пока не добрались до каменного пола, укрывшись за грудой скелетов.

Там, во мраке, в куче костей, беглецы затаились в тревожном ожидании.

Через некоторое время они услышали, как заскрипели ржавые петли сломанной двери, и по стенам в мерцающем свете лампады заплясали призрачные тени.

Бряцая кольчугами, в подвал спустились вооруженные люди. Спустились, чтобы найти их, схватить и отвести на смерть.

Шевалье Анри Куртуа получил приказ взять тридцать пять арбалетчиков и сорок два ратника и с этими силами очистить Кастийон-д’Арбизон от захватчиков. Бывалый воин выслушал этот приказ без энтузиазма.

– Осадить замок с такими силами я, конечно, смогу, – угрюмо заявил он, – но вот взять его не выйдет. Такого отряда для этого мало.

– А вот англичанам удалось! – съязвил Жослен.

– Гарнизон твоего дяди проспал нападение, – отозвался шевалье Анри, – но будь уверен, шевалье Гийом д’Эвек нам такого подарка не преподнесет. У этого человека репутация настоящего солдата.

Шевалье Куртуа знал, кто командует гарнизоном в Кастийон-д’Арбизоне, потому что Робби рассказал ему и о сэре Гийоме, и о том, сколько человек защищают крепость.

Жослен ткнул пальцем в грудь старого рыцаря:

– Я не потерплю в своих владениях английских лучников. Положи этому конец. Передай им это. Им дается два дня на то, чтобы убраться из замка, и, если они примут мои условия, можешь отпустить их подобру-поздорову.

Шевалье Анри взял пергамент, но, перед тем как опустить его в суму, помедлил.

– А выкуп? – спросил он.

Жослен бросил на него сердитый взгляд, но по законам чести сэру Гийому причиталась треть выкупа за нового графа, так что рыцарь задал вполне законный вопрос.

– Все там, – буркнул Жослен, указывая на свиток. – И выкуп, и все прочее.

– Здесь? – с удивлением спросил Куртуа, ибо получил лишь пергамент и никаких монет.

– Отправляйся! – рявкнул Жослен.

Шевалье Анри отбыл в тот же день, когда Ги Вексий повел своих людей в Астарак. Жослен был рад уходу Арлекина, ибо в присутствии Вексия ему становилось не по себе, хотя ратники последнего были бы для него нелишним подкреплением. С Вексием прибыли сорок два всадника, хорошо вооруженные, на хороших лошадях и в хороших доспехах, а их командир удивил Жослена тем, что не потребовал ни единого экю в оплату.

– У меня есть свои средства на их содержание, – холодно ответил он.

– Сорок два конных латника, – задумчиво проговорил Жослен. – На это требуются немалые деньги.

– Он из семьи еретиков, монсеньор, – заметил старый капеллан его дяди, как будто это объясняло богатство Арлекина.

Между тем Вексий явился с письмом от Луи Бессьера, кардинала-архиепископа Ливорно, следовательно он никак не мог быть еретиком. Правда, имей даже Вексий обыкновение молиться по ночам деревянным идолам, а на рассвете приносить им в жертву обливающихся слезами девственниц, Жослена это бы не смутило. Куда больше его беспокоило другое: предки этого человека некогда владели Астараком, а значит, черный отряд мог явиться, чтобы вернуть Ги фамильное наследие. Однако сам Вексий холодно отверг такое предположение.

– Астарак является ленным владением графов Бера уже сто лет, – промолвил он, – и я не могу претендовать на честь зваться его сеньором.

– Тогда зачем же ты явился сюда? – требовательно вопросил Жослен.

– Теперь я сражаюсь за Церковь, – ответил Вексий, – и мне приказано найти и схватить беглого еретика, который должен быть предан правосудию. Как только он будет найден, монсеньор, мы немедленно покинем твои владения.

Он осекся и обернулся на прозвучавший неожиданно и отдавшийся эхом от стен зала лязг извлекаемого из ножен меча.

Робби Дуглас, только что вошедший в зал, указал обнаженным клинком на Вексия и угрожающим тоном вопросил:

– Ты был в Шотландии?

Вексий с головы до ног смерил молодого человека холодным взглядом и невозмутимо, ничуть не обеспокоившись видом сверкающей стали, ответил:

– Мне довелось побывать во многих странах, в том числе и в Шотландии.

– Ты убил моего брата.

– Нет! – Жослен встал между шотландцем и его противником. – Ты принес клятву и служишь мне, Робби.

– Этого ублюдка я поклялся убить еще раньше! – заявил шотландец.

– Нет! – повторил Жослен, схватив Робби за руку, державшую клинок, и силой заставил его опустить меч.

По правде сказать, окажись Робби убит, Жослен бы ничуть не огорчился, но вот смерть Ги Вексия, за которым стояли сорок два одетых в черное ратника, могла обернуться серьезными неприятностями.

– Ты можешь убить его, когда он закончит свои дела здесь. Я обещаю, – заверил Жослен шотландца.

У Ги Вексия это обещание вызвало усмешку. На следующее утро он вместе со своими людьми уехал, и Жослен был искренне рад, что избавился от этих гостей. Не только Арлекин, но и его товарищи, а в особенности один, у которого не было ни щита, ни копья, вызывали у Жослена неприятное чувство, как будто мороз пробегает по коже. Звали его Шарль, это был человек необыкновенно отталкивающей наружности, как будто его вытащили на свет из сточной канавы, причесали, дали нож и выпустили на волю наводить страх на добрых людей. У Шарля был свой отряд из дюжины ратников, которые вместе с Вексием тоже отправились на юг, в Астарак.

Итак, шевалье Анри отбыл освобождать графство от засевших в Кастийон-д’Арбизоне обнаглевших англичан, а Вексий отправился в Астарак охотиться на своего еретика, и Жослен получил возможность спокойно наслаждаться в Бера обретенным наследством.

Робби Дуглас остался с Жосленом в многочисленной компании его приверженцев, и несколько дней они провели, празднуя свою удачу. Денег было много, и можно было не скупясь тратить их на одежду, оружие, лошадей, вино, женщин – на все, что только мог пожелать свежеиспеченный граф. Кое-чего, чем ему захотелось обладать, в Бера не нашлось, и тогда в замок вызвали ремесленника, отливавшего для церквей и монастырей гипсовые статуи святых. На сей раз ему поручили изготовить отливки далеко не святого Жослена. Мастер обернул руки графа в промасленный муслин, покрыл их гипсом, а потом проделал то же самое с ногами и торсом. Призванный к графу портной снял с него мерку, писец записал все размеры на пергаменте, и этот подробный документ приложили к тому самому запечатанному ларцу, куда, проложив опилками, поместили гипсовые отливки. Под охраной четырех ратников ларь препроводили в Милан, где Антонио Гивиани, лучшему оружейнику христианского мира, заказали изготовить по этим меркам полный комплект стальных пластинчатых доспехов.

– Я хочу получить шедевр, который станет предметом зависти прочих рыцарей, – продиктовал Жослен писцу, присовокупив к этому пожеланию изрядную сумму в полновесных генуэзских золотых и обещание заплатить еще больше, если доспехи прибудут до весны.

Робби получил причитающийся выкуп в той же самой монете, но в ночь, когда ратники отбыли в Турин, шотландец, на свою беду, неосторожно похвалил приобретенный Жосленом в городе комплект игральных костей, вырезанных из слоновых бивней.

– Они тебе нравятся? – спросил Жослен. – Давай раскинем. Что может быть лучше хорошей партии в кости?

Робби покачал головой.

– Я дал обет не играть в азартные игры, – пояснил он.

Жослен подумал, что это, пожалуй, самое забавное, что ему довелось услышать за последние месяцы.

– Женщины приносят обеты, – сказал он, – ну и, само собой, монахи. Но для солдат существуют лишь клятвы верности и воинского братства.

Робби покраснел.

– Но я поклялся священнику, – пробормотал он.

– Боже правый! – простонал Жослен, откидываясь в кресле. – Да ты никак боишься риска! В этом все дело? Не потому ли шотландцы уступают на поле боя англичанам?

Робби вспыхнул, но у него хватило ума обуздать свой норов и промолчать.

– Риск, – с воодушевлением промолвил Жослен, – это судьба солдата. Тот, кто боится риска, кто не любит риска, тот не может называться воином.

– Я воин, – решительно заявил Робби.

– Так докажи это, приятель, – сказал Жослен, раскатывая кости по столу.

Робби не выдержал, сыграл и проиграл. И проиграл на следующую ночь. И на следующую. А на четвертую ночь он поставил деньги, которые собирался отправить в Англию как выкуп за себя. Они тоже были проиграны. Когда на следующий день Жослену доложили, что выписанные его дядей из Тулузы итальянские пушкари прибыли со своей машиной в замок, граф заплатил им причитающееся из тех денег, которые выиграл у Робби.

– Как скоро можете вы отправиться в Кастийон-д’Арбизон? – спросил он итальянцев.

– Завтра, сеньор, если угодно.

– Эта штуковина готова? – спросил Жослен, обходя кругом повозку, на которой была закреплена похожая на бутыль, толстая, с узким горлышком пушка.

– Она готова, – подтвердил итальянец, которого звали Джоберти.

– И порох есть?

Джоберти указал жестом на вторую повозку, на которой горкой громоздились бочонки.

– А снаряды? Ядра?

– Стрелы, сеньор, – поправил его Джоберти и указал еще на одну повозку. – Всего вдоволь.

– Тогда сейчас же в поход! – с энтузиазмом воскликнул Жослен.

Вид пушки, уродливой и грозной, пленил его воображение. Девятифутовый ствол, доходивший в ширину до четырех футов, делал ее похожей на злобное приземистое чудовище. В ней было что-то противоестественное, чуть ли не дьявольское, и он едва справился с искушением опробовать ее прямо здесь, во дворе замка. Однако граф понимал, что это было бы пустой тратой времени и пороха. Если уж испытывать орудие, то лучше в деле против этих твердолобых упрямцев, засевших в Кастийон-д’Арбизоне.

Между тем шевалье Анри Куртуа уже приступил к осаде. Добравшись до города, он, в соответствии с рыцарскими обычаями, оставил своих стрелков и ратников перед западными воротами и направился к замку в сопровождении одного лишь молодого священника. Он окликнул часовых на стене, те позвали сэра Гийома, и нормандец, увидев у ворот только лишь рыцаря в сопровождении священника, разрешил их впустить.

Сэр Гийом встретил обоих во внутреннем дворе, где шевалье Анри спешился и назвал себя. Сэр Гийом ответил той же любезностью. Оба были людьми бывалыми, и каждый с первого взгляда признал в другом такого же опытного воина, как и он сам.

– Я прибыл от графа де Бера, – официально объявил шевалье Куртуа.

– Привез деньги, не так ли? – спросил сэр Гийом.

– Я привез то, что мне приказали привезти, хотя не уверен, что тебе это понравится, – откровенно ответил Анри.

Он окинул профессиональным, оценивающим взглядом собравшихся вокруг лучников и ратников, которые вышли поглядеть, кто к ним прибыл. «Настоящие вояки, хоть и сукины дети», – подумал он про себя, а вслух, обращаясь к сэру Гийому, сказал:

– Я чертовски устал. Весь день из седла не вылезал. Найдется тут у вас кубок вина?

– А что, в Бера нынче туго с вином? – усмехнулся сэр Гийом.

– С вином в Бера все в порядке, – проворчал шевалье Анри, – туго со здравым смыслом.

– Пойдем в замок, – с улыбкой отозвался нормандец и повел гостя по лестнице башни в верхний зал.

Поскольку предстоящая беседа решала дальнейшую судьбу гарнизона, всем, кто не стоял в карауле, было позволено при ней присутствовать.

Два рыцаря, Гийом и Анри, уселись по обе стороны длинного стола. Священник, чье присутствие служило залогом мирных намерений посланца из Бера, тоже сел за стол, тогда как ратники и лучники стояли вдоль стены. В очаг подбросили дров, на стол подали еду и вино. Шевалье Анри снял с шеи щит, отстегнул грудные и спинные латы и положил все это на пол. Он потянулся, осушил кубок вина, кивком поблагодарил за угощение и наконец извлек из сумы и подвинул через стол пергамент.

Сэр Гийом поддел печать ножом, распечатал документ и прочел его. Прочел медленно, ибо, хотя и был грамотным, читал не слишком хорошо. Потом он нахмурился, внимательно перечитал пергамент во второй раз и сердито воззрился на гасконского рыцаря:

– Как это, черт возьми, понимать?

– Не знаю, не читал, – честно признался Куртуа. – Можно?

Он потянулся за пергаментом и под угрожающий ропот заметивших гнев своего начальника бойцов передал его священнику. Священник, очень молодой человек, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, поднеся документ к окошку, прочел его и со страхом покосился на грозное, обезображенное шрамом лицо сэра Гийома.

– Скажи нам, что там говорится, – велел шевалье Анри. – Никто тебя не убьет.

– Тут говорится две вещи, – сказал священник. – Первое – что у сэра Гийома и его людей есть два дня, чтобы покинуть Кастийон-д’Арбизон беспрепятственно.

– А второе? – рявкнул сэр Гийом.

Священник нахмурился.

– Второе – это платежное обязательство человека по имени Роберт Дуглас, – пояснил он рыцарю. – Если сэр Гийом предъявит его Жаку Фурнье, ему будет выплачено шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов.

Клирик так поспешно положил документ на стол, как будто тот был запачкан ядом.

– Господи! Кто такой этот Жак Фурнье? – спросил сэр Гийом.

– Золотых дел мастер в Бера, – пояснил шевалье Анри. – Но я сомневаюсь, чтобы в его подвалах нашлась такая уйма денег.

– Это Робби устроил? – сердито спросил сэр Гийом.

– Робби Дуглас признал себя вассалом графа Бера, – ответил Куртуа, бывший свидетелем принесения вассальной присяги и обмена поцелуями, заметил он и торжествующий блеск в глазах Жослена. – Так что эта затея – дело рук моего сеньора.

– Он думает, что мы тут дураки?

– Он думает, что вы не осмелитесь сунуться в Бера, – сказал шевалье Анри.

– Обманули! Ей-богу! Нас надули! – взревел сэр Гийом. – Так-то в Бера понимают рыцарскую честь?

Гасконец промолчал, и сэр Гийом ударил кулаком по столу:

– Я могу оставить вас обоих здесь как пленных!

Люди, стоящие у стены, одобрительно загудели.

– Можешь, – невозмутимо согласился шевалье Анри. – С точки зрения правил чести это допустимо, и я бы не стал тебя винить. Но имей в виду, граф не станет выкупать даже меня, а уж про него-то, – он указал кивком на вконец перепуганного клирика, – и говорить нечего. Вы только и приобретете что два лишних рта, которые придется кормить.

– Или два трупа, которые придется хоронить, – буркнул сэр Гийом.

Шевалье Анри пожал плечами. Гасконский рыцарь прекрасно понимал, что предложение получить выкуп за графа де Бера из подвалов золотых дел мастера является бесчестным, но это было не его рук дело.

– Значит, так, – промолвил сэр Гийом, – передай своему господину, что мы покинем этот замок только после того, как получим шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов. А каждая неделя, которую нам придется провести здесь по его милости, обойдется ему еще в лишнюю сотню.

Лучники и ратники встретили это решение с одобрением, а шевалье Анри не выказал удивления.

– Но имей в виду, – сказал он сэру Гийому, – я приехал, чтобы не дать вам выйти из ворот. Если только вы не согласитесь уйти сегодня или завтра.

– Мы остаемся, – сказал сэр Гийом. Он сказал это не думая. Возможно, будь у него время подумать, он решил бы иначе, но трудно ожидать рассудительности и спокойствия от человека, которого так нагло надули на солидную сумму. – Да, черт побери, остаемся!

Шевалье Анри кивнул:

– Тогда я тоже останусь. – Он подтолкнул пергамент через стол. – Я отправлю моему сеньору послание и сообщу, что молодому Дугласу было бы разумнее заплатить причитающееся. Это многим сберегло бы жизнь, да и обошлось бы в итоге дешевле.

Сэр Гийом взял пергамент и засунул его за пазуху.

– Значит, остаешься, – проворчал он. – И где ты собираешься расположиться?

Шевалье Анри покосился на стоящих у стены бойцов. Он понимал, что этих людей не так-то просто захватить врасплох и взять крепость неожиданным приступом, тем более что находящиеся под его началом воины старого графа, давно привыкшие к спокойной жизни, были не чета этим тертым воякам.

– Замок ты, конечно, удерживать можешь, – сказал гасконец сэру Гийому, – но, чтобы оборонять еще и двое городских ворот, людей у тебя не хватит. Ты оставишь их на попечение городской стражи, а уж она-то меня, будь спокоен, надолго не задержит. Ворота я возьму. Ты, конечно, попытаешься выбить меня оттуда, но под арками будут стоять мои ратники, а на надвратных башнях – мои арбалетчики.

– Тебе доводилось встречаться с английскими лучниками? – с угрозой спросил сэр Гийом.

Собеседник кивнул:

– Доводилось. Во Фландрии. Скажу честно, удовольствия мне это не доставило. Но долго ли ты протянешь, теряя лучников в уличных стычках?

Сэр Гийом не мог не признать, что противник рассуждает здраво. Если выслать лучников к городским воротам, им придется стрелять из садов, дворов и окон, а арбалетчики неприятеля укроются за своими павезами и зубцами башен. Некоторые их стрелы наверняка достигнут цели, и он рискует в считаные минуты потерять четверых-пятерых лучников. Что в его положении непозволительно, ибо серьезно ослабит гарнизон.

– Ладно, занимай ворота, – согласился он.

Шевалье Куртуа налил себе еще вина.

– У меня сорок два ратника, – сообщил он, – тридцать два арбалетчика, ну а всех прочих – писцов, баб, прислуги – столько, сколько обычно таскается за таким отрядом. Всем им нужна крыша над головой. Зима, знаешь ли, на носу.

– А почему бы вам не померзнуть? – хмыкнул сэр Гийом.

– Можем и померзнуть, – пожал плечами гасконец, – но вам-то с этого какой прок! Я предлагаю тебе предоставить в наше распоряжение дома между западными воротами и церковью Святого Каллика, а я гарантирую, что мы не займем ни одного здания к востоку от улицы Колесников и к югу от Крутой улицы.

– Ты хорошо знаешь этот город? – спросил сэр Гийом.

– Я был здесь когда-то кастеляном. Давным-давно.

– Тогда ты знаешь мельничные ворота?

Сэр Гийом имел в виду маленькую дверцу в городской стене, выходившую к водяной мельнице. Ту, через которую бежали Томас и Женевьева.

– Как не знать, – ответил шевалье Анри, – но они слишком близко от замка, и, если я поставлю там свой караул, твои лучники смогут подстрелить моих людей с башни.

Он умолк, чтобы отпить вина.

– Если хочешь, я, конечно, могу начать регулярную осаду. Окружить замок со всех сторон и дать арбалетчикам пострелять в твоих часовых. А твоим лучникам отстреливаться. Но мы с тобой оба понимаем, что только перебьем людей, а ты как был, так и будешь сидеть в замке. Провизия у тебя, надо думать, есть?

– Более чем достаточно.

Шевалье Анри кивнул:

– Так что я не буду пропускать твоих всадников через большие ворота. А через мельничные – пожалуйста; пока они не трогают моих, я буду делать вид, что ничего не вижу. У вас как, в мельничном пруду сети стоят?

– Закинуты.

– Я их не трону, – пообещал гасконец. – Скажу своим людям, чтобы туда не совались.

Сэр Гийом поразмыслил, барабаня пальцами по столу. Оттуда, где стояли ратники, все время слышалось негромкое бормотание: кто мог, переводил с французского, о чем договариваются начальники.

– Ладно, дома между западными воротами и церковью Святого Каллика твои, – согласился нормандец. – А как решим насчет таверн?

– Важный вопрос, – согласился гасконец. – Для солдата это дело святое.

– Моим людям нравятся «Три журавля».

– Неплохое заведение.

– Так что пусть твои парни держатся от него подальше, – потребовал сэр Гийом.

– Будь по-твоему. Моим подойдет «Медведь и мясник».

– Согласен, – сказал сэр Гийом. – Надо бы еще установить правило, чтобы наши люди не таскались по кабакам с мечами и луками.

– Только ножи, – согласился шевалье Куртуа, – это разумно. – (Ни тот ни другой не хотели терять солдат без толку, в пьяных драках.) – Ну а если что-то стрясется, – добавил гасконец, – я приду к тебе, и мы с этим разберемся.

Он помолчал, пытаясь что-то припомнить.

– Ты ведь был во Фландрии, верно? С графом Кутансом?

– Я был во Фландрии, – подтвердил сэр Гийом, – с этим поганым безмозглым чертовым ублюдком.

Граф, его феодальный сеньор, предательски выступил против своего вассала и отобрал его земли.

– Все они сукины дети! – сказал шевалье Анри. – Правда, старый граф Бера не был таким уж негодяем. Скупердяем был, это да. И всю свою жизнь провел, уткнувшись носом в книги. Книги! Какой от них прок? Он прочел все книжки в христианском мире, как пить дать все, причем бо́льшую часть из них прочел дважды, но мозги при этом имел цыплячьи. Ты знаешь, зачем его понесло в Астарак?

– Искать святой Грааль?

– Именно, – подтвердил гасконец, и оба рыцаря расхохотались. – Сейчас там твой дружок, – добавил шевалье Анри.

– Робби Дуглас? – холодно спросил сэр Гийом. Теперь его былую любовь к Робби как отрезало.

– Нет, этот в Бера. Я имею в виду лучника с его еретичкой.

– Томас? – Сэр Гийом не сумел сдержать удивления. – В Астараке? Я же сказал ему, чтобы он возвращался домой.

– Черта с два он вернулся! Отправился в Астарак. Кстати, почему он не сжег ту девицу?

– Влюбился в нее, вот почему.

– Влюбился в еретичку? Да он никак вместо башки причинным местом думает. Впрочем, парень скоро лишится и того и другого.

– Лишится? С чего бы это?

– Какой-то сукин сын приехал по его душу из самого Парижа. С целым войском. Явился, чтобы поймать его, а это значит, что в скором времени на рыночной площади Бера заполыхают костры. Знаешь, что сказал мне как-то один священник? Что женщины горят ярче, чем мужчины. Чудно́, правда?

Шевалье Анри отодвинул стул и встал:

– Значит, договорились?

– Договорились, – сказал сэр Гийом и через стол пожал собеседнику руку.

Потом шевалье Анри поднял свои доспехи и щит и знаком пригласил священника следовать за ним. Выйдя во внутренний двор, он посмотрел на небо:

– Похоже, дождик собирается.

– Поспешите спрятать от него доспехи, – посоветовал сэр Гийом, зная, что этот совет не нужен.

– Ага. И надо будет разжечь костры. Такой холодной осени еще не припомню.

Гасконец ушел. Ворота за ним закрыли, а сэр Гийом взобрался на вершину замковой башни. Но смотрел он не туда, куда отправился сговорчивый неприятель, а в направлении отдаленного, невидимого отсюда Астарака. Смотрел, гадая о том, как бы помочь Томасу.

Увы, похоже, тут ничего не поделаешь. Ничего! А ведь мерзавец, прибывший из Парижа, наверняка Ги Вексий, прозванный Арлекином! Тот, что нанес когда-то сэру Гийому три раны. Три раны взывали к отмщению, а он ничего не мог поделать! Замок оказался в осаде, а Томас, судя по всему, обречен.

В аббатстве Шарль Бессьер с полудюжиной своих людей спустился в церковный подвал, чтобы разграбить монастырские сокровища. Один из его людей принес горящую свечу, и при ее неверном свете они принялись разгребать груды старых костей, видать надеясь откопать под ними клад. Увы, под костями обнаруживались только новые кости, но тут кто-то нашел в западной стене склепа небольшую нишу и радостно закричал, увидев там большущий, окованный железом сундук. Кто-то мечом сбил с него замок, и Бессьер извлек со дна серебряный дискос и подсвечник.

– И это все? – разочарованно спросил Шарль.

Один из его головорезов нашел священный ларец, но читать, тем более по-латыни, никто из них не умел, и, увидев, что в нем ничего нет, они отшвырнули находку в сторону. Потом Шарль Бессьер вытащил на свет кожаный мешочек, в котором будто бы хранился пояс святой Агнесы. Не обнаружив там ничего, кроме расшитой ленты, он выругался, но мешочек оставил себе: он мог пригодиться, чтобы сложить туда награбленное серебро.

– Они спрятали свое богатство, – сказал Бессьер.

– Или они бедняки, – предположил один из его людей.

– Это же монахи, черт возьми! Монахи всегда богаты!

Бессьер подвесил мешок с серебром к поясу.

– Идите и найдите их чертова аббата, – сказал он своим людям, – и мы выбьем из сукина сына правду.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – раздался вдруг еще один голос, и грабители обернулись на звук.

В склеп спустился Ги Вексий. Он держал фонарь, свет которого отражался от его покрытой черным лаком брони. Высоко подняв светильник, Вексий обвел взглядом разбросанные кости и поморщился:

– Неужто у вас нет уважения к мертвым?

– Идите за аббатом, – повторил свой приказ Шарль Бессьер, словно не расслышав вопроса. – Тащите его сюда!

– Я уже послал за аббатом, – сказал Вексий. – Но выбивать из него вы ничего не станете.

– Не командуй, я тебе не подчиняюсь! – окрысился Бессьер.

– Зато мне подчиняется мой меч, – спокойно указал Вексий. – Рассердишь меня, и я вспорю твой живот, а твои вонючие кишки выпущу на корм червям. Ты допущен сюда как наблюдатель своего брата, не более того, но если у тебя есть желание принести хоть какую-то пользу, отправляйся в лепрозорий и поищи там англичанина. Но не убивай его! Приведи его ко мне. И положи это серебро обратно, откуда взял.

Он кивнул на подсвечник, высовывающийся из кожаного мешка на поясе Бессьера.

Вексий был один против семерых отпетых головорезов, но его властная уверенность была такова, что никто не посмел спорить. Даже Шарль Бессьер, мало кого на свете боявшийся, послушно положил мешок на пол.

– Но я все равно не уйду из долины с пустыми руками, – проворчал он, чтобы хоть как-то показать свою независимость.

– Я надеюсь, Шарль, что мы покинем эту долину, обладая величайшим сокровищем христианского мира, – промолвил Вексий. – А теперь иди.

Когда Бессьер и его люди ушли, Вексий поморщился, поставил фонарь на пол и начал было раскладывать кости обратно по нишам, но тут на лестнице послышались шаги. Он обернулся навстречу спускавшемуся в склеп рослому, облаченному в белое монаху.

– Прошу прощения за это, – сказал Вексий, указывая на кости. – Им дан приказ ничего не трогать в аббатстве.

Планшар ничего не сказал об осквернении; он лишь осенил себя крестным знамением и, наклонившись, поднял мешок с серебром.

– Здесь все наши сокровища, – сказал он, – ибо наша обитель никогда не славилась богатством. Впрочем, если тебе угодно, ты можешь забрать это немногое себе.

– Я пришел сюда не ради грабежа, – промолвил Вексий.

– Тогда зачем же ты здесь? – спросил Планшар.

– Меня зовут Ги Вексий, граф де Астарак, – сказал рыцарь, оставив его вопрос без ответа.

– Так сказали мне и твои люди, когда велели к тебе явиться. – Последние слова Планшар произнес невозмутимо, как будто совсем не обиделся на такую непочтительность. – Но я думаю, что все равно узнал бы тебя.

– Узнал бы? – удивился Вексий.

– Твой кузен был здесь. Молодой англичанин.

Аббат вернул серебро обратно в сундук, благоговейно поцеловав спасенную полосу полотна.

– Вы двое, – продолжил он, – поразительно похожи друг на друга.

– За исключением того, что он незаконнорожденный, – сердито сказал Вексий, – и еретик.

– А ты ни то ни другое? – спокойно спросил Планшар.

– Я служу кардиналу-архиепископу Бессьеру, – сказал Вексий, – и его высокопреосвященство послал меня сюда, чтобы найти моего кузена. Ты знаешь, где он?

– Нет, – ответил Планшар.

Он сел на скамью и извлек из складок белого одеяния маленькую веревочку с нанизанными на нее молитвенными четками.

– Однако ты сказал, что он здесь был?

– Да, конечно. Еще прошлой ночью он действительно был здесь, но откуда мне знать, где он сейчас? – Аббат пожал плечами. – Я посоветовал ему уйти. Я знал, что за ним придут хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как он горит, поэтому я и предложил ему спрятаться получше. Наверное, он ушел в леса, что, надо полагать, затруднит ваши поиски.

– Твой долг был передать его Церкви, – резко произнес Вексий.

– Я всегда старался исполнять мой долг перед Церковью, – отозвался Планшар, – и, наверное, не всегда делал это как надлежало. Ну что ж, скоро Господь спросит с меня за все мои упущения.

– Зачем он сюда приходил? – спросил Вексий.

– Думаю, ты сам это знаешь, монсеньор, – ответил Планшар, и в его словах, возможно, прозвучал намек на насмешку.

– За Граалем, – сказал Вексий.

Планшар промолчал. Он лишь смотрел на рослого молодого рыцаря в черных латах и перебирал четки, пропуская их между большим и указательным пальцами.

– Грааль был здесь, – сказал Вексий.

– Был ли? – спросил Планшар.

– Его принесли сюда, – настойчиво заявил Вексий.

– Я ничего не знаю об этом, – сказал Планшар.

– А я думаю, что знаешь, – возразил Вексий. – Его принесли сюда до падения Монсегюра, принесли сюда на хранение, как в надежное убежище. Но потом в Астарак пришли французские крестоносцы, и Грааль вновь отсюда забрали.

– Откуда мне знать о том, что происходило задолго до моего рождения? – с улыбкой молвил Планшар.

– Семь человек забрали его отсюда, – сказал Вексий.

– Семь темных паладинов? – Планшар снова улыбнулся. – Да, я слышал эту историю.

– Двое из них были Вексии, – сказал Ги Вексий, – а еще четверо – рыцарями, сражавшимися на стороне катаров.

– Семеро благородных воинов бежали от крестоносцев и солдат короля Франции и попытались затеряться в христианском мире, который их ненавидел. Сомневаюсь, чтобы они уцелели.

– Седьмой, – продолжил Ги, не обращая внимания на слова аббата, – был сеньором Мутуме.

– Незначительного ленного владения, горные пастбища которого едва позволяли снарядить на войну двух рыцарей, – сказал Планшар, словно желая закрыть эту тему.

– Сеньор де Мутуме, – продолжил Вексий, – был еретиком.

Неожиданно из глубины склепа донесся шум, и Вексий резко обернулся. Звук был такой, словно кто-то приглушенно чихнул, потом загремели кости. Рыцарь взял фонарь и направился на шум.

– Здесь водятся крысы, – сказал Планшар. – Через подвал проходит сточный отвод, и мне думается, что часть каменной кладки обвалилась. Оттуда часто доносятся странные шумы. Иные из братьев так суеверны, что думают, будто их производят призраки.

Вексий постоял среди костей, высоко держа фонарь и прислушиваясь, но, ничего больше не услышав, снова повернулся к аббату:

– Итак, сеньор де Мутуме, еретик, был одним из семерых. И звали его Планшар. Да… монсеньор! – Последнее слово Вексий добавил после паузы, с насмешкой в голосе.

Планшар улыбнулся:

– Речь о моем деде. В отличие от остальных, он не стал скрываться, а отправился в Тулузу и сдался на милость священников. Ему повезло. Его не только не сожгли, но и снова приняли в лоно истинной Церкви, хотя отступничество стоило ему ленного владения, титула и остатков имущества. Он умер в монастыре. Эту историю, конечно, рассказывали в нашей семье, но мы никогда не видели Грааля, и я могу заверить тебя, что я ничего о нем не знаю.

– Однако ты здесь, – с недоверием указал Ги Вексий.

– Верно, – подтвердил Планшар. – И попал сюда не случайно. Я пришел в обитель еще совсем юношей, и пришел именно потому, что меня заинтересовала таинственная история о темных паладинах. Предполагалось, будто один из них забрал Грааль, а остальные поклялись защищать его, но мой дед утверждал, что никогда в жизни не видел этой чаши. Он вообще не верил в ее существование и считал всю историю выдуманной. Выдуманной назло Церкви. Крестоносцы уничтожили катаров, и месть темных паладинов заключалась в том, чтобы заставить их поверить в то, что вместе с ересью они уничтожили и Грааль. Это, как мне кажется, и вправду дьявольская хитрость.

– И ты хочешь сказать, – с презрением в голосе спросил Вексий, – что пришел сюда потому, что не верил в существование Грааля?

– Нет, я пришел сюда потому, что, если потомки темных паладинов станут искать Грааль, они должны явиться сюда. Я знал это и хотел увидеть, что произойдет. Но мое любопытство давным-давно угасло. Господь даровал мне долгую жизнь. Он пожелал сделать меня аббатом и не по заслугам одарил своими милостями. А Грааль? Признаюсь, поначалу я пытался искать память о нем, и тогдашний аббат укорял меня за это, но потом Господь вразумил своего слугу. Теперь я думаю, что мой дед был прав и вся эта история была придумана назло Церкви, чтобы сводить людей с ума.

– Он существовал, – заявил Вексий.

– Тогда я буду молиться Богу, чтобы Он дал мне найти Грааль, – сказал Планшар. – А если найду, то спрячу его на дне морском, чтобы люди не погибали, пустившись на его поиски. Но что сделал бы с Граалем ты, Ги Вексий?

– Воспользовался бы им, – отрывисто ответил Вексий.

– Для чего?

– Чтобы очистить мир от греха.

– Воистину, это великая и благая цель, но даже Христос этого не добился.

– Неужто ты откажешься пропалывать виноградник только из-за того, что сорняки все равно вырастают снова и снова? – спросил Вексий.

– Нет, конечно нет.

– Значит, труды на ниве Христовой не должны прекращаться.

Некоторое время аббат молча смотрел на рыцаря, а потом спросил:

– А ты утруждаешься на ниве Христовой? Или на делянке кардинала Бессьера?

Вексий брезгливо скривился:

– Кардинал такой же, как и вся его Церковь, Планшар. Жестокий, продажный и злой.

Планшар возражать не стал.

– И что из этого следует?

– Да то, что миру нужна новая церковь. Церковь, очищенная от греха. Церковь, которую составят честные люди, живущие в страхе Божием. И это даст миру Грааль!

Планшар улыбнулся:

– Вряд ли это понравилось бы кардиналу.

– Кардинал приставил ко мне своего брата, – отозвался Вексий, – и я ничуть не сомневаюсь, что этот братец получил задание прикончить меня, как только я сослужу свою службу.

– А в чем состоит эта служба?

– В том, чтобы найти Грааль. Но для этого мне нужно сперва отыскать моего кузена.

– Ты думаешь, он знает, где спрятан Грааль?

– Я думаю, – отвечал Ги Вексий, – что, раз этой святыней владел его отец, сын это знает.

– А он, – промолвил Планшар, – думает то же самое о тебе. И сдается мне, что вы оба подобны слепцам: каждый воображает, что другой зрячий.

Услышав это, Вексий рассмеялся.

– Томас глупец, – сказал он. – Явился в Гасконь с отрядом, и зачем? Чтобы найти Грааль? Или чтобы найти меня? И потерпел неудачу. Ему пришлось удариться в бега, а его люди или перешли на службу к графу Бера, или оказались запертыми в осажденном Кастийон-д’Арбизоне. Месяца два они, наверное, там продержатся, но ему от этого не легче. Он неудачник, Планшар, неудачник! Наверное, он и вправду слеп, но я-то зрячий. Я доберусь до него и вытяну из него все, что он знает. А что знаешь ты?

– Я уже говорил тебе. Ничего.

Вексий вперил в аббата суровый, пытливый взгляд:

– Я мог бы подвергнуть тебя пытке, старик.

– Мог бы, – спокойно согласился Планшар. – А я бы кричал, чтобы прекратить пытку, но из этих криков ты не узнал бы ничего нового, кроме того, что я уже рассказал тебе по доброй воле. – Он убрал четки и выпрямился в полный рост. – И я умоляю тебя во имя Христа пощадить эту обитель. Здешние братья ничего не знают о Граале, они ни о чем не могут тебе поведать и не могут тебе ничего дать.

– Служа Господу, я не ведаю пощады, – отозвался Вексий, обнажая меч.

Старик даже бровью не повел при виде грозного острия, направленного на его грудь.

– Поклянись, – велел ему Вексий. – Поклянись на этом мече, что не знаешь ничего о Граале!

– Все, что мне известно, я тебе уже рассказал, – ответил Планшар и, вместо того чтобы коснуться меча, воздел висевшее у него на шее деревянное распятие. – Я не буду клясться на твоем мече, – сказал он, целуя крест, – но поклянусь на этом святом распятии, что я действительно ничего не знаю о Граале.

– Но твоя семья все же предала нас, – сказал Вексий.

– Предала вас?

– Твой дед был одним из семерых паладинов. Был, но отрекся.

– По-твоему, обратившись к истинной вере, он совершил предательство? – Аббат Планшар нахмурился. – Значит ли это, Ги Вексий, что ты исповедуешь катарскую ересь?

– Мы пришли принести свет миру, – сказал Вексий, – и очистить его от церковной скверны. Я сохранил свою веру в чистоте, Планшар.

– Значит, ты единственный человек, кому удалось сохранить веру в чистоте. Только вот вера твоя не более чем ересь.

– Христа тоже распяли за ересь, – указал Вексий. – Называться еретиком – значит быть верным Ему.

Промолвив это, черный рыцарь приставил острие меча к горлу аббата. Старик не пытался сопротивляться, и лишь когда меч пронзил его плоть и на белые одеяния хлынула кровь, он судорожно стиснул распятие. Планшар умер не сразу, но когда его тело наконец обмякло, Вексий извлек клинок, отер кровь полой белой сутаны, вложил меч в ножны и поднял фонарь.

Он обвел взглядом склеп, но, не увидев ничего, что бы его встревожило, поднялся по лестнице. Дверь закрылась, погрузив подвал в кромешную тьму. А затаившиеся в этой тьме Томас и Женевьева ждали, что будет дальше.

Они прождали всю ночь. Томасу казалось, что он не сомкнул глаз, но, должно быть, дрема все же сморила его, ибо один раз он проснулся, когда Женевьева чихнула. Ее рана болела, но она не жаловалась. Она вообще ничего не говорила, лишь ждала, пребывая между сном и явью.

В склепе царила кромешная тьма, и они не знали, наступило ли утро. Всю ночь сверху не доносилось ни звука. Ни шагов, ни криков, ни молитв: их окружала лишь могильная тишина. И тем не менее они ждали сами не зная чего, пока наконец терпение Томаса не лопнуло. Извиваясь и раздвигая кости, он выбрался из укрытия, спустился на пол и по разбросанным костям направился к лестнице. Женевьева осталась на месте. Он поднялся наверх, некоторое время настороженно прислушивался и, так ничего и не услышав, открыл сломанную дверь.

Церковь была пуста. Небо светлело на востоке, и он понял, что уже утро, но сказать, насколько высоко поднялось солнце, было трудно. Свет был мутный, рассеянный, и Томас догадался, что на дворе должен быть туман.

Он спустился обратно в склеп, запнулся в сумраке обо что-то деревянное, наклонился и подобрал пустой ларец, в котором хранился Грааль. На какой-то миг у него возникло искушение положить находку обратно в монастырский сундук, но потом он решил оставить ее себе, благо ларец прекрасно помещался в мешке.

– Женевьева! – тихонько позвал он. – Пойдем.

Она перекинула ему через кости мешки, его лук и стрелы, кольчугу и оба плаща, а потом, морщась от боли в плече, перелезла сама. Томас помог ей облачиться в кольчугу и нечаянно сделал ей больно, приподнимая раненую руку. Затем лучник натянул собственную кольчугу, повесил за спину лук, прицепил к поясу меч и туда же, к поясу, прикрепил мешок, в который положил ларец. Подхватив связки стрел, он повернулся в сторону лестницы и тут в падавшем сверху через приоткрытую дверь смутном свете увидел, что в нише, служившей монастырской ризницей, что-то белеет. Англичанин жестом велел Женевьеве оставаться на месте, а сам, распугивая крыс, направился к невысокой арке, под которой лежал аббат Планшар. Он был мертв.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Этот мерзавец убил его, – сказал пораженный Томас.

– Кого?

– Аббата!

Лучник говорил шепотом и, хотя был отлучен, все равно осенил себя крестным знамением.

– Он убил его!

Томас слышал весь разговор между Вексием и Планшаром и был озадачен, когда аббат вдруг умолк, а с лестницы донеслись удалявшиеся шаги лишь одного человека, но ужасного значения всего этого он не мог себе даже вообразить.

Ему это просто в голову не приходило.

– Он был хорошим человеком, – сказал Томас.

– Если он мертв, – сказала Женевьева, – они свалят вину на нас. Так что пойдем! Пойдем!

Томасу очень не хотелось оставлять окровавленный труп в подвале, но он понимал, что выбора у него нет. Женевьева права: вину свалят на них. Планшар был убит потому, что его дед отрекся от ереси, но кто поверит такому рассказу, если есть двое уже осужденных еретиков, которых можно обвинить в любых преступлениях! Томас повел ее вверх по лестнице. Церковь была все еще пуста, но за открытой западной дверью Томасу послышались голоса. На дворе был туман, отдельные клочья, просочившись в неф, тихо расползались над каменным полом. У него мелькнула мысль, не вернуться ли лучше в склеп и снова спрятаться, но он передумал, опасаясь, как бы его кузен не вернулся, чтобы еще раз тщательно обыскать монастырь, и решил, что нужно уходить.

– Сюда.

Он взял Женевьеву за руку и повел к южной стене церкви, где была дверь, выходившая на внутренний двор монастыря. Этой дверью монахи пользовались, когда приходили из келий на молитву, но сегодня им, очевидно, пришлось пропустить утреннюю службу.

Томас толкнул дверь, вздрогнув, когда заскрипели петли, и осторожно взглянул в щель. Поначалу ему показалось, что монастырский двор так же пуст, как и церковь, но потом он приметил в дальнем конце группу людей в черных плащах. Они стояли у одной из дверей, слушая кого-то, кто говорил с ними, не выходя из дома; никто не обернулся, когда Томас и Женевьева проскользнули под затененной аркадой и нырнули наугад в первую попавшуюся дверь. Они очутились в коридоре, который привел их на монастырскую кухню, где два монаха помешивали что-то в большом кипящем котле. Один из них при виде Женевьевы открыл было рот, чтобы высказать свое возмущение, как посмела женщина войти в мужскую обитель, но Томас сделал знак, чтобы он молчал.

– Где остальные монахи? – спросил лучник.

– В своих кельях, – ответил перепуганный повар и только растерянно смотрел, как они, промчавшись через кухню, мимо стола с большими ножами, ложками и мисками, под крюками, с которых свисали две козлиные туши, выскочили в другую дверь, выходившую к оливковой роще.

Там Томас недавно оставил лошадей. Но лошади исчезли.

Ворота в лепрозорий были открыты. Скользнув по ним взглядом, Томас повернул было на запад, но тут Женевьева схватила его за плащ и молча указала сквозь туман на вырисовывающиеся за деревьями очертания всадника в черном плаще. Был ли этот человек одним из караульных? Расставил ли Вексий людей вокруг всего монастыря? Это казалось вполне вероятным, а еще с большей вероятностью всадник мог обернуться и увидеть их или монастырские повара могли поднять тревогу. Но Женевьева вновь потянула его за плащ, заставив повернуть и через рощу направиться прямо в лепрозорий.

Там было пусто. Все люди боятся прокаженных, и Томас подумал, что Вексий, должно быть, выгнал их, чтобы дать возможность своим людям обыскать лачуги.

– Здесь нам не спрятаться, – прошептал он Женевьеве. – Вряд ли они обойдутся только одним обыском.

– А мы не будем прятаться, – сказала она и, зайдя в самую большую хижину, вышла оттуда с двумя просторными серыми балахонами.

Только сейчас до Томаса дошло, в чем состоит ее мысль. Он помог девушке натянуть балахон поверх кольчуги, набросил капюшон на ее золотистые волосы, облачился в одеяние прокаженного сам и взял из остававшейся на столе кучки две деревянные колотушки. Тем временем Женевьева положила связку стрел и лук Томаса на санки, которые прокаженные использовали для того, чтобы возить хворост, и Томас, накидав поверх оружия валежника, впрягся в сани.

– А теперь пошли, – сказала Женевьева.

Томас потащил легко скользившие по отсыревшей земле салазки. Шедшая впереди Женевьева повернула за воротами на северо-запад, подальше от всадника. Туман был их союзником, с его серой пеленой сливались их серые плащи. От западного кряжа тянулась узкая полоса леса, и девушка двинулась к нему, не стуча колотушкой, но присматриваясь и прислушиваясь. Потом она шикнула, и Томас замер. Послышался перестук конских копыт, к счастью удалявшийся. Они двинулись дальше, и, оглянувшись через некоторое время, Томас увидел, что монастырь скрылся из виду, растворившись в тумане. Впереди темнели расплывчатые очертания деревьев. Они шли той самой тропой, которой прокаженные обычно хаживали в лес по грибы. Деревья подступили ближе, но тут снова послышался глухой стук копыт, и Женевьева в ответ предостерегающе застучала своей колотушкой.

Но всадник не испугался. Он догнал их, и Томас, тоже застучав колотушкой, обернулся к нему, склонив голову и пряча лицо под низко надвинутым капюшоном. Он видел ноги лошади, но не видел всадника. Стоя перед ним, Томас затянул:

– Подайте милостыню, добрый господин! Подайте милостыню!

Женевьева протянула руки за подаянием, открыв взгляду обезобразившие ее кожу страшные шрамы, оставленные отцом Рубером. Томас последовал ее примеру, благо белые бугристые рубцы на его руках выглядели не менее устрашающе.

Невидимый всадник уставился на них, и они опустились на колени. Дыхание лошади вырывалось клубами пара, растворявшегося в туманном воздухе.

– Сжалься над нами, – заговорила Женевьева на местном языке нарочито сиплым голосом. – Ради бога, подай на пропитание.

Всадник молча стоял, а Томас не смел поднять глаза, испытывая унизительный страх беззащитного человека перед облаченным в кольчугу воином. Однако он понимал, что воин растерян и не знает, на что решиться. Он, несомненно, получил приказ искать двоих бежавших из монастыря людей и наткнулся именно на такую пару, но они оказались прокаженными, и сейчас чувство долга боролось в нем со страхом перед страшной заразой. Потом неожиданно зазвучали другие колотушки, и Томас, бросив украдкой взгляд через плечо, увидел показавшиеся из леса серые фигуры. Они тоже стучали в свои деревяшки и взывали о милосердии. Увидев, что к двум убогим собирается присоединиться еще целая уйма прокаженных, всадник не выдержал. Он плюнул, натянул поводья и повернул коня. Томас и Женевьева ждали, не поднимаясь с колен, пока ратника наполовину не скрыл туман, и лишь после этого поспешили к лесу, бросили там свои колотушки, скинули вонючие серые балахоны и достали из-под хвороста луки да связки стрел. Настоящие прокаженные, изгнанные из своего обиталища, взирали на них в молчании. Томас взял горсть монет из тех, что дал ему сэр Гийом, и положил на траву.

– Вы нас не видели, – сказал он недужным, и Женевьева повторила эти слова на местном языке.

Они двинулись дальше на запад и, выбравшись из тумана, продолжали держаться деревьев, пока лес не кончился, уступив место голому каменистому склону. Беглецы начали карабкаться вверх, прячась за валунами или в расщелинах. В долине туман уже рассеялся. Сначала показалась крыша аббатской церкви, потом остальные крыши, а спустя немного времени открылся весь монастырь. Но к тому времени Томас и Женевьева уже добрались до вершины и повернули на юг. Если идти на запад, дорога привела бы их в долину реки Жер, где деревушки располагались одна за другой, к югу же расстилалась почти безлюдная пустошь.

В полдень беглецы остановились передохнуть.

– У нас нет еды, – заметил Томас.

– Значит, мы пойдем голодными, – отозвалась Женевьева и улыбнулась. – Это не страшно. А куда мы пойдем?

– В Кастийон-д’Арбизон, – ответил Томас.

– Вернуться туда? – удивилась девушка. – Они же нас прогнали. С чего бы им принимать нас обратно?

– С того, что мы им нужны, – сказал Томас.

Разумеется, полной уверенности в этом у него не было, но из того, что говорил Планшару Вексий, он узнал, что часть гарнизона перешла на сторону графа Бера, и догадывался, что эту группу наверняка возглавлял Робби. Он не мог представить себе, чтобы сэр Гийом нарушил свою клятву верности графу Нортгемптонскому, а Робби, с тех пор как покинул Шотландию, не связывал себя никакими обязательствами. Томас решил, что в Кастийон-д’Арбизоне остались люди, которых он привел с собой из Кале. Англичане. Поэтому Томас решил пойти в Кастийон-д’Арбизон. Если замок пал, а гарнизон перебит или взят в плен, они продолжат путь на запад, пока не доберутся до английских владений.

Но сейчас следовало держать путь на юг, где росли покрывающие предгорья леса. Когда Томас снова поднял свою поклажу, из мешка вывалилась найденная в монастыре шкатулка, засунутая поверх запасных наконечников, точильного камня и тетивы. Он снова сел и поднял ларец.

– Что это? – спросила Женевьева.

– Планшар думал, что в этой шкатулке хранился Грааль, – сказал он ей, – но, может быть, она служила для отвода глаз, чтобы люди думали, будто в ней хранился Грааль.

Он стал разглядывать выцветшую надпись. При солнечном свете ярче проступили буквы, и стало видно, что надпись была сделана красным, а там, где она стерлась, на дереве все равно остались ее следы. Внутри шкатулки сохранился еще один отпечаток: кружок пыли, въевшейся в дерево, как будто там долго что-то лежало. Две железные петли стали хрупкими от ржавчины, а дерево настолько иссохло, что казалось невесомым.

– Она настоящая? – спросила Женевьева.

– Настоящая, – сказал Томас, – но хранился ли там Грааль, я не знаю.

При этом он невольно подумал, как часто уже произносил эти слова, когда речь заходила о Граале.

Впрочем, теперь он знал немного больше. Он знал, что в прошлом столетии, когда французское войско, предприняв Крестовый поход, вторглось на юг искоренять ересь огнем и мечом, семеро темных паладинов бежали из Астарака. По их словам, они спасали некое сокровище и поклялись его хранить, но теперь, после стольких лет, еретическую веру сохранил лишь Ги Вексий. Действительно ли отец Томаса обладал Граалем, так и осталось невыясненным, но теперь стало понятно, почему Ги Вексий поехал в Хуктон и убил отца Ральфа. Точно так же, как потом он убил Планшара. Арлекин истреблял потомков темных паладинов за то, что они изменили заветам предков, и Томас точно знал, что случится с ним, если он попадет в руки своего кузена.

– Странная форма для Грааля, – заметила Женевьева.

Ларец был низеньким, квадратным, а не высоким, как для кубка.

– А кто знает, как выглядит Грааль? – откликнулся Томас, снова убирая шкатулку в мешок.

Они продолжили путь на юг. Томас постоянно оглядывался назад и по сторонам и около полудня увидел людей в темных плащах, взбиравшихся со стороны монастыря вверх по склону. Их было человек десять, и он догадался, что они хотят с вершины обозреть местность. Должно быть, Ги Вексий снова обыскал монастырь и, ничего не найдя, решил раскинуть свою сеть шире.

Томас и Женевьева прибавили шагу. Ближе к вечеру впереди показалась та каменная россыпь, где была ранена Женевьева. До леса было уже недалеко, но Томас продолжал оглядываться, опасаясь, что дюжина дозорных может появиться в любой момент.

Вместо этого с востока показался новый отряд. Еще двенадцать всадников, колонной по трое, поднимались по тропе, ведущей через хребет. Перебежав открытую лужайку, Томас с Женевьевой нырнули в гущу деревьев за несколько мгновений до того, как эта колонна поднялась на гребень.

Беглецы, переводя дух, залегли в подлеске. В то время как дюжина конных ратников, не скрываясь, ждала на вершине, другие через некоторое время появились на безлесной части склона, выполняя роль загонщиков. Они явно надеялись выгнать Томаса и Женевьеву из какой-нибудь расщелины, и лучник понял, что его кузен разгадал его планы, сообразив, что он будет пробираться в Кастийон-д’Арбизон или направится на запад к ближайшей крепости, удерживаемой англичанами. Теперь его люди прочесывали всю местность к западу от Астарака. Пока Томас следил за всадниками, на вершине к ним присоединился его кузен собственной персоной во главе двадцати новых ратников. Теперь наверху собралось более сорока вооруженных длинными мечами всадников в кольчугах и черных плащах.

– Что будем делать? – еле слышно спросила Женевьева.

– Прятаться, – коротко ответил Томас.

Стараясь не шуметь, они отползли в заросли, и Томас повел ее на восток. Он решил повернуть назад, к Астараку, рассчитывая, что Ги этого не ожидает. Но, дойдя до склона и увидев расстилавшуюся внизу долину, повернул на север посмотреть, что делают преследователи.

Половина из них двинулась дальше на запад, чтобы перекрыть тропы, пересекающие соседнюю долину, а остальные во главе с Вексием скакали к лесу, чтобы, как загонщики, выгнать добычу из зарослей навстречу другим ратникам, которые были уже близко. Томас увидел, что некоторые из них были вооружены арбалетами.

– Пока мы в безопасности, – сказал Томас, вернувшись в расщелину, где укрывалась Женевьева.

По его расчетам, они находились в середине прочесывающей местность цепи, причем чем шире растягивались ловцы, тем реже становилась их цепь и тем легче было ускользнуть через открывшиеся бреши. Но для этого нужно переждать до утра, потому что солнце уже садилось, опускаясь в розовеющие облака.

Томас прислушивался к лесным звукам, но не слышал ничего тревожного, только царапанье звериных когтей о кору, шум вспорхнувшего голубя и вздохи ветра. Всадники в черных плащах направились на запад, но и с востока в долине были видны следы их деятельности. Там еще оставались солдаты, они подожгли приют для прокаженных и то, что осталось от многострадальной деревни, чтобы пламя выгнало из хижин всех, кто в них мог укрыться. Все небо над монастырем заволокло черным дымом. Другие солдаты копошились среди развалин замка. Томас не мог понять, что они там делают, он был слишком далеко, чтобы это разглядеть.

– Мы должны поесть, – сказал он Женевьеве.

– У нас ничего нет, – сказала она.

– Тогда поищем грибов, – предложил Томас, – и орехов. А еще нам нужна вода.

Немного дальше к югу они нашли маленький ручеек и утолили жажду, прижавшись лицом к скале, по которой тонкой струйкой стекала вода. В овраге, рядом с этим источником, Томас устроил ложе из папоротника и, убедившись, что это убежище надежно укрыто, оставил там свою спутницу, а сам отправился на поиски пищи. Он захватил лук и полдюжины стрел, причем не только для защиты, но и в надежде встретить оленя или дикую свинью. В опавшей прелой листве кое-где попадались грибы, они были маленькие, черные и сморщенные, и Томас не знал, съедобны они или ядовиты. Он продолжил путь в поисках каштанов или дичи, передвигаясь по большей части ползком и все время прислушиваясь и посматривая на вершину кряжа. Шорох листвы заставил его обернуться. Ему показалось, что среди деревьев промелькнул олень, но на землю уже ложилась тень, и он не успел хорошенько разглядеть, что это было. Наложив стрелу на тетиву, Томас прокрался к тому месту, где приметил мимолетное движение. Скорее всего, ему посчастливилось выйти на молодого оленя, ибо сейчас, в период гона, возбужденные самцы должны были бродить по лесам, вызывая соперников на бой. Он знал, что не сможет развести костер, чтобы зажарить мясо, но ему уже доводилось есть сырую печень, и сегодня вечером он счел бы такой ужин пиршеством. И тут показались оленьи рога; низко пригнувшись, лучник подвинулся, чтобы отыскать в листве цель… и в этот миг рядом в ствол дерева ударила арбалетная стрела. Олень огромными прыжками умчался прочь, Томас же, развернувшись и натянув тетиву, увидел перед собой людей с обнаженными мечами.

Он угодил в ловушку.

Часть третья

Тьма

Поиски в монастыре не дали ничего, нашли лишь мертвое тело аббата Планшара. Ги Вексий, услышав о смерти старика, громогласно обвинил в убийстве своего кузена-еретика. Потом он приказал еще раз обыскать все постройки, а потом, желая быть уверенным, что там уж точно никто не спрятался, повелел поджечь и деревню, и лепрозорий. Окончательно убедившись, к своему огорчению, что беглецы ускользнули, он дал указание прочесать окрестные леса. Найденные в лесу к западу от обители брошенные балахоны и колотушки подсказали ему, как было дело, и Вексий допросил всадников, патрулировавших подступы к монастырю со стороны леса. Оба караульных клялись и божились, что никого не видели. Вексий понял, что добиваться от них правды бесполезно: следовало действовать, и безотлагательно. Он приказал своим всадникам перекрыть все тропы, ведущие в сторону английских владений в Гаскони, однако когда попытался послать на поиски и людей Шарля Бессьера, тот отказался. Он заявил, что его лошади охромели, а люди устали.

– И вообще, – отрезал Бессьер, – я не подчиняюсь твоим приказам. Меня направил сюда мой брат.

– Твой брат хочет найти англичанина, – настойчиво повторил Вексий.

– Ну так и найди его, монсеньор, – отозвался Бессьер, заставив последнее слово прозвучать как оскорбление.

Вексий со своими людьми направился на запад, понимая, что Бессьер отказался ехать, чтобы разграбить деревню и монастырь. Именно этим брат кардинала и занялся, хотя особой поживы для него и его своры не нашлось. Шестерых головорезов он отправил в деревню. Перевернув вверх дном все те жалкие пожитки, которые селяне ухитрились уберечь от прошлых грабежей и пожаров, мародеры ничего не нашли, кроме кухонной утвари – красная цена ей была несколько жалких су. Охотились же они за припрятанными в земле кладами, которые, как они думали, крестьяне зарыли в земле при виде вооруженных всадников. Поэтому люди Бессьера стали пытать несчастных крестьян, чтобы те выдали им свои захоронки, и попутно узнали кое-что очень интересное.

Один из людей Шарля, знавший говор Южной Франции, взялся отпиливать крестьянину пальцы, и тот закричал, что старый граф затеял раскопки в развалинах крепости и откопал под бывшей часовней древнюю стену, но умер, так и не успев завершить дело. Бессьер заинтересовался: несчастный виллан рассказал, что граф, заглянув за стену, увидел что-то такое, что даже лишился чувств, а когда это случилось, старый аббат (упокой Господи с миром его душу) велел забросать стену землей и оставить все как было. Неудивительно, что, едва Вексий с ратниками уехал на запад, Шарль Бессьер повел своих людей наверх, к старой крепости.

Им потребовалось менее часа, чтобы вывернуть каменные плиты и вскрыть склеп, а еще через час Бессьер извлек старые гробы и увидел, что они уже ограблены. Из деревни привели виллана, от которого узнали про раскопки, тот показал, где копал граф, и Бессьер приказал своим людям пробить стену. Он велел им работать быстро, желая покончить с этим делом до возвращения Ги Вексия, который мог бы обвинить его в осквернении семейных могил. Стена, однако, была сработана на совесть, кладку скреплял прочный раствор, и добиться успеха солдатам удалось лишь после того, как кто-то приволок из разоренной деревни молот. Молот с грохотом обрушивался на камни, откалывая кусочки и выворачивая фрагменты кладки. Потом они вбили железный штырь между нижними блоками, и стена обрушилась.

Внутри, на каменном пьедестале, стоял ларец.

Ларец был деревянный и мог вместить предмет размером с человеческую голову. При виде его даже Шарль Бессьер испытал прилив волнения.

«Грааль! – подумал он. – Черт побери, там Грааль!»

Представив себе, как он скачет на север с драгоценной добычей, которая обеспечит его брату папскую тиару, Бессьер оттолкнул в сторону потянувшегося было за находкой солдата.

– Прочь с дороги! – рявкнул он и, наклонившись сам, бережно снял ларец с постамента.

Ларец оказался с секретом. Непонятно было, где у него крышка. С одной стороны – Бессьер решил, что это должен быть верх, – на нем была инкрустация в виде серебряного, потускневшего от времени креста, но нигде не нашлось никаких надписей, никакого намека на возможное содержимое. Бессьер потряс находку, услышал, как внутри что-то задребезжало, и задумался: возможно, он держит в руках настоящий Грааль, но если окажется, что в ларце находится что-то иное, то сейчас самое время достать поддельный Грааль из колчана на поясе и сделать вид, будто это и есть находка, извлеченная из-под разрушенного алтаря Астарака.

– Открой его, – попросил один из солдат.

– Заткнись! – бросил Бессьер, оттягивая время, чтобы пораскинуть мозгами.

Англичанин пока оставался на свободе, но его должны были сцапать. А что, если при нем обнаружится настоящий Грааль? Этак недолго оказаться разоблаченным со своей подделкой и остаться в дураках.

Перед Бессьером встала та же дилемма, которая озадачила его в склепе, когда ему представился случай убить Вексия. Пожалуй, если вылезти с Граалем раньше времени, мечта о сладкой жизни в папском дворце может пойдет прахом. Лучше уж дождаться поимки англичанина и удостовериться, что есть лишь один Грааль, который и будет доставлен в Париж.

А вдруг сокровище лежит в этом ларце?

Он поднес его к дневному свету, вытащил нож и попытался протиснуть лезвие между прекрасно подогнанными планками ларца. Один из его людей предложил разбить шкатулку кузнечным молотом, но Бессьер обозвал его дураком.

– Ты что, дубина, хочешь разбить заодно то, что лежит внутри?

Отпихнув солдата в сторону, Шарль продолжал орудовать ножом до тех пор, пока ему не удалось-таки отщепить боковую дощечку. Содержимое было обернуто в белую шерстяную ткань. Бессьер бережно извлек сверток, втайне надеясь, что будет вознагражден желанной, драгоценной добычей. Его люди столпились вокруг в нетерпеливом ожидании.

Он развернул старую, потертую ткань.

И увидел кости.

Череп, несколько костей ступни, лопатка и три ребра. Бессьер уставился на них, потом выругался. Его люди загоготали, и Бессьер в ярости пнул череп так, что он полетел в склеп, откатился на несколько шагов и остановился.

Он затупил хороший нож ради того, чтобы обнаружить несколько костей прославленного целителя ангелов, святого Севера.

А Грааль так и остался сокрытым.

События вокруг Астарака не могли не привлечь внимание коредоров. После вооруженного нападения из разграбленных городов и деревень на дорогах всегда появлялись беженцы, становившиеся легкой добычей отчаянных, алчных до поживы разбойников. Естественно, что Дестрал, возглавлявший почти сотню коредоров, наблюдая за разорением Астарака, брал на заметку всех бежавших от солдат людей и следил, куда они держат путь.

Большинство из коредоров сами были беглецами, хотя и не все. Некоторым просто не повезло в жизни, кого-то разорила война, а кому-то надоело мириться с бесправным положением серва, находящегося полностью во власти своего господина. Летом эти изгои совершали набеги на пасшиеся на высокогорных лугах стада, устраивали на перевалах засады, подстерегая беспечных путников, а на зиму спускались в долины в поисках добычи и крова. Состав шайки менялся, люди приходили и уходили, приводя и уводя своих женщин. Некоторые погибали от болезней, иные возвращались с награбленным богатством к честной жизни, кто-то погибал в драках из-за женщин или азартной игры. Потери от боевых стычек были невелики.

Поскольку ему лично шайка Дестрала особого ущерба не наносила, старый граф Бера терпел ее существование. Прикинув, что нанимать ратников для того, чтобы прочесывать поросшие лесами, изобилующие пещерами и ущельями склоны, будет слишком накладно, он, вместо того чтобы тратить деньги попусту, предпочел разместить там, где коредорам было чем поживиться, свои гарнизоны. Сборщиков податей, доставлявших в Бера деньги с подвластных графу городов и селений, он обеспечивал надежной охраной. Купцы, путешествовавшие в стороне от основных дорог, оберегали свои обозы с помощью наемной стражи, ну а рискнувшие путешествовать без охраны становились добычей коредоров, за которую, правда, им приходилось вступать в схватки с посягавшими на их территорию рутьерами.

По правде сказать, рутьеры и коредоры различались не так уж сильно, хотя первые были лучше вооружены и организованны. Это были оставшиеся без службы солдаты, опытные вояки, и их бродячие отряды порой захватывали даже небольшие города. Захватывали и удерживали до тех пор, пока не выжимали из горожан последние соки, после этого они оставляли город. Многие сеньоры предпочитали отсиживаться в замках и не связываться с этими вояками, составлявшими маленькие армии и дравшимися не только со знанием дела, но и с отчаянной отвагой людей, которым нечего терять. Как только начиналась война и у знатных сеньоров появлялся спрос на наемников, все эти шайки нанимались на службу и сражались под знаменами какого-нибудь вельможи. Но едва объявлялось перемирие, эти люди, знавшие только военное ремесло, разбредались кто куда, приискивая плохо защищенный город.

Дестрал ненавидел рутьеров. Он ненавидел всех солдат как исконных врагов коредоров, и хотя, как правило, избегал с ними сталкиваться, но при большом численном превосходстве позволял своим людям на них нападать. В отличие от крестьян, у солдат можно было разжиться столь ценной добычей, как оружие, доспехи и кони. Поэтому, когда небо над Астараком почернело от копоти, поднявшейся над подожженной деревней и приютом для прокаженных, он разрешил одному из своих подручных напасть на полдюжины ратников в черных плащах, которые, отбившись от своих, углубились в лес. Это нападение было ошибкой. Неподалеку в лесу оказались другие всадники, и сумеречный лес неожиданно наполнился стуком копыт и лязгом извлекаемых из ножен мечей.

О том, что происходило на опушке леса, Дестрал не знал. Он находился в глубине зарослей, где среди дубов вздымался известняковый утес, с которого сбегал горный ручей. Две вместительные пещеры могли послужить укрытием, и Дестрал присмотрел это место для зимовки. Оно было очень удобным: достаточно высоко в горах, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, но достаточно близко к долинам, чтобы его люди могли производить оттуда набеги на деревни и хутора. Сюда-то и привели двух беглецов из Астарака.

Захваченную в лесу парочку привели на прогалину перед пещерами, где Дестрал уже приготовил костры, хотя не разрешал разводить огонь, пока не уйдут солдаты. Приглядевшись в вечернем сумраке к пленным, разбойничий главарь сразу понял, что добыча ему досталась отменная. Такая, на какую он и не надеялся. Его молодцы сцапали английского лучника и женщину! Коредорам всегда не хватало женщин, так что бабе, ясное дело, применение найдется быстро, но англичанин представлял собой более ценную добычу, ибо его можно было продать. Мало того, при нем нашлись мешочек с деньгами, меч и кольчуга. Торжество Дестрала было тем слаще, что его пленником оказался тот лучник, стрелы которого уменьшили численность его шайки на полдюжины человек. Обыскав торбу Томаса, коредоры забрали кремень и стальное огниво, дополнительные тетивы и несколько припрятанных лучником монет, тогда как запасные наконечники для стрел и пустую шкатулку они выбросили, сочтя предметами, не имеющими никакой ценности. Они отобрали у него стрелы, а лук отдали Дестралу, тот попытался его натянуть и взъярился, когда при всей своей силе не смог оттянуть тетиву назад более чем на несколько дюймов.

– Оттяпать ему пальцы, и все дела! – рявкнул он, отшвырнув лук. – А девку разденьте догола.

Мужчина и женщина схватили Женевьеву и, не обращая внимания на крики боли, принялись через голову стягивать с нее кольчугу. Томас пытался вырваться из хватки двоих разбойников, державших его за руки, но тут послышался громкий крик Филена:

– Постойте! Остановитесь!

– Остановиться? – Дестрал повернулся к Филену, несказанно удивленный, что тот посмел вмешаться. – Какого черта, ты что, святошей заделался? Может, хочешь, чтобы мы их отпустили?

– Я звал его к нам, потому что он оставил в живых моего сына, – нервно пояснил Филен.

Разговор велся на местном наречии, и Томас не понимал ни слова, однако было очевидно, что Филен просит пощадить пленника, Дестрал же, обязанный своим прозвищем висевшему у него за спиной тяжелому топору, вовсе не был склонен уступить.

– Ты хочешь, чтобы мы приняли его к себе? – прорычал Дестрал. – Зачем? С чего бы это? Потому что он пощадил твоего сына? Господи Исусе! Да ты, я вижу, слабак. Надо же, сопли распустил! Дерьмо ты сопливое после этого, вот ты кто!

Он отстегнул топор, набросил петлю на его рукояти себе на запястье и двинулся вперед, наступая на рослого Филена.

– Мало того что я доверил тебе вести людей, а половина из них погибла, так ты еще хочешь, чтобы чертову убийце все это сошло с рук? Это ведь он со своей девкой погубил моих парней. Да не будь за него обещаны денежки, я прикончил бы его, не сходя с места. Вспорол бы ему брюхо и повесил его на его собственных гнилых кишках. Но поскольку за дохлого англичанина нам никто не заплатит, мы отрубим ему пальцы, по одному за каждого из убитых.

Он плюнул в сторону Томаса, потом указал топором на Женевьеву:

– А потом этот малый полюбуется, как она греет мою постель.

– Я звал его к нам, – упрямо повторил Филен.

Его сын, нога которого оставалась в лубке, приковылял, опираясь на две дубовые палки, служившие ему костылями, и встал рядом с отцом.

– Хочешь сразиться со мной за него? – спросил Дестрал.

Ростом он уступал Филену, но был очень широк в плечах, и весь его облик дышал страшной, звериной силой. На плоском, с перебитым носом лице горели свирепые, как у мастифа, глаза, во всклоченной, заплеванной бороде застряли остатки пищи. Он взмахнул топором, и в угасающем свете грозно блеснула сталь.

– Дерись со мной, – сказал он Филену, и в его голосе слышалась жажда убийства.

– Я не хочу драться, хочу лишь, чтобы он остался живым, – сказал Филен, не желая обнажать меч против своего свирепого, внушавшего ужас безумным взглядом главаря.

Но остальные коредоры, почуяв кровавую забаву, столпились вокруг, подстрекая Дестрала и Филена к поединку. Они ухмылялись и кричали, желая поглазеть на кровавую схватку, Филен же пятился от него, пока не оказалось, что отступать больше некуда.

– Дерись! – орали разбойники. – Дерись, чертов трус!

Их женщины визжали, требуя, чтобы Филен, если он мужчина, доказал это, не побоявшись топора. Те, кто находился ближе всего к Филену, сильно подталкивали его вперед, так что ему в конце концов пришлось отскочить в сторону, чтобы не налететь на Дестрала. Вожак в знак презрения отвесил ему оплеуху и несколько раз дернул его за бороду.

– Давай драться! – прорычал Дестрал. – Или дерись со мной, или, если трусишь, иди и сам отрежь англичанину пальцы!

Томас по-прежнему не знал, о чем идет речь, но расстроенное выражение лица Филена сказало ему, что дело плохо.

– Давай, давай! – поторапливал Дестрал. – Отруби ему пальцы! Либо ты ему, Филен, либо я отрублю пальцы тебе.

Галдрик, сын Филена, достал свой нож и протянул отцу.

– Сделай это, – сказал мальчик, но, видя, что отец не хочет брать нож, глянул на Дестрала и вызвался сам:

– Давай я это сделаю.

– Нет уж, малец, пусть это сделает твой папаша, – с издевательской усмешкой сказал Дестрал. – А коли ему ножик не по душе, я, так и быть, одолжу ему свое оружие.

Он ослабил ременную петлю на запястье и протянул Филену свой топор.

Не смея ослушаться, тот взял оружие и направился к Томасу.

– Прости, – произнес он по-французски.

– За что?

– За то, что у меня нет выбора.

Филен выглядел несчастным, униженным человеком и знал, что остальные коредоры радуются его позору.

– Руки на дерево! – приказал он.

После того как приказ был повторен на местном языке, державшие Томаса люди насильно вытянули ему руки так, что обе искалеченные кисти оказались прижатыми к коре. Они держали пленника за предплечья, когда Филен подошел поближе.

– Не обессудь, – снова повторил Филен. – Придется тебе попрощаться с пальцами.

Томас внимательно присмотрелся к нему и увидел, что тот сильно нервничает. Он подумал, что удар топора может прийтись не по пальцам, а по запястьям.

– Руби быстрее! – крикнул лучник.

– Нет! – воскликнула в ужасе Женевьева, и державшая ее парочка расхохоталась.

– Руби! – крикнул Томас, и Филен поднял топор.

Он помедлил, облизал губы, бросил на Томаса последний, исполненный муки взгляд и размахнулся.

Томас давал прижимать себя к дереву и не пытался вырваться, пока Филен не обрушил топор. Только тогда, за ничтожную долю мгновения до рокового удара, он вырвался из рук державших. Разбойники не ожидали от него такой силы, какую приобретал человек, привыкший натягивать огромный тугой лук. Они были ошеломлены его рывком, и прежде чем им удалось прийти в себя, Томас выхватил топор у Филена и с яростным ревом обрушил его на человека, державшего Женевьеву, с первого же взмаха расколов разбойнику череп. Женщина в испуге непроизвольно отпустила другую руку Женевьевы, и Томас, развернувшись, сбил тех двоих, которые только что прижимали его руки к дереву.

– Святой Георгий! Святой Георгий!

С боевым кличем англичан он обрушил тяжелый топор на ближайшего врага в тот миг, когда из-за деревьев показались всадники.

На мгновение коредоры растерялись, не зная, навалиться им на Томаса или обратиться против нового врага. Однако замешательство длилось недолго: было очевидно, что главная опасность грозит от всадников, и головорезы поступили так, как инстинктивно поступают все люди, когда на них галопом мчится одетая в броню конница. Они припустили к деревьям, но всадники Ги Вексия в черных плащах настигали их и с жестокой легкостью рубили бегущих. Дестрал, не обращая внимания на новую угрозу, бросился на Томаса, но англичанин ударил кряжистого разбойничьего вожака обухом его же топора, раздробив ему переносицу, и тот отлетел назад. Затем, отшвырнув громоздкое оружие, Томас подобрал свой лук и мешок со стрелами и ухватил за руку Женевьеву.

Они побежали.

Деревья сулили спасение. Всадникам было трудно преследовать беглецов в зарослях среди низко нависших ветвей, а в сгущающейся тьме они быстро исчезли из виду. Но на поляне конные воины рубили и топтали конями тех коредоров, которым не удалось убежать к деревьям. Разбойники превратились в овец, терзаемых свирепыми волками.

Филен теперь был рядом с Томасом, но его сын на своих неуклюжих костылях не успел убежать с поляны. Он попался на глаза всаднику, и тот устремился к нему с обнаженным мечом.

– Галдрик! – закричал Филен и бросился на помощь сыну.

Томас просто свалил его наземь подножкой, а сам наложил стрелу на тетиву.

Всадник наклонил меч, чтобы воткнуть его в спину убегающего мальчика. Он пришпорил коня и устремился вперед как раз в тот миг, когда навстречу ему из темноты вылетела стрела. Пораженный в горло, он, захлебываясь кровью, вывалился из седла, а испуганная лошадь умчалась прочь. Вторая стрела англичанина, просвистев мимо мальчика, вонзилась в глаз Дестралу. Томас поискал взглядом среди всадников своего кузена, но сумрак не позволял различить лица.

– Бежим! – торопила его Женевьева. – Бежим!

Однако Томас не послушался, а выбежал на прогалину. Там он подхватил ларец из-под Грааля, поискал мешок с деньгами и подобрал стрелы. Тревожный крик Женевьевы почти слился с грохотом копыт мчавшегося прямо на него всадника. Англичанин отскочил в сторону, метнулся в другую и устремился под деревья. Всадник, сбитый с толку его резкими поворотами, осадил коня, потом снова пришпорил его, но, когда беглец нырнул под нависшую ветку, бросил погоню. Остальные коредоры бежали к пещерам, но для Томаса это убежище не годилось. Он рванул на юг, увлекая за руку Женевьеву, Филен тащил на закорках Галдрика. Горстка всадников посмелее предприняла было попытку преследовать беглецов, но у некоторых из уцелевших коредоров имелись арбалеты, и полетевшие из темноты стрелы убедили всадников удовлетвориться своей маленькой победой. Десятка два разбойников они перебили, еще больше захватили в плен, а главное, отбили у них целую дюжину женщин. Сами же нападавшие потеряли всего лишь одного человека. Они извлекли стрелу из горла убитого, закинули мертвое тело на седло и, связав пленников, повернули назад, на север.

Тем временем Томас бежал. У него была кольчуга, лук, мешок со стрелами и пустой ларец, но все остальное было потеряно. Он бежал во тьме.

Бежал в никуда.

Ги Вексий понимал, что потерпел неудачу. Это было обидно. Он послал всадников в лес, чтобы те выгоняли любых беглецов на открытое место, а они ввязались в ненужную бойню с коредорами. Вдобавок еще и потеряли бойца. Тело было доставлено в Астарак, где Вексий ранним утром предал убитого земле. Шел дождь. Он начался в полночь и не прекратился с рассветом; в могиле, вырытой под оливковыми деревьями, стояла вода. Трупы пленных коредоров, обезглавленных накануне вечером, валялись на краю рощи, но своего человека Ги хотел похоронить как положено. Когда раздетого, оставшегося в одной рубашке ратника скатили в неглубокую, хлюпающую яму, голова покойного откинулась, и Вексий увидел рану на шее.

– И почему он не надел свое ожерелье? – спросил он одного из участников нападения на коредоров.

Ожерельем конные воины называли не украшение, а латный воротник, прикрывавший шею. Вексий припомнил, что покойный гордился этим элементом доспехов, который снял с убитого после какого-то давнего боя.

– Как не надеть, он надел.

– Кто же его так ловко пырнул мечом? – заинтересованно спросил Вексий.

Он считал, что любое знание полезно, а знание о случившемся в бою полезно вдвойне, ибо помогает воину уцелеть.

– Да не мечом его ткнули. Достали стрелой, – ответил ратник.

– Из арбалета?

– Вроде как из лука. Стрела длинная. Ожерелье пробила… ну и горло тоже.

Боец осенил себе крестным знамением, молясь о том, чтобы его миновала такая участь.

– Лучник скрылся, – завершил он рассказ, – шмыгнул в лес и был таков.

И только тут Вексий сообразил, что среди коредоров, возможно, находился Томас. Конечно, и кто-то из разбойников мог выстрелить из охотничьего лука, но это казалось маловероятным. Он захотел узнать, где стрела, но ее уже выбросили, и никто не знал куда. Чтобы разобраться во всем, Ги в утреннем тумане повел своих людей вверх к кряжу, а потом на юг, где еще валялись тела. Моросил дождь, вода стекала с конских попон и просачивалась под доспехи, так что металл и кожа натирали захолодевшую кожу. Люди Вексия ворчали, но самому Вексию, казалось, все было нипочем. Оказавшись на прогалине, он оглядел разбросанные трупы и увидел то, что искал. Из глаза коренастого бородача торчала стрела, и Вексий, спешившись, убедился, что это длинная стрела из ясеня, оперенная белыми гусиными перьями. Он вырвал ее из глазницы покойника и пригляделся к длинному тонкому острому наконечнику. Английскому наконечнику. Потом Вексий присмотрелся к оперению.

– Знаете ли вы, – сказал он своим людям, – что англичане используют гусиные перья только из одного крыла? – Он погладил влажные перья, которые удерживались на месте шнуром, пропитанным зеленоватым клеем. – Из правого или из левого, это не имеет значения, но перьями из обоих крыльев одну стрелу никогда не оперяют.

В приступе внезапного раздражения он сломал стрелу. Черт побери! Стрела английская, а это значило, что Томас был здесь, и чертовски близко. Был и бежал. Но куда?

Один из его людей предложил поехать на запад, чтобы прочесать долину реки Жер, но Вексий сердито буркнул:

– Англичанин не дурак. Сейчас он, наверное, за много миль отсюда.

Правда, он мог находиться и всего лишь в нескольких ярдах, наблюдая за ними из зарослей или с вершины каменного утеса.

Вексий стал вглядываться в темную стену леса, пытаясь представить, как бы он поступил на месте Томаса.

Отправился бы домой, в Англию? Но зачем лучнику вообще понадобилось сюда возвращаться? Томас был отлучен, отвергнут товарищами и соратниками, изгнан из города, но вместо того, чтобы поскорее убраться в Англию, он направился на восток, в Астарак. Зачем? Так или иначе, там обшарили каждую щель, и уж теперь-то ему там делать нечего. Куда же он направится?

На всякий случай Ги Вексий осмотрел пещеры, но там было пусто. Томас исчез.

Ничего не добившись, Вексий вернулся в монастырь. Пора было уезжать, и он направился туда, чтобы забрать оставшихся людей. Шарль Бессьер собрал своих: его головорезы сидели на лошадях, нагруженных награбленным добром.

– И куда ты направляешься? – спросил его Вексий.

– Туда, куда и ты, монсеньор, – ответил Бессьер с саркастической любезностью, – буду помогать тебе искать англичанина. Только вот где нам его искать? – язвительно добавил он, зная, что Ги Вексий не знает на это ответа.

Вексий промолчал. Дождь шел не переставая, превратив дороги в полосы болотной жижи. На северной дороге, которая вела в Тулузу, показалась группа путников. Человек тридцать или сорок, все пешие, они явно направлялись в монастырь в поисках крова и убежища. Ручные тачки, нагруженные инструментами и сундуками со скарбом, указывали на то, что эти люди – беженцы. На тележках везли и трех стариков, слишком слабых, чтобы месить дорожную грязь. Некоторые из людей Бессьера направились в их сторону взглянуть, нет ли чем поживиться, но он, обогнав ратников, подъехал первым. Признав по лакированным доспехам и гербу на щите знатного рыцаря, путники опустились на колени в дорожную грязь.

– Куда путь держите? – спросил Вексий.

– В монастырь, монсеньор, – ответил один из путников, снимая шапку и кланяясь.

– А откуда вы?

Последовал ответ, что они из долины Гаронны, в двух днях пути к востоку, из дальнейших же вопросов выяснилось, что это четыре ремесленника со своими семьями; плотник, седельщик, колесный мастер и каменщик. Все из одного города.

– А что там случилось? – решил узнать Вексий.

Он сомневался, что происходящее там имеет для него хоть какое-то значение, ибо Томас наверняка не направился на восток, но считал заслуживающими внимания любые сведения, и уж тем более все странное или необычное.

– Мор, монсеньор, – сказал путник. – Люди умирают.

– Э, люди всегда умирают, – отмахнулся Вексий.

– Умирают, монсеньор, спору нет. Но не так, – смиренно промолвил беженец.

Он пояснил, что нынче люди мрут сотнями, если не тысячами. Ну а эти семьи при первых признаках морового поветрия решили пуститься наутек. Бежали многие, не они одни, но большинство двинулось на север, в Тулузу, в то время как эти четыре семьи, дружившие между собой, решили поискать безопасности на юге, в холмах.

– Нужно было остаться, – сказал Вексий, – и найти убежище в церкви.

– Церковь наполнена мертвыми, монсеньор, – сказал беженец.

Вексий раздраженно отвернулся. Какая-то там болезнь где-то у Гаронны его не касается, и если простолюдины чего-то боятся, так на то они и простолюдины.

Он прикрикнул на Шарля Бессьера, чтобы оставили беглецов в покое, и Бессьер в ответ проворчал, что они зря теряют время.

– Смылся твой англичанин, – сказал он.

Вексий, разумеется, услышал издевку, но оставил ее без внимания. Немного помолчав, он вежливо ответил Шарлю Бессьеру на последнее замечание:

– Ты прав, он смылся. Только вот куда?

Бессьер, не ожидавший такого спокойного тона, смешался. Опершись на седло, он замер, обратив взгляд на монастырь, словно ища там ответ на заданный вопрос.

– Он был здесь, – произнес наконец Шарль, – но убрался. Не потому ли, что нашел то, зачем явился?

Вексий покачал головой:

– Он потому убрался, что заметил нас. Не хотел угодить нам в руки.

– Так почему же мы этого не видели? – сердито проворчал Бессьер. Дождь капал с широкого металлического козырька его салада, единственного элемента доспехов, надетого им только для того, чтобы защитить голову от дождя. – Впрочем, не один ли черт, почему он смылся? Главное, ушел и забрал с собой свою находку. А куда бы ты направился на его месте?

– Домой.

– До Англии путь неблизкий, а у него на руках раненая девчонка. Я бы на его месте поискал друзей поближе, да как можно скорей.

Вексий воззрился на мрачного Шарля Бессьера, недоумевая, отчего это он вдруг так старается ему помочь?

– Друзей? – повторил Вексий.

– Кастийон-д’Арбизон, – выговорил по слогам Шарль Бессьер.

– Его же оттуда прогнали? – возразил Вексий.

– Тогда прогнали, – хмыкнул Бессьер. – А теперь-то куда ему деться?

На самом деле Шарль Бессьер вовсе не был уверен, что Томас пошел в Кастийон-д’Арбизон, но это было первое, что пришло ему в голову, а Шарлю не терпелось найти англичанина побыстрее. Ведь он не мог объявить свой, фальшивый Грааль обретенным до тех пор, пока не будет уверен, что никем не найден настоящий.

– Но если он не пошел к своим друзьям, – добавил он, – то наверняка двинулся на запад, где есть другие английские гарнизоны.

– Тогда мы перережем ему путь, – сказал Вексий.

Он не был убежден в том, что Томас направится в Кастийон-д’Арбизон, но западное направление представлялось наиболее вероятным. И Шарль Бессьер своей уверенностью в том, что англичанин нашел то, что искал, дал Ги Вексию новый повод для беспокойства.

Возможно, Грааль пропал и след его простыл, но охота должна продолжаться.

И все вместе они поехали на запад.

Дождь лил во мраке так, словно разверзлись хляби небесные. Ливень молотил по деревьям, земля под ними промокла, и мокрые до нитки беглецы совсем приуныли. Краткая стычка обернулась для коредоров полным разгромом, смертью главаря и потерей зимнего убежища. Теперь они были затеряны во мраке осенней ночи, беззащитны и напуганы.

Томас и Женевьева находились среди них. Женевьева бо́льшую часть ночи провела, скрючившись от боли в левом плече, усилившейся после неудавшейся попытки коредоров стащить с нее кольчугу. Однако едва забрезжил сырой рассвет и стала видна лесная тропа, она встала и безропотно последовала за двинувшимся на запад Томасом. За ним потянулось десятка два коредоров, включая Филена, который по-прежнему нес на плечах своего сына.

– Куда ты идешь? – спросил Филен Томаса.

– В Кастийон-д’Арбизон, – ответил англичанин. – А ты куда?

Филен ничего не ответил. Через несколько шагов он хмуро сказал:

– Прости.

– За что?

– Я согласился отрезать тебе пальцы.

– Но разве у тебя был выбор?

– Я мог бы сразиться с Дестралом.

Томас покачал головой:

– С такими людьми невозможно драться. Они дерутся для удовольствия, живут убийством. Он бы убил тебя, а я все равно лишился бы пальцев.

– Все равно прости!

Они перевалили через вершину кряжа и теперь видели впереди долину под серой пеленой проливного дождя, следующий хребет и за ним другую долину. Томас решил, прежде чем спускаться вниз, как следует изучить местность, а потому распорядился сделать привал. Когда Филен спустил сына с плеч, Томас повернулся к нему и спросил:

– Что сказал тебе твой сынишка, когда совал тебе нож?

Филен нахмурился, как будто не желая отвечать, потом пожал плечами:

– Сказал, чтобы я отрубил тебе пальцы.

Томас ударил Галдрика по голове так сильно, что у мальчика зазвенело в ушах и он вскрикнул от боли. Томас дал ему еще одну сильную затрещину, такую, что и руке было больно.

– Скажи ему, – сказал Томас Филену, – чтобы он дрался с теми, кто ему под стать.

Галдрик захныкал. Филен промолчал, а Томас принялся рассматривать долину. Ни конных разъездов, ни одиночных всадников на дорогах и пастбищах видно не было, и он повел своих спутников вниз по склону.

– Я слышал, – беспокойно заговорил Филен, снова усадивший сына себе на плечи, – что Кастийон-д’Арбизон взят в осаду людьми графа Бера.

– И я слышал, – лаконично ответил Томас.

– Ты думаешь, это безопасное убежище?

– Наверное, нет, – сказал Томас, – но в замке есть еда, теплый очаг и друзья.

– А почему бы тебе не двинуться дальше на запад? – осведомился Филен.

– Я пришел сюда не просто так, а по делу. За тем, чего пока не получил.

Он явился за своим кузеном, и Ги Вексий находился поблизости; Томас понимал, что не может вернуться в Астарак и помериться силами с Ги, ибо на открытой местности конные ратники Вексия имели неоспоримое преимущество, но Кастийон-д’Арбизон сулил хоть маленькую, но надежду. Если командует там сэр Гийом, а поредевший гарнизон состоит из старых друзей, надежда еще есть. Когда рядом с ним будут другие лучники, он не станет для кузена беспомощной добычей, а сможет дать ему такой бой, какой запомнится надолго.

Дождь продолжал лить, когда они пересекали долину реки Жер, и еще больше усилился, когда сквозь густой каштановый лес поднимались на очередной кряж. Некоторые из коредоров отстали, но большинство поспевало за быстрым шагом Томаса.

– Почему они идут за мной? – спросил Томас Филена. – Почему ты идешь за мной?

– Нам тоже нужны еда и тепло, – сказал Филен.

Он привязался к Томасу и Женевьеве, как потерявший хозяина пес, а остальные коредоры, не имея другого вожака, тащились за Филеном. На вершине кряжа Томас остановился и обвел взглядом эту шайку худых, голодных, битых жизнью оборванцев и кучку грязных женщин с замурзанными ребятишками, затем дал Филену знак, чтобы тот переводил.

– Вы можете пойти со мной, – сказал он, – но если мы доберемся до Кастийон-д’Арбизона, вам придется стать не разбойниками, а настоящими солдатами и служить как полагается. Придется драться, и драться по-настоящему. Не драпать, когда припечет, и не прятаться по лесам, как вы привыкли. Если мы попадем в замок, вам придется оборонять его вместе с нами, и если вы боитесь, то лучше уходите прямо сейчас.

Когда Филен переводил эти слова, они слушали его смущенно, но никто не ушел.

«Либо они чертовски храбры, – подумал лучник, – либо отчаялись так, что не видят другого выхода, кроме как идти с нами до конца».

Он продолжил путь к следующей долине. Женевьева, с намокшими, слипшимися волосами, не отставала от него.

– Как мы попадем в замок? – спросила она.

– Тем же самым путем, как и раньше. Через запруду и наверх, к стене.

– Разве там не будет стражи?

Томас покачал головой:

– Слишком близко от крепостных стен. Если они поставят людей на тот склон, их перестреляют лучники. Одного сукина сына за другим.

Из чего, правда, не следовало, что осаждавшие не могли занять мельницу, но с этой проблемой он решил разобраться позже, когда доберется до Кастийон-д’Арбизона.

– А когда попадем в замок? Что тогда? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил Томас.

Она коснулась его руки, как бы давая понять, что не осуждает, а просто хочет понять.

– Мне кажется, – промолвила девушка, – что ты сейчас как загнанный волк, который возвращается в свое логово.

– Похоже на то, – согласился Томас.

– А охотники узнают, что ты там. Они заманят тебя в ловушку.

– Тоже верно, – подтвердил он.

– Тогда почему? – спросила она.

Некоторое время англичанин молчал, а потом пожал плечами и постарался ответить правдиво.

– Потому что меня побили, – сказал он, – потому что они убили Планшара, потому что, черт побери, мне нечего терять, потому что, если я окажусь на крепостных стенах со своим луком, я сумею убить часть из них. И черт возьми, я это сделаю! Я убью Жослена и своего чертова кузена. – Он похлопал по тисовому луку, тетива с которого была снята, чтобы не размокала от дождя.

– Обоих убью, так и знай. Я лучник, черт возьми, хороший лучник, и предпочитаю быть лучником, а не беглецом!

– А Робби? Ты убьешь и его?

– Может быть, – ответил Томас, не желая задумываться над этим вопросом.

– Значит, волк загрызет собак? – сказала она. – А потом умрет?

– Может быть, – ответил Томас. – Но я буду с друзьями.

Это было важно. Люди, которых он привел с собой в Гасконь, находились в осаде, и, если они примут его обратно, он останется с ними до конца.

– А тебе, – сказал он Женевьеве, – вовсе не обязательно лезть в эту западню.

– Ах ты, чертов дурак! – рассердилась девушка. – Ты за кого меня принимаешь? Когда мне грозила смерть, ты меня не бросил, так почему ты думаешь, что я покину тебя теперь? И потом, не забудь, что́ я видела, танцуя в грозу.

– Свет во тьме, да. – Томас улыбнулся. – Думаешь, мы все-таки победим? А что! Может быть! Во всяком случае, что бы там ни считала Церковь, мы сейчас с Богом, а не против Него. Мои враги убили Планшара, а такое мог сделать лишь тот, кто заодно с дьяволом.

Спускаясь по склону, они подошли к опушке леса, за которой начинались виноградники. Когда Томас остановился, чтобы в очередной раз осмотреть местность, многие из шедших за ним коредоров обессиленно опустились на сырую палую листву. У семерых были арбалеты, у остальных самое разное оружие или вовсе никакого. У одной женщины, рыжеволосой и курносой, имелся широкий кривой тесак, и, судя по виду, она умела с ним обращаться.

– Зачем мы остановились? – спросил Филен, хотя и был рад передышке, поскольку его сын был тяжелой ношей.

– Чтобы посмотреть, где охотники, – ответил Томас и долгое время разглядывал виноградники, луга и рощи.

Между двумя пастбищами поблескивала речушка, но людей не было видно. Ни один серв не ковырялся в земле, копая канаву, ни один не пас под каштанами свиней, и это настораживало. Отчего это сервы не кажут носа из дому? Не иначе как рядом бродят вооруженные люди. Их-то Томас и искал взглядом.

– Там, – сказала Женевьева, указав на север, и лучник, проследив за ее рукой, увидел у излучины поблескивавшей речушки скрывавшегося в тени ивы всадника.

Значит, охотники поджидают его, и, как только он выйдет из лесу, они окружат его, порубят его спутников, а его самого отведут к кузену.

Придется снова скрываться.

Пушка приводила Жослена в восторг. Он не уставал восхищаться громовой мощью, таившейся в этой неуклюжей с виду, пузатой трубе. Ему хотелось завести побольше таких штуковин, ведь будь у него хотя бы дюжина подобных смертоносных машин, граф де Бера мог бы стать могущественнейшим феодальным сеньором во всей Гаскони. Потребовалось пять дней, чтобы притащить пушку в Кастийон-д’Арбизон, где Жослен обнаружил, что осада (если это можно назвать осадой) ничего не дала. Шевалье Анри заявлял, что англичане заперты в замке, однако не предпринимал ни одной попытки штурма. Он даже не удосужился изготовить штурмовые лестницы, не расставил арбалетчиков там, где могли бы подстрелить английских лучников, показывающихся на стене крепости.

– Дрыхнешь ты тут, что ли? – рявкнул Жослен.

– Никак нет, монсеньор.

– Небось они тебя подкупили, – предположил граф. – Отсыпали монет, чтобы ты их не тревожил.

Шевалье Куртуа был оскорблен до глубины души, но Жослен, не обращая на него внимания, принялся командовать сам. Первым делом он приказал арбалетчикам выдвинуться вперед по главной улице и найти стены и окна, откуда они могли бы обстреливать замок. Эта затея еще до наступления темноты стоила ему пятерых убитых и стольких же раненных длинными английскими стрелами, однако Жослен был доволен.

– Сегодня мы их растревожили, – заявил он, – а завтра устроим им кровавую баню.

Синьор Джоберти, итальянский мастер-пушкарь, решил установить пушку под аркой западных ворот. Там нашелся подходящий отрезок ровной мостовой, и он уложил на камни два толстенных бревенчатых бруса – опору для рамы, на которой было закреплено его пузатое орудие. Это место находилось на добрых двадцать ярдов дальше предельного полета стрелы из английского лука, и люди, которые обслуживали пушку, могли чувствовать себя в безопасности. Кроме того, арка ворот длиной в десять шагов служила хорошим укрытием от непрекращающегося дождя, под ее защитой можно было смешивать порох, не опасаясь, что он намокнет. Для того чтобы снять пушку с повозки и установить ее на массивную раму, людям Джоберти пришлось изготовить из крепкого дуба вагу. На это ушло все утро. Брусья под рамой смазали свиным жиром, бочонок с которым Джоберти поставил рядом с пушкой. Предполагалось, что смазка будет возобновляться после каждого выстрела, смещающего раму назад.

Снаряды подвезли на отдельной крытой повозке, и чтобы поднять каждый с его ложа, потребовались усилия двух человек. Эти снаряды представляли собой железные стрелы в четыре фута длиной: некоторые имели форму арбалетных болтов с жесткими металлическими лопастями, остальные же представляли собой просто заостренные железные болванки толщиной с руку взрослого мужчины.

Порох был доставлен в бочках, но его необходимо было помешивать, потому что тяжелая селитра, составлявшая около двух третей смеси, опускалась на дно емкостей, в то время как более легкие сера и древесный уголь поднимались наверх. Состав перемешивали длинной деревянной ложкой, и когда синьор Джоберти решил, что порох доведен до нужной кондиции, он приказал всыпать в темное орудийное чрево восемь полных черпаков.

Сзади пушка имела вздутие на манер горшка или луковицы. Именно туда помещался пороховой заряд, и именно там воспламенялись газы. Снаружи на казенной части красовались два изображения святых: святого Эллоя, покровителя литейщиков, и святого Маврикия, покровителя солдат, а ниже, под образами, имя пушки – «Адская поплевуха».

– Ей три года, монсеньор, – сообщил Джоберти Жослену, – и она ведет себя, как положено женщине, знающей, что такое колотушки.

– Хорошо, стало быть?

– Мне доводилось видеть, монсеньор, как казенную часть, – итальянец похлопал рукой по вместилищу для пороха, – разрывает на части и осколки металла выкашивают всю орудийную прислугу. Но моя «Адская Поплевуха» не такая. Нет, монсеньор, она у меня крепенькая! А все потому, монсеньор, что ее отлили в Милане тамошние колокольных дел мастера. А уж они литейщики так литейщики, это точно!

– А сам ты, часом, не умеешь лить пушки? – поинтересовался Жослен, живо представивший себе литейный пушечный двор у себя в Бера.

– Нет, господин, я пушкарь, а не литейщик. Но литейщиков можно нанять. Не обязательно литейщиков орудий, колокольных дел мастера вполне способны отлить пушку. Тем паче что есть хороший способ проверить, на совесть ли они поработали.

– Какой? – осведомился Жослен с искренним любопытством.

– Очень простой. Надо велеть изготовителям перед первым выстрелом встать позади пушки. Как раз рядом с тем местом, где заложен порох. Безотказный способ, монсеньор: зная, что их ждет такая проверка, они будут работать со всем тщанием. Когда я, принимая «Адскую Поплевуху», велел литейщикам встать рядом с ней, ни один и бровью не повел. Сразу видно, ребята свое дело знали и бояться им было нечего. Да уж, моя подружка сработана на славу!

Один конец полотняного фитиля, или запала, вымоченного в смеси пороха с маслом и вложенного в холщовый чехол, сунули в пороховой заряд, тогда как другой, протянувшись по всей длине орудия, высовывался из дула, куда предстояло вложить снаряд. По словам итальянца, некоторые пушкари вставляют запал в отверстие, просверленное в казенной части, но он лично считает, что в это отверстие уходит часть силы порохового заряда, и предпочитает зажигать фитиль со стороны пушечного жерла.

Рукав из белого холста пришлепнули к месту пригоршней влажной глины, и, когда она просела, Джоберти приказал подавать снаряд. Двое его помощников вставили металлическую болванку, походившую по форме на арбалетный болт, в узкое жерло и протолкнули вглубь. Потом в речной воде замешали раствор из песка и привезенной на третьей повозке клейкой глины и плотно забили им пространство между снарядом и стенками дула.

– Когда глина схватится и засохнет, – пояснил Джоберти, – получится пробка, без которой бо́льшая часть взрывной силы пороха была бы потрачена впустую.

– Не запечатай мы дуло глиной, – сказал он, – моя малышка просто выплюнула бы стрелу, вот и все. Только пшик, и никакой силы.

– Можно я сам запалю шнур? – спросил Жослен с волнением ребенка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой.

– Конечно, монсеньор, почему нет! Только придется подождать. Глина должна засохнуть.

На это потребовалось почти три часа, но потом, когда солнце село за городом и осветило восточный фасад замка, Джоберти объявил, что все готово. Бочки с порохом были надежно упрятаны в ближний дом, где их не могла коснуться ни одна искра, пушечная прислуга спряталась в укрытие, а соломенные кровли домов по обе стороны улицы, вдоль которой намеревались стрелять, обильно полили из ведер водой. Передний край рамы приподняли вверх, чтобы дуло пушки смотрело на арку над замковыми воротами, однако Джоберти пояснил, что стрела полетит не совсем по прямой, а слегка снизится и должна будет угодить в самый центр ворот. Потом итальянец послал одного из своих людей в таверну «Медведь и мясник» за горящей головней и, получив ее, еще раз проверил, нет ли в чем каких упущений, а потом с поклоном протянул факел Жослену. Священник торопливо пробормотал благословение и шмыгнул в боковой проулок.

– Монсеньор, – сказал Джоберти, – ты только поднеси огонь к запалу, и все. Потом мы отойдем к воротам и полюбуемся тем, что будет дальше.

Жослен посмотрел на торчавшую из дула темную головку стрелы, потом на свисавший под ней край запального фитиля и не колеблясь поднес огонь к холщовому рукаву. Горючий состав внутри воспламенился мгновенно.

– Назад, монсеньор, извольте назад! – сказал Джоберти.

Полотняный рукав, испуская легкий дымок, чернел и съеживался, исчезая в стволе. Жослену хотелось заглянуть в жерло, чтобы увидеть, как бежит по нему огонь, но итальянец так настойчиво потянул графа за рукав, что тот послушался и дал увести себя к воротам. Оттуда он стал глядеть на замок, над главной башней которого реял на слабом ветру стяг Нортгемптона.

«Недолго ему там красоваться!» – злорадно подумал Жослен.

И тут мир содрогнулся. Громыхнуло так, что Жослену показалось, будто он попал в центр грозовой тучи. Гром больно ударил в уши, и он, хотя и готовился к чему-то подобному, невольно подскочил. Вся улица перед ним, все пространство между каменными стенами и мокрыми соломенными крышами – все наполнилось черным дымом, в котором, подобно кометам в ночном небе, мелькали горящие куски древесного угля и обломки глины. Они усыпали улицу почти до самых ворот, которые сотряслись от страшного удара. Звук его отдался эхом от стен, заглушив скрежет громоздкой рамы «Адской поплевухи», отъехавшей назад на своих смазанных салом полозьях. Во дворах стоявших с закрытыми ставнями домов завыли собаки, с крыш и деревьев взметнулись в небо тысячи испуганных птиц.

– Боже правый! – выдохнул потрясенный Жослен, в ушах которого звенело эхо все еще прокатывающегося по долине грома. – Господь всемилостивейший!

Вместе с серо-белым дымом с улицы наползла такая вонища, что графа чуть не вывернуло, однако сквозь едкое марево он увидел, что одну створку ворот перекосило на петлях.

– Еще раз! – приказал он, и собственный голос показался ему далеким, ибо эхо в ушах еще не умолкло. – Пальни еще раз!

– Завтра, монсеньор. Чтобы выстрел получился на славу, глина должна схватиться, а на это требуется время. Мы зарядим пушку, оставим глину сохнуть на ночь, а на рассвете произведем выстрел.

На следующий день пушка произвела три выстрела тяжеленными ржавыми железными брусками, которые разбили и сорвали с петель ворота замка. Шел дождь, и крупные капли шипели и испарялись, падая на раскаленное тело «Адской поплевухи». Горожане попрятались по домам, вздрагивая всякий раз, когда грохот пушки сотрясал их ставни и заставлял дребезжать кухонную утварь. Защитники замка исчезли с крепостных стен, и арбалетчики, осмелев, подобрались еще ближе.

Ворота были снесены, и хотя Жослен не мог заглянуть во внутренний двор замка, ибо он располагался выше, чем пушка, но догадывался, что гарнизон понимает, откуда ждать штурма, и уже готовится к его отражению.

– Теперь вся штука в том, – заявил он, – чтобы не дать им на это времени.

– Времени у них было предостаточно, – заметил шевалье Анри. – Они могли готовиться все утро.

Но граф, считающий дядюшкиного воеводу занудным стариком, утратившим воинский пыл, отмахнулся.

– Мы будем атаковать сегодня вечером, – приказал Жослен. – Синьор Джоберти выстрелит железякой им во двор, а мы ворвемся следом, не дав им опомниться.

Он собрал сорок самых лучших ратников и приказал им быть готовыми к намеченному на время заката штурму. Чтобы защитники замка ничего не заподозрили, он приказал проламывать бреши в стенах домов и так, переходя из дома в дом, незаметно подобраться к воротам цитадели. Если это удастся, затаившиеся в тридцати шагах от ворот ратники выскочат из укрытия после пушечного выстрела и бросятся к воротам на штурм замка. Шевалье Анри Куртуа предложил возглавить атаку, но Жослен ему отказал.

– Тут нужны молодые, бесстрашные бойцы, – сказал он и бросил взгляд на Робби. – Пойдешь в атаку?

– Конечно, монсеньор.

– Вперед мы вышлем дюжину арбалетчиков, – объявил Жослен. – Они дадут залп по внутреннему двору, а затем пропустят нас.

Кроме того, они должны были отвлечь на себя первые стрелы английских лучников.

Шевалье Анри кусочком древесного угля начертил на крышке кухонного стола план замка, показывая Жослену, что находится во внутреннем дворе.

– Вот здесь, справа, – сказал он, – будут конюшни, и туда соваться не стоит, потому как из них во внутренние помещения хода нет. Прямо напротив ворот, через двор, две двери. Та, что слева, ведет вниз, в подземелья, и туда тоже соваться незачем, ибо оттуда нет выхода. А вот через правую, ту, к которой ведет лестница из дюжины ступеней, можно попасть во внутренние помещения и на крепостные стены.

– Ага, значит, она-то нам и нужна?

– Именно так, монсеньор.

Шевалье Анри заколебался. Он хотел предупредить Жослена, что сэр Гийом солдат опытный и врасплох его не застать. Собственно говоря, осада только что началась, пушка отстреляла всего один день, и гарнизон, еще не успевший притерпеться к обстрелу, находился в состоянии наивысшей готовности. Сэр Гийом, несомненно, ожидал штурма, однако шевалье Куртуа понимал, что любая его попытка предостеречь графа вызовет лишь презрение. Поэтому он промолчал.

Жослен приказал своему оруженосцу приготовить ему доспехи и мельком взглянул на шевалье Куртуа.

– Когда замок будет взят, – сказал он, – ты снова станешь кастеляном.

– Как прикажет монсеньор, – невозмутимо ответил рыцарь, хотя это было оскорбительное понижение.

Уже с оружием и в доспехах участники штурма собрались в церкви Святого Каллика, где была отслужена месса, и, получив благословение, гуськом двинулись из дома в дом, через проломы в стенах. Поднявшись на холм, они сосредоточились в мастерской колесных дел мастера, выходившей на площадь перед замком, где и затаились с оружием наготове. Люди надели шлемы, прочитали, кто под нос, кто про себя, молитвы и стали ждать. У большинства имелись щиты, но некоторые предпочли обходиться без них, утверждая, что так они могут двигаться быстрее. У двоих были здоровенные топоры – оружие, особенно страшное в тесной свалке. Они касались своих талисманов, вновь бормотали молитвы и ждали, когда прогремит пушка. Наружу никто не высовывался, потому что Жослен следил за ними и строго-настрого приказал оставаться в укрытии до самого выстрела.

– Награда за лучников, обещанная дядюшкой, остается в силе, – напомнил граф, – но я буду платить не только за пленных, но и за убитых.

– Закрывайтесь щитами, – вставил Робби, вспомнив о длинных английских стрелах.

– Им не до стрельбы будет, – успокоил его Жослен. – Когда громыхнет, они съежатся от испуга, и, прежде чем очухаются, мы ворвемся и всех перебьем.

«Дай-то бог, чтобы так оно и вышло», – подумал Робби и ощутил укол совести при мысли о сэре Гийоме, с которым ему предстояло сражаться. Нормандский рыцарь ему нравился, однако теперь он был связан новой клятвой верности и вдобавок пребывал в убеждении, что сражается за Бога, Шотландию и истинную веру.

– Пять золотых монет каждому из пяти, кто первым прорвется в башню, – объявил Жослен и, помолчав, нетерпеливо проворчал: – Ну когда эта чертова пушка наконец выстрелит?

Он весь вспотел. День стоял прохладный, но ему было жарко, ибо стальные латы он носил поверх колета из толстой кожи. Из всех нападающих у него были самые лучшие и самые надежные доспехи, но они были и самыми тяжелыми, и Жослен знал, что ему будет трудно не отстать от людей в легких кольчугах. Впрочем, плевать. Он поспеет к схватке, когда она будет в разгаре, врубится в самую гущу и будет кромсать на куски этих чертовых орущих от отчаяния лучников.

– Пленных не брать! – приказал Жослен, желая, чтобы этот день увенчался смертью.

– А сэр Гийом? – подал голос Робби. – Он ведь рыцарь; может быть, его все-таки возьмем в плен?

– А земли у него есть? – спросил Жослен.

– Нет, – признал шотландец.

– Так какой же он может предложить за себя выкуп?

– Никакого.

– Значит, – граф обернулся к своим ратникам, – никаких пленных. Убивать всех подряд.

– Кроме женщин, – заметил кто-то.

– Это само собой, – согласился Жослен.

Он пожалел о том, что в замке нет той еретички с золотистыми волосами. Но это не беда, найдутся и другие женщины. Всегда находятся другие женщины.

Тени удлинились. Дождь шел все утро, но теперь небо расчистилось. Солнце уже висело низко, очень низко, и Жослен знал, что синьор Джоберти ждет, когда последние яркие лучи станут светить прямо в ворота, ослепляя защитников. Потом будет грохот, повалит зловонный дым, железная болванка, пронесшись через двор, с грохотом ударится в стену, и, пока осажденные будут приходить в себя, нападающие разъяренной толпой, никого не щадя, ворвутся в ворота.

– Господь с нами, – сказал Жослен, не потому что верил в это, а потому, что знал, каких слов от него ожидают. – Сегодня ночью мы попируем за их счет и позабавимся с их женщинами.

Он говорил слишком много, потому что, сам того не замечая, сильно разволновался. Это не было похоже на турнир, где побежденный пусть в синяках и шишках, пусть с переломами, но уходит с ристалища живым. Здесь правила смерть, и ему, при всей его самоуверенности, было немного не по себе.

«Пусть чертовы англичане дрыхнут, или жрут, или пьют, – мысленно заклинал судьбу Жослен. – Пусть делают что угодно, лишь бы они нас не ждали!»

И в этот миг мир наполнился громом. Опаленное пламенем железо с пронзительным свистом пронеслось сквозь ворота, улица скрылась в клубящемся дыму, и ожидание, слава богу, закончилось.

Началась атака.

Как только в Кастийон-д’Арбизоне появилась пушка, сэр Гийом стал готовить гарнизон к отражению штурма. Десяти лучникам было приказано постоянно находиться во дворе, по пятеро с каждой стороны, заняв позиции, с которых простреливался проем снесенных ворот. Неповрежденная часть крепостной стены защищала их от арбалетчиков, стрелявших из города. В тот день, когда пушка разбила ворота, сэр Гийом приказал развалить стены конюшен, оставив поддерживающие кровлю столбы, чтобы лучникам было где укрыть свои тетивы от дождя. Лошадей по ступенькам отвели в нижний холл замка, где теперь разместилась конюшня.

Бревна и доски от разбитых ворот, разобранной конюшни и коровника пошли на сооружение перегородившей внутренний двор баррикады. Правда, она получилась не такой высокой, как хотелось бы сэру Гийому. На то, чтобы сделать эту преграду непреодолимой, у него не хватило древесины, однако любое заграждение могло замедлить продвижение человека в доспехах и дать время лучнику наложить на тетиву новую стрелу. Железные стрелы, разбившие ворота, тоже пошли на сооружение баррикады, а потом из подвала с той же целью выкатили бочку с прогорклым оливковым маслом.

Сэр Гийом был готов.

Он подозревал, что Жослен не станет медлить со штурмом. Сэр Гийом провел достаточно времени в обществе нового графа Бера и понял, что терпеливость никак не относится к достоинствам этого самолюбивого, рвущегося к победам рыцаря. По рассуждению нормандца, атаки стоило ожидать либо в сумерках, либо на рассвете, и, когда после полного дня обстрела ворота были снесены, а одна из надвратных башенок повреждена, он приказал всем защитникам облачиться в доспехи и быть наготове.

Уже во второй половине дня он ничуть не сомневался в скором начале штурма, ибо, когда в долгих промежутках между выстрелами сэр Гийом присматривался к вражеским позициям с неповрежденного участка стены, до его слуха донесся приглушенный стук молотов и треск раскалываемой кладки. Стало очевидно, что противник проламывается сквозь стены домов, чтобы подобраться как можно ближе к воротам, а вечером, когда интервал между выстрелами слишком затянулся, не осталось ни малейших сомнений в том, что пушкари ждут, когда штурмовой отряд соберется на месте. Припав ухом к земле у ворот, опытный вояка услышал, как в доме напротив звякают доспехи; выглянув за арку и присмотревшись к городской стене у западных ворот, он увидел, что там собралось множество людей, глазеющих на замок. «С равным успехом они могли бы объявить о своих намерениях, затрубив в трубу», – презрительно подумал нормандец и быстро отскочил назад. В боковину арки, где он только что стоял, клюнула арбалетная стрела.

– Сейчас начнется приступ, – сказал он, вернувшись к своим ратникам, и за кожаные петли надел на левую руку щит, на котором еще можно было разглядеть трех выцветших ястребов.

Узнав, что штурм вот-вот начнется, он даже почувствовал облегчение; положение осажденного его раздражало, его злило состояние тихого противостояния, принятое с обоюдного согласия. Несмотря на спокойствие, противно было сознавать, что сидишь в крепости взаперти. Теперь наконец у него появлялась возможность задать осаждающим трепку, и бывалого солдата это не могло не радовать. Когда в город доставили пушку, сэр Гийом подумал, что Жослен первым делом предложит осажденным сдаться, но этого не произошло. Когда первый снаряд ударил в тяжелые ворота, стало ясно, что от воинственного и опрометчивого графа не приходится ждать великодушия, ему нужна только смерть противников. Ну что ж, пусть прольется кровь.

– Как только выстрелит пушка, они пойдут на приступ, – предупредил сэр Гийом своих людей и присел у ворот, перед баррикадой.

Надеясь, что его предположения верны, он стал ждать, наблюдая за тем, как солнечные лучи ползут по каменным плитам внутреннего двора. За баррикадой у него было восемнадцать боеспособных лучников, а перед баррикадой рядом с ним дожидались начала боя еще шестнадцать ратников. Остальные, не считая полудюжины заболевших, дезертировали. Город затих. Залаявшая было собака взвизгнула, словно ее угостили пинком, и умолкла.

«Ну отобьем атаку сейчас, – угрюмо думал сэр Гийом. – А что потом?» В своей способности отбить приступ, и не один, он не сомневался, но у неприятеля все равно оставалось огромное численное превосходство, ему же неоткуда было ждать подмоги. Единственное, что оставалось, – это дать атакующим такой отпор, чтобы Жослен сам заговорил о перемирии. Шевалье Анри Куртуа наверняка принял бы почетную капитуляцию, подумал сэр Гийом, но имеет ли рассудительный рыцарь хоть какое-то влияние на сумасбродного Жослена?

И тут пушка выстрелила. Грохот выстрела, казалось, потряс весь замок. Железная болванка, пролетев в ворота, выбила из стены рядом с лестницей, ведущей к входу в главную башню, огромный осколок, подняв тучу белесой пыли. Сэр Гийом напрягся. Эхо выстрела еще отдавалось в его ушах, когда по мостовой за воротами торопливо затопали тяжелые сапоги и площадь огласилась криками атакующих. Нормандец сорвал с бочки неплотно державшуюся крышку, и пинком опрокинул ее набок, зеленоватое масло растеклось по каменным плитам перед воротами. И тут до его слуха донесся искаженный опущенным забралом рев:

– Пленных не брать! Смерть! Смерть!

– Лучники! – крикнул сэр Гийом, хотя не думал, что стрелков следует призывать к бдительности.

В отсутствие Томаса лучников возглавлял Джейк, он тяготился начальническими обязанностями, но зато любил сэра Гийома и был готов сражаться за него до конца. Джейк не стал отдавать команду, его лучники сами знали, что делать, и спокойно ждали вражеского наступления, наложив стрелы на тетивы и наполовину натянув луки.

Потом проем под аркой заполнился арбалетчиками, за которыми с боевым кличем валом валили воинственно орущие ратники. Джейк, в соответствии с заранее отданными приказами, выждал мгновение и, лишь когда первые из бегущих поскользнулись на оливковом масле, крикнул:

– Стреляй!

Восемнадцать стрел ударили в образовавшуюся свалку. Первые, кто ворвался в ворота, растянулись на скользких камнях. Бегущие сзади спотыкались об упавших, и в этот хаос полетели стрелы. До баррикады еще оставалось десять шагов, но приступ уже захлебнулся, ибо узкий проем замковых ворот был весь забит мертвыми и умирающими. Сэр Гийом, с обнаженным мечом, стоял в стороне и ждал своего часа, не мешая лучникам выполнить свою часть работы. Он не переставал изумляться тому, с какой дьявольской быстротой, одну за другой, посылали англичане в противника смертоносные стрелы, пробивавшие кольчуги.

Арбалетчик, каким-то чудом выползший из-под груды тел, отважно попытался поднять свое оружие, но сэр Гийом сделал два быстрых шага и изо всех сил обрушил свой меч на незащищенную шею неприятеля. Остальные арбалетчики, очевидно посланные вперед, чтобы стрелять в его лучников, уже полегли убитыми или смертельно раненными. Жосленовы ратники смешались с ними; утыканные стрелами, торчащими из кольчуг и щитов, сквозь ворота они уже не могли протолкнуться, а лучники Джейка продолжали осыпать проем ворот стрелами.

И тут сэр Гийом взмахом руки послал вперед своих ратников.

– Они сказали не брать пленных! – крикнул он. – Слышите? Пленных не брать!

Сэр Гийом и его люди наступали с левой стороны внутреннего двора, и Джейк перевел своих лучников вправо, они стреляли лишь по проходу, добивая последних застрявших в нем неприятельских ратников. Впрочем, спустя несколько секунд лучники и вовсе прекратили стрелять, ибо очень многие из штурмовавших замок пали, а остальные оказались в смертельной ловушке, приготовленной сэром Гийомом.

Началась кровавая бойня. Атакующие, наполовину перебитые стрелами, были уверены, что противник встретит их на баррикаде, и никак не ждали удара с фланга. Люди же сэра Гийома, услышав, что враг намеревался не брать пленных, пришли в ярость и теперь сами не собирались щадить противника.

– Ублюдок! – Джон Фэрклот вонзил меч в упавшего ратника, пробив его кольчугу. – Ублюдок! – повторил он, перерезая горло арбалетчику.

Солдат-бургундец орудовал топором, страшными ударами круша шлемы и черепа, разбрызгивая мозги и кровь по скользким от масла камням. Здоровенный боец, рыча, поднялся из груды тел и, ступая по ним, устремился вперед, но сэр Гийом принял удар его меча на свой щит и сам вонзил меч ему в горло. Противник сэра Гийома выпучил глаза. Губы его шевелились, складываясь в какое-то ругательство, но рот был забит комом сгустившейся крови. Потом он зашатался, а когда упал, сэр Гийом уже проскочил мимо, чтобы убить другого вражеского ратника. Лучники отложили луки и, взявшись за топоры, мечи и ножи, принялись вместе со всеми добивать раненых. Мольбы о пощаде и вопли умирающих отдавались эхом от стен внутреннего двора, и участники штурма, атаковавшие в последних рядах, услышав эти звуки, заглушавшие даже боевой клич англичан «Святой Георгий!», дрогнули и обратились в бегство. Один человек, оглушенный до потери рассудка сильным ударом по шлему, побежал не в ту сторону, и Джон Фэрклот встретил его выпадом меча, прорвавшим железные кольца и вспоровшим живот.

– Ублюдок! – бросил Фэрклот, вытаскивая свой клинок.

– Очистить ворота! – приказал сэр Гийом. – Затащите их во двор!

Он не хотел, чтобы вражеские арбалетчики подстрелили кого-нибудь из его людей, когда те будут снимать с трупов доспехи и оружие, и потому тела из проема затащили во двор. Как показалось нормандцу, раненых там не было, одни убитые. Призыв не брать пленных исходил от врага, и гарнизон поступил, как было сказано.

Штурм закончился, однако опасность еще не миновала. В проеме лежало еще два тела. Сэр Гийом знал, что арбалетчики, оставшиеся в городе, могли видеть происходящее под аркой, а потому он прикрылся щитом, бочком пробрался в проем и потащил во двор первое тело. Жослена он там, увы, не обнаружил, о чем нормандец искренне жалел. Попадись ему граф де Бера во второй раз, он удвоил бы его выкуп, потом удвоил во второй раз, а потом еще и в третий.

«Ублюдок!» – подумал сэр Гийом, и тут в верхнюю часть его щита ударила арбалетная стрела. Он пригнулся ниже, схватил последнего раненого врага за лодыжку и потащил. Тот зашевелился и попытался оказать сопротивление. Сэр Гийом ткнул его в пах острым нижним краем своего щита. Воин охнул и перестал отбиваться.

Это оказался Робби.

Как только сэр Гийом затащил его во внутренний двор и смог присмотреться к нему, не опасаясь, что из города прилетит очередной арбалетный болт, стало ясно, что Робби даже не ранен. Скорее всего, он был оглушен стрелой, ударившей в нижнюю часть его шлема. Она оставила на шлеме глубокую вмятину и сбила Робби с ног, однако череп его остался цел, тогда как угоди она на дюйм ниже, здесь лежал бы мертвый шотландец. Теперь же здесь лежал растерянный, ошеломленный шотландец, тщетно шаривший вокруг в поисках своего меча.

– Где мои деньги? – зарычал сэр Гийом, наставив на Робби его собственный меч.

– Ой, Иисусе, – простонал Робби.

– Ни хрена Он тебе не поможет! Если хочешь пощады, сынок, проси у меня. У них проси!

Сэр Гийом указал на лучников и ратников, освобождавших мертвецов от уже ненужного им оружия и доспехов. Косоглазый Джек ухмылялся, потому что на одном из мертвых врагов было рубиновое кольцо. Джейк отрубил ему палец и поднял его, горделиво любуясь добытой драгоценностью. Сэм, счастливый обладатель новехонькой, сработанной в Германии кольчуги подошел поближе и сплюнул, показав таким образом, что он думает о шотландце.

Робби сквозь выступившие на глаза слезы унижения смотрел на раздетых до окровавленного нижнего белья мертвецов. На приступ через площадь ринулись сорок человек, и более половины из них поплатились жизнью.

– Я твой пленник, – пробормотал шотландец, подняв глаза на нормандца и гадая, как ему выплатить два выкупа – лорду Аутуэйту в Англии и сэру Гийому здесь.

– Никакой ты, к черту, не пленник, – буркнул сэр Гийом на плохом английском и тут же перешел на французский: – Слышал я, что орал ваш граф: «Не брать пленников!» Да если и берем кого-то в плен, то, как помнишь, мы черта с два получаем выкуп. Вместо денег нам приносят какие-то клочки пергамента. Может быть, в Шотландии такое представление о чести, а?

Робби посмотрел вверх, на свирепое одноглазое лицо, и пожал плечами.

– Ну так убей меня, – произнес он устало. – Убей, и черт с тобой!

– Твоему другу это бы не понравилось, – сказал сэр Гийом и, увидев отразившееся на лице Робби удивление, пояснил: – Твоему другу Томасу. Ты ему полюбился. Он не хотел бы твоей смерти. Он, видишь ли, питает к тебе слабость, потому что он хренов дурак. Поэтому я оставлю тебя в живых. Вставай, нечего тут разлеживаться. Он подтолкнул шотландца. – Ступай к своему Жослену и скажи этому поганому сукину сыну, пускай отдаст нам долг, и тогда мы уйдем. Понял? Пусть выкладывает деньжата и забирает свой замок.

Робби хотел попросить вернуть ему дядюшкин меч, в рукояти которого хранились мощи святого Андрея, но сам понял, что получит отказ, и, все еще пребывая в ошеломлении, провожаемый улюлюканьем лучников, поплелся обратно к арке. Сэр Гийом крикнул арбалетчикам в городе, что выпускает наружу одного из их шайки.

– Может быть, они все равно тебя пристрелят, – сказал он Робби на прощание и выпихнул его в сумерки.

К счастью, когда Робби, с гудящей головой, спотыкаясь, вышел из-под арки, никто из арбалетчиков стрелять в него не стал. Уцелевшие от атаки собрались у все еще дымившейся пушки, у некоторых из рук или ног торчали стрелы. Среди них находился и Жослен, с непокрытой головой и примятыми шлемом волосами. Его круглое лицо лоснилось от пота и было багровым от злости. Во время приступа граф был в последних рядах ввалившихся под арку, видел, что произошло впереди, и сам был сбит с ног стрелой, оставившей в нагрудной пластине глубокую вмятину. Сила удара была поразительной, такой, словно его лягнула лошадь. Едва он кое-как поднялся, как тут же получил вторую стрелу, которая, как и первая, не смогла пробить прочный нагрудник, но снова сбила его с ног. Ну а потом его подхватила волна отступавших, и он, спотыкаясь, покинул вместе с ними поле боя.

– Они тебя отпустили?

Таким вопросом Жослен встретил Робби, на лбу которого красовался темный кровоподтек.

– Они выпустили меня, чтобы я передал послание, монсеньор, – проворчал Робби. – Сказали, что если получат причитающиеся им деньги, то уйдут сами без боя.

– Это твои деньги! – рявкнул Жослен. – Возьми да заплати им. Они у тебя есть?

– Нет, монсеньор.

– Тогда, черт возьми, надо их убить. Мы, черт возьми, убьем их всех!

Жослен повернулся к синьору Джоберти:

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы целиком разнести ко всем чертям ворота?

Джоберти, маленький морщинистый человечек лет пятидесяти, задумался лишь на секунду.

– Неделя, монсеньор, – прикинул он. Одна из его стрел, отклонившись от проема, оставила в стене основательную выбоину, из чего следовало, что кладка не в лучшем состоянии. – А лучше дней десять, – уточнил итальянец. – Через десять дней я снесу половину стены.

– Мы раздолбаем их чертовы стены в пух и прах, а потом перебьем проклятых ублюдков, всех до единого, – заключил граф и повернулся к своему оруженосцу. – Мой ужин готов?

– Да, монсеньор.

Ужинал Жослен в одиночестве. Он-то надеялся, что сегодня будет ужинать в зале замка, слушая вместо музыки вопли лучников, которым отрубают пальцы. Но судьба распорядилась иначе. Ну ладно, теперь он спешить не будет. Он превратит замок в груду обломков, а уж тогда, на руинах, свершит свою месть.

А на следующее утро в Кастийон-д’Арбизон прибыли Ги Вексий и Шарль Бессьер с отрядом более чем из пятидесяти человек. Очевидно, Вексию не удалось найти своего еретика, но он по каким-то неведомым и неинтересным для Жослена соображениям решил, что этот человек и его еретичка должны прийти в осажденный замок.

– Поймаешь их, – сказал Жослен, – тогда англичанин твой. Но девица достанется мне.

– Она принадлежит Церкви, – сказал Вексий.

– Сперва мне, – настаивал Жослен. – Церковь может поиграть с ней потом, ну а после святых отцов с ней потешится дьявол.

Пушка произвела выстрел, и каменная арка замка задрожала.

Ночь Томас и его спутники провели на сырой земле под деревьями. Поутру трое из коредоров, прихватив своих женщин, исчезли, но четырнадцать человек с восемью женщинами и шестью детьми остались. К счастью, осталось семь арбалетов. Арбалеты были старые, тетивы которых натягивались «козьей ногой», и, следовательно, уступали в силе и дальнобойности новым, стальным арбалетам с коленчатыми рычагами, но зато они быстрее перезаряжались и на ближнем расстоянии являлись смертоносным оружием.

Всадники покинули долину. Чтобы убедиться в этом, Томасу потребовалось почти все утро, но в конце концов он увидел, как свинопас гонит к лесу свое стадо, а вскоре дорога, ведущая вдоль речушки на юг, вдруг заполнилась людьми, с виду сильно смахивающими на беженцев: все тащили на себе узлы да тюки или толкали перед собой тяжело нагруженные тачки. Томас подумал, что всадникам надоело его ждать и они напали на один из окрестных городов или деревень. Так или иначе, увидев идущих по дороге людей, он понял, что солдаты ушли, и решил продолжить свой путь на запад.

На следующий день, когда беглецы, державшиеся на взгорье, подальше от долин и дорог, взобрались на очередной холм, издалека донесся какой-то грохот. Сперва он принял этот звук за удар грома, однако звук был странный – одиночный хлопок без раскатов, да и грозовой тучи на западе не было видно. Но когда громыхнуло во второй, а в полдень и в третий раз, Томас понял, что это пушка. Ему уже доводилось видеть пушки, но в целом они еще оставались редкостью, и он забеспокоился за своих друзей в замке. Хотя кто знает, друзья ли они теперь.

Он прибавил шагу, двигаясь теперь на север, к Кастийон-д’Арбизону, но всякий раз, когда они приближались к открытой долине или к другому месту, где всадники могли устроить засаду, приходилось проявлять крайнюю осторожность. В тот вечер он подстрелил косулю, но и ему, и его спутникам пришлось ограничиться кусочком сырой печенки, потому что развести костер они побоялись. В сумерках, когда Томас нес в лагерь косулю, он увидел на северо-западе облако дыма и понял, что дым этот пороховой, след пушечного выстрела. Раз так, они находились почти у цели, что требовало особой бдительности. Полночи Томас нес караул сам, а потом разбудил себе на смену Филена.

Утром шел дождь. Коредоры промокли, замерзли, проголодались, и Томас попытался приободрить их тем, что тепло и еда уже недалеко. Правда, враг тоже находился поблизости, так что идти приходилось с оглядкой. Боясь, как бы тетива не размокла и не ослабла, он не решался оставлять лук натянутым, а без стрелы на тетиве чувствовал себя словно голым. Пушка, стрелявшая каждые три или четыре часа, громыхала все громче, а сразу после полудня лучник услышал последовавший за выстрелом удар снаряда о камень. Однако потом, когда дождь наконец перестал, он поднялся на возвышенность и с огромным облегчением увидел, что на высоком флагштоке главной башни, пусть промокший и потускневший, по-прежнему висит флаг графа Нортгемптонского. Безопасности ему это, конечно, не гарантировало, но позволяло надеяться на поддержку английского гарнизона.

Теперь они подошли уже близко, а это грозило опасностью. Хотя дождь прекратился, почва под ногами была скользкой, и, спускаясь по крутому лесистому склону к огибавшей подножие замка реке, Томас дважды упал. Он думал проникнуть в замок знакомым путем, перебравшись через мельничную запруду, но, добравшись до подножия склона, где деревья подступали к пруду, он увидел, что его опасения, увы, оправдались. Враги уже поджидали его, ибо на пороге мельницы стоял арбалетчик. Человек в кольчуге стоял на крыльце под соломенным навесом, укрывшись под ним от лучников на крепостных стенах, хотя когда Томас поднял глаза на холм, то никаких лучников там не увидел. В городе наверняка находились арбалетчики, готовые стрелять в каждого, кто окажется на виду.

– Убей его!

Женевьева, пригнувшаяся рядом с Томасом, тоже разглядела одинокого стрелка на том берегу.

– Убить? И предупредить остальных?

– Каких остальных?

– Он там не один, – сказал Томас.

Он рассудил, что мельник с домочадцами, должно быть, ушли от греха подальше, поскольку желоб был опущен и колесо не вращалось, однако осаждающие не доверили бы охрану пути через запруду всего лишь одному человеку.

Скорее всего, там находилось не меньше дюжины людей. Первого он мог застрелить без труда, но тогда остальные принялись бы стрелять из дверей и обоих окон, выходивших на реку, отрезав ему путь через запруду. Долгое время он пребывал в молчаливом раздумье, а потом вернулся к Филену и коредорам, прятавшимся выше по склону.

– Мне нужны кремень и кресало, – сказал он Филену.

Коредоры вели кочевую жизнь, разводить костры им приходилось каждую ночь, так что огниво нашлось сразу у нескольких женщин, а у одной имелся даже кожаный мешочек, наполненный трухой из сушеного гриба-дождевика. Поблагодарив ее и пообещав за драгоценный порошок достойную награду, Томас пошел вниз по течению, пока не скрылся из поля зрения часового, стоявшего под мельничным козырьком. Там они с Женевьевой принялись собирать щепу, кору и свежие опавшие листья каштанов. Нужна была бечевка, и Женевьева выдернула нить из надетой под кольчугу рубашки. Томас разложил растопку на плоском камне, посыпал ее порошком и дал Женевьеве кремень и кресало.

– Подожди зажигать, – сказал он ей, опасаясь, что дымок, поднявшийся над облетевшими деревьями, насторожит людей по ту сторону реки.

Плотные полоски коры Томас обернул вокруг широкого наконечника стрелы. На это ушло время, но зато в результате головка стрелы превратилась в плотную связку щепы и коры, которую он обмотал большими листьями. Огненная стрела должна хорошо гореть, и листья должны были защитить пламя, чтобы оно не погасло в полете. Он смочил листья в лужице, поместил их поверх сухих прутиков, обвязал ниткой, потряс стрелу и, убедившись, что все закреплено надежно, велел Женевьеве зажигать.

Она ударила кресалом по кремню, и порошок из трухлявого дождевика мгновенно вспыхнул ярким пламенем. Томас, дав огню разгореться, поднес к нему стрелу и поджег ее. Пока он крался вниз по склону, туда, откуда мог видеть крытую соломой кровлю мельницы, ясеневое древко потемнело.

Он взялся за тетиву. Пламя обожгло левую руку, так что натянуть тетиву полностью возможности не было, но для близкого выстрела этого и не требовалось. Надеясь, что никто не смотрит из окон мельницы в его сторону, он пробормотал адресованную святому Себастьяну молитву о том, чтобы стрела полетела как надо, и выстрелил. Зажигательная стрела, оставляя легкий дымный след, описала дугу над рекой и вонзилась как раз в середину соломенной крыши. Наверное, этот звук, пусть и не очень громкий, обратил бы на себя внимание людей внутри мельницы, но одновременно с ним в городе выстрелила пушка, заглушив все прочие шумы.

Томас затоптал маленький костерок Женевьевы, вернулся с ней вверх по течению и сделал знак Филену и людям с арбалетами ползти вниз к опушке леса. Здесь он затаился и стал ждать.

Кровля мельницы была влажной. До этого долго шел сильный дождь, и покрытая мхом солома потемнела от сырости. Томас увидел, как над тем местом, где стрела зарылась в грязную крышу, поднялась струйка дыма, но язычки пламени не показывались. Арбалетчик по-прежнему стоял позевывая в дверном проеме. Набухшая от дождя река переливалась через запруду плотным пенисто-зеленым потоком, который будет сильно толкать бегущих. Томас бросил взгляд назад, на крышу мельницы, и ему показалось, что дымок слабеет. Если так, придется начинать все сначала и, может быть, повторять до тех пор, пока огонь не займется. Он уже подумывал о том, чтобы пойти с Женевьевой обратно вниз по течению и поискать новую растопку, но тут неожиданно дым появился снова. Он быстро густел, раздуваясь, как маленькая дождевая туча, потом на кровле показалось пламя, и Томасу даже пришлось шикнуть на тех, кто радостно зашумел. Огонь распространялся с молниеносной быстротой. Должно быть, зажигательная головка стрелы, пробив темную сырую солому, проникла в более сухой нижний слой, и теперь сквозь покрытую мхом крышу пробивались языки пламени. В считаные секунды заполыхала уже половина крыши, и Томас понял, что этот пожар уже не потушить. Огонь перекинется на стропила, крыша рухнет, и все, что есть в мельнице деревянного, будет гореть до тех пор, пока от мельницы не останутся лишь закопченные каменные стены.

И тут из двери высыпали люди.

– Пора! – сказал Томас, и стрела с широким наконечником, перелетев реку, отбросила выскочившего было из мельницы человека назад.

Защелкали арбалеты коредоров. Стрелы ударялись о камень, одна попала человеку в ногу. Вторая и третья стрелы Томаса еще летели, когда снова выстрелили арбалеты. Одному из людей с мельницы удалось зашмыгнуть за горящую постройку. Он наверняка собирался предупредить остальных осаждающих, и Томас понимал, что времени в обрез. Из мельницы выбежали еще люди, и Томас выстрелил снова. На сей раз его стрела угодила в шею женщине, но жалеть об этом ему было некогда: он натянул лук и выстрелил снова. Потом дверной проем опустел, и Томас, забрав с берега одного из своих арбалетчиков, велел остальным, если на пороге появится еще кто-нибудь, немедленно стрелять.

– Переправляемся! – крикнул он Филену.

Томас и арбалетчик первыми бочком перебрались на ту сторону по узкой, примерно в ширину ступни, скользкой каменной дорожке, через которую переплескивалась клокотавшая под ногами вода. Филен с сыном на плечах еще вел по запруде остальных коредоров, когда Томас, выбравшись наконец на городской берег, послал стрелу внутрь мельницы, в освещенный пламенем проем. На пороге валялись тела. Застреленная им женщина смотрела на него широко раскрытыми мертвыми глазами. Из леска, находившегося между мельницей и городской стеной, вылетела и, едва не задев Томаса, плюхнулась в мельничный пруд арбалетная стрела. В тот же миг с башни замка сорвалась другая стрела с белым оперением. Она полетела в рощу, где скрывался арбалетчик, и тот больше себя не обнаруживал.

Поскользнувшаяся на запруде женщина с истошным воплем упала лицом вниз в белую бурлящую воду.

– Оставь ее! – крикнул Филен.

– Вверх по тропе! – заорал Томас. – Живо!

Вперед, с наказом выломать или разбить маленькие воротца в стене над склоном, он послал одного из коредоров, вооруженного топором. Следом вверх по склону торопливо взбирались люди. Томас, в запале, призывал их по-английски, но его понимали, даже не зная языка.

И тут позади послышался сильный треск. Часть мельничной крыши рухнула, разбросав искры и взметнув языки пламени.

В этот момент из дверей мельницы выскочил ее последний защитник. Высокий детина был не в кольчуге, как другие, а в коже, его опаленные волосы дымились, а физиономия, перекошенная в злобной гримасе, отличалась редкостным, прямо-таки невиданным безобразием. Он перескочил через барьер из мертвых и умирающих, и Томасу в какой-то миг даже показалось, что этот человек хочет на него броситься. Однако он развернулся в попытке убежать, и лучник, натянув тетиву, засадил ему стрелу между лопаток. Тот упал ничком. На поясе подстреленного урода висели меч в ножнах, нож и колчан для арбалетных болтов, и Томас, исходя из того, что оружие лишним не бывает, решил все это забрать. Наклонившись, лучник расстегнул на умирающем пояс, но тот из последних сил яростно вцепился лучнику в лодыжку.

– Бастард! – прорычал он по-французски. – Бастард!

Томас пнул его ногой в лицо, выбив ему зубы, и добавил по тому же месту каблуком, а когда умирающий разжал хватку, отпихнул его в сторону. Тот затих.

– Вверх! – крикнул лучник. – На холм!

Увидев, что Женевьева благополучно перебралась через запруду, он кинул ей пояс с оружием и колчан и поспешил за ней наверх по тропке, что вела к маленьким воротам за церковью Святого Сардоса. Вдруг калитка охраняется неприятелем? Но если там и стояла охрана, сейчас ей было не до того. Лучников на стенах замка стало больше, и они обстреливали город. Вставали, пускали стрелы, пригибались и стреляли снова. В ответ в городе защелкали арбалеты. Арбалетные болты отскакивали от замковых стен.

Тропка была крутой и мокрой. Томас все время поглядывал налево, ища взглядом врага, но ни одного из них на склоне не было. Второпях он потерял равновесие, выправился, увидел, что стена совсем близко, и поднажал еще. Женевьева уже забежала в ворота и обернулась, высматривая его. С трудом преодолев последние несколько футов, Томас проскочил в разбомбленные ворота и, следуя за Женевьевой, выбежал из темного переулка на площадь. Совсем рядом от каменной мостовой отскочила арбалетная стрела. Раздался чей-то крик, по главной улице бежали вооруженные люди. Еще одна стрела просвистела над ухом. На бегу он заметил, что арка замковых ворот наполовину разрушена и вход частично преграждает груда обломков, что рядом со стеной замка валяется куча раздетых трупов, а по мостовой во множестве разбросаны арбалетные стрелы. Потом лучник перепрыгнул через груду обломков, завернул за оставшуюся часть арки и благополучно проскочил во двор. Но тут ноги у него разъехались в разные стороны, так как мостовая оказалась чертовски скользкой, и он грохнулся, проехал, растянувшись во весь рост, несколько футов и крепко приложился к перегораживавшей двор бревенчатой баррикаде.

Подняв глаза, он увидел над собой ухмыляющуюся рожу одноглазого рыцаря.

– Что-то ты не спешил вернуться, а? – сказал француз.

– Черт побери! – отозвался Томас, озираясь.

Все его коредоры были там, кроме женщины, которая упала с запруды. Женевьева не пострадала.

– Мне подумалось, а вдруг вам нужна помощь? – сказал он.

– Ага, и уж ты-то нам, конечно, поможешь, – проворчал нормандец.

Он помог Томасу подняться и заключил его в дружеские объятия.

– Я думал, ты погиб, – пробормотал нормандец, несколько смутившись подобным проявлением чувств. Кивком он указал на коредоров и их детей:

– А это еще кто такие?

– Да так, разбойники, – пояснил Томас. – Голодные разбойники.

– Ну, сдается мне, в верхнем зале найдется кое-какая еда, – заметил рыцарь.

Вскоре появились ухмыляющиеся Джейк и Сэм, которые проводили Томаса, Женевьеву и их спутников вверх по лестнице.

Разбойники так и впились взглядом в солонину и сыр, не веря своим глазам.

– Ешьте, ешьте, пока дают, – добродушно проворчал сэр Гийом.

Томас вспомнил о голых трупах на городской площади и спросил у нормандца, не его ли это люди. Сэр Гийом мотнул головой:

– Сукины дети атаковали нас, да ничего у них не вышло. Были живыми, а оказались мертвыми. Мы их раздели и перебросили через стену. Теперь их жрут крысы. Здоровенные, сукины дети.

– Крысы?

– Каждая с кошку. Расскажи лучше, что с тобой было.

За едой Томас поведал сэру Гийому, как он попал в монастырь, о смерти Планшара, о схватке в лесу и о нелегком возвращении в Кастийон-д’Арбизон.

– Я знал, что Робби отсюда убрался, – пояснил он, – вот и рассудил, что здесь остались только мои друзья.

– Приятно умереть среди друзей, – заметил сэр Гийом. Он поднял взгляд к высоким стрельчатым окнам зала и прикинул по углу света время дня. – Пушка не будет стрелять еще пару часов.

– Они хотят разбить подворотню?

– По всей видимости, этим они и занимаются, – подтвердил сэр Гийом. – А может быть, им вздумалось снести всю стену. Этак, конечно, прорваться во двор будет легче. Другое дело, что на это может уйти целый месяц. – Он бросил взгляд на толпу оборванцев.

– Ты, я вижу, решил, что мне тут позарез не хватает лишних ртов.

Томас покачал головой:

– Почему это «лишних»? Они все будут сражаться, даже женщины. А детишки могут собирать стрелы от арбалетов.

Во дворе замка валялась уйма использованных арбалетных болтов, которые, стоило только выпрямить лопасти, вполне могли подойти для арбалетов коредоров.

– Но прежде всего, – заявил лучник, – надо избавиться от проклятой пушки.

Сэр Гийом усмехнулся:

– Ты думаешь, я об этом не думал? Решил, что мы тут просто сидим на задницах, играя в кости? Но как это сделать? Устроить вылазку? Если я выведу на улицу дюжину человек, половина из них будет истыкана стрелами прежде, чем мы доберемся до таверны, где стоит пушка. Нет, Томас, до этой хреновой штуковины нам не добраться.

– Растопка, – сказал Томас.

– Растопка? – непонимающе повторил сэр Гийом.

– Щепочки, тряпочки да бечевка, – пояснил Томас. – Нам нужны зажигательные стрелы. Железяка, она, понятное дело, не горит, но не хранят же они свой поганый порох на открытом воздухе, верно? Он под крышей, в каком-нибудь доме. А дома как раз очень даже горят. Так вот, мы подожжем крыши и сожжем их хренов город. Сожжем дотла. До тех домов, что совсем рядом с пушкой, стрелы, пожалуй, не долетят, но, если будет восточный ветер, огонь распространится достаточно быстро. В любом случае это их задержит.

Сэр Гийом уставился на него:

– Надо же, не такой уж ты простачок, как можно подумать!

Вдруг Женевьева громко ахнула, и все обернулись к ней.

Сидя рядом с воинами, девушка от нечего делать принялась рассматривать арбалетный колчан, подобранный Томасом у мельницы. Крышка, плотно прилегающая к круглому кожаному футляру, оказалась запечатанной воском; это так подогрело ее любопытство, что она отскребла воск, подняла крышку и обнаружила внутри нечто аккуратно завернутое в полотно и проложенное опилками. Девушка стряхнула опилки, развернула полотно.

И ахнула.

Все взоры обратились на нее в немом восхищении.

Ибо она нашла Грааль.

Жослен пришел к выводу, что ненавидит Ги Вексия. Ненависть вызывал сам вид этого человека, его раздражающая уверенность в себе и, главное, легкая гримаса презрения, кажется никогда не сходившая с его лица и словно бы выражавшая его отношение ко всему, что бы ни делал Жослен. Неменьшую досаду вызывали нарочитая набожность этого человека и его самообладание. Однако граф понимал, что, когда дело дойдет до последнего, решающего штурма через обломки стены, именно ратники в черных плащах могут сыграть ведущую роль. Поэтому, при всей своей озлобленности, Жослен терпел присутствие Вексия.

Робби тоже терпел его. Вексий убил его брата, и Робби поклялся отомстить за его смерть, но теперь Робби так запутался, что уже сам не знал, какие его клятвы продолжают иметь значение, а какие утратили свою силу. Он принес обет отправиться в паломничество, однако по-прежнему оставался здесь, в Кастийон-д’Арбизоне. Он поклялся убить Ги Вексия, однако этот человек был жив до сих пор. Он поклялся в верности Жослену, и только теперь до него дошло, что новый граф Бера есть не кто иной, как безмозглый глупец, храбрый как кабан, но без намека на веру или честь. Единственным человеком, которому он никогда ни в чем не клялся, был Томас, но именно ему во всех этих трагических обстоятельствах шотландец желал добра.

И по крайней мере, Томас был жив. Ему удалось перебраться через запруду, несмотря на стражу, которую Ги Вексий поставил на мельнице. Сразу по прибытии в Кастийон-д’Арбизон Вексий выяснил, что речная переправа не охраняется, и отправил на мельницу людей под началом угрюмого, злобного, своенравного Шарля Бессьера.

Бессьер согласился с приказом потому, что это давало ему возможность держаться подальше и от Вексия, и от Жослена, но все кончилось для него плохо – полным провалом и гибелью. Робби сам не ожидал, что так обрадуется, узнав, что Томас снова перехитрил своих врагов, что он выжил и вернулся в замок. Он видел, как Томас бежал через площадь под тучей арбалетных стрел, а когда его друг благополучно добрался до замка, у шотландца едва не вырвалось радостное восклицание. Видел Робби и Женевьеву: о ней он просто не знал, что и думать. В ней было нечто притягивающее его с какой-то болезненной силой, но об этом он даже не заикался. Жослен, услышав нечто подобное, просто поднял бы его на смех. Как бы там ни было, клятва не оставляла Робби выбора, иначе он отправился бы в замок, чтобы умолять Томаса о прощении, и сложил бы там голову.

Ибо Томас, хоть и живой, оказался в ловушке. Ги Вексий, проклиная Шарля Бессьера, не справившегося с таким простым заданием, расставил людей в лесу над рекой, и теперь путь к бегству через запруду был перекрыт. Выйти из замка можно было лишь по главной улице, через западные городские ворота либо через малые ворота в северной стене, выходившие на заливные луга, где горожане пасли свой скот. Жослен и Вексий, располагавшие на двоих более чем сотней воинов, только и ждали, когда осажденные предпримут жалкую попытку. На всех выгодных позициях в городе были расставлены арбалетчики, а тем временем пушка продолжала грызть, долбить и подрывать стены. Рано или поздно через развалины будет пробита брешь, туда устремятся ратники, и начнется резня. Робби придется стать свидетелем того, как погибают его друзья.

Левая половина арки ворот замка уже была разрушена, и синьор Джоберти перенаправил свою пузатую пушку, чтобы ее снаряды били в правую сторону. Итальянец заверил графа, что за неделю ворота будут разрушены полностью, и посоветовал проломить заодно и прилегающие к проему участки стены, чтобы атакующим не пришлось устремляться в узкое пространство, которое лучники преградят, насылая пернатую смерть.

– Павезы, – веско сказал Жослен.

Он приказал двум плотникам из города изготовить как можно больше огромных ивовых щитов, которые послужат заслоном для арбалетчиков, когда те побегут к бреши. Когда придет время и ратники устремятся в атаку, эти арбалетчики смогут стрелять в лучников снизу вверх.

– Одна неделя, – сказал Жослен итальянцу, – у тебя есть одна неделя, чтобы снести ворота, а потом мы атакуем.

Он хотел, чтобы все закончилось поскорее, ибо осада чересчур затянулась, обходилась дорого и шла вовсе не так, как представлялось поначалу. Оказалось, что драться – это на войне не единственная забота, тут тебе еще издержки на доставку сена и овса для коней, и людей нужно кормить, а для этого посылать их на поиски скудной провизии, разоряя уже ограбленные врагом собственные владения. Каждый день приносил новые непредвиденные проблемы, которые подтачивали уверенность Жослена. Ему очень хотелось атаковать и разом покончить с этим паскудным делом.

Но защитники замка атаковали первыми. На рассвете, через день после того, как Томас добрался до Кастийон-д’Арбизона, когда под свинцовым небом задул прохладный северо-восточный ветер, со стен цитадели на соломенные крыши домов полетели, оставляя за собой шлейфы дыма, огненные стрелы. Осаждающие осознали опасность, когда в городе поднялись крики «Пожар! Воды!». Крюками на длинных рукоятях они принялись растаскивать соломенные кровли, но стрел летело все больше. В считаные минуты пламя охватило три дома, а ветер гнал его к воротам, туда, где подсыхала глина в уже заряженной пушке.

– Порох! Порох! – закричал синьор Джоберти, и его люди принялись выносить драгоценные бочки из ближнего к пушке дома.

Клубился дым, под ногами путался перепуганный люд, и один человек, споткнувшись, уронил и разбил бочонок. Несмешанный порох рассыпался по дороге. Жослен, выскочив из реквизированного дома, кричал своим людям, чтобы тащили воду. Ги Вексий велел снести ближние здания, чтобы преградить путь пожару, но горожане не подпустили солдат к своим жилищам, и скоро еще полдюжины домов запылали костром. Ревущее пламя перепрыгивало с крыши на крышу. В дыму метались перепуганные птицы, и сотни крыс высыпали на улицу с чердаков и из подвалов. Многие из осаждающих арбалетчиков устроили себе под крышами лежбища, откуда можно было стрелять сквозь отверстия в соломе, и теперь они торопливо спускались, а то и прыгали со своих чердаков. Истошно визжали поджариваемые заживо свиньи. И тут, когда казалось, что вот-вот займется весь город, когда первые искры уже сыпались на крыши домов, стоявших рядом с пушкой, небеса разверзлись.

По небу прокатился гром, и хлынул дождь. Он был так силен, что его завеса полностью скрыла замок из виду. Ливень обратил улицы в бурлящие водостоки, намочил порох в бочках и потушил пожар. Над домами еще поднимался дым, но теперь к нему добавлялся пар. Тлеющие уголья с шипением угасали, по сточным канавам бежала черная вода.

Галат Лоррет, старший консул, пришел к Жослену спросить, где найти кров погорельцам. Более трети домов остались без крыш, а остальные были битком набиты расквартированными солдатами.

– Монсеньор должен раздобыть нам еды и обеспечить палатками, – сказал он.

Лоррет дрожал не то от страха, не то от начинавшейся лихорадки, но у Жослена не было сострадания ни к этому человеку, ни к его согражданам. Непрошеный совет простолюдина привел его в бешенство, он ударил Лоррета по лицу, потом ударил снова и вытолкал за дверь пинками и колотушками.

– Можете все подыхать с голоду! – кричал Жослен на консула. – Подыхай с голоду и дрожи, ублюдок!

Он так сильно ударил старика кулаком, что сломал ему челюсть. Консул упал в черную от сажи глубокую сточную канаву. Парадное платье городского консула насквозь промокло. Из соседнего дома вдруг вышла молодая женщина с остекленевшим взглядом. Неожиданно ее вырвало, содержимое желудка изверглось в канаву, где валялся Лоррет.

– Пошла отсюда! – заорал на нее Жослен. – Только твоей блевотины не хватало!

И тут Жослен увидел, что Ги Вексий, Робби Дуглас и дюжина ратников стоят, разинув рты, и таращатся на замок. Просто таращатся. Дождь утихал, дым рассеивался, снова открывая взгляду разбитый фасад замка, и Жослен повернулся посмотреть, на что они уставились. Он мог видеть доспехи, свисавшие с зубцов башни, кольчуги, снятые с его убитых бойцов, и перевернутые в насмешку щиты, включая щит Робби с алым сердцем Дугласов, но Ги Вексий взирал вовсе не на эти трофеи. Он смотрел на нижнюю стену, на полуразрушенный парапет над замковыми воротами. Там, в пелене дождя, поблескивало золото.

Робби Дуглас, рискуя стать мишенью для лучников, вышел на улицу, подошел поближе, чтобы получше разглядеть загадочный золотой предмет. Стрелы в него не полетели. Замок был погружен в тишину, словно покинутый или вымерший. Дойдя чуть ли не до самой площади, шотландец рассмотрел предмет ясно, пригляделся, еще не веря своим глазам, а потом со слезами на глазах упал на колени.

– Грааль, – неожиданно произнес он, и другие люди последовали его примеру, преклонив колени на мостовой.

– Что? – спросил Жослен.

Ги Вексий, обнажив голову, опустился на колени. Он устремил взгляд вверх, и ему показалось, что драгоценная чаша светится.

Ибо средь дыма и разрушения, подобно сиянию самой Истины, там предстал Грааль.

Пушка в тот день больше не стреляла. Жослен был недоволен. Новому графу Бера было плевать, что у защитников замка объявилась чаша. Будь у них хоть весь истинный крест целиком, хвост кита Ионы, пеленки младенца Иисуса, терновый венец и сами жемчужные врата, он с радостью захоронил бы все это под обломками стен, однако вместе с ратниками на колени опустились и священники, а главное, это сделал Ги Вексий. Подобное выражение почтения со стороны человека, которого он побаивался, заставило Жослена отнестись к этому серьезнее.

– Нам нужно поговорить с ними, – сказал Вексий.

– Они еретики! – подняли шум клирики. – Грааль необходимо у них забрать.

– Как – забрать? – рявкнул Жослен. – Я что, должен попросить их отдать мне чашу?

– Ты должен заключить с ними сделку, – сказал Ги Вексий.

– Я?! Сделку?

Жослен возмутился от такого предложения, но, подумав, обрадовался. Грааль? Если эта штуковина существует (а все вокруг в это верят) и если она действительно находится здесь, в его владениях, значит на этом можно сделать деньги. Чаша, само собой, должна отправиться в Бера, и дуралеи вроде его покойного дядюшки будут стекаться туда со всего света поглазеть на святыню. Мысленному взору Жослена предстали огромные кувшины у ворот замка и очередь из паломников, бросающих туда деньги, чтобы им дали увидеть Грааль. На этом золоте можно нажиться, решил он для себя, и ясно, что те, в замке, хотят поговорить. Не зря же они выставили на стене чашу и больше не стреляют.

– Я пойду и поговорю с ними, – вызвался Вексий.

– Почему ты? – вскинулся Жослен.

– Тогда иди ты, монсеньор, – почтительно сказал Вексий.

Но желания встречаться с людьми, которые держали его в плену, у Жослена не было: он предпочел бы увидеть их всех мертвыми.

– Ладно, иди ты, – проворчал граф, – но только не вздумай заключать с ними сделки без моего согласия. Никаких обещаний, пока я не соглашусь.

– Хорошо, – промолвил Вексий, – никаких соглашений без твоего ведома я заключать не буду.

Арбалетчики получили приказ не стрелять, и Ги Вексий, с непокрытой головой и без оружия, направился по главной улице мимо дымящихся развалин. В проулке сидел какой-то человек, и Вексий мимоходом заметил, что лицо у него потное и покрыто темными нарывами, а одежда испачкана блевотиной. У Ги, человека в высшей степени аккуратного и чистоплотного, подобное зрелище не могло вызвать ничего, кроме отвращения. Грязь, зловоние и болезни были меткой греховного мира, забывшего Бога. Потом он увидел, как его кузен вышел на порушенную крепостную стену и унес Грааль.

Спустя несколько мгновений Томас перебрался через обломки, громоздившиеся на месте ворот. Как и Ги, он явился без меча, но не принес и Грааль. На нем была кольчуга, тронутая ржавчиной, оборванная у подола и покрытая коркой грязи. Бритву лучник давным-давно потерял, и Ги подумалось, что короткая бородка придает его кузену вид мрачный и отчаянный.

– Томас, – приветствовал его Ги, потом слегка поклонился и добавил: – Кузен.

Томас посмотрел мимо Вексия на трех священников, которые наблюдали с улицы, остановившись на полпути к замку.

– Священнослужители, которые были тут в прошлый раз, отлучили меня от Церкви, – сказал он.

– Решение, принятое Церковью, Церковь же может и отменить, – сказал Ги. – Где ты его нашел?

Томас молчал, словно не хотел отвечать, но затем, пожав плечами, промолвил:

– Под грозой. Во вспыхнувшей молнии.

Подобная уклончивость вызвала у Ги улыбку.

– Я ведь даже не знаю, действительно ли у тебя есть Грааль, – сказал он. – Может быть, это хитрость. Мы увидели выставленную тобою на стену золотую чашу и подумали, что видим Грааль. А вдруг мы ошиблись? Докажи мне, Томас, что это правда.

– Не могу.

– Тогда покажи его мне, – смиренно попросил Ги.

– С какой стати?

– Да с такой, что от этого зависит Царствие Небесное.

Томас принял этот ответ с усмешкой, но потом воззрился на кузена с интересом.

– Сперва расскажи мне кое-что, – сказал он.

– Если смогу.

– Кто был тот высокий человек со шрамом, которого я убил на мельнице?

Ги Вексий нахмурился. Вопрос показался ему странным, но, не найдя в нем подвоха, он, желая угодить Томасу, сказал правду:

– Его звали Шарль Бессьер, он был братом кардинала Бессьера. А почему ты спрашиваешь?

– Он хорошо дрался и чуть было не отнял у меня Грааль, – соврал Томас. – Вот мне и стало любопытно, кто он таков?

Впрочем, ему и впрямь было любопытно: как вышло, что брат кардинала Бессьера носил при себе святой Грааль?

– Он был недостоин этой святыни, – сказал Ги Вексий.

– А я? – требовательно спросил Томас.

Ги, однако, оставил этот щекотливый вопрос без внимания.

– Покажи его мне, – попросил он. – Христом Богом прошу, Томас, покажи его мне!

Томас заколебался, потом повернулся и помахал рукой. Из замка вышел сэр Гийом, с головы до пят закованный в захваченные в бою латы. В руке он держал обнаженный меч, рядом с ним шла Женевьева. Она несла Грааль, а на ее поясе висел винный мех.

– Не подходи к нему слишком близко, – предупредил ее Томас, потом снова глянул на Ги. – Ты помнишь сэра Гийома д’Эвека? Человека, который тоже поклялся убить тебя?

– У нас перемирие, – напомнил ему Ги и кивнул сэру Гийому, который в ответ лишь сплюнул на мостовую.

Но Вексий, похоже, этого знака презрения даже не заметил: все его внимание было приковано к тому, что держала в руках девушка.

Это был сосуд чарующей, неземной красоты, он поражал воображение гармонией пропорций и изысканностью отделки. Этот шедевр казался настолько далеким, настолько чуждым пропахшему дымом городу, где валялись обгрызенные крысами трупы, что у Ги не осталось никаких сомнений в подлинности святыни. То была самая желанная реликвия христианского мира, ключ к самим Небесам, и Ги с трудом сдержал побуждение благоговейно преклонить колени.

Женевьева сняла унизанную жемчугами крышку и наклонила высокий, на тонкой ножке, золотой кубок над подставленными ладонями Томаса. Из филигранной золотой оправы в руки ему выпала чаша из толстого зеленого стекла.

– Вот Грааль, Ги, – промолвил лучник, бережно держа реликвию на весу. – Золотой кубок служит лишь вместилищем настоящей святыни. Вот этой.

Ги взирал на священный сосуд с алчным вожделением, но не смел протянуть руку. Сэр Гийом только и ждал любого предлога, чтобы пустить в ход свой меч, да и лучники, в этом Вексий не сомневался, внимательно наблюдали за происходящим из бойниц высокой башни. Ничего не сказал он и тогда, когда Томас снял с пояса Женевьевы мех и налил в чашу вина.

– Видишь? – сказал Томас, и Ги увидел, что от вина зеленое стекло потемнело, заиграло вдруг золотистым блеском, которого не было раньше.

Лучник опустил мех с вином на землю и, глядя кузену прямо в глаза, поднял и осушил чашу.

– «Hic est enim sanguis meus», – сурово произнес Томас слова Иисуса Христа. – «Сие есть кровь моя».

Потом он передал чашу Женевьеве, и она ушла с ней в сопровождении сэра Гийома.

– Еретик пьет из Грааля, но дальше будет еще хуже, – промолвил Томас.

– Хуже? – мягко спросил Ги.

– Мы поставим его под арку ворот, – заявил Томас, проигнорировав вопрос, – и пусть ваша пушка стреляет по святому Граалю. Когда она сокрушит стены, вы вдобавок к каменным обломкам получите осколки стекла и искореженный кусок золота.

– Томас, разбить Грааль невозможно, – с улыбкой промолвил Ги.

– Ну что ж, рискни и проверь, – рассерженно промолвил лучник и повернулся, собираясь уйти.

– Постой, Томас! – окликнул его Ги. – Прошу тебя, послушай меня.

Томас хотел уйти, но умоляющий голос кузена заставил его обернуться. То был голос сломленного человека, и лучник решил: отчего же не выслушать, что хочет сказать кузен. Угрозу свою он уже высказал, и Вексий был предупрежден о том, что продолжение обстрела чревато уничтожением Грааля. Теперь пора было послушать, что собирается предложить Ги Вексий, однако Томас не собирался облегчить ему эту задачу.

– С какой стати, – спросил он, – я должен слушать человека, убившего моего отца? Убившего мою женщину?

– Ты должен выслушать человека, следующего путем Господа.

Томас чуть не расхохотался, но промолчал. Ги между тем собирался с мыслями, подготавливая свои аргументы. Взор его был обращен к небу, затянутому низкими, предвещавшими новый ливень тучами.

– Мир погряз во зле, – промолвил наконец Вексий. – Церковь пребывает в упадке, и дьявол беспрепятственно вершит свои гнусные дела. Если у нас будет Грааль, мы сможем положить этому конец. Сможем очистить Церковь от скверны, и новый крестовый поход очистит мир от греха. На земле настанет Царствие Господне. – Говоря это, он продолжал смотреть в небо, но теперь взглянул на кузена. – Вот все, к чему я стремлюсь, Томас.

– И ради этого должен был умереть мой отец?

Ги кивнул:

– Мне жаль. Лучше бы такой необходимости не было, но он скрывал Грааль. Он был врагом Господа.

В этот миг Томас возненавидел Ги сильнее, чем когда бы то ни было, хотя его кузен говорил тихо и рассудительно и в словах его звучало искреннее чувство.

– Скажи мне, чего ты хочешь теперь? – спросил Томас.

– Твоей дружбы, – ответил Ги.

– Дружбы!

– Граф Бера есть воплощение зла, – заявил Ги. – Он тупица, невежда, человек, забывший Бога. Если ты выведешь своих людей из замка, я поддержу тебя и выступлю против него. К ночи, Томас, мы с тобой станем здесь господами, а завтра отправимся в Бера, объявим об обретении Грааля и призовем всех любящих Бога присоединиться к нам.

Ги сделал паузу, глядя на суровое лицо Томаса, стараясь угадать, как он принял его слова.

– Пойдем со мной на север, – продолжил он. – Следующим городом будет Париж. Мы избавим Францию от глупого короля династии Валуа. Мы с тобой завоюем весь мир, и в нем воцарится истинная вера. Подумай об этом, Томас! Вся благодать и дивная красота Господня прольются на человечество. Не будет больше горестей, не будет греха, лишь Божественная гармония, дарующая миру мир.

Томас сделал вид, будто размышляет над услышанным, потом нахмурился.

– Пожалуй, – сказал он, – я атакую Жослена вместе с тобой. Но прежде чем двинуться на север, мне бы хотелось поговорить с аббатом Планшаром.

– С аббатом Планшаром? – Ги не сумел скрыть удивления. – Почему?

– Потому, – ответил Томас, – что он хороший человек и я доверяю его советам.

Ги кивнул:

– В таком случае я пошлю за ним. Думаю, он прибудет сюда завтра.

Томас ощутил такой прилив ярости, что едва не набросился на Ги с голыми руками, однако сдержался.

– Так, значит, он приедет завтра? – уточнил лучник.

– Если захочет.

– Особого выбора у него нет, не так ли? – сказал Томас, уже не скрывая гнева. – Он мертв, кузен, и убил его ты. Я был в склепе, прятался там. Я слышал тебя!

На лице Ги отразилось удивление, потом злость, но сказать ему было нечего.

– Ты лжец! – с презрением бросил Томас. – Ты солгал мне про убитого тобой доброго человека, значит и все остальные твои слова – такая же ложь.

Он повернулся и пошел.

– Томас! – крикнул ему вслед Ги.

Томас обернулся:

– Ты хочешь получить Грааль, кузен? Тогда сразись за него. Давай сразимся, лишь ты и я. Ты и твой меч против меня и моего оружия.

– Твоего оружия? – переспросил Ги.

– Грааля, – лаконично ответил Томас и, больше не оборачиваясь, ушел обратно в замок.

– И что же он предложил? – спросил сэр Гийом.

– Все царства земли, – ответил Томас.

Сэр Гийом недоверчиво хмыкнул.

– Нутром чую, это что-то из Писания.

Томас улыбнулся:

– Точно. Дьявол явился Христу в пустыне и предложил ему все царства земли, если он откажется от своей миссии.

– Зря он не согласился, – проворчал сэр Гийом, – избавил бы нас от кучи неприятностей. Значит, убраться отсюда мы не можем?

– Только если пробьемся с боем.

– А как насчет выкупа? – с надеждой спросил сэр Гийом.

– А вот об этом я и забыл его спросить.

– Много же от тебя проку, черт побери! – буркнул сэр Гийом по-английски и, перейдя на французский, добавил уже не так мрачно: – Но по крайней мере, у нас есть Грааль, а? Это уже кое-что!

– Есть ли? – спросила Женевьева.

Мужчины повернулись к ней. Разговор происходил в верхнем зале, теперь совершенно пустом, всю мебель оттуда вынесли для сооружения баррикады. На месте остался лишь массивный, окованный железом сундук, в котором хранились собранные гарнизоном деньги, причем денег этих в результате вылазок накопилось немало. Женевьева сидела на сундуке, держа прекрасный золотой сосуд со вставленной в него стеклянной чашей, но еще у нее была шкатулка, которую Томас принес из монастыря Святого Севера, и вот теперь она вынула стеклянную чашу из ее золотого гнезда и попыталась вложить в шкатулку. Крышка не закрывалась, стеклянная чаша под ней не помещалась. Шкатулка, для чего бы она ни предназначалась, не являлась вместилищем этого Грааля.

– А точно ли, что это настоящий Грааль? – спросила она, показывая, что чаша не умещается в ларец.

– А какой же еще? – буркнул сэр Гийом.

Томас, однако, отнесся к словам девушки иначе. Подойдя к ней, он взял у нее чашу и повертел ее в руках.

– Если мой отец все-таки обладал Граалем, – спросил он, – то как же Грааль попал к брату кардинала Бессьера?

– К кому? – переспросил сэр Гийом.

Томас устремил взгляд на зеленую стеклянную чашу. Он слышал, что Грааль, хранящийся в кафедральном соборе Генуи, сделан из зеленого стекла и никто не верил, что он настоящий. Уж не тот ли самый это Грааль? Или другая подделка из такого же зеленого стекла?

– Человек, у которого я его забрал, – ответил лучник, – был братом кардинала Бессьера. Спрашивается, что он делал в Кастийон-д’Арбизоне, если уже нашел Грааль? Он должен был отвезти его в Париж или Авиньон.

– Господи Исусе! – воскликнул сэр Гийом. – Ты хочешь сказать, он ненастоящий?

– Есть только один способ это выяснить, – ответил Томас и высоко поднял чашу.

Он увидел крохотные капельки золота на стекле и подумал, что вещь эта красивая, изысканная, безусловно древняя, но настоящая ли?

Лучник поднял руку еще выше, продлил на миг ожидание и уронил сосуд на пол.

Зеленое стекло разбилось на тысячу осколков.

– Господи Исусе, – пробормотал сэр Гийом. – Господи, черт побери, Исусе!

На другое утро после пожара, от которого сгорела бо́льшая часть Кастийон-д’Арбизона, появились первые покойники. Некоторые умерли ночью, некоторые на рассвете, и священники ходили из дома в дом с облатками, чтобы дать последнее напутствие и прочесть отходную. Поднялся громкий плач, который в конце концов разбудил Жослена. Он сердито приказал оруженосцу немедленно прекратить это безобразие, однако оруженосец, спавший в углу его комнаты на охапке соломы, был весь потный и трясся в ознобе, а на лице его высыпали темные нарывы, при виде которых граф поморщился.

– Убирайся! – рявкнул он и, видя, что молодой человек даже не шевельнулся, с сердитой бранью вытолкал его взашей.

Жослен оделся сам, натянул штаны и поверх полотняной рубашки кожаный колет.

– Ты-то не заболела? – спросил граф девицу, делившую с ним постель.

– Нет, монсеньор.

– Тогда подай мне бекон, хлеб и подогретое вино!

– Подогретое вино?

– Ты же служанка, не так ли? Вот и обслужи меня, черт возьми, а потом прибери этот хлам.

Он указал на постель оруженосца.

Граф натянул сапоги и только тут сообразил, что не был разбужен пушечным выстрелом, раздававшимся обычно с первыми петухами. Глина в стволе за ночь прекрасно затвердевала, а Джоберти считал, что как раз на рассвете выстрел наносит наибольший ущерб. Но сегодня утром пушка почему-то молчала.

Жослен размашистым шагом направился в гостиную, громко призывая пушкаря.

– Он болен, – откликнулся вместо итальянца Ги Вексий. Он сидел в углу комнаты, точил нож и, очевидно, поджидал Жослена. – Это зараза.

Жослен застегнул пояс с мечом.

– Джоберти заболел?

Ги Вексий вставил нож в ножны.

– У него рвота, монсеньор. Он потеет, в паху и под мышками появились вздутия.

– Неужто его люди не могут выстрелить из этой проклятой пушки без него?

– Наверное, могут, да только они почти все тоже слегли.

Жослен уставился на Вексия так, словно не верил своим ушам:

– Пушкари? Все слегли?

– Не только они. Похоже, болеет уже половина города, – промолвил Вексий, вставая.

Он умылся, облачился в чистую черную одежду и смазал маслом длинные черные волосы, так что они, как прилизанные, облепляли узкий череп.

– Я слышал, что идет чума, – продолжил он, – но не поверил. Ошибся я, прости господи!

– Чума? – перепугался Жослен.

– Господь наказывает нас, – спокойно произнес Вексий, – дав дьяволу разгуляться. Нужен ли нам более ясный знак Его воли? Монсеньор, мы должны сегодня же взять приступом замок, захватить Грааль и таким образом положить конец этому моровому поветрию.

– Чуме? – спросил Жослен и услышал робкий стук в дверь. – Входи, черт тебя дери! – крикнул он, решив, что служанка принесла ему еду, но вместо служанки вошел подавленный, перепуганный отец Медоуз.

Священник опустился на колени перед Жосленом.

– Люди умирают, монсеньор, – сказал он.

– Чего же ты от меня хочешь? – спросил Жослен.

– Надо брать замок, – сказал Вексий.

Но Жослен не слушал его.

– Умирают? – беспомощно переспросил он священника.

– Галат Лоррет умер, его жена больна. Заболела и моя домоправительница. – По щекам священника катились слезы. – Зараза переносится по воздуху.

Он устремил взгляд на ничего не выражающее круглое лицо Жослена в надежде, что его господин сможет помочь.

– Она носится в воздухе, – повторил он. – Нам нужны лекари, монсеньор, и только твое слово заставит их приехать к нам из Бера.

Жослен резко шагнул, прошел мимо ползающего на коленях священника, вышел на улицу и увидел двух своих ратников, сидящих у двери таверны с опухшими, обливающимися по́том лицами. Они тупо подняли на него невидящий взгляд, и он отвернулся. Отовсюду неслись вопли причитающих матерей, на глазах у которых, исходя испариной, умирали их дети. В сыром утреннем воздухе еще плавал дымок вчерашнего пожара, и все вокруг казалось покрытым сажей. Жослен поежился. Вдруг из церкви Святого Каллика показался вполне здоровый с виду Анри Куртуа. Жослен так и бросился к нему и на радостях заключил старого рыцаря в объятия.

– Ты знаешь, что происходит? – спросил Жослен.

– Чума, монсеньор.

– Она в воздухе, да? – спросил Жослен, ухватившись за слова отца Медоуза.

– Этого я не знаю, – устало промолвил шевалье Анри, – но я знаю, что более двадцати наших людей заболели ею и трое уже умерли. Робби Дуглас тоже болен. Он хотел видеть тебя, монсеньор. И умолял найти ему лекаря.

Не удостоив эту просьбу вниманием, Жослен принюхался. В воздухе висели запахи гари, рвоты, навоза и мочи. Неприятные, но вполне привычные городские запахи, сейчас они почему-то показались ему зловещими.

– Что же нам делать? – спросил он беспомощно.

– Больные нуждаются в помощи, – сказал шевалье Анри. – Им нужны лекари.

Про себя он подумал, что скоро им потребуются могильщики, но вслух этого не произнес.

– Она в воздухе, – повторил Жослен.

Вонь была омерзительна, она надвигалась со всех сторон неотвратимой угрозой. Жослена затрясло от панического страха. Граф не был трусом и не побоялся бы сразиться с любым противником, хоть с целой армией, но не с этим коварным, всепроникающим зловонием.

– Мы уходим! – решил он. – Все, кого не коснулась зараза, снимаются и отбывают. Немедленно!

– Уходим? – переспросил шевалье Анри, ошеломленный таким приказом.

– Да, мы уходим! – решительно подтвердил Жослен. – Больные останутся здесь. Прикажи людям собираться и седлать коней.

– Но Робби Дуглас хотел тебя видеть, – напомнил Анри.

Робби был Жослену не слугой или наемником, а вассалом, и забота о вассале являлась священным долгом сеньора, однако у Жослена не было ни малейшего желания навещать больных. Им, черт побери, это уже не поможет! Больные пускай обходятся без него, а он спасет от этого ужаса столько людей, сколько сумеет.

Не прошло и часа, как воинство Бера выехало из обреченного города. Всадники умчались галопом, чтобы скорей укрыться от заразы за прочными стенами замка Бера. Арбалетчиков, не имевших лошадей, бросили на произвол судьбы, но те отбыли следом за конницей пешком. Бежали также многие горожане, немалое число людей Вексия и те немногие пушкари, которых не тронула чума. Кинув «Адскую поплевуху», они забрали лошадей, заболевших товарищей и ускакали. Из здоровых людей Жослена остался только шевалье Анри Куртуа. Он был немолод и давно перестал бояться смерти. Люди, так долго служившие под его началом, лежали в агонии. Он не знал, чем может им помочь, но твердо решил остаться с ними до конца.

Ги Вексий отправился в храм Святого Каллика и прогнал оттуда женщин, молившихся перед изображением святого и статуей Девы Марии. Он хотел остаться наедине с Богом, и хотя он считал Церковь прибежищем испорченной веры, храм все же оставался домом молитвы. Поэтому Ги опустился на колени и поднял глаза на распятого над алтарем Христа. Нарисованная кровь густо текла из страшных ран, и Ги устремил взгляд на эту кровь, не обращая внимания на паука, который сплел паутину между раной, оставленной в боку Спасителя копьем, и вытянутой вдоль перекладины левой рукой.

– Ты караешь нас, – произнес он вслух, – и пощадишь, лишь если мы исполним Твою волю. Но какова она? В чем она состоит?

Ответа Вексий не знал, и ему оставалось лишь, стоя на коленях, вновь и вновь отчаянно вопрошать распятого на кресте Сына Человеческого:

– Что мне делать? Скажи, что я должен сделать?

Впрочем, ответ на этот вопрос у него уже был: надо захватить Грааль и использовать силу святыни. Сюда же Ги пришел в надежде на то, что здесь, в полумраке храма, под нарисованным наверху образом Всевышнего, на заоблачном престоле, на него снизойдет озарение. И оно пришло, хотя и не так, как он того ожидал. Вексий чаял услышать во тьме Божественный глас, получить повеление свыше, которое укрепит его дух, но вместо того услышал гулкие шаги и, оглядевшись по сторонам, увидел, что его люди, те, которые остались и еще не стали жертвой недуга, пришли помолиться вместе с ним. Увидев своего командира у алтаря, они один за другим подходили и преклоняли колени, и Ги подумал, что столь достойные, благочестивые люди не могут быть побеждены. Пришло время забрать Грааль у нечестивцев.

Он разослал по городу полдюжины человек, наказав разыскать каждого солдата, каждого арбалетчика, рыцаря или ратника, способного держаться на ногах.

– Пусть вооружатся и будут готовы к бою, – сказал он. – Сбор через час у пушки.

Не обращая внимания на стоны больных и плач их близких, Ги отправился в свои покои. Его личного слугу уже свалил недуг, однако один из сыновей хозяина дома, где квартировал Вексий, еще оставался здоровым, и черный рыцарь велел ему исполнять обязанности оруженосца.

Сперва он надел кожаные штаны и колет, столь плотно прилегающие, что Вексию, пока неловкий паренек завязывал на спине тесемки, пришлось стоять неподвижно. Потом парнишка взял горсть топленого свиного сала и размазал по коже, чтобы она скользила и доспехи двигались легко. Поверх кожи Вексий носил короткий кольчужный обержон, обеспечивавший дополнительную защиту груди, живота и паха, его тоже нужно было смазать. После этого паренек начал облачать рыцаря в доспехи. Первым делом он пристегнул набедренники и наголенники. Колени Вексия были защищены наколенниками, а ступни – стальными пластинами, закрепленными поверх головок сапог. К поясу крепилась короткая кожаная юбка, к которой тоже были приклепаны квадратные стальные пластины. Когда все это было прилажено, Вексий надел на шею латное ожерелье и подождал, когда паренек застегнул сзади две пряжки. Потом парнишка поднатужился и, крякнув, поднял тяжелую кирасу, чтобы Вексий мог надеть ее через голову. Грудные и спинные латы соединялись на плечах короткими кожаными ремнями, а затем скреплялись по бокам множеством ремешков поменьше. Потом настал черед наручей, защищающих предплечья, наплечников и округлых, похожих по форме на наколенники, налокотников. Пока оруженосец возился с застежками, Ги подвигал руками, желая убедиться, что ремни не затянуты слишком туго и он сможет свободно орудовать мечом. Его латные рукавицы были сделаны из толстой кожи, покрытой перекрывающими одна другую стальными чешуйками. Наконец рыцарь опоясался поясом с ножнами из прочной кожи, в которые был вложен драгоценный, выкованный в Кёльне клинок.

Длина меча составляла длинный локоть, длиннее руки взрослого мужчины, а узкий клинок казался обманчиво хрупким, однако на деле имел центральное ребро, придававшее ему прочность. То было преимущественно колющее оружие. Как правило, воины предпочитали рубящий меч, который, однако, быстро тупился о доспехи, Вексий же был весьма искусен в обращении с колющим клинком, который вонзался острием в соединения и щели между доспехами. Рукоять меча была кленовой, со стальной крестовиной и стальной головкой эфеса. Никаких украшений: ни золотого листа, ни надписей на клинке, ни серебряной инкрустации – меч не имел. Это был просто рабочий инструмент, орудие убийства. Оружие, самое подходящее для предстоящего ныне священного подвига.

– Господин? – нервно спросил паренек, подавая Вексию турнирный шлем с узкими щелями для глаз.

– Не этот, – сказал Вексий. – Я надену басинет и «чепец».

Он указал рукой на требуемые предметы. Большой турнирный шлем оставлял очень ограниченный обзор, и Вексий считал, что для боя, а не поединка он подходит плохо, ибо не позволяет видеть врагов по сторонам. Выходить против лучников без забрала было рискованно, но так он, во всяком случае, мог их видеть. Поэтому Вексий надел поверх кожаного подшлемника «чепец», кольчужный капюшон, закрывающий загривок и уши, а сверху басинет, простой стальной шлем без полей и забрала, которое ухудшало бы обзор.

– Ступай пригляди за своими близкими, – сказал он, отпуская паренька, и взял щит из ивовых, обтянутых вываренной кожей досок, на котором красовался йейл Вексиев.

Ни талисмана, ни амулета у Вексия не было. Мало кто отправлялся в бой без такого оберега, как, например, шарф возлюбленной или ковчежец, благословленный священником, однако для Ги существовал только один талисман – святой Грааль.

И теперь он собирался его добыть.

Первым в замке заболел один из коредоров, а к концу ночи уже более двух десятков мужчин и женщин рвало, знобило и прошибало по́том. Одним из них был Джейк. Косоглазый лучник притащился в угол внутреннего двора, поставил лук рядом с собой и положил на колени охапку стрел. Ему было очень плохо. Томас уговаривал его подняться наверх, но Джейк отказался.

– Я останусь здесь, – упрямо твердил он. – Умру на открытом воздухе.

– Ты не умрешь, – сказал Томас. – На небеса тебя не возьмут, да и дьяволу ты ни к черту не нужен.

Эта немудреная шутка вызвала слабую улыбку на потном лице, покрытом маленькими красными бугорками, быстро приобретавшими синеву кровоподтека. Страдая неудержимым поносом, Джейк снял штаны, но единственное, что он позволил сделать для него Томасу, – это принести из развалин конюшни соломы для постели.

Сын Филена тоже заболел. По лицу мальчика пошли розовые пятна, его била дрожь. Казалось, что болезнь появилась ниоткуда, но Томас предположил, что ее принес восточный ветер, который раздувал пламя в городе, прежде чем дождь загасил пожары. Аббат Планшар предупреждал его о заразе, которая должна прийти из Ломбардии. Она пришла, и против нее Томас был бессилен.

– Мы должны найти священника, – сказал Филен.

– Врача, – возразил Томас, хотя и не знал в городе ни одного и не представлял, как, даже разыскав врача, можно будет провести его в замок.

– Священника, – настаивал Филен. – Если ребенка коснуться освященной облаткой, она его исцелит. Тело Христово, оно все исцеляет. Позволь мне сходить за священником.

И только тогда Томас сообразил, что пушка не выстрелила ни разу и даже арбалетные стрелы больше не ударяются о стены замка. Правда, разрешив Филену выйти и поискать отца Медоуза или любого другого священника в городе, Томас не очень-то рассчитывал на его возвращение, однако не прошло и получаса, как Филен вернулся и сказал, что отец Медоуз причащает больных и не имеет времени прийти во вражеский гарнизон.

– На улице лежала мертвая женщина, – сказал Филен Томасу, – просто валялась там со стиснутыми зубами.

– Дал тебе отец Медоуз облатку?

Филен показал ему плотный кусочек хлеба, потом понес его сыну, который находился в верхнем зале, где лежали больные. Какая-то женщина плакала из-за того, что ее муж умрет без покаяния и отпущения, и Женевьева, чтобы хоть как-то утешить страждущих, прошлась между постелями с золотой чашей, касаясь ею рук больных людей и уверяя, что эта реликвия сотворит чудо.

– Нам позарез нужно хреново чудо, – сказал Томасу сэр Гийом. – Что это вообще такое, черт возьми?

Они вдвоем поднялись на замковую башню, откуда спокойно смотрели вниз на брошенную пушку. Ни один арбалетчик не послал в них стрелу.

– В Италии была чума, – сказал Томас. – Должно быть, она дошла и до нас.

– Иисус Христос! – промолвил сэр Гийом. – Что еще за чума?

– Бог ее знает, – отозвался Томас. – Скверная штука.

В какой-то момент его уколол страх, уж не послана ли чума в наказание за то, что он дерзко разбил зеленый стеклянный Грааль, но потом он вспомнил, что Планшар предупреждал его об этой болезни задолго до того, как была найдена чаша. На его глазах какой-то человек, завернутый в кровавую простыню, ковылявший, шатаясь, по улице, упал ничком. Он лежал недвижно, и казалось, будто его уже обернули в погребальный саван.

– Что, во имя Бога, происходит? – спросил сэр Гийом, перекрестившись. – Ты когда-нибудь видел нечто подобное?

– Это гнев Господень, – сказал Томас, – Бог карает нас.

– За что?

– За то, что мы живы, – с горечью ответил Томас.

Он слышал доносившиеся из города стенания и видел, как люди бегут от чумы. Они сложили свои пожитки на тачки или ручные тележки и толкали их мимо пушки за ворота, через мост и дальше на запад.

– Надо молиться о снеге, – сказал сэр Гийом. – Я часто замечал, что снег кладет конец всякой заразе. Правда, почему это происходит, не знаю.

– Здесь снега не бывает, – заметил Томас.

Женевьева подошла к ним, все еще держа золотую чашу.

– Я разожгла огонь, – сказала она. – Он вроде бы помогает.

– Помогает?

– Больным, – пояснила она. – Им нравится тепло. Это жаркий огонь.

Она указала на дым, выходивший из дымохода в боковой стене башни. Томас обнял ее и с тревогой присмотрелся, нет ли на лице красноватых пятен, но бледная кожа девушки оставалась чистой. Пока они смотрели, как беженцы пересекают мост, удаляясь по дороге на запад, из города выехала еще и колонна конных ратников во главе с Жосленом. Эти ускакали на север. Новый граф Бера не оглядывался, он мчался так, точно дьявол гнался за ним по пятам.

«Может быть, так оно и есть», – подумал Томас, высматривая среди удалявшихся всадников своего кузена. Там его не было. Может быть, Ги тоже свалил недуг?

– Осада закончилась? – произнес, размышляя вслух, сэр Гийом.

– Не закончилась, пока жив мой кузен, – отозвался Томас.

– Сколько у тебя лучников?

– Двенадцать, которые в состоянии натянуть тетиву, – сказал Томас. – А у тебя ратников?

– Пятнадцать, – поморщился сэр Гийом.

Единственным утешением было то, что никто из гарнизона не испытывал искушения убежать, ибо все они находились в глубине враждебной территории, вдалеке от опорных пунктов дружественных сил. Правда, некоторые из коредоров, узнав от Томаса, что осаждающие не следят за замком, ушли, но об этой потере жалеть не стоило.

– И что же нам делать? – спросил сэр Гийом.

– Останемся здесь, пока не выздоровеют наши больные, – ответил Томас. – Или пока не умрут, – добавил он. – Тогда мы уйдем.

Нельзя же было взять да и бросить таких людей, как Джейк, страдать и умирать в одиночку. Самое малое, что он мог сделать, – это остаться и составить им компанию на пути в рай или ад.

И вдруг лучник увидел, что переход в иной мир может наступить быстрее, чем ожидалось, ибо в конце улицы собирались воины с мечами, топорами и щитами. Их появление могло означать только одно.

– Они пришли за Граалем, – сказал он.

– Иисус Христос, отдай им этот Грааль, – с готовностью предложил сэр Гийом. – Отдай им все до осколочка.

– Ты думаешь, они на этом успокоятся?

– Нет, – согласился сэр Гийом.

Томас наклонился через парапет.

– Лучники! – крикнул он и побежал, чтобы натянуть кольчугу, пристегнуть меч, забрать лук и мешок со стрелами.

Ибо осада еще не закончилась.

По улице шли на приступ тридцать три рыцаря и ратника. Дюжина шедших впереди, среди которых находился и Ги Вексий, несли павезы, предназначенные для прикрытия арбалетчиков, но стрелков осталось всего шестеро. Ги приказал им держаться позади, отстав на десять шагов, а их огромные, выше человеческого роста, щиты стали прикрытием для ратников.

Воины двигались медленно, тесно сомкнув ряды и задевая нижними краями павез о мостовую, лишь бы не пропустить под щитом стрелу, если будут стрелять по ногам. Никто, однако, так и не стрелял. Вексий решил, что либо Томас потерял всех своих лучников, либо, что гораздо вероятнее, ждет момента, когда павезы будут опущены.

Они пробирались через город умирающих и мертвых, город, провонявший гарью и нечистотами. На пути попался труп, завернутый в простыню; мертвеца спихнули с дороги, чтобы не мешал движению. Бойцы из второй шеренги держали щиты над головой, чтобы защититься от обстрела с высоты башни, но стрелы оттуда не летели. Ги даже подумал, уж не умерли ли все в замке, вообразил себе, как пройдет по пустым казематам, подобно рыцарю былых времен, до конца прошедшему уготованный ему судьбой путь, и вздрогнул от восторга, представив себе, что сейчас обретет желанную святыню. Потом отряд пересек открытое пространство перед замком, и когда воины перебирались через гору обломков, оставленных «Адской поплевухой», Ги напомнил им, чтобы они держали тесный строй и шли с сомкнутыми павезами, так чтобы края щитов перекрывались.

– Христос наш соратник! – заявил он воинам. – С Ним мы непобедимы.

Единственными звуками были плач женщин и детей в городе, скрежет волочившихся по камню щитов да лязг стальных доспехов. Сдвинув одну из тяжелых павез в сторону, Ги Вексий увидел перегородившую двор баррикаду и стоящих на ступенях у входа в башню лучников. Один из них поднял лук, и Ги поспешно нырнул назад, замкнув открывшуюся брешь в стене щитов. И вовремя: стрела ударила в щит с такой силой, что едва не свалила щитоносца с ног. Вексий был поражен этим, а еще больше он поразился, когда поднял глаза и увидел, что остроконечная стрела на ширину ладони пробила павезу, имевшую по сравнению с обычным щитом вдвое бо́льшую толщину. Новые и новые стрелы градом забарабанили по щитам. Тяжелые павезы сотрясались от ударов, кто-то выругался, когда наконечник, пронзив древесину, задел его щеку. Однако убитых не было, и Ги Вексий старался приободрить своих людей.

– Держите строй, не размыкайте щитов, и все будет хорошо, – уверял он. – Идем не спеша. Как пройдем ворота, направляемся к баррикаде. Мы ее раскидаем, и первый ряд будет наступать по ступенькам. Держите павезы, пока мы не доберемся до лучников.

Павеза в его руках зацепилась за выступающий булыжник, и он приподнял щит за большую деревянную рукоять, чтобы перенести его через крошечное препятствие, и тотчас же в дюйме от его ступни о камень ударилась стрела.

– Будьте тверды! – повторял он своим людям. – Будьте тверды. Господь с нами!

Две стрелы ударили в верхний край павезы одновременно, и Ги с трудом удержал ее, но выровнял и сделал еще один шаг. Теперь они перебирались через груду обломков в проеме ворот, рывками, под ударами стрел, проталкивая вперед большие щиты. Наверху, на башне и стенах, по-видимому, не было лучников, стрелы летели не сверху, а только спереди, где их останавливали крепкие щиты.

– Держать строй! – твердил Ги Вексий своим людям. – Держите строй и положитесь на Бога.

И тут из-за уцелевшей стены справа от ворот с ревом бросились в атаку скрывавшиеся за ней ратники сэра Гийома.

Наблюдая, как враги прячутся за огромными павезами, сэр Гийом рассудил, что за большими щитами они ничего не видят, а потому разобрал один край баррикады и увел десятерых людей в угол двора позади куртины, туда, где куча навоза обозначала место бывшей конюшни. Когда люди прошли через арку, сэр Гийом атаковал. Он применил ту же тактику, которую использовал с таким эффектом против атак Жослена, только на сей раз его план был атаковать врага, убить и ранить кого можно и сразу же отступить. Рыцарь внушал это своим людям, повторяя раз за разом: «Ваше дело – разрушить стену павез и, отойдя за проем в баррикаде, предоставить лучникам завершить бойню». В первый момент казалось, что все идет по плану. Атака действительно захватила нападавших врасплох, смешав их порядок. Английский ратник, свирепый боец, больше всего на свете любивший драться, расколол одному противнику череп топором, в то время как сэр Гийом воткнул меч в пах другому. Ряд щитоносцев, естественно, повернулся в сторону угрозы, а вместе с ними повернулись и щиты, открыв их левый фланг лучникам на вершине ступенек.

– Пора! – выкрикнул Томас, и стрелы полетели.

Ги не предвидел этого, но был наготове. В заднем ряду наступавших он поставил человека по имени Фальк, нормандца, который был верен, как пес, и свиреп, как орел.

– Сдержи их, Фальк! – крикнул Вексий. – Передний ряд, за мной!

Отскочившая от его лат стрела ранила человека, шедшего позади, двое из первого ряда зашатались под стрелами, пробившими кольчуги, но остальные устремились за Ги, который, вновь сомкнув стену павез, двинулся к бреши в конце баррикады.

Людям сэра Гийома следовало бы отступить, но они увязли в схватке. Захваченные возбуждением и ужасом ближнего боя, они парировали удары своими щитами, стараясь найти щели во вражеских доспехах. Ги, не обращая на фланговый бой внимания, прикрываясь павезой, прорвался в проем баррикады и атаковал лестницу. Пятеро бойцов шли с ним, остальные обрушились на немногочисленных людей сэра Гийома, оказавшихся теперь в явном меньшинстве. Все внимание лучников было приковано к шестерым противникам, поднимавшимся по ступенькам, однако тяжелые щиты надежно укрывали наступавших от стрел. А потом стрелы полетели в самих лучников: никем в суматохе не замеченные арбалетчики появились из проема ворот и дружно разрядили свое оружие. Трое англичан полегли мгновенно, а в руках одного оказался сломанный, перебитый арбалетной стрелой лук.

– С нами Бог! – выкрикнул в очередной раз Ги и, отбросив павезу, устремился вверх.

– Назад! – крикнул Томас. – Назад!

Внутри, на винтовой лестнице, на случай прорыва врага дожидались трое ратников, но сперва нужно было пропустить в башню новых лучников. Ускользнуть удалось не всем. Одного Ги подсек мечом по ногам, а когда тот упал, вонзил свой длинный клинок ему в пах. Воин завопил, кровь каскадом полилась вниз по ступенькам. Томас сделал выпад луком в грудь Ги, заставив его отпрянуть, но тут Сэм схватил Томаса и затащил в дверной проем. Они устремились по изгибавшейся направо лестнице, пока не поравнялись с тремя дожидавшимися выше ратниками.

– Мы задержим их, – сказал Томас этим троим. – А ты, Сэм, наверх! Быстрее!

Томас остался на лестнице. Сэм и остальные семеро лучников знали, что им делать, когда они доберутся до вершины башни, тогда как для Томаса самым важным было остановить людей Ги, поднимавшихся по ступенькам к первому залу. Атакующим приходилось двигаться, постоянно поворачивая направо, и это ограничивало возможность действовать правой, державшей меч рукой. В этом смысле люди Томаса имели бо́льшую свободу в использовании своего оружия, однако один из первых среди бойцов Ги, орудовавший насаженной на короткую рукоять секирой с широким лезвием, оказался левшой. Рванувшись вперед, он всадил топор в ногу преграждавшего ему путь ратника, и тот рухнул, загремев мечом, щитом и доспехами. Топор обрушился снова, раздался краткий пронзительный крик, потом Томас выпустил стрелу на расстоянии трех шагов, и левша повалился навзничь со стрелой в горле. За ней, задев изгиб стены, последовала стрела из арбалета. Томас увидел, что Женевьева собрала четыре самострела разбойников и, разрядив первый, уже подняла второй, выбирая очередную мишень.

Сэр Гийом между тем оказался в отчаянном положении. Нападавшие имели численное превосходство, а он был загнан в угол и не имел возможности отступить. Оставалось лишь сомкнуть щиты перед навозной кучей, перегородив пространство между образующими угол стенами, чтобы не дать неприятелю зайти с флангов. Едва это было сделано, люди Ги налетели на его маленький отряд, и щиты приняли на себя удары мечей и топоров. Люди сэра Гийома пытались оттеснить врагов щитами и делали мечами выпады, целя в живот или грудь, но один из противников, могучий детина с изображением быка на тунике, орудовал тяжелой булавой. Он молотил этим насаженным на прочную рукоятку железным шаром, пока щит англичанина не обратился в ивовые щепки, удерживаемые вместе лишь кожаным покрытием, а у державшего щит было раздроблено предплечье. Правда, тот попытался ударить сломанным щитом в лицо атакующего, но другой француз вонзил в его живот меч, и он упал на колени. Между тем сэр Гийом, увернувшись от булавы, перехватил ее и рванул на себя. Француз, не удержав равновесия, налетел на сэра Гийома, и рыцарь, не имея возможности отвести меч, чтобы сделать выпад, ткнул недруга в глаз крестовиной эфеса. Но вражеского бойца не остановило и это: с выбитым глазом, с окровавленным лицом, он рвался вперед. За ним ломились еще двое, норовя разорвать короткую линию англичан и перебить их по одному. Раненого английского ратника, упавшего на колени, молотили сразу двумя мечами, а когда он подался вперед и его вырвало, один из французов нанес ему удар в щель между шлемом и спинными латами, перерубив шейные позвонки. Боец с булавой, хоть и лишившийся глаза, еще не был повержен и упал лишь после того, как сэр Гийом вонзил свой меч ему в грудь, пробив кольчугу. В следующий миг другой француз мощным выпадом нанес удар в грудь самому сэру Гийому, и тот отлетел назад, на кучу навоза.

– Они покойники! – заорал Фальк. – Им конец!

И в этот миг в спины ратников Фалька с башни полетели стрелы.

Тем, кто был защищен латами, стрелы, попавшие не под прямым углом, не причинили вреда, соскальзывая с гладкой металлической поверхности, но кольчуги и кожу острые тонкие наконечники прошивали насквозь, так что в одно мгновение четверо нападавших оказались убитыми, а еще трое ранеными. Лучники обратили свои луки против арбалетчиков в воротах.

Сэр Гийом, как оказалось не раненый, а лишь сбитый с ног, ухитрился встать. Его щит был расколот, и он отбросил его, но тут раненый боец с быком на тунике приподнялся на колени и обхватил нормандца за пояс, силясь повалить снова. Сэр Гийом, держа меч обеими руками, обрушил тяжелую головку эфеса на шлем противника, однако тот и падая увлек его за собой. Нормандец, гремя доспехами, упал и выронил меч, в то время как здоровенный враг попытался вцепиться ему в горло и задушить. Левой рукой сэр Гийом шарил по вражескому нагруднику, нащупывая его нижний край, а правой вытащил из ножен кинжал. Удар пришелся как раз под стальную пластину, располосовав живот и выпустив внутренности. Злобное, лоснящееся от пота и крови лицо врага исказилось болью: он зарычал и оскалился.

С башни в людей Фалька летели новые стрелы.

– Сюда! – громко позвал Ги Вексий, появившись в дверном проеме над крыльцом. – Фальк, сюда! Оставь их! Сюда!

Фальк ревущим, как труба, голосом повторил приказ. Насколько он мог видеть оборонявшихся в углу внутреннего двора защитников замка, осталось в живых только трое, но пытаться добить их означало рисковать тем, что лучники с башни перестреляют всех его людей. Из бедра у Фалька торчала стрела, но он, не чувствуя боли, взбежал по ступеням и ввалился в дверной проем, где уже мог не опасаться стрел. Теперь у Ги осталось пятнадцать человек. Прочие были мертвы или лежали раненые во дворе. Один боец, уже пораженный двумя стрелами, пытался ползти по ступенькам, но еще две стрелы вонзились ему в спину, отбросив его назад. Он дернулся, и рот его открывался и закрывался в спазмах, пока последняя стрела не перебила ему позвоночник. Лучник, которого Ги не заметил раньше, ибо он лежал на соломенной подстилке, с трудом проделал несколько шагов через двор и ножом перерезал раненому ратнику горло, но выпущенная из проема ворот арбалетная стрела тут же поразила и его, бросив на тело жертвы. Лучника вырвало, он несколько раз дернулся и затих. Сэр Гийом был в отчаянном положении. Мало того что оставшихся у него двоих человек было явно мало, чтобы прорваться к двери на помощь своим, да и сам он получил кровоточащую рану, как вдобавок на него еще вдруг навалилась слабость. Приступ рвоты вывернул ему желудок, голова закружилась, и его повело так, что он едва устоял на ногах, привалившись к стене. Джон Фэрклот, с пробитым животом, истекая кровью, умирал на куче навоза. Сэр Гийом хотел сказать умирающему англичанину хоть что-нибудь утешительное, но на него накатила волна тошноты. Его снова вырвало, а доспехи вдруг словно потяжелели. У него почему-то осталось одно-единственное желание – лечь и не двигаться.

– Мое лицо, – произнес он, обращаясь к одному из уцелевших, ратнику из Бургундии. – Посмотри на мое лицо!

Бургундец посмотрел и непроизвольно вздрогнул, увидев красные нарывы.

– О господи Исусе! – простонал сэр Гийом, поняв все по выражению лица воина. – Господи, чтоб мне провалиться, Исусе!

Он вяло привалился к стене и потянулся за мечом, словно привычное оружие могло придать ему сил.

– Щиты! – сказал Ги своим людям. – Пусть двое, подняв щиты, штурмуют ступени, а мы зайдем сзади и подрубим им ноги.

Пожалуй, трудно было предложить лучший способ захватить лестницу, чем подрубить защитникам лодыжки, но, когда атакующие предприняли такую попытку, двое защищавших пролет ратников воспользовались укороченными копьями, оставленными сэром Гийомом на лестничной площадке как раз на такой случай. Нанося удары копьями по щитам, они оттеснили щитоносцев назад, а едва те отпрянули, в шлем одного из них попали разом две стрелы, из лука и из арбалета. Из-под стального обода потекла кровь. Боец повалился навзничь, и Ги столкнул его вниз по ступеням, туда, где уже валялся труп секироносца.

– Нам нужны арбалеты, – прорычал Фальк. Его грубое лицо покрывали царапины и шрамы, на бороде была кровь. – Быстро сюда! – крикнул он арбалетчикам и, высунувшись из дверей, сплюнул вместе со сгустком крови выбитый зуб. – Здесь безопасно! Лучники перебиты! – солгал вояка. – Так что давайте пошевеливайтесь. Скорее!

Арбалетчики поспешили на зов, но, оказавшись на открытом пространстве двора, попали на прицел находившимся на башне Сэму и его лучникам. Стрелы поразили четверых из шести. Один заряженный арбалет со стуком покатился по камням, ударился о баррикаду и выстрелил, всадив стрелу в мертвое тело. Один арбалетчик попытался удрать обратно под арку и был отброшен стрелой на каменные обломки, но двоим удалось добраться до ступеней целыми и невредимыми.

– Их мало, – сказал Ги своим людям, – а с нами Бог. Нам осталось сделать одно усилие, всего одно, и Грааль наш. Наградой вам будет слава или Небеса. Слава или Небеса!

Имея самые лучшие, самые прочные доспехи, Вексий решил идти на штурм лестницы сам, вместе с Фальком. Они пойдут впереди, а сзади их будут прикрывать два арбалетчика, готовые стрелять в ждавших за поворотом лестницы лучников. Как только лестница очистится, Ги проверит помещения в основании башни. Если повезет, Грааль окажется там. Если нет, им придется тем же способом пробиваться на второй этаж, но сомнения в том, что они завладеют драгоценным призом, у него не было. А как только это произойдет, он подожжет замок. Деревянные полы и балки горят хорошо, и те лучники, что стреляли с вершины башни, погибнут в дыму и огне. Торжество его будет полным. Он сможет уйти отсюда обладателем Грааля и изменить мир. Осталось совсем немного, лишь одно маленькое усилие.

Ги забрал у одного из ратников маленький, размером чуть больше столового подноса, щит, предназначенный, чтобы отражать удары мечей, и выглянул с ним из-за угла, желая вызвать на себя стрелы лучников. Он надеялся, что, пока они снова натягивают тетивы, он стремительным броском успеет преодолеть ступеньки. Однако никто не стрелял. Вексий кивнул Фальку, который, чтобы торчавшее из бедра оперенное древко не мешало атаковать, сломал его, оставив торчать короткий обломок.

– Я готов, – сказал Фальк.

– Тогда идем, – скомандовал Ги.

Вдвоем, пригнувшись за щитами, они стали взбираться по винтовой лестнице, ступая по крови своих товарищей. При повороте за угол Ги напрягся, готовясь к удару стрелы, но его не последовало. Осторожно выглянув из-за щита, он не увидел впереди ничего, кроме пустых ступеней, и понял, что Бог даровал ему победу.

– За Грааль! – сказал он Фальку, и оба бойца заспешили наверх.

Им оставалось преодолеть всего дюжину ступеней, а сзади их прикрывали двое арбалетчиков. Торопясь, Ги учуял запах дыма, но не обратил на это внимания: за очередным поворотом лестницы он увидел открытый вход в зал и с боевым кличем устремился туда.

И тут его обдало жаром.

Это придумала Женевьева. Отдав свой арбалет Жилэну, она бросилась наверх, в зал, где лежали больные, схватила один из захваченных после атаки Жослена нагрудников и высыпала в него, как в лохань, полное ведерко взятых из очага тлеющих угольев. Одна из женщин коредоров помогала ей, зачерпывая тлеющую золу и пепел в большущий кухонный горшок. С этими горячими, обжигающими руки емкостями женщины поспешили вниз и при виде двоих атакующих швырнули обжигающее содержимое своих сосудов им навстречу. Казалось бы, угли и пепел не представляли собой смертельной опасности, но раскаленная пыль, разлетевшись по воздуху, попала в глаза арбалетчика за спиной Фалька, и тот, отшатнувшись и непроизвольно схватившись за обожженное лицо, выронил свое оружие. Взведенный арбалет самопроизвольно выстрелил, и стрела пробила Фальку лодыжку. Тот упал на рассыпавшиеся по лестнице уголья и с криком покатился вниз. Ги остался один. Наполовину ослепленный, он поднял щит, словно мог закрыться им от пепла, и тут же был отброшен назад ударившей в щит и едва не пробившей его стрелой. Ги зашатался, пытаясь сохранить равновесие, хотя глаза его слезились от дыма и горячего пепла, и тут Томас повел своих людей в контратаку. Лучник, орудуя укороченным копьем, стал теснить черного рыцаря вниз, а наступавший рядом с Томасом ратник, настигнув раненого Фалька, двумя руками обрушил свой меч на его шею.

Люди Вексия, находившиеся у подножия лестницы, могли бы остановить эту атаку, однако она застала их врасплох. Вопли Фалька, дым, гарь, вид шатающегося, теснимого Ги – все это не прибавляло им куража, и, когда из дымовой завесы с ревом появились их враги, они дрогнули и отступили за дверь.

Томас вел всего пятерых человек, но этого оказалось достаточно, чтобы навести панику на маленький отряд Ги. Люди Вексия, подхватив своего господина, выскочили из башни на внутренний двор. Томас, преследуя Ги, выбежал за ним на крыльцо и мощным ударом копья, пришедшимся по нагруднику, сбил своего кузена с ног. Тот, гремя доспехами, скатился вниз по ступенькам и растянулся на камнях внутреннего двора. И тут с башни, впиваясь в кольчуги и ударяя по латам, снова полетели стрелы. Оказавшиеся под обстрелом ратники Вексия не могли вернуться на внутреннюю лестницу, ибо на вершине крыльца находился Томас, а дверной проем, откуда валил дым, был заполнен вооруженными людьми. Им оставалось лишь бежать, что они и сделали. Уже в проеме ворот стрелы настигли двоих из них, швырнув на каменные обломки. Потом Томас крикнул лучникам на башне, чтобы те перестали стрелять.

– Отбой, Сэм! – возвысил он голос. – Слышишь меня? Не стрелять! Не стрелять!

Он выронил укороченное копье и протянул руку. Женевьева подала ему лук, и Томас, достав из холщового мешка стрелу с широким наконечником, воззрился с высокого крыльца на своего кузена. Его люди бежали, и он, оставшись в одиночестве, закованный в тяжелую черную броню, прилагал усилия к тому, чтобы встать на ноги.

– Ты и я, – сказал ему Томас. – Твое оружие против моего.

Ги огляделся по сторонам и понял, что помощи ждать неоткуда. Весь двор замка провонял кровью, рвотой и дерьмом, повсюду валялись трупы. Вексий стал отходить к проему с края баррикады, и Томас последовал за ним, спустившись по ступенькам, но держась на расстоянии дюжины шагов.

– Ты что, не хочешь драться? – спросил его Томас. – Уж не струсил ли?

Ги стремительно рванулся к нему, рассчитывая сократить расстояние и достать противника своим длинным мечом, но стрела с широким наконечником остановила его, с силой ударившись о нагрудник. Томас тут же наложил на тетиву следующую.

– Попробуй еще, – предложил он.

Ги, пятясь, стал отходить через проем в баррикаде, мимо сэра Гийома и его двух людей, которые ничего не сделали, чтобы помешать ему. Лучники Томаса спустились с башни и теперь наблюдали за происходящим со ступенек крыльца.

– Хороша ли твоя броня? – осведомился Томас. – Тебе нужны прочные латы. Имей в виду, пока я стреляю стрелами с широкими наконечниками. Ими, конечно, таких доспехов не пробить. Но у меня есть и другие стрелы.

Он выстрелил еще раз, попав в пластины, прикрывавшие пах. Ги сложился пополам, выстрел отбросил его на груду каменных обломков. Следующая стрела уже лежала на тетиве.

– И что ты будешь делать теперь? – спросил Томас. – Я не беззащитен, как Планшар. Как Элеонора. Как мой отец. Попробуй-ка убить меня, как ты убил их. Давай!

Ги поднялся на ноги и попятился через кучу камней. Он знал, что в городе у него еще есть люди и, добравшись до них, он окажется в безопасности, но, чтобы оказаться в городе, нужно было бежать, а чтобы бежать, повернуться к противнику спиной. Однако стоит ему это сделать, как в спину вонзится стрела, а гордость не позволяла Вексию получить рану в спину. Если уж погибать, то лицом к противнику. Теперь он находился снаружи замка, медленно отступая через открытое пространство, и молился о том, чтобы одному из его людей достало ума взять арбалет и прикончить Томаса, но кузен продолжал надвигаться на него с мрачной улыбкой человека, предвкушающего сладкую месть.

– Это стрела с пробойным наконечником, – сказал Томас, – и она отправится прямиком в твою грудь. Ты хочешь поднять щит?

– Томас… – промолвил было Ги, но вскинул свой маленький щит, прежде чем сказать что-нибудь еще, ибо увидел, как Томас натянул свой большой лук.

Запела тетива, стрела с наконечником-пробойником на утяжеленном дубом древке, пущенная почти в упор, пробила щит, кирасу, кольчугу и смазанный салом кожаный подкольчужник, уткнувшись Вексию в ребро. Этот удар отбросил его назад на три шага, но ему удалось удержаться на ногах, хотя щит был теперь пришпилен к его груди, а лучник уже приготовил следующую стрелу.

– На сей раз в живот, – сказал Томас.

– Я твой кузен! – выкрикнул Ги.

Напрягшись, ему удалось вырвать наконечник стрелы из груди и высвободить щит, но было уже слишком поздно. Вторая стрела, точно так же пронзив броню, вонзилась ему в живот, и, поскольку он не был прикрыт щитом, вонзилась глубоко.

– Первая была за моего отца, – сказал Томас, – эта за мою женщину, а эта за Планшара.

Он выстрелил снова, и стрела, пробив латный воротник, отбросила Ги назад, на камни мостовой. Рука Вексия еще сжимала меч, и, когда Томас приблизился, он попытался поднять оружие. Но не смог. Попытался заговорить, но горло его было наполнено кровью. Он покачал головой, недоумевая, отчего его зрение туманится, почувствовал, как Томас опустился, прижав коленом его так и не выпустившую меч руку, а затем, словно рычагом, приподнял кинжалом его стальное ожерелье. Ги попытался выдавить из себя хоть слово, но его вырвало кровью.

И Томас вонзил просунутый в щель под латным воротником клинок глубоко в его горло.

– А это за меня.

Сэм и полдюжины лучников подошли к нему и встали над телом.

– Джейк умер, – сказал Сэм.

– Я знаю.

– Похоже, половина этого хренова мира отправилась на тот свет, – проворчал Сэм.

Может быть, этому миру приходит конец, подумал Томас. Может быть, сбываются страшные пророчества Апокалипсиса и в мир уже явились четверо роковых всадников? Всадник на белом коне есть Господне мщение, обращенное на юдоль греха, конь рыжий знаменует войну, вороной несет голод, бледный же чуму и погибель. И если что-то способно обратить всадников вспять, это Грааль, но Грааля нет. Так что всадники поскачут беспрепятственно. Томас встал, подобрал свой лук и двинулся по улице.

Уцелевшие люди Ги не остались, чтобы сразиться с лучниками на улицах города. Как и бойцы Жослена, они бежали в поисках места, не наполненного смертоносным дыханием чумы, и Томас шел по городу умирающих и мертвых, городу дыма и вони, по юдоли скорби и плача. Стрела его была наложена на тетиву, но никто не бросал ему вызова. Какая-то женщина взывала о помощи, ребенок, стоя на пороге, захлебывался в плаче. Увидев неожиданно воина в кольчуге, Томас наполовину натянул лук, но тут заметил, что оружия у этого человека нет и в руках его лишь ведерко с водой. К тому же он был немолод и сед.

– Ты, должно быть, Томас? – спросил седовласый воин.

– Да.

– А я Анри Куртуа, рыцарь. – Он указал на ближний дом. – Там твой друг. Он болен.

Робби лежал на вонючей постели. Он трясся в лихорадке, и лицо его было темным и опухшим. Томаса шотландец не узнал.

– Эх ты, бедолага, – вздохнул Томас, передавая свой лук Сэму. – И это возьми, – добавил он, указав на лежавший на низеньком табурете рядом с постелью манускрипт.

Сам он поднял бесчувственное тело Робби на руки и понес назад, вверх по склону холма.

– Лучше тебе умереть среди друзей, – сказал он шотландцу, который, впрочем, был без сознания.

Осада наконец закончилась.

Сэр Гийом умер. Многие умерли. Покойников было слишком много, а живых слишком мало, поэтому Томас распорядился свалить тела на поле, во рву, засыпать валежником и поджечь. Правда, на то, чтобы обратить трупы в пепел, не хватило топлива, и обгоревшие мертвецы стали пищей для волков и тучей слетевшихся на богатое пиршество смерти воронов.

Бежавшие было горожане стали возвращаться в город, ибо там, где они пытались искать спасения, мор свирепствовал с не меньшей силой, чем в Кастийон-д’Арбизоне. Из их слов выходило, что чума распространилась повсюду и Бера был городом мертвых, хотя жив ли Жослен, никто не знал, а Томасу было все равно. Зима принесла мороз, и на Рождество незнакомый монах доставил известие о том, что поветрие теперь свирепствует и на севере.

– Чума повсюду, – говорил он, – от нее нет спасения. Все умирают.

Умирали, однако, не все. Сын Филена, Галдрик, поправился, но вот его отец сразу после Рождества подхватил заразу и умер. Выжил и Робби. Казалось, он лежал уже при смерти, ибо бывали ночи, когда у него не слышно было дыхания, но тем не менее природная крепость взяла свое, и молодой человек медленно пошел на поправку. Женевьева ухаживала за ним, кормила его, когда он был слаб, и мыла его, когда от него воняло, а когда ему вздумалось просить у нее прощения, отмахнулась:

– Говори с Томасом!

Когда Робби, еще едва передвигавший ноги, приплелся к Томасу, ему показалось, что лучник стал гораздо старше. И гораздо тверже.

Шотландец мялся, ибо не знал, что и сказать. Зато Томас, похоже, знал.

– Скажи мне, – промолвил он, – когда ты делал то, что делал, думал ли ты, что твое дело правое?

– Да, – искренне ответил Робби.

– Значит, – спокойно заявил Томас, – ты не сделал ничего плохого. Вот и все, больше тут говорить не о чем.

– Мне не следовало брать это, – сказал Робби, указав на пергамент на коленях у Томаса – заметки о Граале, оставленные отцом Томаса.

Томас пожал плечами:

– Эта книга снова у меня, и я использую ее, чтобы научить Женевьеву читать. Больше она ни на что не годится.

Робби уставился в огонь.

– Прости, – сказал он.

Томас оставил его извинения без ответа.

– Теперь, – промолвил лучник, – нам осталось лишь дождаться, когда все поправятся. И тогда – домой.

К Дню святого Бенедикта они были готовы покинуть замок. Одиннадцать человек собрались вернуться домой, в Англию, а оставшемуся сиротой Галдрику предстояло сопровождать Томаса в качестве слуги. Они возвращались разбогатевшие, ибо бо́льшая часть добытых грабежом денег оставалась цела, но чем встретит их Англия, лучник не знал.

Последнюю ночь в Кастийон-д’Арбизоне Томас провел, слушая, как Женевьева, запинаясь на каждом слове, читала пергамент его отца. Сам он решил после этой ночи сжечь рукопись, ибо написанное там ни к чему не вело. Французских или английских записей в книге было немного, и он заставлял девушку читать по-латыни, пусть не понимая смысла слов, но практикуясь в расшифровке букв.

– «Virga tua et baculus tuus ipsa consolobuntut me»[34], – медленно прочитала она, и Томас кивнул, ибо, зная, что слова «Calix meus inebrians» не так далеко впереди, он подумал, что преисполненная чаша сия напоила его допьяна, оставив лишь тяжкое похмелье. Аббат Планшар был прав: поиски Грааля сводят людей с ума.

– «Pono coram me mensam, – прочла вслух Женевьева, – ex adverso hostium meorum».

– Там не «pono» написано, а «pones», – указал Томас. – «Pones coram me mensam ex adverso hostium meorum». – Он знал эту фразу наизусть и теперь перевел для нее: – «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих».

Она нахмурилась и, уставив в пергамент длинный белый палец, упрямо возразила:

– Да нет же! Тут написано «pono».

Чтобы доказать свою правоту, девушка протянула манускрипт. Свет упал на страницу, где действительно было написано: «pono coram me mensam ex adverso hostium meorum». Его отец написал фразу именно так, а Томас, читая эту строчку десятки раз, так и не заметил ошибки. Зная латынь, он быстро пробегал глазами строчки, воспринимая смысл и не обращая внимания на буквы. «Pono». «Я накрываю стол…» Не «ты», а «я».

Томас воззрился на одно-единственное, делающее различие слово и понял, что это не ошибка.

Понял, что он нашел Грааль.

Эпилог

Грааль

Волны набегали на гальку, вспенивались кипучим белым кружевом и с шелестом откатывались назад. Снова и снова, раз за разом, серо-зеленое море билось об английское побережье. Мелкий дождик мочил свежую траву, в которой, рядом с живой изгородью, где росли анемоны, резвились ягнята да шмыгали зайцы.

Чума добралась и до Англии. Томас и три его спутника проехали через пустые деревни и слышали, как ревут от боли коровы, которых некому было подоить. В иных деревнях улицы преграждали завалы, и за ними стояли на страже лучники, чтобы не пропускать чужаков, возможных разносчиков заразы: такие места Томас без возражений объезжал. Они видели наспех вырытые рвы, наполненные трупами людей, не сподобившихся отпевания и христианского погребения. Стояла весна, и по краям таких общих могил во множестве росли цветы.

В Дорчестере, прямо посреди улицы, лежал труп, и никому, похоже, не было до этого дела. Некоторые дома стояли заколоченные, и начертанный на них красный крест говорил, что внутри находятся больные, оставленные там на милость Всевышнего: умереть или выздороветь. За городом расстилались невспаханные поля. Зерно, что должно было лечь в борозды, так и осталось в амбарах умерших крестьян, но в небе, под облаками как ни в чем не бывало пели жаворонки и кувыркались ржанки.

Сэр Джайлс Марриотт, старый лорд манора, умер еще до прихода чумы, и его могила находилась в деревенской церквушке, но если кто-то из уцелевших селян и видел, как Томас проезжает мимо, приветствовать его никто не вышел. Люди сидели по домам, укрываясь от Божьего гнева. Томас, Женевьева, Робби и Галдрик ехали по пустой дороге, пока не оказались у подножия холма Липп. Впереди расстилалось море, галечный пляж и раскинулась долина, где некогда находился Хуктон. Он был сожжен сэром Гийомом и Ги Вексием, когда они еще были союзниками, и теперь от селения не осталось ничего, кроме густого колючего терновника на буграх, обозначавших места былых строений. В почерневших стенах оставшейся без крыши церкви вырос лесной орешник, чертополох да крапива.

Томас пробыл в Англии две недели. Он наведался к графу Нортгемптонскому и преклонил колени перед своим лордом, который допустил лучника к себе лишь после того, как слуги тщательно его осмотрели и удостоверились, что у него нет нарывов или каких-либо иных признаков заразы. Затем Томас передал своему лорду причитавшуюся ему треть тех денег, которые они привезли из Кастийон-д’Арбизона, и вдобавок преподнес ему золотую чашу.

– Она была изготовлена как вместилище для Грааля, милорд, – сказал он, – но сам Грааль пропал.

Граф, пораженный красотой сосуда, любовался им, подняв на свет и поворачивая из стороны в сторону.

– Пропал, говоришь? – спросил он.

– Монахи в монастыре Святого Севера считают, что его унес на небо ангел, тот самый, которому там вылечили крыло, – солгал Томас. – Так или иначе, милорд, он исчез.

Граф вполне удовлетворился этим объяснением, ибо стал обладателем пусть и не Грааля, но редкостного сокровища, и Томас, пообещав ему вернуться, отбыл со своими спутниками в деревушку своего детства, туда, где некогда овладевал навыками стрельбы из лука, и посетил развалины церкви, той самой церкви, где его отец, безумный отец Ральф, проповедовал чайкам и сокрыл свою великую тайну.

Там было тихо. И в этой тиши, в крапиве, проросшей между плитами пола старой церкви, валялся предмет, выброшенный как не имеющий никакой ценности. То была глиняная чаша, в которой отец Ральф хранил облатки для мессы. Он ставил чашу на алтарь, покрывал ее полотняной тканью и уносил домой после окончания службы.

«Я накрываю стол», – написал он, подразумевая под этим столом алтарь, на который и ставилась, как подобало, эта чаша. Томас держал ее в руках сотню раз, не видя в ней решительно ничего примечательного. В прошлое свое посещение Хуктона он нашел ее в руинах и с пренебрежением забросил обратно в сорную траву.

Теперь, снова найдя чашу в густой крапиве, лучник отнес находку Женевьеве, которая поместила ее в деревянный ларец и закрыла крышку. Сосуд подошел по размеру безукоризненно: он даже не забренчал, когда ларец потрясли. Основание чаши соответствовало слегка выцветшему кружку старой краски внутри шкатулки. Один предмет явно был сделан, чтобы служить вместилищем другого.

– Как мы теперь поступим? – спросила Женевьева.

Робби и Галдрик остались на улице, исследуя хребты и холмики, выдававшие места, где раньше стояли старые коттеджи. Ни тот ни другой не знали, зачем Томас вновь вернулся в Хуктон. Галдрика это не интересовало, а присмиревший Робби довольствовался тем, что останется с Томасом, пока они не приедут на север, где он сможет выплатить выкуп лорду Аутуэйту, освободиться и вернуться в Шотландию. Если Аутуэйт жив.

– Как мы поступим? – повторила Женевьева взволнованным шепотом.

– Так, как советовал мне Планшар, – ответил Томас.

Но сперва он достал из мешка кожаную флягу, налил в чашу немного вина, дал выпить Женевьеве, а потом выпил сам.

– Перед лицом Господа это снимает с нас отлучение, – пояснил лучник.

Так оно и было, ибо они причастились из чаши, в которую некогда собрали кровь распятого Христа.

– Это правда Грааль? Тот самый Грааль? – спросила девушка.

Томас вынес чашу наружу. Держа Женевьеву за руку, он повел ее к излучине реки перед впадением в море, к той отмели, куда хуктонцы в былое время вытаскивали рыбачьи лодки, улыбнулся ей и швырнул чашу через поток, на каменистый противоположный берег.

Глиняный сосуд ударился о гальку, подпрыгнул, откатился на несколько футов и остановился. Они перешли вброд речку, выбрались на берег и нашли чашу неповрежденной.

– И как же мы поступим? – снова спросила Женевьева.

Она ничего не принесет, кроме безумия, подумал Томас. Люди будут сражаться за нее, лгать ради нее, обманывать, предавать и умирать за нее, Церковь будет делать на ней деньги. Она не принесет ничего, кроме зла, ибо лишь всколыхнет ужас в людских сердцах, а потому он поступит так, как, по его словам, поступил бы аббат Планшар.

– Случись мне его обнаружить, я зашвырнул бы его далеко в море, где обитают чудовища, и никому не обмолвился бы о своей находке, – повторил он по памяти слова старого аббата.

Женевьева коснулась чаши в последний раз, поцеловала ее и передала Томасу, тот принял ее и подержал на ладони. То была обычная чаша из деревенской глины, грубоватой работы, шероховатая на ощупь, с маленькой вмятиной, нечаянно сделанной горшечником еще до обжига. Цена ей была ломаный пенни, если не меньше, и вместе с тем она являлась величайшим сокровищем христианского мира. Поцеловав чашу, лучник отвел назад свою могучую руку, подбежал к краю волнующегося моря и швырнул чашу так далеко, как только мог. Казалось, что реликвия летела, вращаясь над серыми волнами, на миг дольше, чем следовало, словно ей не хотелось покидать человечество.

Потом чаша исчезла.

Белый всплеск, мгновенно разгладившийся след на воде, и Томас, взяв Женевьеву за руку, повел ее прочь от берега.

Безумие завершилось. Он снова был просто лучником.

И он был свободен.

Историческая справка

Начну с того, что крысы появляются на страницах «Еретика» во множестве, хотя меня и заверяли в том, что они, скорее всего, не были причастны к распространению чумы. Историки медицины склоняются к тому мнению, что Черная смерть (названная так из-за темных бубонов, или опухолей) представляла собой либо бубонную чуму, каковую разносят блохи, паразитирующие на крысах, либо какую-то форму сибирской язвы, которой люди могли заразиться от домашнего скота. К счастью для меня, Томасу и его спутникам не было нужды ставить точный медицинский диагноз. Согласно средневековым представлениям, первопричиной морового поветрия являлись грехи человечества, астрологи же добавляют, что оно охватило Европу в год неблагоприятной констелляции Сатурна, всегда предвещающей великие бедствия. Эта болезнь повергала людей в ужас, ибо была совершенно неизвестна и тогдашние врачи не умели ее лечить. Появившись в Италии, она стремительно распространилась на север, убивая одних заболевших за три-четыре дня и по необъяснимым причинам щадя других. То была первая и самая страшная эпидемия чумы в Европе, хотя на протяжении следующих четырехсот лет болезнь не раз возвращалась, сея смерть и опустошение. К слову сказать, название Черная смерть появилось лишь в девятнадцатом веке, а тогда, в эпоху Столетней войны, люди говорили лишь о море или поветрии.

Так или иначе, эта пандемия погубила как минимум треть населения Европы. В некоторых регионах смертность достигала пятидесяти процентов, но общая цифра в одну треть представляется более или менее достоверной. Смерть с равной жестокостью косила людей как в городах, так и в сельской местности. Кое-где вымирали целые деревни, причем некоторые потом так и не возродились. На месте таких деревень и по сию пору существуют лишь холмики да канавы, а в иных местах, как памятники давней чуме, в чистом поле можно встретить руины средневековых церквей.

Это все, что осталось от старых селений.

Лишь начальные и завершающие пассажи «Еретика» основаны на реальных исторических фактах. Чума, так же как осада и захват Кале, действительно имела место, а все прочее представляет собой чистый вымысел. Ни графства и города Бера, ни крепости под названием Кастийон-д’Арбизон не существовало. Название Астарак в хрониках упоминается, но если там и были какие-то строения, ныне они находятся на дне огромного водохранилища. А вот сражение, описанием которого открывается книга, действительно имело место. Французы и вправду сумели захватить Ньёле, однако эта победа не дала французам никакого преимущества, ибо они так и не смогли форсировать реку и даже не вступили в соприкосновение с основными английскими силами. Они отступили, а англичане взяли город и порт Кале и владели им на протяжении последующих трехсот лет[35]. История о шести именитых горожанах Кале, осужденных на смерть, а потом помилованных, хорошо известна. В память об этом событии перед городской Ратушей установлена скульптурная композиция Родена.

Языковые трудности, с которыми сталкивается Томас в Гаскони, были вполне реальными. Тамошняя аристократия, как и в Англии, говорила по-французски, но простой народ пользовался множеством местных языков, самым распространенным из которых был окситанский. Название Лангедок означает не более чем «язык „ок“». Слово «ок» на этом наречии означает «да», а сам язык сродни каталонскому, распространенному за Пиренеями, в Северной Испании. Французы, покорившие южные земли, пытались искоренить и тамошний язык, но преуспели мало. В тех краях он по-прежнему в ходу, а сейчас даже переживает нечто вроде возрождения.

Что же касается истинного Грааля, то он, как я полагаю, давно и безвозвратно пропал. Некоторые считают Грааль чашей, из которой Иисус причащался на Тайной вечере, другие же – той, в которую была собрана Его кровь. Как бы то ни было, сия святыня так и не была найдена, хотя слухи о ее обретении возникали неоднократно, а некоторые и сейчас утверждают, будто она хранится где-то в Шотландии. Тем не менее в понимании средневекового христианина то была самая ценная и желанная реликвия. Не забыли о ней и поныне, может быть, в силу того, что она всегда была окутана тайной. Мистический налет, возможно, связан и с тем, что, когда цикл преданий о короле Артуре оформился окончательно, вера в чашу Причастия Христова перемешалась в нем с древними языческими легендами кельтов, повествующими о волшебных сосудах. Так или иначе, легенда о Граале на протяжении веков золотой нитью проходит через всю историю нашей культуры, а потому, наверное, лучше, если он никогда не будет найден.

Примечания

1

Звучит как английское breast – «грудь». (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Экскалибур – меч короля Артура.

3

По традиции в сочельник в очаге сжигают полено.

4

Солерет – стальной ботинок в рыцарских доспехах.

5

Псалтирь, 22: 2–5.

6

По данным современных историков, английское войско при Креси насчитывало от 10 до 11 тысяч лучников, а общее его число составляло чуть менее 20 тысяч.

7

Однако в русском переводе фигурирует именно термин «длинный лук» как наиболее точный.

8

Святой Андрей – небесный покровитель Шотландии.

9

Там зарево (фр.).

10

Что это? (фр.)

11

Нет! (фр.)

12

Господь с вами! (лат.) – возглас, обращаемый католическим священником к собравшимся в храме.

13

Эдуард Английский (фр.).

14

Это волшебная чаша (фр.).

15

«Три брата» (фр.).

16

Женский монастырь (фр.).

17

Грязный ублюдок (фр.).

18

Нэны, горики – злые духи, населявшие некогда Бретань (их изгнал св. Ренан).

19

Кто идет? (фр.)

20

Стой! (фр.)

21

Мой птенчик! (фр.)

22

Мужской монастырь (фр.).

23

«Неемия, сын Ахалиина, правитель» (лат.).

24

«Ибо я был хранителем чаши царя» (лат.).

25

Карл, Шарль – варианты одного и того же имени.

26

Вы говорите по-французски? (фр.)

27

А по-бретонски? (брет.)

28

Исцели меня, Господи, ибо мои кости искривлены болью (лат.).

29

Прозвище англичан, образованное от излюбленного английского ругательства «God damn».

30

Чаша, кубок (лат.).

31

Псалтирь, 22: 1.

32

Дискос – блюдо со священными изображениями, используемое при богослужении.

33

«Господь Пастырь мой! я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях…» (Псалом 22).

34

«Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня» (Псалом 22).

35

Насчет трехсот лет явный перебор. Герцог Гиз отбил Кале в 1558 г.

Content

Бернард Корнуэлл
Арлекин
Скиталец
Еретик

Арлекин

Пролог

Часть первая Бретань

Часть вторая Нормандия

Часть третья Креси

Историческая справка

Скиталец

Часть первая Стрелы на холме

Часть вторая Зимняя осада

Часть третья Хранитель чаши Царя

Историческая справка

Еретик

Пролог

Часть первая Чертова кукла

Часть вторая Беглец

Часть третья Тьма

Эпилог Грааль

Историческая справка

Примечания