Патриция Хайсмит

Те, кто уходят

Patricia Highsmith

THOSE WHO WALK AWAY

First published in 1967

Copyright © 1993 by Diogenes Verlag AG Zurich

All rights reserved

Серия «Звезды мирового детектива»

© Г. Крылов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

1

– У нее нет ни братьев, ни сестер, – говорил Коулман. – Полагаю, это немного упрощает ситуацию.

Рей шел, опустив непокрытую голову и засунув руки в карманы пальто. Его трясло. Ночной воздух Рима в преддверии зимы пробирал до костей. По мнению Рея, то, что у Пегги не было ни братьев, ни сестер, ситуацию никак не упрощало. Во всяком случае, это определенно не упрощало ситуацию для Коулмана. На улице, по которой они шли, было темно. Рей поднял голову, чтобы посмотреть на уличный указатель, но ни одного не увидел.

– Вы знаете, куда мы идем? – спросил он у Коулмана.

– Там дальше будет такси, – ответил тот, указывая вперед.

Мостовая шла под уклон. Звук их шагов стал чуть звонче, потому что подошвы слегка проскальзывали. Хрусть-хрусть-хрусть-хрусть. На два шага Коулмана Рей не делал и одного. Коулман был низкорослый и шел быстро, порывисто и в то же время враскачку. Время от времени облачко от сигары, которую Коулман держал между зубами, касалось ноздрей Рея, горьковатое и черное. Рей подумал, что ресторан, выбранный Коулманом, не стоил того, чтобы тащиться в него через весь Рим. Он встретился с Коулманом, как они и договаривались, в восемь часов в ресторане «Кафе Греко». По словам Коулмана, он должен был увидеться там с одним человеком – как его звали? – но тот не пришел. В ресторане Коулман ни разу не упомянул о том человеке, и Рей теперь сомневался в его существовании. Коулман был странным типом. Возможно, он обедал или завтракал там несколько раз с Пегги и у него остались ностальгические воспоминания об этом месте. Во время обеда Коулман говорил главным образом о Пегги, причем без того негодования, как на Мальорке, даже чуть-чуть похохатывал. Но та мрачность, тот вопрос в его глазах оставались. И Рей ничего не добился, пытаясь с ним объясниться. Для Рея этот вечер просто стал одним из череды других. Сегодняшний вечер был таким же, как и остальные десять вечеров на Мальорке после смерти Пегги, – бесцветные, как бы отделенные от остального мира, когда еда поглощалась полностью или наполовину лишь потому, что ее ставили на стол.

– Ты дальше едешь в Нью-Йорк, – сказал Коулман.

– Сначала в Париж.

– А здесь какие-то дела?

– Ну да. Но за два дня я вполне управлюсь.

Рей собирался встретиться в Риме кое с кем из художников, узнать, не хотят ли они выставляться в его нью-йоркской галерее. Галереи еще не существовало. Сегодня он никому не позвонил, хотя и появился в Риме в полдень. Он вздохнул и понял, что у него нет настроения встречаться с художниками и убеждать их, какой успешной станет галерея Гаррета.

«Виале Пола», – прочел Рей на уличном знаке. Впереди виднелась более широкая улица. Наверное, Номентана.

Рей смутно осознал, что Коулман зачем-то полез в карман. Потом Коулман вдруг остановился перед ним, и раздался звук выстрела, от которого Рея отбросило назад, на ограду, в ушах у него зазвенело, и несколько секунд он даже не слышал стука подошв убегающего Коулмана по мостовой. Коулман уже скрылся из виду, а Рей еще не успел понять, отбросила ли его назад пуля, или он отпрянул от удивления.

– Che cosa?[1] – прокричал мужской голос из окна.

Рей судорожно вдохнул, вдруг поняв, что задерживал дыхание, оттолкнулся от ограды и встал на ноги.

– Niente[2], – машинально ответил он.

Потом глубоко вздохнул; нигде не болело, и Рей решил, что пуля прошла мимо. Он двинулся в том же направлении, что и Коулман, – в ту сторону, куда они шли.

– Вот он!

– Что случилось?

Рей вышел на Номентану, и голоса затихли.

Ему повезло. Слева тут же появилось такси. Рей поднял руку.

– «Альберго Медитерранео», – сказал он и откинулся на спинку сиденья.

Левое плечо жгло. Рей поднял руку. Пуля явно не задела кость. Он потрогал рукав пальто и нащупал дыру в ткани. Продолжил щупать дальше и обнаружил с другой стороны рукава выходное отверстие. И ощутил теплую влагу, скапливающуюся в сгибе локтя.

В «Медитерранео» – современном отеле, стиль которого не нравился Рею, но ему пришлось остановиться там, так как его любимые отели сегодня были переполнены, – он взял ключ и сел в кабину лифта вместе с коридорным, держа левую руку в кармане, чтобы кровь не капала на ковер. Закрывшись у себя в номере, он облегченно вздохнул, хотя и поймал себя на том, что, включив свет, принялся оглядывать углы, словно Коулман мог прятаться в одном из них.

Рей прошел в ванную, снял пальто, швырнул его через дверь на кровать, стащил с себя пиджак и обнаружил кровь на рукаве рубашки в бело-голубую полоску. Снял и рубашку.

Рана представляла собой крохотную полоску не более полудюйма в длину – классическая царапина. Рей намочил чистое полотенце и промыл ранку. Затем вытащил из чемодана лейкопластырь, вспомнив, что этот широкий лейкопластырь был единственным остававшимся в жестяной коробке, когда он на Мальорке разгребал аптечку. Помогая себе зубами, он обвязал ранку носовым платком. Рубашку замочил в раковине с холодной водой.

Пять минут спустя, облачившись в пижаму, он заказал себе двойной «Дьюарс»[3] в номер и дал хорошие чаевые юному коридорному. Выключив свет, он со стаканом подошел к окну. Номер у него был на одном из верхних этажей, и Рим отсюда казался широким и низким, если не считать мощного купола собора Святого Петра вдалеке и башен Санта-Тринита на вершине Испанской лестницы. Рей подумал, что Коулман, вероятно, считает его мертвым – уж больно резко он упал на ограду. Коулман даже не оглянулся. На лице Рея мелькнула улыбка, хотя он хмурился. Откуда у Коулмана появился пистолет? И когда?

Завтра Коулман улетал дневным рейсом в Венецию. И как он сам сказал сегодня, с ним будут Инес и Антонио. Коулман объяснил, что нуждается в перемене обстановки, хочет увидеть что-нибудь красивое и лучше Венеции ему ничего не пришло в голову. Интересно, позвонит ли Коулман завтра утром в отель узнать, вернулся ли Рей? Если портье скажет: «Да, мистер Гаррет у себя в номере», повесит ли Коулман трубку? А если Коулман считает, что убил его, то какие слова он скажет Инес? «Я оставил Рея поблизости от Номентаны. Мы сели в разные такси. Не знаю, кто это мог сделать». Или же Коулман скажет, будто пошел обедать не с ним, а с кем-то другим? Избавился ли он от пистолета сразу же, бросив его с моста в Тибр?

Рей сделал большой глоток виски. Коулман не станет звонить в отель. Он даже и в голову это не будет брать. Если же попытаться припереть его к стене, то он начнет врать. И врать убедительно.

И конечно, Коулман узнает, что Рей жив, поскольку в газетах не напишут о его смерти или серьезном ранении. А если Рей улетит в Париж или Нью-Йорк, то Коулман решит, что он удрал, трусливо убежал от него, вместо того чтобы попытаться объясниться, разобраться, проанализировать. Рей понял, что ему придется полететь в Венецию. А там будут новые разговоры.

Виски помог. Рей вдруг почувствовал, что расслабился, и на него накатила усталость. Он посмотрел на свой большой раскрытый чемодан. На Мальорке он все тщательно сложил, не забыв запонки, блокнот, автоматическое чертежное перо, адресную книгу. Остальные свои вещи – два чемодана и несколько коробок – он переправил в Париж. Почему в Париж, а не в Нью-Йорк, он и сам толком не знал, ведь в Париже ему придется переправить их в Нью-Йорк. Решение не самое хорошее, но с учетом напряженной ситуации, в которой он собирал вещи на Мальорке, он и сам поражался, насколько дельно сработал. Коулман прилетел из Рима за день до похорон, а потом остался еще на три дня. И все эти дни Рей упаковывал свои вещи и вещи Пегги, оплачивал счета, писал письма, расторгал договор аренды с домохозяином, находившимся в Мадриде, так что улаживать дело пришлось по телефону. А Коулман бродил по дому, ошеломленный, молчаливый; однако Рей видел, что тонкие губы тестя сжимаются все сильнее по мере того, как его ненависть к Рею растет. Один раз, как припомнилось вдруг Рею, он зашел в гостиную спросить кое о чем у Коулмана (он спал на диване в гостиной, отказавшись от предложенной ему гостевой комнаты) и увидел, что он держит обеими руками керамическую лампу в форме большой бутылочной тыквы. И Рею на мгновение показалось, что Коулман вот-вот швырнет в него этой лампой, но он поставил ее. Рей спросил Коулмана, не хочет ли тот съездить вместе с ним в Пальму-де-Мальорку за сорок километров отсюда, – Рей хотел посмотреть, как там дела с отправкой его вещей. На следующий день Коулман сел на самолет в Пальме и улетел назад в Рим к своей нынешней любовнице – Инес. Рей не был с ней знаком. Она дважды звонила Коулману, пока тот был на Мальорке. Его вызывали на почту, так как в доме телефона не было. У Коулмана всегда были женщины, хотя Рей не мог понять, что они в нем находят.

Осторожно, чтобы не разбередить рану и не вызвать новое кровотечение, Рей улегся в кровать. Его раздражало, что Коулман будет в обществе Инес и итальянца Антонио. Рей никогда не видел Антонио, но представлял себе этот тип людей: безвольный, миловидный и молодой, аккуратно одетый, без гроша в кармане, сейчас приживала, а прежде, вероятно, бойфренд Инес. Инес, видимо, лет за сорок, возможно, вдова, богатая, возможно, тоже художница, но плохая. Однако в Венеции, если Рею хотя бы еще раз удастся увидеться с Коулманом наедине, он сумеет сказать ему прямым текстом, донести до него простую вещь: он понятия не имеет, почему Пегги убила себя, у него даже мыслей никаких на этот счет нет. Если ему удастся убедить Коулмана, который считает, будто Рей утаивает от него какой-то важный факт или секрет, тогда… А что – тогда? Мозг Рея отказался углубляться в проблему. Рей уснул.

На следующее утро он заказал билет на вечерний рейс в Венецию, забронировал телеграммой комнату в пансионе «Сегузо» на набережной Дзаттере, позвонил четырем художникам и галеристам в Риме, договорился о двух встречах, одна из которых дала ему художника для будущей галереи Гаррета, некоего Гульельмо Гвардини, тонкими кисточками писавшего фантастические, подробнейшие ландшафты. Договоренность была устная, никаких подписанных контрактов, но Рей остался доволен. Может быть, в конечном счете ему с Брюсом и не придется открывать в Нью-Йорке «Галерею плохого искусства». То была идея Рея, его последняя надежда: если им не удастся договориться с хорошими художниками, то нужно договориться с плохими, пусть люди приходят и смеются, пусть покупают, чтобы иметь что-то такое, чего нет у других, которые покупают только «лучшее». «Нам останется только сидеть и ждать, – сказал Брюс. – Берите только худшее и не объясняйте, почему вы это делаете. Нам не обязательно называть ее „Галерея плохого искусства“. Назовем ее, например, „Галерея зеро“. Публика скоро все поймет». Они смеялись, разговаривая об этом на Мальорке, куда Брюс прилетал провести прошлое лето. И может быть, идея была вовсе не такой уж нереализуемой. Но Рей порадовался тому, что вечером в Риме, встретившись с художником Гульельмо Гвардини, встал на более здравый путь.

Когда, пообедав в одиночестве, он забирал в отеле чемодан, ни о каких телефонных звонках ему не сообщили.

2

Другие прибыли первыми, наверное, часов на десять раньше его. Самолет выгрузил пассажиров в прохладную темноту около половины четвертого ночи, и Рей узнал, что в такой час никаких автобусов нет и добраться до места можно только на лодке.

Лодка оказалась довольно большим катером, и его быстро заполнили молчаливые, торжественные англичане и светловолосые скандинавы, которые ждали, пока приземлится самолет Рея. Катер отвалил от пристани, ловко развернулся, причем корма его ушла вниз, как у вставшего на дыбы коня, и помчался на полной скорости. Из громкоговорителя доносилась веселая фортепьянная музыка, какую ожидаешь услышать в коктейль-баре, но, похоже, настроения она ни у кого не подняла. Безмолвные, с побледневшими лицами, все сидели по ходу движения, словно катер вез их на казнь. Пассажиров высадили на пристани терминала «Алиталии», близ остановки «Сан-Марко», откуда Рей надеялся добраться до места на вапоретто[4] – ему нужно было на остановку «Академия»; но прежде чем он понял, что происходит, его чемодан оказался в тележке и его повезли в здание «Алиталии». Рей побежал за тележкой, застрял в дверях, где столпилось много пассажиров, а когда зашел внутрь, его чемодана нигде не было видно. Ему пришлось ждать у стола выдачи, пока два деловитых носильщика, пытаясь подчиняться крикам пятидесяти пассажиров, вручали им нужные чемоданы. Когда Рей получил свой и вышел с ним из здания, вапоретто отходил от причала на остановке «Сан-Марко».

Теперь ему, вероятно, предстояло долгое ожидание, но его это не очень волновало.

– Вам куда, сэр? Давайте донесу, – предложил дюжий носильщик в выцветшем синем костюме и потянулся к его чемодану.

– Мне до «Академии».

– А, так вы только что упустили вапоретто. – Улыбка. – Следующий через сорок пять минут. Пансион «Сегузо»?

– Si, – ответил Рей.

– Я вас провожу. Тысяча лир.

– Grazie. Там от «Академии» недалеко.

– Десять минут пешком.

Это, конечно, было не так, но Рей лишь улыбнулся, отмахнувшись от носильщика. Он дошел до пристани Сан-Марко, остановился на ней, поскрипывающей и покачивающейся, и закурил сигарету. Сейчас на воде не было никакого движения. Большая церковь Санта-Мария делла Салюте по другую сторону канала была освещена очень слабо, да и уличный свет горел едва-едва, по той причине, как догадывался Рей, что ноябрь был нетуристическим сезоном. Вода легонько плескалась у стоек пристани, но за этой легкостью чувствовалась мощь. Рей подумал о Коулмане, Инес и Антонио, – возможно, они спят где-то здесь, в Венеции. Коулман и Инес, вероятно, в одной кровати. Наверное, в «Гритти» или «Даниэли», поскольку счета оплачивает Инес (а Коулман дал ему понять, что она богата). А вот Антонио, хотя и его путешествие финансирует Инес, поселился в каком-нибудь отеле подешевле.

К нему на пристани присоединились два хорошо одетых итальянца с портфелями. Они разговаривали о расширении гаража где-то в городе. Их присутствие и разговор успокаивали Рея, но дрожь все не проходила, и он еще раз огляделся, надеясь увидеть кофейню, однако надежды его были тщетны. Бар «У Гарри»[5] напоминал гробницу из камня и стекла. А на красном фасаде отеля «Монако и Гранд-канал» напротив не светилось ни одного окна. Рей ходил кругами вокруг своего чемодана.

Наконец вапоретто появился из темной кривой канала далеко слева – маленький желтоватый светлячок дружелюбия. Он сбросил скорость, чтобы причалить к пристани Сан-Марко. Рей, как и два итальянца, смотрел словно зачарованный. Трамвайчик увеличивался в размерах и приближался, и вот Рей разглядел пятерых или шестерых пассажиров, увидел спокойное красивое лицо человека в белой моряцкой фуражке, который кинул причальный канат. На вапоретто Рей купил билет для себя и заплатил пятьдесят лир за багаж. Суденышко миновало делла Салюте и вошло в более узкое устье Гранд-канала. Освещение отеля «Гритти» отличалось изяществом и умеренностью: два тускло горевших электрических фонаря, удерживаемых крупными женскими статуями на кромке воды. Суда, прибывавшие к «Гритти», швартовались между этими статуями. Моторные лодки под матерчатым навесом покачивались между шестами. Их названия были «Ка’ Корнер» и «Альдебаран». Всюду преобладал черный цвет, редкие звездочки маленьких желтых всполохов на этом фоне иногда высвечивали светло-красный или светло-зеленый цвет камня.

На остановке «Академия», третьей по счету, Рей быстро сошел со своим чемоданом на широкую мощеную дорогу, ведущую через остров к набережной Дзаттере. Он срезал путь, пройдя под аркой в нечто похожее на тупичок, но помнил, что через несколько ярдов этот проход поворачивает налево, а еще что на стене дома впереди есть голубая керамическая мемориальная табличка с надписью: «Здесь жил и творил Джон Рёскин»[6]. Стоило ему повернуть налево, как по левую сторону он увидел пансион «Сегузо». Будить швейцара ему не хотелось, но все-таки он нажал кнопку.

Минуты через две появился старик в красном мундире, который он даже не удосужился застегнуть, открыл дверь, вежливо поздоровался и вместе с Реем в маленькой кабинке лифта поднялся на третий этаж.

Комната была простая и чистая, высокие окна выходили на остров Джудекка за водной гладью и на небольшой канал, проходивший прямо внизу вдоль стены пансиона. Рей надел пижаму, помылся над тазиком – швейцар сказал, что комнат с ванной нет, – и упал на постель. Ему казалось, что он ужасно устал, но по прошествии нескольких минут понял, что не может уснуть. Это чувство было ему знакомо со времен Мальорки – нервное изнеможение, от которого чуть подрагивала рука, когда он брал в руки карандаш или авторучку. Исцелиться от этого можно было только прогулкой. Он встал, облачился в удобную одежду и тихо вышел на улицу.

Светало. Гондольер в костюме цвета морской волны вез груз кока-колы по каналу рядом с пансионом. Моторная лодка неслась по каналу Джудекка, словно виновато торопилась домой после затянувшейся вечеринки.

Рей взбежал по крутым ступенькам мостика Академии и направился к Сан-Марко. Он шел по узким серым улочкам с закрытыми витринами магазинов, по маленьким площадям – Кампо-Морозини, Кампо-Манин, знакомым, неизменным, хотя Рей знал их недостаточно, чтобы помнить во всех подробностях. Навстречу ему попалась только старуха с большой плоской корзиной, наполненной брюссельской капустой. Потом под его ногами появилась плитка со стрелочками, указующими на офис «Американ экспресс», и он увидел впереди нижнюю часть колонны на площади Сан-Марко.

Рей вышел на гигантский прямоугольник площади. Это пространство производило какой-то звук, похожий на «ах», словно бесконечный выдох. Справа и слева виднелись арки двух аркад, уменьшающиеся в перспективе. Стояние на месте вызывало у Рея какое-то странное беспокойство, и он пошел вперед, стесняясь осторожного, шелестящего звука собственных шагов по цементу. Несколько проснувшихся голубей летали вокруг своих гнезд в аркадах, а двое или трое спустились на площадь и начали клевать крошки. На Рея, прошедшего совсем рядом с ними, они не отреагировали, будто его тут и не было. Потом Рей вошел под аркаду. Ювелирные лавки были занавешены и забраны металлическими решетками. Близ конца аркады он снова вышел на площадь и на ходу посмотрел на собор. Сложность архитектуры и разнообразие стилей в одном сооружении заставили его в очередной раз изумиться. Архитектурный винегрет, подумал он. И все же собор поражал и производил сильное впечатление. И в этом ему не было равных.

Рей бывал в Венеции пять или шесть раз, в первый – четырнадцатилетним мальчишкой вместе с родителями. Мать знала Европу гораздо лучше отца, но отец строже заставлял его изучать Старый Свет, слушать учебные записи по французскому и итальянскому. В то лето, когда Рею стукнуло семнадцать, отец определил его на интенсивный курс французского в «Берлице»[7] в Сент-Луисе. Рею Италия и итальянские города всегда нравились больше Парижа, больше, чем район загородных домов, которым так восхищался его отец и ландшафт которого мальчишке Рею напоминал фотографии для календарей.

Часы показывали без четверти семь. Рей увидел открытый кафе-бар, зашел и встал у стойки. Пышущая здоровьем блондинка с большими серо-голубыми глазами приняла его заказ и сама приготовила капучино в автомате. Мальчишка-помощник наполнял стеклянные контейнеры булочками. На девушке была свежая светло-голубая форменная одежда. Поставив перед Реем чашку, она взглянула ему в глаза, но без всякого заигрывания и даже безразлично – Рею казалось, что так смотрят на людей все итальянцы, независимо от пола и возраста, если вообще их замечают. Ему стало интересно, живет ли она с родителями или недавно вышла замуж. Но она ушла, прежде чем он успел посмотреть, есть ли у нее кольцо на пальце, да, впрочем, ему было все равно. Он обхватил холодными ладонями горячую чашку, вспоминая здоровое, счастливое лицо девушки по другую сторону стойки, хотя больше и не смотрел в ее сторону. Ко второму кофе он взял круассан, заплатил чаевые, чтобы посидеть подольше, и уселся за маленьким столиком. Теперь он смог купить по соседству газету и просидел почти час, пока город вокруг него просыпался и улицы заполнялись людьми, спешащими в обоих направлениях. Тощий мальчишка в черных брюках и белом пиджаке выносил поднос за подносом с капучино, доставляя его по соседству, и возвращался, помахивая пустым подносом, который держал между большим и указательным пальцем. Хотя на вид ему было не больше двенадцати и он должен был бы сидеть за партой, он явно запал на блондинку, которая обращалась с ним как с младшим братом и ерошила ему волосы на затылке.

Рей предположил, что лучше самому отыскать Коулмана и компанию, чем наткнуться на них случайно в ресторане или на площади, где Коулман невольно выразит испуг или скажет: «Рей, какой сюрприз видеть тебя здесь!» Но сейчас было слишком рано пытаться звонить в «Гритти» или какой-нибудь другой отель. Рей подумал, не вернуться ли ему в пансион и поспать, но потом все же решил пройти чуть дальше. Владельцы лавок выставляли свои товары, вывешивали за дверями тесных магазинчиков записные книжки и шарфы, поднимали жалюзи, открывая витрины, заполненные всякими кожаными изделиями.

Взгляд Рея выхватил в витрине шарф с зелено-черно-желтым цветочным рисунком, почти целиком покрывающим белую ткань. При виде этого шарфа его пронзила боль, и ему показалось, что только после укола боли он и заметил шарф, и все же секунду спустя он понял, что заметил его, так как тот напомнил ему о Пегги. Она бы пришла в восторг, увидев такой шарф, хотя Рей не мог припомнить ни одного ее шарфа, похожего на этот. Он сделал еще пять-шесть шагов, потом вернулся. Ему захотелось купить шарф. Магазинчик еще не открылся. Чтобы убить время, Рей выпил эспрессо и выкурил еще одну сигарету в баре на той же улице. Когда он вернулся, магазин уже открывался, и он купил шарф за две тысячи лир. Продавщица уложила его в хорошенькую коробку и тщательно завернула, полагая, что он собирается подарить его девушке.

Затем Рей вернулся в пансион «Сегузо». Теперь он чувствовал себя спокойнее. В номере он повесил шарф на спинку стула, выбросил бумагу и коробку и снова переоделся в пижаму. Он сел на кровать и посмотрел на шарф. Казалось, будто Пегги сейчас в этой комнате вместе с ним. Не требовалось даже намека на ее духи или складок на шарфе, чтобы ощутить, что Пегги здесь, и Рей подумал: не убрать ли шарф, не спрятать ли его хотя бы в чемодан? Потом он решил, что все это нелепо, улегся на кровать и заснул.

Проснулся он в одиннадцать от звона церковных колоколов, хотя и знал, что, пока он спал, они звонили каждые четверть часа. Может, поискать Коулмана? Или они ушли на ланч и не вернутся раньше пяти? В его комнате не было телефона. Рей надел плащ и спустился в холл к телефону на столике.

– Соедините меня с отелем «Гритти-палас», – попросил он.

Никаких Коулманов в «Гритти» не оказалось.

Затем Рей соединился с «Ройял Даниэли».

И опять ему ответили «нет».

Может быть, Коулман солгал, а на самом деле ни в какую Венецию не собирался? Рею представлялось вероятным, что Коулман так и поступил, мог поступить, независимо от того, убил он Рея или нет. Рей улыбнулся при мысли о том, что Коулман может находиться в Неаполе, или Париже, или даже в Риме.

Еще был «Бауэр-Грюнвальд». Или «Монако». Рей снова снял трубку:

– Отель «Бауэр-Грюнвальд», пожалуйста.

Долгое ожидание, наконец он задал вопрос новому голосу.

– Синьор Колеман. Одну минутку, пожалуйста.

Рей ждал.

– Алло? – раздался женский голос.

– Мадам… Инес? – Рей не знал ее фамилии. – Говорит Рей Гаррет. Извините за беспокойство. Я бы хотел поговорить с Эдом.

– Ах, Рей! Где вы? Здесь?

– Да, я в Венеции. Эд может подойти? Если нет, я могу…

– Он здесь, – ответила она утешительно твердым тоном, оставляя все свои «ахи». – Минутку, Рей.

Минутка оказалась долгой. У Рея даже мелькнула мысль, что Коулман отказывается с ним говорить. Наконец раздался его голос:

– Да?

– Привет. Подумал, что нужно дать вам знать: я в Венеции.

– Так-так. Какой сюрприз. И сколько ты собираешься здесь пробыть?

– День или два… Я бы хотел увидеть вас, если возможно.

– Конечно. И тебе нужно познакомиться с Инес – Инес Шнайдер. – Судя по голосу, Коулман был слегка потрясен, но быстро взял себя в руки. – Как насчет ужина сегодня? Инес, мы куда идем?.. «Да Коломбо», около половины девятого, – сказал он Рею.

– Надеюсь, я смогу увидеть вас после ужина. Или сегодня днем? Я бы хотел встретиться с вами с глазу на глаз. – На мгновение Рея оглушил взрывной звук, донесшийся из трубки, и он не услышал слов Коулмана. – Не могли бы вы повторить? Я не слышал.

– Я сказал, тебе давно пора познакомиться с Инес, – скучающим тоном проговорил Коулман своим четким, типично американским голосом. – Мы ждем тебя в половине девятого в «Да Коломбо», Рей.

Коулман повесил трубку.

Рей разозлился. Может, позвонить еще раз и сказать, что на обед не придет, а хочет увидеть Коулмана в любое другое время? Он отправился к себе в комнату подумать, но за несколько секунд решил оставить как есть и прийти в половине девятого.

3

Рей намеренно опоздал на пятнадцать минут, но этого оказалось мало: Коулман еще не появился. Рей дважды обошел большой зал ресторана, но Коулмана не обнаружил. Он вышел и заглянул в ближайший бар, заказал виски.

Потом увидел в окне: Коулман с женщиной и молодым человеком прошли мимо бара, Коулман громко смеялся над чем-то, сотрясаясь всем телом. А всего-то прошло две недели со дня смерти его единственного ребенка. Странный человек. Рей допил виски.

Он вошел в ресторан, когда решил, что дал им достаточно времени, чтобы усесться. Нашел их во втором зале. Рею пришлось подойти почти вплотную, прежде чем Коулман соблаговолил поднять голову и поздороваться.

– А, Рей! Садись. Инес… Позволь тебе представить Инес Шнайдер. Рей Гаррет.

– Enchanté[8], месье Гаррет, – сказала она.

– Enchanté, мадам, – ответил Рей.

– И Антонио Сантини, – сказал Коулман, показывая на темноволосого кудрявого молодого итальянца за столом.

Антонио привстал и протянул руку:

– Piacere[9].

– Piacere, – ответил Рей, пожимая протянутую руку.

– Садись, – велел Коулман.

Рей повесил пальто на крючок и сел. Он взглянул на Инес, которая смотрела на него. Это была темная блондинка лет сорока пяти, миниатюрная, в дорогих украшениях. Нельзя сказать, чтобы она была красива; у нее был срезанный и довольно заостренный подбородок, но Рей ощущал тепло и женственность, даже что-то материнское, а это и было самым привлекательным в ней. И опять, глядя на оплывшее лицо Коулмана, его неаппетитные каштановые усы, лысую голову, покрытую веснушками после Мальорки, представляя его здоровенный живот, спрятанный сейчас под столом, Рей спрашивал себя, каким образом тот привлекает женщин столь утонченных, какой ему представлялась Инес. Когда Рей познакомился с ним и с Пегги прошлой весной на выставке на Виа Маргутта, Коулман был с другой женщиной, того же типа, что и Инес. «Мой отец всегда прощается первым», – услышал Рей голос Пегги у себя в ушах и нервно подался вперед на стуле.

– Вы художник? – спросил по-итальянски сидевший справа от него Антонио.

– Я плохой художник. А вот как коллекционер я лучше, – ответил Рей.

У него не было ни сил, ни интереса спрашивать про работу Антонио. Коулман упоминал, что Антонио – художник.

– Очень рада видеть вас наконец, – сказала Инес Рею. – Думала, мы встретимся в Риме.

Рей слегка улыбнулся, не зная, как ответить. Это не имело значения. Он чувствовал, что Инес симпатизирует ему. Она пользовалась хорошими и довольно сильными духами, была одета в зеленое с черным трикотажное платье и носила серьги с подвесками зеленого камня.

Подошел официант, и они сделали заказ. После чего Инес спросила у Рея:

– Вы возвращаетесь в Штаты?

– Вообще-то, да. Но сначала лечу в Париж. Нужно встретиться там с некоторыми художниками.

– Мои работы его не интересуют, – пробормотал Коулман через сигарный дым.

– Ах, Эдвард, – сказала Инес, произнося его имя как «Эдуард».

Рей притворился, что не расслышал. Его не привлекала нынешняя поп-артовская фаза творчества Коулмана, но ему просто никогда не приходило в голову пригласить Коулмана в свою галерею. Коулман теперь считал себя «европейцем». Насколько знал Рей, Коулман не был и не хотел быть представлен в какой-либо нью-йоркской галерее. Он бросил работу инженера-строителя, когда Пегги было четыре года, и тогда же начал рисовать. Рей симпатизировал ему за это, а мать Пегги за это же самое развелась с ним и забрала Пегги себе. (И может быть, тут не обошлось еще без одной женщины.) Не прошло и года, как мать Пегги погибла в автокатастрофе. Коулману, жившему тогда в Париже, сообщили, что у него на попечении дочь и что его покойная жена, богатая женщина, учредила фонд Пегги, к которому Коулман не имеет права прикасаться, но из которого будет оплачено образование девочки, а по достижении двадцати одного года этот фонд будет приносить ей доход. Обо всем этом Пегги рассказала Рею. Пегги исполнился двадцать один, когда они уже состояли в браке, и четыре месяца она получала доход. Она объяснила Рею, что не может передать деньги отцу или кому-нибудь другому. А в случае ее смерти все деньги отойдут ее тетушке в Америке.

– Вы собираетесь открыть галерею в Нью-Йорке? – спросила Инес.

– Да. Мой партнер, Брюс Мейн, пока еще не нашел помещение. Мы пытаемся. – Рей говорил с трудом, делая над собой усилие. – У меня эта идея давно родилась. Мы с Пегги… мы… – Он невольно посмотрел на Коулмана и увидел, что тот впился в него своими расчетливыми глазками. – Мы собирались уехать в Нью-Йорк, проведя год на Мальорке.

– Чуть больше года, – вставил Коулман.

– Пегги хотела остаться подольше, – сказал Рей.

Коулман пожал плечами, словно выражая недоумение или подчеркивая, что желание Пегги не осуществилось.

– В Венеции вы тоже встречаетесь с художниками? – спросила Инес.

Рей был благодарен ей за вежливый тон.

– Нет, – ответил он.

Принесли заказ. Рей заказал себе каннеллони. Мясо было отвратительное, а макароны, мягко говоря, неаппетитные. Коулман же поглощал еду с аппетитом.

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросил Коулман у Рея, налив из графина вино сначала себе, а потом Рею.

– Не могли бы мы встретиться завтра? – ответил вопросом Рей.

Антонио ловил каждое их слово, прислушиваясь к разговору, и Рей был склонен относиться к нему как к кому-то незначительному; но едва он подумал об этом, ему пришло в голову, что Антонио, возможно, напарник Коулмана, молодой человек, который за небольшие деньги поможет ему избавиться от Рея. Он взглянул в блестящие темные глаза Антонио, посмотрел на его большой рот с довольно толстыми губами, лоснящимися от оливкового масла, но не смог прийти ни к какому выводу относительно него. А Коулман, разговаривавший с Инес, не ответил на его предложение о завтрашней встрече.

– Где ты остановился? – спросил Коулман у Рея.

– В пансионе «Сегузо».

– Это где?

– У Академии.

В задней части зала за большим столом, окруженным людьми, было очень шумно.

Рей наклонился к Коулману и сказал:

– В какое время завтра мы могли бы встретиться?

– Не уверен насчет завтра, – ответил Коулман, поглощая еду и не глядя на Рея. – У нас тут есть друзья. И сегодня вечером они присоединятся к нам. – Коулман посмотрел на дверь, потом на часы. – Во сколько они обещали? – спросил он у Инес.

– В половине десятого, – ответила Инес. – Ты же знаешь, они едят рано.

Рей молча выругал себя за то, что приехал сюда сегодня. При сложившихся обстоятельствах ему не оставалось ничего иного, кроме как оставаться учтивым и уйти при первой же возможности. Но он не мог придумать ничего, абсолютно ничего, чтобы сказать Инес. Ни одного слова хотя бы о Венеции.

Время тянулось медленно. Антонио говорил с Инес и Коулманом о скачках в Риме. Он был полон энтузиазма. Рей не мог это слушать.

Коулман встал, бросив на стол салфетку:

– Ну что? Лучше поздно, чем никогда. Вот и они!

К столу подошли мужчина и женщина, и Рей с трудом попытался сосредоточиться на них.

– Привет, Лаура! – сказал Коулман. – Френсис, как поживаете? Мистер и миссис Смит-Питерс, мой… бывший зять Рей Гаррет.

Рей встал и вежливо подтвердил это грубоватое представление, а также принес недостающий стул. Новоприбывшие выглядели как обычные средние американцы лет пятидесяти пяти, и, судя по их виду, деньги у них водились.

– О, мы уже поели, спасибо, – сказала Лаура Смит-Питерс, усаживаясь. – Мы ведь американцы. Мы по-прежнему предпочитаем ужинать около восьми, – сказала она, обращаясь к Инес.

У нее были рыжеватые волосы и высокий, довольно гнусавый голос. По тому, как она произносила «р», Рей заключил, что она родом из Висконсина или Индианы.

– А мы на полупансионе в «Монако» и сегодня решили поесть там, потому что на ланч ездили в другое место, – с шутливой точностью сказал мистер Смит-Питерс, и на его птичьем лице, обращенном к Инес, появилась улыбка.

Рей почувствовал, что миссис Смит-Питерс собирается заговорить с ним, несомненно о Пегги, и приготовился.

– Мы очень огорчились, узнав об этой трагедии в вашей жизни, – сказала она. – Мы знали Пегги с ее восемнадцати лет. Но не очень хорошо знали – она все время была занята учебой. Такая милая девушка.

Рей кивнул.

– Мы из Милуоки. Вернее, я. Мой муж калифорниец, но мы бо́льшую часть жизни прожили в Милуоки. Если не считать последнего года. А вы откуда?

– Из Сент-Луиса, – ответил Рей.

Коулман заказал еще литр вина и бокалы для Смит-Питерсов. Но миссис Смит-Питерс не хотела вина и в конце концов, поддавшись уговорам Коулмана, согласилась выпить чаю.

– Чем вы занимаетесь? – спросил Рей у мистера Смит-Питерса, чувствуя, что этот вопрос не доставит неудобств.

– Производством спортивного оборудования, – без промедления ответил мистер Смит-Питерс. – Мячи для гольфа, теннисные ракетки, оборудование для подводного плавания. В Милуоки сейчас всем командует мой партнер по бизнесу, а мне доктор прописал полный покой. Инфаркт год назад. И вот теперь мы рискуем сломать себе шею, когда поднимаемся по трем пролетам каменной лестницы во Флоренции[10] – мы там сейчас живем, – и носимся по Венеции…

– Дорогой, с каких это пор мы носимся? – вставила его жена.

Было заметно, что Смит-Питерс – человек, который любит двигаться быстро. Волосы у него почти полностью поседели. Рей не мог представить его молодым, под грузом дел. А вот его жену нетрудно было вообразить юной, голубоглазой и бойкой, отличающейся той обычной ирландской миловидностью, какая бывает только в молодости. Лицо мистера Смит-Питерса напоминало Рею лица бейсболистов прошлых времен – он иногда видел их фото в спортивных изданиях в Штатах, но так никогда и не удосужился что-нибудь о них прочесть. Подтянутые, с ястребиными носами, ухмыляющиеся. Рею не хотелось спрашивать, занимался ли мистер Смит-Питерс спортом, прежде чем заняться бизнесом. Он знал: ответом будет либо бейсбол, либо гольф.

Рей почувствовал на себе взгляд миссис Смит-Питерс, она искала на его лице то ли отпечаток скорби, то ли знаки жестокости или бесчувствия, которые могли побудить Пегги к самоубийству. Рей не знал, что им наговорил Коулман, но вряд ли что-нибудь благоприятное, ни единого словечка, кроме разве что наличия у Рея денег, да и этот факт он преподнес бы с оттенком презрения. Однако у самого Коулмана был нюх на деньги – свидетельством тому его жена и женщина, с которой он жил теперь. А еще – Смит-Питерсы. Смит-Питерсы были типичными для того круга, в котором по престижным и экономическим соображениям вращался Коулман. Вероятно, искусство их мало интересовало, но Коулман мог продать им одну из своих картин. Коулман мог взять женщину, с которой предполагал завести роман, на вечеринку к таким людям, как Смит-Питерсы, чтобы произвести на нее впечатление. Пегги, невзирая на весь свой первобытный страх перед отцом и уважение к нему, осуждала его дармоедство и лицемерие.

– Мы так удивились, когда Эд подошел к нам сегодня утром на площади, – сказала миссис Смит-Питерс, обращаясь к Инес. – Мы понятия не имели, что он здесь. Приехали сюда всего на пару недель, пока в нашем доме во Флоренции устанавливают центральное отопление. – Она посмотрела на Рея. – Мы познакомились с Пегги и Эдом в Сент-Морице однажды на Рождество.

– Лаура, не хотите подсластить чай коньячком? – прервал ее Коулман.

– Нет, спасибо, Эд. У меня от коньяка бессонница, – ответила миссис Смит-Питерс и снова обратилась к Инес: – Вы сюда надолго, мадам Шнайдер?

– Ну, это вам лучше спросить у Эдварда, – ответила Инес, сделав жест в его сторону. – Он что-то говорил про картины, так что кто знает?

Ее откровенность, тот факт, что она признала главенство Коулмана, похоже, удивил миссис Смит-Питерс, которая, вероятно, подозревала характер их отношений, но никак не ожидала, что именно женщина станет говорить об этом.

– Картины? С видами Венеции?

Рей попытался представить, во что превратит Венецию Коулман с характерными для него грубыми черными контурами и плоскими одноцветными пространствами.

– У вас подавленный вид, – вполголоса сказала Рею миссис Смит-Питерс, и ему стало неловко оттого, что Коулман слышит это.

Коулман прислушался.

– С этим ничего нельзя поделать, – ответил Рей так же тихо, надеясь этим закрыть тему, но Коулман сказал:

– А почему бы ему не быть подавленным – человеку, который всего две недели назад видел, как умерла его жена? – Он подчеркнул свои слова, взмахнув сигарой.

– Рей не видел, как она умерла, Эдвард, – сказала Инес, подавшись вперед.

– Он видел, как она умирала каждый день понемногу еще до того, как он нашел ее мертвой, – возразил Коулман.

Он определенно был уже в подогретом состоянии, хотя еще далеко не пьяным.

Миссис Смит-Питерс, казалось, хотела задать вопрос, но передумала. Он выглядела как расстроенная ирландская девочка.

– Это случилось, когда Рей на несколько часов вышел из дома, – сказала Инес миссис Смит-Питерс.

– Да, и где же он был? – Коулман улыбнулся Антонио, все еще слушавшему серьезно и внимательно, потом повернулся к мистеру Смит-Питерсу, которого захотел вовлечь в разговор. – Он был в доме у соседки. В то утро или день, когда его жена явно страдала, он находился в другом месте.

Рей не мог смотреть ни на кого из сидящих за столом. Но почему-то слова Коулмана больше не причиняли ему такую боль, как на Мальорке, когда они с Коулманом были вдвоем.

– Никаких явных страданий в тот день, – возразил Рей.

– Ты хочешь сказать, не больше, чем в другие дни, – произнес Коулман.

– Эдвард, я уверена, что мы не хотим выслушивать это снова, – запротестовала Инес, постучав по столешнице рукояткой ножа. – Смит-Питерсы наверняка не хотят.

– И в доме никого не оказалось? – тихо спросила миссис Смит-Питерс, вероятно, желая проявить вежливый интерес, но это было ужасно.

– Только горничная, но она ушла в час, убрав после ланча, – доложил Коулман, довольный тем, что у него есть слушатель. – Рей вернулся домой после трех и нашел Пегги в ванной. С перерезанными запястьями. К тому же она захлебнулась.

Даже Антонио чуть поморщился.

– Ужасно! – пробормотала миссис Смит-Питерс.

– Господи боже! – прошептал мистер Смит-Питерс и откашлялся.

– В тот день Рей не пришел домой на ланч, – многозначительно сказал Коулман.

И это тоже не было больно. Рей находился в доме Элизабет Бейард, американки лет двадцати шести, и смотрел ее рисунки, которые были лучше ее картин. Она лишь недавно приехала в деревню, и они с Пегги всего один раз были у нее дома. Она подала ему дюбонне и содовую со льдом, и он в тот день много улыбался и разговаривал, радуясь обществу Элизабет, потому что она была привлекательна, добропорядочна и доброжелательна; хотя вовсе не эти качества требовались, чтобы он получил удовольствие от двух-трех часов, проведенных с нею, потому что он устал от общества американцев и англичан, обосновавшихся в деревне. Он сказал ей: «Пегги все равно, приду я на ланч или нет. Я ее предупредил, что, возможно, не приду». Ланч всегда был холодный, и они могли есть его в любой час, когда им заблагорассудится. Или не есть вовсе. И это была чистая правда, что он находил Элизабет привлекательной, на что и намекал Коулман (на Мальорке Коулман выразился сильнее, но Рей не поддался его напору), и Рей помнил, как в тот день думал, что мог бы, если бы вдруг почувствовал желание, завести с ней роман и скрыть его от Пегги, что Элизабет была бы легкомысленной и нежной и связь с нею стала бы благотворным отдохновением от мистицизма Пегги. Еще Рей знал, что он никогда бы не стал заводить роман. Да и никто бы не стал, имея такую жену, как Пегги, девушку, для которой идеалы были реальностью, нерушимой реальностью, может быть, самой реальной из всех реальностей. К тому же ни на какой роман у него определенно не было сил.

– Вид у него достаточно мрачный, чтобы покончить с собой, и, возможно, он так и сделает, – буркнул Коулман, снова принявшись за свое.

– Эдвард, пожалуйста, прекрати это, – сказала Инес.

Но у миссис Смит-Питерс возник еще вопрос к Рею. Она посмотрела на мужа, словно спрашивая у него разрешения, но он разглядывал скатерть.

– А она вообще рисовала? – спросила миссис Смит-Питерс.

– Все реже и реже, к сожалению. И это было плохо. Мы… Поскольку у нас было много слуг. И свободного времени с избытком.

Коулман снова посмотрел на него критическим взглядом.

Рей продолжил:

– Сказать по правде, мы обленились. У меня имелись определенные обязанности, не обременительные, но… без обязанностей человек разваливается на части. Пегги перестала писать картины по утрам и работала только по вечерам, если вообще работала.

– Похоже на депрессию, – сказал Коулман.

«Но Пегги вовсе не вела себя как человек, у которого депрессия», – подумал Рей. Он не мог сказать этого вслух. Это прозвучало бы как самооправдание. А какое право имеют все эти чужие люди судить его и Пегги? Рей нервно швырнул салфетку на стол.

Миссис Смит-Питерс посмотрела на часы и сказала, что им пора.

– Я тут подумала, – обратилась она к Инес, – может быть, вы с Эдом захотите побывать в Ка’ Реццонико?[11] Я обожаю это место. Хочу съездить туда завтра утром.

– Мы можем позвонить вам во время завтрака? – спросила Инес. – В девять или в половине десятого не слишком рано?

– О боже, нет, мы встаем в восемь, – уверила миссис Смит-Питерс.

Ее муж поднялся первым.

– Может быть, вам тоже захочется с нами, – сказала миссис Смит-Питерс Рею, вставая из-за стола.

– К сожалению, не могу, – ответил Рей. – Спасибо.

Смит-Питерсы ушли.

– Инес, попроси чек. Я вернусь через минуту, – сказал Коулман.

Он направился в заднюю часть ресторана.

Антонио встал, как только Коулман повернулся к ним спиной.

– С вашего позволения, я возвращаюсь в свой отель, – произнес он по-английски. – Я очень устал. Нужно написать письмо матери.

– Конечно, Антонио, – кивнула Инес. – Увидимся завтра.

– Завтра. – Антонио наклонился над ее рукой, изобразил символический поцелуй. – Доброй ночи, – сказал он Рею. – Доброй ночи, мадам.

Инес поискала взглядом официанта.

Рей поднял руку, но официант его не заметил.

– Рей, я советую вам уехать из Венеции, – шепнула ему Инес. – Какая вам будет польза от новой встречи с Эдвардом?

Рей вздохнул:

– Эд все еще не понимает. Мне нужно кое-что ему объяснить.

– Он обедал с вами вчера вечером в Риме?

– Да.

– Я так и думала. Но он сказал, что обедал с кем-то другим. Послушайте меня, Рей. Эдвард вас никогда не поймет. Он чуть с ума не сошел, когда узнал про дочь… – Она закрыла глаза и откинула голову, но лишь на секунду, чтобы успеть сказать все до возвращения Коулмана. – Я никогда не видела Пегги, но слышала мнение о ней от разных людей. «Витает в облаках» – вот что они говорили. Она была для Эдварда богиней, кем-то не принадлежащим к роду человеческому. Слишком хороша, чтобы быть человеком.

– Я знаю.

– Он считает вас очень бессердечным. Я вижу, что это не так. Но поверьте, он никогда не поймет, что в случившемся нет вашей вины.

Ее слова не удивили Рея. Коулман называл его бесчувственным еще на Мальорке. И возможно, называл бы так любого мужа Пегги, даже если бы дочка была счастлива в браке, излучала радость, довольство и все такое прочее.

– Правда ли, что Пегги боялась секса? – спросила Инес.

– Нет. Нет, напротив… Он возвращается.

– Вы можете завтра уехать из Венеции?

– Нет, я…

– Я должна встретиться с вами завтра. В одиннадцать у «Флориана»?[12]

Ответить у Рея не было времени – Коулман уже садился. Но Рей кивнул ей. Согласиться было проще, чем отказаться.

– Наш официант так занят, – сказала Инес с притворным раздражением, будто они все время пытались его подозвать.

– Господи Исусе! – вздохнул Коулман и завертелся на стуле. – Cameriere! Conto, per favore![13]

Рей вытащил банкноту в две тысячи лир – больше, чем его доля.

– Убери, – велел Коулман.

– Нет, я настаиваю, – сказал Рей, пряча бумажник в карман.

– Убери, я сказал, – жестко проговорил Коулман.

Он собирался заплатить деньгами, которые ему, конечно же, дала Инес немного раньше.

Рей ничего не сказал. Он встал:

– Позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Он поклонился Инес. Затем снял пальто с крючка. Пальто было то самое, другого у него с собой не было, в левом рукаве зияли два пулевых отверстия, но ткань была почти черной, и прорехи вряд ли кто заметил бы. Он поднял левую руку и, уходя, улыбнулся.

4

Утро сияло солнцем. Под окном Рея в пансионе пели рабочие, словно сейчас была весна или лето, в коридоре за дверью напевала молоденькая уборщица, орудуя шваброй, а по другую сторону канала, в окне посольства Монако, чирикала птичка в клетке.

Когда Рей в половине одиннадцатого вышел из пансиона и направился на встречу с Инес, в кармане у него лежали два письма – одно родителям, а другое их садовнику Бенсону, который прислал ему сочувственное послание на Мальорку. Родителей Рей благодарил за предложение вернуться на некоторое время домой, но писал, у него, мол, пока дела в Европе и он считает, что лучше ему сейчас обосноваться в Нью-Йорке и начать работу с Брюсом Мейном в галерее. Его письмо было ответом на второе родительское, после того как он отправил им телеграмму и написал про Пегги. Рей заглянул в табачную лавку в аркаде на площади, купил марки и опустил письмо в почтовый ящик снаружи. Он пришел раньше на десять минут, медленно прогулялся по площади и наконец увидел Инес, которая резво шла на высоких каблуках – миниатюрная, складная фигурка, появившаяся из-за церкви Сан-Моизе.

– Доброе утро, – сказал он, прежде чем она увидела его.

– Ой! – Она остановилась. – Привет. Я опоздала?

– Нет. Наоборот, вы пришли раньше времени, – сказал, улыбаясь, Рей.

Низко над ее головой пролетел голубь, хлопая крыльями. На Инес была небольшая желтая шляпка с павлиньими перьями с одной стороны. При солнечном свете Рей увидел морщинки у нее под глазами и более глубокие – у рта. По мнению Рея, они ни в коей мере не уменьшали ее привлекательности. Ему стало любопытно, может ли такая женщина заинтересоваться им в роли любовника, при этом он испытал чувство собственной неполноценности, от которого не мог отделаться, даже убеждая себя в его иррациональности. Женщина вроде Инес вполне могла счесть его привлекательным, потому что он моложе и она чувствовала бы себя польщенной.

Возле «Флориана» на улице стояло всего несколько столиков, и за ними сидели люди, закутавшись в пальто и шарфы.

Рей отодвинул стул для Инес.

Она попросила только кофе.

– Итак, – сказала она, когда официант принял заказ. Она положила обе ладони на стол, раздвинула локти, сомкнула пальцы в желтоватых замшевых перчатках. – Повторяю: я бы хотела, чтобы вы уехали из Венеции. Сегодня, если можете.

В холодном прозрачном воздухе ее слова хрустели. Они оба улыбались. В такое утро и в таком месте невозможно было не улыбаться.

– Что ж, пожалуй, я могу уехать завтра. Я вполне готов.

– Вы хотите объясниться с Эдвардом, но я вам говорю: от этого не будет никакого прока. Если бы даже вы предъявили ему дневник Пегги, где была бы написана вся правда, то Эдвард все равно бы продолжал верить в то, во что он хочет верить.

Она сняла одну перчатку и страстно жестикулировала, подкрепляя свои слова.

– Я прекрасно вас понимаю. Мне все ясно, но… – Рей поправил под собой пальто и подался вперед. – Возможно, мне придется повторить Эду все с самого начала, но я смогу сделать это за пять минут, если мне удастся все организовать правильно.

– И что вы ему скажете?

– Я расскажу ему о Пегги. И обо мне. Об атмосфере в доме. О чем мы с ней разговаривали. Мне кажется, именно это Эда и интересует.

Инес безнадежно покачала головой:

– Пегги баловалась наркотиками? Принимала ЛСД?

– Нет. Господи боже, только не Пегги. У нее это даже любопытства не вызывало. Я знаю об этом, потому что мы ходили на вечеринки, где все это было. И многие люди принимали.

– Понимаете, Эдвард считает, что она принимала наркотики.

– Ну вот, это один из тех вопросов, которые я бы хотел для него прояснить.

Принесли кофе, официант чек подсунул под пепельницу.

– Тогда он придумает что-нибудь еще. Скажет, у вас были другие женщины. В таком роде.

– Он спрашивал меня об этом на Мальорке. Встречался с несколькими из наших друзей. Боюсь, никто ему этого не подтвердил.

Они помолчали несколько секунд. Рей чувствовал бесполезность его встречи с Инес.

– Я понимаю, вы действуете из лучших побуждений, – вздохнул Рей, – но вы же знаете, что Эд многое видит в неверном свете. Я не могу это так оставить.

– Но по-моему, будет лучше, если вы все-таки оставите это и не станете писать ему ни о чем таком. – Она посмотрела на голубей, расхаживающих по мостовой. – Я старше вас. И знаю кое-что об Эдварде. Я даю вам наилучший совет, какой могу дать.

– Очень вам благодарен, – сказал Рей, но по его тону можно было понять, что он не собирается воспользоваться ее советом.

– Эдвард хочет во всем обвинить вас. Я даже думала, он может попытаться вас убить, – произнесла Инес, понизив голос.

Рей откинулся на спинку и хохотнул. Сердце его забилось чаще.

– А что, он носит при себе пистолет?

– Нет-нет. Но он может заказать кому-нибудь убить вас.

– Знаете, я хотел спросить про Антонио. Как вы считаете, Коулман мог бы нанять его?

– Ни в коем случае, тут вы можете быть спокойны. Только не Антонио. Антонио ненавидит всякие ссоры. Ему становится плохо от ссор. Он хороший мальчик, но не из лучших итальянских семей. Ну вы понимаете. Прошлым вечером ему едва не стало дурно. Он слушает, слушает, а потом просто бежит прочь. Он позвонил мне сегодня утром, извинился за ранний уход.

Правда ли, что Антонио чуть не заболел? Инес явно в это верила.

– Как вы думаете, мне удастся увидеть Эда сегодня? Вы не поможете мне договориться с ним о встрече? Тогда я бы смог уехать завтра.

– Я знаю, что он будет переносить встречу на все более поздние сроки. Заставит вас ждать два или три дня, только чтобы досадить вам. Он знает, вы хотите с ним поговорить.

– Но в этом нет ничего невозможного. Я встречался с ним с глазу на глаз в Риме, – сказал Рей неожиданно громко. Он даже скосил глаза направо – не обратил ли кто на него внимание. – Но тем вечером он хотел только вспоминать о прошлом. – Рей говорил правду, но чувствовал, что хитрит, поскольку собирался умолчать о выстреле. – Он был в хорошем настроении, рассказывал об учебе Пегги в школе в Швейцарии. Оказывается, ему не хватало денег, а он экономил, чтобы жить рядом с ней в таких местах, как Венеция и Париж, ведь у нее были собственные деньги. Много денег.

– О, могу себе представить, – кивнула Инес.

– Когда я попытался заговорить о том, что случилось, он не захотел слушать. Но теперь, вы же видите, теперь он не против. Это очевидно.

– Он просто хочет дать волю своей ярости. Как вчера вечером. Вот это очевидно. Вам сколько лет, Рей?

– Двадцать семь, – ответил Рей.

– Когда вы родились, мне был двадцать один. Понимаете, уже из-за одной только этой разницы в возрасте я знаю о жизни больше. Во-первых, я два раза побывала замужем. – Она подавила неожиданный смешок. – Мой последний муж ушел от меня к другой женщине больше года назад. Но они теперь не живут вместе. Я была уверена: так оно и случится. Знаю, например, что вы бы не стали пугать такую девушку, как Пегги, постелью… сексом.

– Я говорил вам об этом вчера.

– Нет, вы ответили на мой вопрос, боялась ли Пегги секса. Это другое.

Рей помедлил, подбирая слова:

– Нет, я бы не стал называть это испугом. Секс ей очень нравился. На свой манер. Но это было не совсем обычно. Я хочу сказать… мне кажется, она ожидала от секса чего-то сказочного, чего-то мистического. И в нем, конечно, есть что-то мистическое, но ей хотелось чего-то большего. И еще, и еще.

Красноречие оставило его на несколько секунд. Более простые слова, которые он мог бы произнести, перемешались в голове, и он уже не мог их разобрать. Попытка облечь мысль в слова выявила курьезную сторону их отношений: Пегги считала, что будет «лучше», если они немного изменят позицию в постели, тогда как все и без того было идеально, а попытка внести улучшение разрушила все. Рей прикусил губу, нервничая и пытаясь скрыть улыбку.

– Это я тоже могу себе представить, – сказала Инес. – Секс ей очень нравился.

– Да, – с благодарностью подтвердил Рей. – Но не в его обычном понимании. Я никогда не говорил об этом Эду. Трудно обсуждать такие вещи. И с Пегги я никогда об этом не заговаривал. Точнее, как-то раз попытался, но она даже не поняла, о чем я веду речь. А может, мне не хватило настойчивости. Понимаете, я виню себя в том, что не поговорил с ней, ведь я гораздо старше и лучше знаю мир.

– А Пегги, похоже, ничего о мире не знала, – сказала Инес, стряхивая пепел в пепельницу, из которой его тут же унес ветер.

После смерти Пегги у Рея не было ничего более утешительного, чем слова Инес и прямота, с которой она их произнесла. Потом перед его мысленным взором возникла ванна с кровавой водой – видение, посещавшее его десятки раз в день. На желто-коричневую одежду Инес наложилось жуткое красно-белое видение ванной на Мальорке, длинные черные волосы Пегги, плавающие под поверхностью воды. Она не захлебнулась, потому что воды в ее легких обнаружилось совсем немного, так сказала полиция. И ванна, конечно, была наполнена не одной только кровью, потому что столько крови не может быть в человеке. Но красного цвета было слишком много. Рей решил, будто из Пегги под воздействием ее силы воли вытекли целые галлоны крови и в конечном счете жизнь покинула ее.

– Вы ее любили, – сказала Инес.

– Да, конечно любил. Жаль, что вы с ней так и не познакомились. – Рей помедлил, потом вытащил из кармана пальто сложенный шарф. – Это… это не ее шарф. Я купил его здесь вчера. Но он чем-то напоминает о ней. Вещь в ее стиле. Поэтому я его и купил.

Инес улыбнулась, потрогала шарф кончиками пальцев:

– Красивый и романтичный.

– В некотором роде это ее портрет, – сказал Рей, неожиданно смутившись, и запихал шарф обратно в карман. – Но вы, наверное, видели ее фотографии.

– Вы сохранили какие-то ее вещи?

– Нет. Одежду раздарил беднякам в деревне. Драгоценности отдал Эду. Большинство ее вещей остались в квартире Эда в Риме.

Наступило молчание. Струнный оркестр начал играть что-то из мюзикла «Юг Тихого океана».

– Почему вы чувствуете себя виноватым? – спросила Инес.

– Не знаю. Я думаю, когда кто-то совершает самоубийство, самый близкий человек или несколько самых близких людей всегда чувствуют себя виноватыми, правда?

– Да, обычно так и бывает.

– Если я виноват, – сказал Рей, – а это, конечно, возможно, то в чем-то, чего я пока не понял.

– Тогда вы пока и не должны выглядеть виноватым.

– А я так выгляжу?

– Да. Такое у вас поведение. Если вы не виноваты, то и не должны выглядеть виноватым, – заявила Инес, словно это было так просто.

Рей слегка улыбнулся:

– Спасибо, я попытаюсь.

– Соберетесь уехать завтра – позвоните мне перед отъездом в отель. Если меня не будет, оставьте сообщение: «Все в порядке». Или что-нибудь такое. Договорились?

– Хорошо.

– И вообще, когда бы вы ни уезжали, перед отъездом позвоните мне.

Инес допила кофе.

– Что вам нравится в Эде? – спросил Рей, чувствуя себя наивным, но не в силах удержаться от вопроса.

Инес улыбнулась и неожиданно помолодела:

– В нем есть какая-то смелость. Ему наплевать на мир, на то, что мир думает. Он уверен в себе.

– И вам это нравится? Именно это?

– В нем есть определенная сила, а женщины любят силу. Вряд ли вы это понимаете. Или пока не понимаете.

Рей мог бы понять такое, если бы человек, пренебрегающий условностями и даже законом, выглядел как Эррол Флинн[14], но Коулман, по его мнению, был уродлив, а потому ее замечание оставило его в том же недоумении, в каком он и пребывал.

– Он ничуть не похож на Пегги, правда? То есть Пегги не похожа на него. Даже цвет волос другой.

– Судя по фотографиям, которые я видела, так оно и есть. Она похожа на мать.

Рей видел фотографию ее матери. Ее мать умерла в тридцать лет, и с фотографии в квартире Коулмана в Риме (у Пегги на Мальорке не было фотографий матери) смотрела сногсшибательная брюнетка. С легкой улыбкой и яркими глазами, как у Пегги, но с выражением самоуверенности в отличие от мечтательности, осенявшей лицо дочери.

– Мне пора, – вздохнула Инес и встала. – Я сказала Эдварду, что хочу купить туфли. Придется ему соврать, будто ничего не нашла.

Рей, не найдя официанта, оставил деньги на столе:

– Я провожу вас.

– Но не до отеля. Не нужно, чтобы Эдвард вас видел.

Они пошли к выходу с площади.

– Впрочем, я не собираюсь оставаться с Эдвардом вечно, – сказала Инес, выше подняв голову. Походка у нее была легкой, изящной. – Он вполне приемлем, если женщина страдает от одиночества, а я страдала… шесть месяцев назад. Эдвард – мужчина без комплексов по отношению к женщинам. Он не просит: «Оставайся со мной навсегда». А когда он говорит: «Я тебя люблю», чего он почти никогда не делает, я ему все равно не верю. Но он хорош в общении…

Она замолчала, и Рей почувствовал, что она собиралась сказать «и в постели». Это было выше его понимания.

– …и как ухажер, – закончила она.

Ветер унес ее слова, и Рей их едва расслышал.

Да, подумал он, Коулман – ухажер. Женщины любят ухажеров.

– Дальше вы не должны идти, – сказала Инес, остановившись.

Они находились почти у «Бауэр-Грюнвальда». Рей проводил бы ее до самого отеля, но понимал, что ей предстоит неприятный разговор с Коулманом, если тот увидит их вместе.

– Вы еще долго здесь пробудете?

– Не знаю толком. Дней пять. – Она пожала плечами. – Вы должны мне обещать, что завтра уедете. Эдвард сердится из-за вашего приезда в Венецию, и поверьте мне, ваше пребывание здесь ни к чему хорошему не приведет.

– Тогда я хочу встретиться с ним сегодня.

Инес покачала головой:

– Днем мы идем в Ка’ Реццонико, а вечером все вместе ужинаем на Лидо. Я почти уверена, что сегодня Эдвард не станет с вами встречаться. Не позволяйте ему унижать вас таким образом.

На солнечном свету в ее глазах сверкали желто-зеленые искорки.

– Хорошо, я подумаю, как мне быть дальше.

Он не желал задерживать ее, а потому поднял руку и резко повернулся.

Рей решил, что на ланч вернется в пансион, но прежде попытается встретиться с Коулманом в его номере в отеле, независимо от того, будет там присутствовать Инес или нет. А после ланча он напишет Брюсу, расскажет ему про то, как отыскал в Риме Гвардини, и назначит встречу в парижском отеле «Пон-Руаяль».

Девушка-портье в «Сегузо» вместе с ключом передала Рею записку:

В одиннадцать звонил мистер Коулман. Не хотите ли поужинать сегодня на Лидо? Перезвоните в отель «Бауэр-Грюнвальд».

Коулман предлагает провести еще один вечер в препираниях. Рей хотел спросить у девушки номер отеля «Бауэр-Грюнвальд», собираясь позвонить с телефона внизу, но две пожилые англичанки опередили его с вопросом, как лучше добраться до Ка-д’Оро[15]. Девушка им объяснила, после чего одна из англичанок спросила:

– Мы хотели поехать в гондоле. Вы не скажете нам, где найти гондолу? Или можно вызвать ее сюда?

– Да, мадам, мы можем вызвать сюда гондолу. На какое время вы хотите?

Рей посмотрел на высокие тикающие часы в холле, на медный маятник за травленым стеклом. Он подумал, что нужно сегодня отнести пальто куда-нибудь, где его смогут починить. Наконец подошла его очередь, он попросил у девушки номер телефона, и она соединила его с отелем.

Рей снял трубку в одной из двух кабинок. Ответил Коулман:

– А, Рей. Мы ужинаем сегодня в «Эксельсиоре» на Лидо. Не хочешь к нам присоединиться?

– Был бы рад, если бы смог поговорить с вами с глазу на глаз несколько минут после ужина, – вежливо, как всегда, ответил Рей.

– Конечно сможешь, – любезно сказал Коулман. – Значит, договорились: в половине девятого или в девять в «Эксельсиоре»?

– Я подойду к вам после ужина, премного благодарен. До свидания.

Он повесил трубку.

5

Рей решил, что одиннадцать будет рановато для его появления в «Эксельсиоре». В десять он, стоя у стойки, съел подрумяненный в тостере сэндвич с сыром, запивая его вином, потом прошел на пристань на Рива-дельи-Скьявони, откуда отходили вапоретто на Лидо. Ждать пришлось полчаса. Закрывая звезды, медленно ползли серые облака, и Рей подумал, что может пойти дождь. Вапоретто ждала и пара средних лет, они уныло бранились из-за денег на аренду, которые муж ссудил или дал брату жены. Жена говорила, что ее брат пустышка. Муж горестно пожимал плечами, смотрел в никуда и отвечал жене немногословно, на извечном языке супругов, привыкших ссориться:

– Раньше он возвращал.

– Половину вернул. Ты разве не помнишь? – спросила она.

– Дело уже прошлое.

– Прибрал к рукам наши денежки братец. Мы их больше никогда не увидим.

Муж поднял связанную бечевкой картонную коробку и, волоча ноги, пошел на посадку (вапоретто уже причаливал), словно хотел потихоньку подняться на палубу и сбежать от жены куда угодно, но она шагала за ним по пятам.

Они с Пегги никогда не ссорились, подумал Рей. Возможно, в этом не было ничего хорошего. Рей считал себя покладистым (ему часто говорили об этом другие люди), а это, по его мнению, способствовало счастливому браку. Со своей стороны, Пегги была нетребовательной, никогда не просила ничего такого, что показалось бы ему неразумным. А потому для ссор у них и повода-то не было. Он не слишком хотел сидеть целый год на Мальорке, но Пегги хотела («какое-нибудь место, первобытное, простое, проще Южной Италии»), так что Рей решил считать это долгим медовым месяцем и провести время за рисованием и чтением, в особенности за штудированием исторических книг. И первые четыре месяца Пегги радовалась и была счастлива. Пожалуй, даже первые восемь месяцев. К тому времени новизна босоногой жизни померкла, однако Пегги начала писать, не часто, зато плодотворно, по мнению Рея. Его мысли ушли в сторону, и, как всегда, он почувствовал себя потерянным. Почему, ну почему она решила умереть? У Коулмана теперь были ее картины, он присвоил их все до единой, как и ее рисунки, и отправил их в Рим, даже не спросив у Рея, не хочет ли он оставить себе что-нибудь. Рей упрекал себя за слабость характера. Из-за этого он ожесточился против тестя, так сильно, что старался не думать о нем.

Перед ним открылись огни Лидо, низкая длинная полоса впереди. Ему вспомнилась новелла Манна «Смерть в Венеции»: жаркое, обжигающее солнце, терзающее эту полоску земли. Страсть и болезнь. Но сейчас погода стояла холодная, ни о каких болезнях и речи не шло, а страсти бушевали только в Коулмане.

Рей последовал за хранившей молчание парой на холодную пристань Пьяцца Санта-Мария-Елизавета, стиснул зубы, сопротивляясь ветру, и подошел к будке кассира, чтобы спросить, в какой стороне «Эксельсиор». Ресторан находился в десяти минутах ходьбы по широкой Виале Санта-Мария-Елизавета, потом нужно было повернуть направо на Лунгомаре-Маркони. Темные остекленные дома справа и слева, предназначенные для летнего проживания, казались заброшенными. Были открыты несколько кафе-баров. «Эксельсиор» представлял собой большое освещенное здание, которое, судя по всему, хорошо отапливалось. Рей опустил воротник пальто, разгладил волосы и вошел в зал.

– Спасибо, я ищу знакомых, – сказал он подошедшему метрдотелю.

Народу в зале было немного, и Рей почти сразу же увидел столик, за которым сидел Коулман. Он чуть поморщился, потому что за столом расположились и Смит-Питерсы, но порадовался, увидев, что им уже подан кофе.

Инес, заметив его, подняла руку и улыбнулась.

– Привет, Рей, – сказал Коулман.

– Добрый вечер, – приветствовал всех Рей.

Антонио тоже сидел за столом, и сегодня его улыбка казалась более искренней.

– Как мило с вашей стороны проделать сюда такой путь, – прощебетала миссис Смит-Питерс.

Рей уселся:

– Это приятное путешествие.

– Потому-то и мы приехали, – произнес Коулман, чье лицо уже порозовело. – Не могу сказать, что сюда кого-то можно завлечь едой. В большинстве тратторий меня кормили гораздо лучше.

– Ш-ш-ш! В конечном счете нас пригласила миссис Перри, – сказала, нахмурившись, Инес.

К ним приближалась худощавая женщина лет шестидесяти, в голубом вечернем платье, со сверкающими драгоценностями на запястьях и шее, этакий типаж Эдит Ситуэлл[16]. И тут Рей заметил еще один прибор на столе – чашку кофе на том месте, которое предназначалось для дамы. Рей встал.

– Миссис Перри, – сказала Инес, – это мистер Гаррет, зять мистера Коулмана.

– Бывший зять, – поправил ее Коулман.

Он не стал подниматься.

Миссис Перри стрельнула в него обеспокоенным взглядом, но Рей уже понял, что выражение беспокойства никогда не сходит с ее лица.

– Здравствуйте, миссис Перри, – приветствовал ее Рей.

– Здравствуйте. – Миссис Перри села. Она улыбнулась и вскинула голову, как человек, прогоняющий тяжелые мысли. – Ну! Не выпить ли нам всем бренди? Кто какой предпочитает? Или кто-нибудь хочет чего-то другого?

Под ее подбородком проступали сухожилия, провисающие под кожей в сеточке морщин. На тонких веках лежали сиреневатые тени.

– Я выпью бренди, спасибо, – кивнул Антонио.

– «Курвуазье», будьте добры, – сказал Рей, видя, что остальные приглашенные готовы принять предложение миссис Перри.

Когда принесли бренди, миссис Перри завязала с Реем разговор о его картинной галерее. Призналась, что Инес упоминала о его планах открыть галерею в Нью-Йорке, и спросила, как она будет называться.

– Еще не решили. Может быть, просто галерея Гаррета, если не придумаем чего-нибудь получше. Надеюсь, мы найдем место на Третьей авеню.

Миссис Перри сказала, что любит живопись и у нее дома есть два Гогена и один Сутин[17]. Дом ее находился в Вашингтоне. Она казалась очень грустной, и Рей автоматически начал испытывать к ней симпатию, возможно, из-за того, что не знал причин ее печали, а если бы и знал, то ничего не мог бы с этим поделать. Он понимал, что никогда и не узнает этих подробностей, так как его знакомство с миссис Перри не продлится сколь-нибудь долго. Рей посматривал на Коулмана: не готовится ли тот уходить. Инес допила свой бренди. Смит-Питерсы собирались на выход.

– Нам сообщили, что в полночь будет вапоретто, и мы с Френсисом должны успеть на него, – сказала миссис Смит-Питерс. – Спасибо, Этель, все было великолепно.

– Вам обязательно так спешить? Ведь всегда можно нанять катер, – заметила миссис Перри.

Но они уже все решили, и Инес тоже объяснила Антонио по-итальянски, что им двоим нужно ехать со Смит-Питерсами, поскольку Эдвард хочет поговорить с синьором Гарретом. Антонио покорно встал.

– Эдвард, мы оставим тебе «Марианну», и ты с Коррадо сможешь отвезти Рея, – предложила Инес.

Коулман начал было возражать, но потом согласился:

– Ну ладно, если последний вапоретто уходит в двенадцать…

– Уверен, что это не так, – сказал Рей, хотя его одолевали сомнения.

– Возможно. – Инес посмотрела на Рея и улыбнулась. – Мы арендовали катер на четыре дня. Может быть, вы тоже покатаетесь с нами, если останетесь.

Рей кивнул и улыбнулся ей. Он предположил, что Коррадо – рулевой катера.

Инес, Антонио и Смит-Питерсы ушли. Миссис Перри снова закурила (она выкуривала всего половину сигареты и гасила ее), а потом сказала, что если они хотят поговорить, то она, пожалуй, их оставит. На этот раз Коулман встал, как и Рей, они оба поблагодарили ее, и Коулман сказал небрежно, словно вовсе не имея этого в виду, что позвонит ей завтра. Он прошел с ней по залу, неловко и неохотно провожая женщину, которая была выше его. Потом вернулся. Коулман готов был поговорить с Реем. По крайней мере, теперь они остались наедине.

– Еще бренди? Кофе? – спросил Коулман, садясь.

– Нет, спасибо.

– А я выпью.

Он подал знак официанту и заказал еще бренди.

Рей взял графин с водой и налил себе в чистый стакан. Никто больше не произнес ни слова, пока официант не принес заказ и не ушел.

– Я хотел поговорить с вами, – начал Рей, – потому что, как мне кажется, вы до сих пор не вполне понимаете, что… – Он помедлил всего секунду, но Коулман тут же вмешался:

– Не понимаю чего? Я понимаю, что ты был неподходящим человеком для моей дочери.

Щеки Рея порозовели.

– Может быть. Возможно, такой человек где-то существует.

– Не морочь мне голову, Рей. Я говорю на чистом американском языке.

– Мне кажется, и я тоже.

– Все эти «мне кажется», «я думаю»… Ты не знал, как с ней обращаться. Не знал, пока не стало слишком поздно, пока она не дошла до точки. – Коулман посмотрел прямо в глаза Рею, наклонив круглую лысую голову к плечу.

– Я знал, что она стала меньше работать. Но по ее поведению нельзя было сказать, что у нее депрессия. Мы по-прежнему довольно часто встречались с разными людьми, и Пегги это нравилось. За два дня до того, как это случилось, мы устроили вечеринку.

– И кого пригласили? – надменно спросил Коулман.

– Кое с кем из них вы встречались. Это не какая-нибудь шваль. Но суть в том, что у нее не было депрессии. Да, она предавалась всяким мечтам, много говорила о фруктовых садах, птицах с цветными перьями. – Рей облизнул губы. Он чувствовал, что говорит плохо, словно пересказывает фильм, начав с середины. – Я бы хотел, чтобы вы знали: она никогда не говорила о самоубийстве, ни словом не обмолвилась насчет депрессии. Как об этом можно было догадаться? Она действительно казалась счастливой. И я вам говорил в Шануансе, что в Пальме я посетил психиатра. Он мог бы принять ее не один раз – столько, сколько было бы нужно Пегги. Но она не захотела с ним встречаться.

– Значит, ты подозревал: что-то с ней неладно, иначе зачем бы стал обращаться к психиатру?

– Не совсем так. Но я бы пригласил психиатра в дом, если бы знал, в каком она плохом состоянии. Ела она нормально…

– Я это слышал.

– Мне казалось, Пегги нужно поговорить с кем-то, кроме меня, с тем, кто объяснил бы ей, что такое реальность, в которой мы живем.

– Реальность? – Голос Коулмана прозвучал рассерженно, подозрительно. – А ты не думаешь, что в браке она получила изрядную дозу этой самой реальности?

Для Рея это был нелегкий вопрос.

– Если вы имеете в виду физическую сторону…

– Имею.

– С Пегги это было и реально, и нереально. Она не боялась. Она… – Он просто не мог говорить об этом Коулману.

– Была удивлена. Может быть, потрясена.

– Вовсе нет. Трудность состояла не в этом. Может быть, в том, что она уехала от вас. После того как вы многие годы были центром ее жизни, на вашем месте вдруг появился я. – Он спешил продолжить, хотя и видел, что у Коулмана чешется язык. – Она была чрезвычайно неприспособленной, сами знаете. Всю жизнь частные школы, а на каникулах никуда от вас ни на шаг. Ясно, что вы не давали ей той свободы, какой пользуются девочки ее возраста.

– Ты думаешь, я хотел, чтобы она росла, зная всю… грязную сторону жизни, известную многим девочкам?

– Нет, конечно. Я вас понимаю. И я ценю то, что Пегги не походила на других. Но вероятно, ей хотелось больше волшебства, чем я мог дать… или больше, чем есть в браке.

– Волшебства?

Рей чувствовал смущение и неуверенность.

– Пегги была очень романтична… и в этом крылась опасность. Она считала, что брак – это нечто вроде рая или поэзии, а не продолжение обычного мира. Но место, где мы жили, и в самом деле было похоже на рай. Климат, фрукты на деревьях прямо перед нашей дверью. У нас были слуги, свободное время, солнце. Мы не были обременены детьми, не мыли с утра до вечера посуду.

– Деньги не могли сделать Пегги счастливой. Денег ей всегда хватало, – отрезал Коулман.

И Рей понял: он сказал не те слова, использовал не то сравнение, потому что наличие денег у Рея вызывало у Коулмана раздражение, хотя он бы никогда не допустил, чтобы его дочь вышла за человека необеспеченного.

– Дело, конечно, не только в деньгах. Я стараюсь описать атмосферу. Я много раз пытался поговорить с Пегги. Хотел съездить с ней ненадолго в Париж, снять там квартиру. Это стало бы шагом к реальности. Климат похуже, шум, люди, и… и в Париже нужно жить по календарю и по часам.

– Что за ерунду ты несешь про реальность? – спросил Коулман, пыхтя сигарой.

Глаза у него налились кровью.

Рей понял: все его усилия безнадежны, как и предупреждала Инес. И во время наступившей паузы стало заметно, что злость Коулмана снова усилилась, как это было и на Мальорке. Коулман сидел, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который с достоинством несет бремя невосполнимой утраты. Пегги была для него смыслом жизни, единственным источником гордости, Пегги, его девочка, которую он растил сам (по крайней мере, с четырех или пяти лет), образец красоты, изящества и хорошего воспитания. Рей понимал, что сейчас все эти мысли крутятся в голове Коулмана и никакие объяснения, извинения, жертвы с его, Рея, стороны не в силах что-либо изменить. Теперь Рею стало ясно: он и на бумаге ничего не смог бы объяснить. Коулман не желал ничего слышать и видеть.

– От этих разговоров я устал до чертиков, – заявил Коулман, – так что давай заканчивать. – Он рассеянно повел глазами, словно в поисках официанта. – И пусть прошлое останется в прошлом, – пробормотал он.

Эти слова не были похожи на примирение, и Рей не воспринял их как таковое. Он надел пальто и последовал за Коулманом. Никто даже не предпринял попытки заплатить за последний бренди. Рей пошарил в левом кармане пальто, проверяя, на месте ли зажигалка. Вытащил ключ от своей комнаты в «Сегузо» (а ведь думал, что оставил его у портье), а вместе с ним и сложенный шарф. Рей засунул его назад, но Коулман насторожился:

– Это что?

Они вышли в холл.

– Ключ от моей комнаты.

– Я имею в виду шарф или платок.

Рука Рея оставалась в кармане, и он снова вытащил ее вместе с шарфом.

– Шарф.

– Это шарф Пегги. Я его возьму, если не возражаешь.

Слова Коулмана были слышны служащему за стойкой «Эксельсиора» и молодому коридорному у дверей. Коулман протянул руку, Рей помедлил мгновение – у него были все права на этот шарф, – но потом, чтобы не спорить, отдал его Коулману:

– Возьмите.

Коулман ухватил шарф за угол, и тот развернулся. Они проходили через дверь отеля, когда Коулман сказал:

– Очень похоже на Пегги. Спасибо. – Они вышли на улицу, и он добавил: – Ведь ты раздал всю ее одежду на Мальорке.

Он спрятал шарф в карман пальто.

– Не думал, что вам захотелось бы что-то взять, – ответил Рей. – Ведь вы забрали все ее работы – картины и рисунки.

Он пожалел, что в его голосе прозвучала горечь. Но шарф был своего рода обманкой, и от этого Рей почувствовал злобное удовлетворение.

Их подошвы хрустели на песчаной тропинке в том же ритме, что и три дня назад в Риме. Рей внимательно следил за Коулманом – не сделает ли тот какого-нибудь резкого движения, не вскинет ли, например, руку с пистолетом. Коулман не дал бы за его жизнь и ломаного гроша. Теперь Рей понимал это. Тесть решил его наказать. Им попались навстречу всего два человека – двое мужчин, идущих каждый сам по себе по тропинке, пересекающей остров.

– Мне необязательно ехать с вами, – пробормотал Рей. – Наверняка будет еще вапоретто.

Коулман медленно пожал плечами. Потом сказал:

– Нет проблем. Мне в ту же сторону. Вот она. «Марианна Вторая».

Он двинулся к трем катерам у пристани, расположенной под прямым углом к тропинке, по которой шли Рей и Коулман.

На корме одного из судов Рей увидел надпись: «Марианна II». Видимо, с них сняли брезентовый верх.

Коулман огляделся. Здесь не было никого, кроме группки из трех-четырех молоденьких итальянцев, ежившихся в своих куртках близ кассовой будки вапоретто в двадцати ярдах от них. Рей понял, что она закрыта, и обвел взглядом лагуну – не идет ли вапоретто, но ни одного не увидел. Его часы показывали двадцать минут второго.

– Черт бы подрал этого Коррадо. Наверно, отправился домой, – пробормотал Коулман. – Ну и бог с ним. Нам он все равно не нужен.

Коулман остановился в конце причала и неуклюже спустился по короткой лесенке на борт, в пространство на корме.

Он собирался сесть за штурвал. Рей тут же отпрянул и попытался найти предлог, чтобы не ехать, но, осознав сложность и абсурдность ситуации, в которой ему приходится искать спасения, он весело улыбнулся, и ему стало все равно.

– Вы хотите вести катер? – спросил он у Коулмана.

– Конечно. Я весь день его водил. Коррадо появляется просто так, чтобы поприсутствовать. Живет где-то на Лидо. Но я не знаю где. – Коулман выудил из кармана ключи. – Садись.

«Я смогу дать ему отпор», – подумал Рей. Второй раз Коулман уже не застанет его врасплох. А если попытается, то он ему с удовольствием вмажет. Это по меньшей мере. А то и вырубит его. Как бы то ни было, отступить сейчас было бы вопиющей трусостью. Поводом для торжества Коулмана. Рей спустился на борт. Низкие медные перила опоясывали корму, и на катере имелась закрытая рубка.

Коулман вошел в рубку, завел мотор и осторожно сдал назад. Потом развернул судно, и они стали набирать скорость. Мотор ревел немилосердно. Рей поднял воротник пальто и застегнул верхнюю пуговицу.

– Я держу курс на канал Джудекка! Высажу тебя где-нибудь на Дзаттере! – прокричал ему Коулман.

– Скьявони меня устроит! – крикнул в ответ Рей.

Он сидел на низеньком сиденье на корме. Транспорт был быстрым, это точно, вот только холод пробирал. Рей хотел войти в рубку, чтобы укрыться от ветра, и в этот момент Коулман оторвался от штурвала и шагнул навстречу ему.

– Заблокировал руль! – объяснил Коулман, показывая большим пальцем за спину, в сторону мотора.

Рей кивнул, держась за верх двери, чтобы не потерять равновесия. Катер подпрыгивал на волнах. Тут и там торчали буи, кроме того, в любой момент могли появиться другие суда, и Рей подумал, что блокировать систему управления небезопасно. Он встревоженно посмотрел вперед, но не увидел ничего между катером и мигающими огоньками большой Венеции. Коулман наклонился и повернулся боком к Рею, чтобы прикурить погасшую сигару. Рей снова двинулся в рубку, а Коулман пошел ему навстречу, и Рею пришлось отступить назад, но он продолжал держаться рукой за крышу рубки. И тут Коулман, зажав сигару зубами, согнулся пополам и изо всех сил ударил Рея головой в живот. Рей упал спиной на планшир, верхняя половина его тела перевесилась через борт, но правой рукой он успел зацепиться за хлипкие медные перила. Коулман ударил его кулаком в лицо и пнул ногой в грудь. Правая рука Рея неловко изогнулась, пальцы разжались, и всей своей тяжестью он рухнул за борт.

Падение спиной вперед длилось лишь мгновение, потом Рей оказался в воде и стал тонуть. Когда он с трудом вынырнул на поверхность, катер был уже далеко, звук его мотора едва проникал сквозь залитые водой уши. Туфли и пальто, промокшие насквозь, тянули Рея на дно. Холод пробирал до костей, и он уже чувствовал приближающееся онемение. Он выругал себя за глупость. «Получай, что заслужил, идиот!» Но, повинуясь животному инстинкту, старался держаться на плаву, чтобы дышать. Он попытался скинуть туфлю, однако понял, что для этого нужно погрузиться с головой, и сосредоточился на том, чтобы остаться на поверхности, увидеть катер, остановить его. Вода была невыносимо ледяной, словно само море встало на сторону Коулмана. Катеров нигде не было видно. Венеция казалась дальше, чем с борта, но Рей знал: Лидо совсем далеко. Одно его ухо – хлюп-хлюп – прочистилось, и тогда он услышал слабый звон колокола. Колокола на буе. Несколько секунд он не мог определить направление – или увидеть огни, если они были на буе, – но решил, что звук доносится слева, в противоположной стороне от Венеции, и поплыл туда. Его барахтанье лишь с трудом можно было назвать плаванием – просто судорожные рывки ног, рук и тела, да и те он делал с опаской, боясь потерять силы. Он был неплохим пловцом, всего лишь неплохим, а в ледяной воде стал пловцом никуда не годным. Ему пришла в голову суровая мысль: вероятно, это конец.

– Помогите! – закричал он. А потом по-итальянски, теряя драгоценное дыхание: – Aiuto!

Звук колокола стал громче, но силы уходили быстрее, чем приближался звон. Рей позволил себе отдохнуть, опасаясь судороги. Он чувствовал спазм в левой голени, но ногой все еще мог двигать. Потом он увидел буй, светло-серый шар, ближе, чем он смел надеяться. Света на буе не было. Ветром уносило звук прочь от него, и Рей понадеялся, что ветер гонит волну в эту сторону. Теперь Рей старался только держаться на плаву, понемногу продвигаясь вперед.

Буй торчал застывшей каплей, наполовину ушедшей под воду. На нем не было никаких поручней, а верхушка – ряд металлических стержней, ограждающих колокол, – находилась слишком высоко над водой, чтобы дотянуться. Рей прикоснулся к бую кончиками пальцев и наконец ладонью ощутил его мощное скользкое тело. У него уходило немало сил, чтобы держаться за буй, обхватив его двумя руками, но духом он воспрял. «Буй предупреждает суда, что нужно держаться подальше от него», – подумал Рей и почувствовал в этом мрачный юмор. Он попытался нашарить ногами какую-нибудь опору, но так ничего и не нащупал. Он находился в воде по шею. Когда он поднял руки, от его пальцев до металлических стержней оставалось двенадцать дюймов. Одной рукой – другая легонько упиралась в наклонную поверхность буя – он ослабил на себе галстук, снял его и постарался набросить на один из стержней. Они стояли почти вертикально, но чуть с наклоном наружу. Рей попытался сделать бросок с той стороны, где ему помогал ветер. С четвертой или пятой попытки он закинул галстук на стержень и принялся терпеливо подталкивать вверх конец, который держал в руке. Когда оба конца выровнялись, он подпрыгнул и вцепился в них. Осторожно перенес свой вес на галстук, стараясь оставаться в воде, потом попытался ухватиться за стержень и промахнулся, отпустил галстук, чтобы не порвать его, и ушел под воду. С трудом выплыл, отдохнул несколько секунд, восстановил дыхание и попробовал еще раз. Упираясь коленями в буй и понемногу подтягиваясь, он снова рванулся к стержню и на сей раз уцепился за него. Он вскарабкался на буй, а обеими руками обхватил стержень.

Сейчас все зависело от его мышечной силы: как долго он сумеет продержаться, прежде чем потеряет сознание, или замерзнет, или уснет, или с ним случится еще что-нибудь. Но теперь, по крайней мере, он выбрался из воды, и к тому же в таком положении у него увеличивались шансы увидеть приближающееся судно.

Вскоре Рей заметил одно в четверти мили от буя – вроде бы грузовую баржу с мотором на корме.

– Aiuto! – закричал он. – Soccorso![18] Soccorso!

Баржа не изменила курса.

Он закричал снова. Но было ясно: на судне его не слышат.

Рей почувствовал разочарование, понимая, что судьба не благоволит к человеку дважды. Им овладело странное ощущение, будто его это особо и не волнует, во всяком случае не так, как пять минут назад, когда он находился в воде. Но он понимал: угроза его жизни ничуть не уменьшилась. Идея снять пальто и привязать им себя к бую была слишком сложной в осуществлении, и Рей отказался от нее. Но движение баржи мимо него казалось вопиющим пренебрежением, бесстыдным (потому что у баржи не было ни малейшей потребности испытывать стыд) отрицанием его права на жизнь. На несколько секунд он погрузился в сонливое состояние, наклонил голову против ветра, но тем не менее еще крепче ухватился за стержень. Боль в ушах от холода стала сильнее, а позвякивание колокола – глуше.

Рей поднял голову и снова огляделся, увидел вдали слева какой-то мелькающий свет, который затем исчез. Но Рей не сводил глаз с того места, и свет появился снова.

Он собрался с силами и закричал:

– Эй, там!

Ответа не было, но не раздавался и звук мотора, что повышало шансы быть услышанным. Или это просто буй с фонарем вместо колокола? Далеко позади этого пятнышка света что-то похожее на вапоретто двигалось в направлении Лидо, но надежда докричаться до него была не больше, чем если бы оно находилось на расстоянии в миллион миль.

– Эй, там! Soccorso! – закричал Рей в сторону огонька, который – теперь это было несомненно – все же двигался.

Темный буй Рея раскачивался и звонил, отгоняя проходящие суда. Трудно было сказать, в какую сторону движется свет – к Рею или наискось от него.

– Soccorso!

Его горло саднило от холода и соленой воды.

– Ah-ool! – донесся до него голос со стороны пятнышка света. Крик гондольера. – Тут кто-то есть?

Рей не знал, как по-итальянски «буй».

– Колокол! Sulla campana! Veni, per favore![19]

– La campana! – раздался твердый, ободряющий отклик.

Рей понял, что спасен. Его руки внезапно совсем ослабели. Гондольер греб к нему. Это могло продолжаться еще добрых десять минут. Рей не хотел смотреть на его медленное приближение и уронил голову на грудь.

– Ah-ool! – Крик звучал почти автоматически, естественно, как кошачье мяуканье, крик совы, ржание коня.

Рей услышал всплеск, словно гондольер сделал неудачный гребок или по его веслу ударила волна.

– Qua[20], – произнес Рей слабеющим, хриплым голосом.

– Vengo[21], vengo, – ответил низкий голос совсем рядом.

Рей взглянул туда и увидел за носовым фонарем человека, он стоял на корме слегка покачивающейся гондолы и греб.

– Ай-ай!.. Что случилось? Выпали из лодки?

Человек говорил на диалекте, и Рей едва его понимал.

– Меня столкнули.

Именно это Рей и собирался сказать: его в шутку столкнул приятель. Но у него не было сил говорить. Неуверенной ногой он нащупал борт гондолы и отпустил стержень. Сильные руки итальянца не дали ему упасть за борт и втащили в лодку. Рей беспомощно свернулся калачиком на дне гондолы. Ощущать ее жесткие ребра было так же приятно, как твердую землю.

Итальянец склонился над ним, помянул нескольких святых и спросил:

– Вас столкнули? Сколько же вы тут пробыли?

– Не знаю… – Зубы Рея выбивали дробь, голос срывался на фальцет. – Может быть, десять минут. Холодно.

– Аh, si! Un momento![22] – Итальянец проворно прошел мимо Рея, открыл шкафчик на носу гондолы и вытащил сложенное одеяло и бутылку. Потом повернулся, задев Рея по носу туфлей, и наклонился: – Вот. Глотните из бутылки. Коньяк!

Рей поднес бутылку к открытому рту, стараясь не касаться стекла зубами. Один большой глоток – и его желудок ответил рвотным спазмом. Однако алкоголь остался на месте, плохой и разведенный бренди.

– Вам лучше войти внутрь, – сказал итальянец.

Заметив, что Рей не может двигаться, он забрал у него бутылку, вставил пробку и положил на днище. Потом подхватил Рея под мышки и потащил в укрытую часть гондолы, на двухместную скамью. Рей бессильно распростерся там, чувствуя себя немного виноватым. Он вдруг понял, что его правая рука, неподвижно вытянувшаяся на коврике сиденья, совсем ничего не ощущает, словно омертвела.

– Санта-Мария, ну и друзья! Вот так шутки, да еще в такую ночь! – Итальянец снова подал Рею бутылку. Плотное одеяло он набросил на него еще раньше. – Вам куда? К Сан-Марко? У вас есть номер в отеле?

– К Сан-Марко, – ответил Рей, не способный соображать.

– Номер в отеле есть?

Рей молчал.

Итальянец, жилистый, облаченный в черное человек с маленькой квадратной головой, на мгновение замер в проеме низкой серой двери гондолы, потом вышел и направился на нос лодки. Раздался плеск воды о весло, и Рей почувствовал движение. Он отер лицо и волосы кончиком одеяла. Силы понемногу возвращались к нему, но стало холоднее. Нужно было сказать человеку, чтобы высадил его у Академии. С другой стороны, от Сан-Марко ближе и там можно найти бар, холл отеля, чтобы согреться. Путь им пересек вапоретто, он сверкал огнями и, казалось, излучал тепло, заполненный спокойными, удобно устроившимися пассажирами.

– У вас есть номер в отеле? – еще раз спросил гондольер.

«Нужно будет дать ему огромные чаевые», – подумал Рей, и его онемевшая рука потянулась к внутреннему карману, но не смогла расстегнуть пуговицы пальто. Он пощупал карман снаружи, и, хотя полной уверенности не было, ему показалось, что бумажник все еще на месте.

– Мой отель близ Сан-Марко, – сказал Рей. – Кажется, я смогу дойти, спасибо.

Гондола с легким шелестом продвигалась вперед, преодолевая расстояние мягкими рывками. Ветер врывался внутрь кабинки, но Рей уже не чувствовал его обжигающего прикосновения. Вероятно, никто еще не совершал таких неромантических путешествий на гондоле. Он отжал подол пальто, потом манжеты на брюках. Сан-Марко вырисовывался все отчетливее. Они направлялись к Пьяццетте[23] между Дворцом дожей и высокой башней колокольни.

– Извините, с меня столько воды натекло в гондолу, – сказал Рей.

– О, «Розита» непассажирская лодка. Во всяком случае, сейчас. Зимой она перевозит масло и овощи. Это прибыльнее, чем возить туристов, которых нет.

Рей разобрал не все слова.

– Вы… – хриплым голосом начал он, – так поздно заканчиваете работу?

В ответ раздался смех.

– Нет, начинаю. Иду на железнодорожную станцию. Немного сплю в лодке, поднимаюсь около половины шестого – шести.

Рей притопнул ногой, оценивая свои возможности. Он надеялся, что ему удастся дойти от Сан-Марко до отеля «Луна».

– Ну и шутники ваши друзья. Тоже американцы?

– Да, – ответил Рей. Земля была уже совсем близко. – Вот здесь можно причалить. Я вам очень благодарен. Вы спасли мне жизнь.

– Ну, подвернулась бы другая лодка, – сказал итальянец. – Вам нужно принять горячую ванну, выпить побольше коньяка, иначе вы…

Остального Рей не понял, но, видимо, итальянец сказал, что иначе Рею конец.

Выкрашенный золотой краской нос гондолы прошел в опасной близости от кормы большой прогулочной лодки, аккуратно проскользнул в пространство между двумя полосатыми шестами. Гондола притормозила, покачиваясь, нос тихонько коснулся пристани. Итальянец ухватился за что-то на пристани, поставил ноги пошире, развернул лодку боком, продвинул вперед, и слева от них появились ступени. Рей поднялся на дрожащих ногах, потом на четвереньках выбрался на берег, сначала поставив на каменные ступени ладони. Отличное зрелище для дожей!

Итальянец рассмеялся, озабоченный:

– Вы доберетесь? Может, вас проводить?

Рей отказался. Он встал на надежных ровных камнях, широко расставив ноги.

– Я вам бесконечно благодарен. – После отчаянной борьбы с пуговицами он вытащил из кармана бумажник, приблизительно подсчитал, что у него там штук двадцать банкнот, и отделил половину. – Огромное спасибо. А это вам еще на одну бутылку коньяка.

– Ah, signor, é troppo![24]

Он взмахнул рукой, рассмеялся, но деньги взял, и его лицо, на котором проступала седая щетина, расплылось в улыбке.

– Ничуть не многовато. Спасибо вам еще раз. Addio.

– Addio, signor. – Он крепко пожал руку Рею. – Желаю вам здоровья.

Рей повернулся и пошел прочь, заметив, как двое мужчин приостановились и уставились на него. Рей даже не взглянул на них. Он шел медленно, то и дело встряхивая одежду, чтобы не прилипала к телу, и его немилосердно трясло. На Сан-Марко, похоже, все было закрыто, только в двух-трех местах горел свет, но и они уже закрылись, и там шла уборка. Рей повернул направо, в сторону «Луны». Но вдруг вспомнил, что в «Луне» холл слишком большой и открытый. На него обратят внимание, спросят, что он здесь делает. Внезапно Рей свернул в маленький кафе-бар. Он подошел к стойке, попросил капучино и коньяк. Мальчик-официант налил ему «Сток». Рей не любил «Сток», но возражать не стал. В ожидании кофе он вдруг почувствовал острый приступ ненависти к Коулману, словно смертельно опасные события последнего часа каким-то образом сдерживали его эмоции. Это ощущение продолжалось несколько секунд и сошло на нет, как и силы Рея. Парнишка за стойкой время от времени поглядывал на него пустыми глазами. Рей поднял повыше воротник пальто. Пальто было новое, влагонепроницаемое, и оно постепенно принимало пристойный вид. Но туфли и манжеты брюк выглядели ужасно. Рей решил остановиться в каком-нибудь небольшом отеле поблизости, где у него не станут требовать паспорт, который он оставил в «Сегузо». Он заказал еще капучино, еще порцию коньяка, купил сигареты и спички. Металлическая дверь бара с грохотом опустилась. В ней была дверь поменьше, чтобы он мог выйти. Из скважины торчал ключ с колечком, на котором болтались другие ключи. Рей расплатился и вышел.

Минуту спустя в узком проулке он увидел отель, какой ему требовался: на короткой резной доске высвечивалась синей лампой надпись «Альберго интернационале» или что-то в этом роде. Холл был оформлен в старовенецианском стиле. У бара слева от входа сидели и разговаривали два итальянца.

– Что вы хотите, сэр?

Облаченный в белое бармен подошел к пустующей стойке портье.

– Номер на одну ночь, – ответил Рей.

– С ванной, сэр?

– Да. Горячая вода есть?

– Да, сэр.

Через несколько минут он оказался один в маленьком номере, без багажа. Что там сказал парнишка? «Зарегистрироваться можете завтра утром. Менеджер запер стол». Он выдал Рею пустой бланк, который постояльцы должны были заполнять для полиции. В ванной комнате Рей повернул кран и улыбнулся, увидев пар, поднимающийся из ванны. Он разделся и погрузился в воду, которую предусмотрительно сделал не слишком горячей. Его стали одолевать сон или слабость, поэтому он выбрался из ванны и очень быстро вытерся маленьким полотенцем. На штанге висела в сложенном виде громадная простыня, но Рей не нашел в себе сил возиться с ней. Потом он аккуратно повесил свою одежду, делая это медленно, потому что совершенно изнемог, и голым забрался под одеяло. Горло у него уже побаливало, и он не знал, что его ждет.

Утром он сел, протер глаза и вспомнил, где находится. Оказывается, он спал с включенным светом. Рей погасил его. Горло у него горело огнем, голова была легкой и пустой, словно с ним случился обморок. Рей был напуган, и не только тем, что у него, возможно, пневмония. Страх был безымянный, неопределенный и сочетался со стыдом. Брюки еще не высохли. Рей посмотрел на часы (они тикали, потому что он купил водонепроницаемые): девять двадцать. В голове у него постепенно выстроился маленький план, такой маленький, что он почувствовал себя идиотом, находя в этом удовольствие: заказать завтрак, отдать костюм в глажку, попытаться поспать еще. Он надел пальто – влажность в нем сохранилась лишь в подкладке, да и то незначительная, – снял телефонную трубку и сделал заказ. Потом обнаружил какой-то комок справа и вспомнил, что у него там в застегнутом кармане лежат дорожные чеки. Рей вытащил их. Хорошо, что в Пальме он сунул их в карман и не доставал оттуда. Чеки на две тысячи стодолларовыми купюрами. В пансионе была еще книжка дорожных чеков на меньшую сумму, она осталась со времен их с Пегги жизни в Шануансе, всего несколько сотен, если он не ошибался. Рей разгладил чековую книжку. Чеки были подписаны его авторучкой, заряженной тушью, и подписи не размылись. Но страницы слиплись. Он положил чековую книжку на четырехсекционный радиатор отопления.

Принесли завтрак, и Рей вручил девушке свой влажный костюм и рубашку. Она удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала.

После завтрака он заполнил бланк – написал вымышленные имя и номер паспорта, потому что по непонятной причине стыдился открыть правду.

Его разбудили в одиннадцать – принесли костюм. Рей повесил его в стенной шкаф и снова улегся в постель, собираясь проснуться в час, покинуть отель и хорошо поесть где-нибудь. Он проснулся в четверть первого и оделся. Галстука у него не было, и не помешало бы побриться, но это были самые малые из его проблем. Рей подошел к окну, из которого были видны черепичные крыши, кроны нескольких деревьев и виноград в частных садах; такой же вид открывался из окон Флоренции и многих других итальянских городов, и Рей опять почувствовал непонятный, парализующий страх, ощущение беспомощности и поражения. «Ты мог уже умереть. Почему ты еще жив?» Рея передернуло. Он почти слышал этот голос. И вероятно, Коулман опять считал его мертвым. И Коулману опять было наплевать, его ничуть не интересовало, жив Рей или мертв. «Потому что ты просто не имеешь никакого значения». Рей заставил себя думать о том, что ему делать дальше. Сначала оплатить счет здесь. В «Сегузо» он не хотел возвращаться. Это ясно. Нужно несколько дней изображать мертвеца. Посмотреть, что будет делать Коулман. Эта мысль принесла ему странное облегчение. Некое подобие плана готово.

У портье он попросил счет. Номер восемьдесят четыре. Имя Томпсон. Рей протянул карточку. Заплатил четыре тысячи шестьсот шестьдесят лир. Паспорта у него не потребовали. Рей вышел из отеля и сразу же понял, что не хочет встречаться с Коулманом. И с Инес, и с Антонио. Он пожалел, что не посмотрел через стеклянную дверь, прежде чем выйти, и теперь шел скованно и так часто поглядывал на прохожих, что привлек к себе внимание некоторых из них, так что пришлось взять себя в руки. Магазины уже закрывались на долгий дневной перерыв. Рей зашел в один из еще открытых и купил светло-голубую рубашку и галстук в красно-синюю полоску. В магазине была примерочная, и он облачился в новую рубашку и галстук.

Рей с опаской вышел на улицу, где находился отель «Бауэр-Грюнвальд», и повернул налево, в сторону от отеля. Ни Коулмена, ни Инес, только поток прохожих, не обращавших на него никакого внимания. Рей зашел в тратторию под названием «Читта ди Витторио» – заведение, слишком скромное для Инес и Коулмана, но все же, открыв дверь, он огляделся. Купил газету. Ел он медленно, пытался съесть все, что заказал, но ему это не удалось. Щеки у него горели, а лицо было розовым еще в зеркале магазина. К несчастью, болезнь его одолевала. Забавно было думать, что, возможно, теперь он получит нечто такое, что приведет к фатальному результату, – этакий контрольный выстрел от Коулмана. Может, стоит сходить к доктору, сделать укол пенициллина? «Ночью я упал в канал и…»

К доктору Рей пошел около четырех часов, в старое пыльное здание на Калле-Фиубера, за часовой башней. Доктор измерил у него температуру, сказал, что у него жар, инъекцию пенициллина делать не стал, но дал пакетик больших белых таблеток и велел идти домой и лечь в постель.

День стоял холодный и серый, но дождя не было. Рей пошел в портновскую мастерскую и забрал пальто, которое отдавал в починку. Это была странная акция, словно одна жизнь перешла в другую, а пальто стало мостиком между двумя существованиями. Но отверстия от пули Коулмана исчезли, стерлись, пальто стало как новое, и Рей надел его. Хорошее пальто из Парижа, на шелковой подкладке. Он зашел в бар выпить кофе и выкурить сигарету. Нужно было подумать, что делать дальше, – приближался вечер. Рей принял две большие таблетки, запив их водой из стакана и запрокинув голову. Он вспомнил, как заболел однажды в Париже, еще ребенком, ему тогда дали большую таблетку, и он спросил у доктора по-французски: «Почему она такая большая?» – «Чтобы медсестра не уронила», – ответил доктор, словно это было очевидно, и Рей по сей день помнил то потрясение и ощущение несправедливости, которое он испытал: почему о пальцах медсестры заботятся больше, чем о его горле. Доктор в Венеции велел ему принимать по шесть штук в день. После восхитительного, воодушевляющего кофе Рей чувствовал, что полон идей, и все казалось ему возможным. Можно завязать знакомство с какой-нибудь девушкой, рассказать ей интересную историю, она пригласит его к себе домой и позволит остаться, особенно если он даст ей денег. Или можно найти каких-нибудь американцев и рассказать им, что он прячется от девушки, итальянки, которая обзванивает все венецианские отели в поисках его. Но он понимал, что будет нелегко найти американцев, которые а) имеют квартиру в Венеции и б) ведут настолько богемный образ жизни, что готовы пустить к себе незнакомого человека. Рей снова погрузился в размышления, постарался рассуждать логичнее. И на третий раз ему на ум пришла девушка с нежным персиковым лицом из кафе-бара к северу от Сан-Марко. Хорошая девушка, это видно с первого взгляда. Придется рассказать ей убедительную историю. Лучше всего держаться ближе к правде, по крайней мере, так ему всегда говорили. Он задаст ей абсолютно пристойный вопрос: не знает ли она какое-нибудь место, какую-нибудь семью или человека, которые смогли бы принять его на несколько дней, если он заплатит? В частных домах не станут спрашивать у него паспорт, потому что не сообщают о доходах от постояльцев.

Рей вышел из бара и отправился на поиски парикмахерской. В парикмахерской, где десятилетний парнишка валялся на скамье с транзистором, слушая довольно неплохой американский джаз в старом стиле, Рей попросил оставить ему усы и короткую бородку. Он не пытался изменить внешность, и борода ничуть этому не способствовала. Просто он хотел перемен. На Мальорке он несколько месяцев носил такую бороду. Пегги поначалу нравилось, потом разонравилось, и Рей сбрил ее. Зеркало в парикмахерской было длинное и чистое, на полстены. Рей глядел на себя над двумя рядами бутылок с укрепляющими средствами для волос и лосьонами, глаза его горели – видимо, жар достиг пика, – но смотрели уверенно.

У него были густые темные брови, широкий прямой рот, губы скорее полные, чем тонкие. Крупный прямой нос, более тяжелая версия материнского, правда у матери нос был последним штрихом, делающим ее красавицей. Рыжевато-каштановые волосы он унаследовал не от родителей, волосы такого цвета были у брата матери – Рейбурна, в честь которого он и был назван. Когда Рей получал письма, адресованные Реймонду Гаррету, это означало, что отправитель плохо его знает. От отца, в молодости рабочего-нефтяника, который сделал состояние и теперь владел собственной нефтяной компанией, Рею достались широкие скулы. Лицо было американское, довольно привлекательное, безнадежно испорченное неопределенностью, рассудительностью, склонностью к перемене решений, а то и вообще неспособностью принимать таковые. Рею не нравилась собственная внешность, он всегда слегка наклонялся вперед, словно прислушивался к тихо говорящему человеку или заранее раболепно сгибался, готовый сдать свои позиции. Он понимал, что жизнь давалась ему слишком легко из-за родительских денег. Все еще считалось, что брать деньги у родителей не по-американски. Встречаясь с друзьями, многие из которых были художниками без особых средств к существованию, Рей с радостью оплачивал бы все счета, но это тоже запрещалось: его сочли бы позером. Рея постоянно мучило ощущение, будто он плетется где-то по обочине жизни, потому что ему не нужно было работать. И когда ему приходилось расплачиваться по счетам вместе с друзьями, они чересчур скрупулезно высчитывали долю каждого, кроме тех случаев, когда он, выпив пару порций, решал, что может поступить так, как ему хочется, то есть сказать: «Сегодня плачу я».

Сидя в кресле парикмахерской, Рей вспомнил один случай из детства, выделявшийся своей нелепостью и возникавший перед его мысленным взором по меньшей мере два раза в год. Когда ему было девять или десять, он побывал в гостях у одного из школьных приятелей, жившего в многоквартирном доме. Он узнал, что квартира не принадлежит родителям друга, что они только арендуют ее и до них здесь жили чужие люди. А потом это жилье займут другие. Вечером он заговорил об этом с отцом: «Наш дом всегда принадлежал нам, правда?» – «Конечно. Я сам его построил», – ответил отец. (Рей подумал тогда, что его отец построил дом своими руками еще до рождения Рея, потому что отец мог все.) Рей почувствовал себя исключительным, особенным, но ему вовсе не хотелось быть таким. Ему хотелось жить в доме или в квартире, где до них жил кто-то другой. Рею казалось, что со стороны его родных просто некрасиво наслаждаться жизнью в доме, который они сами построили и которым владели. Квартира его школьного приятеля ни в коем случае не выглядела бедной, скорее даже роскошной. Но годы спустя, и даже вплоть до настоящего времени, при виде ряда особняков в Нью-Йорке или обычных фасадов домов здесь, в Венеции, он вспоминал то происшествие, и к нему возвращалось прежнее тревожное ощущение: другие люди жили, будто наслаиваясь друг на друга во времени и истории; у его же семьи был всего лишь тонкий, пусть и богато обустроенный участок земной поверхности. И поэтому Рею казалось, что ему не на что опереться.

В двадцать лет, будучи студентом Принстона, Рей обручился с девушкой из Сент-Луиса, которую знал с восемнадцати лет. Он думал, что влюблен в нее, но не очень понимал, каким образом все это произошло. Нет, он, конечно, сделал предложение, но по инициативе девушки, а оба семейства оказали определенное давление, просто одобрив их отношения. Год спустя, перед выпуском, Рей понял, что вовсе не любит ее, и ему пришлось разорвать их связь. Это сопровождалось душевными страданиями. Рей с трудом сдал экзамены. Он чувствовал себя последним мерзавцем, считая, что разрушил мир своей подруги, и одно из самых счастливых мгновений в его жизни случилось по окончании университета, когда он узнал, что девушка вышла замуж. Он понял, что она ничуть не страдала. Его родители, по-видимому, понятия не имели о его переживаниях последнего университетского года, хотя и очень интересовались отметками, хотели знать, с кем он водит знакомство, счастлив ли он, доволен ли жизнью.

Он слушал (с бо́льшим удовольствием, чем обычно слушал джаз, от которого на Мальорке чуть не спятил) свободную и легкую музыку, льющуюся из приемника мальчика, которую, казалось, вовсе не слышали ни парикмахер, подстригавший его волосы, ни два других мастера и их клиенты, и Рей чувствовал, что способен достичь всего, чего бы он ни захотел в этом мире. Теоретически такое было возможно и правильно. Но в то же время он ощущал, что ему не хватает решимости, чтобы воплотить все это в жизнь, и что сама эта мысль пришла ему в голову благодаря джазу и высокой температуре. Он был человеком робким в отличие от своего отца, чье слово было законом; его отец одним рубящим ударом делал то, что хочет, или то, что считал нужным. Рей ненавидел собственное самоуничижение, которое иногда заставляло его заискивать перед незнакомыми людьми. Он с пренебрежением относился к своим деньгам, но всегда находились места, где от них легко было избавиться, и Рей использовал эти возможности: поддерживал двух-трех художников в Нью-Йорке, помогал анонимными дарами (небольшими в сравнении с подарками миллионеров, но он еще не владел состоянием отца) разорившимся церквям в Англии, комитетам помощи итальянским и австрийским деревням, попавшим под сели, нескольким организациям, занимающимся улучшением расовых отношений. Денег у Рея могло быть даже больше. Он дал распоряжение банкирам своего трастового фонда отчислять ему сумму, которая представлялась ему адекватной, но, поскольку он не тратил всех получаемых денег, они накапливались, прирастая ежедневно, невзирая на налоговые вычеты и его периодические просьбы выслать то пять тысяч долларов на покупку машины, то десять тысяч на катер, который они с Пегги приобрели на Мальорке.

Выйдя из парикмахерской, Рей направился к кафе-бару близ Кампо-Манин. Шел шестой час, смеркалось. Может быть, девушка сейчас уже не работает, подумал Рей. Она ведь начинает в такую рань утром.

Он нашел кафе-бар, но девушки за стойкой не было. Рей обвел зал разочарованным взглядом. Он подошел к стойке и заказал у парнишки капучино, которого вовсе не хотел. Подумал, не спросить ли парня – вдруг он знает, у кого можно снять комнату. Итальянцы в таких делах всегда рады помочь, а парнишка казался сообразительным, но Рей не решился пойти на риск. Парень может рассказать кому-нибудь. Потом из двери в задней стене кафе появилась та самая блондинка в светло-голубой форме. При виде девушки Рей испытал легкое потрясение и опустил глаза в чашку. Но их взгляды уже встретились, и она сказала с улыбкой «Buona sera»[25], как, вероятно, говорила по сто раз на дню.

Она обслужила двух вошедших клиентов. На стойке появились бокалы красного вина.

Он должен заговорить с ней, прежде чем кафе заполнится народом, подумал Рей и начал строить предложения на итальянском. Когда девушка опускала чашки в раковину с горячей водой прямо перед ним, Рей заговорил:

– Извините, вы не знаете кого-нибудь поблизости, кто сдавал бы комнату? Впрочем, даже не обязательно очень близко.

– Комнату? – переспросила она, и ее серые глаза широко распахнулись, потом полузакрылись в задумчивости, влажное полотенце в ее левой руке повисло на кромке раковины. – Синьора по соседству со мной. Синьора Каллиуоли. На Ларго-Сан-Себастьяно. – Она показала рукой.

Направление ни о чем не говорило Рею.

– А номер дома вы не можете сказать?

Девушка улыбнулась, посмотрела на него растерянно:

– Номер длинный, а на звонке нет имени. Если хотите, я покажу вам, где это. Если подождете. – Взгляд через плечо. – Моя смена заканчивается в шесть.

Часы показывали без семнадцати минут шесть. Рей допил кофе, расплатился и оставил чаевые в блюдечке на стойке. Он кивнул девушке, напуская на себя деловой и уверенный вид:

– В шесть часов.

Он вышел из бара.

Возможно, комната у синьоры Каллиуоли окажется занята, а другого места девушка не знает. Но Рею казалось, будто у него гора свалилась с плеч. И еще он чувствовал себя счастливым, по-настоящему счастливым, но тут же понял, что причина тому – его лихорадка и это чувство обманчивое. Он вернулся к кафе-бару ровно в шесть.

Девушка надевала черное матерчатое пальто. Увидев Рея, она улыбнулась и помахала. Из двери в задней стене появился коренастый молодой человек в белом приталенном кителе – вероятно, вечерний сменщик девушки; она заговорила с ним, и он ей улыбнулся и кинул взгляд на Рея.

– Тут близко. Четыре минуты, – сказала девушка.

Рей кивнул. Он хотел представиться ей, ради вежливости, потом понял, что должен назваться вымышленным именем.

– Меня зовут Филип. Филипо. Гордон, – добавил он.

Она кивнула без всякого интереса:

– А меня зовут Елизавета.

– Piacere.

– Вам на сколько дней нужна комната? – Девушка шла быстрой походкой.

– Дня на три, на четыре. Может, на неделю, если синьоре будет так удобнее.

Они завернули за угол. Ветер стал бить им в лицо, и Рея пробрала дрожь. Девушка неожиданно остановилась и нажала кнопку звонка на узкой двери, выходящей прямо на улицу. Рей посмотрел направо, налево, задрал голову – высота пятиэтажного здания превосходила длину. Канала поблизости он не увидел.

– Кто там? – раздался голос из окна наверху.

– Елизавета. – За этим последовало длинное предложение, ни одного слова из которого Рей не понял.

Раздалось гудение, и дверь открылась. Они вошли и увидели женщину, спускающуюся по лестнице. Она пригласила Рея подняться и посмотреть комнату. К облегчению Рея, девушка пошла с ними, на ходу разговаривая или обмениваясь сплетнями с хозяйкой.

Рея провели в квадратную комнату средних размеров, где на бугристой узкой кровати лежало покрывало с красно-желтым цветочным рисунком. Высокий платяной шкаф служил гардеробной, на стенах висели фотографии. Но все было чистенько.

– Вы понимаете? Восемьсот лир в день с завтраком, – сказала Елизавета.

– Отлично, – откликнулся Рей. – Benone[26], беру, – сказал он синьоре Каллиуоли.

Синьора Каллиуоли улыбнулась, у рта прорезались глубокие дружелюбные морщинки. Она носила черную одежду.

– Ванна внизу, один этаж. Туалет, – она указала пальцем вверх, – один этаж.

– Grazie.

– Va bene?[27] – спросила Елизавета, тоже улыбаясь.

Рею захотелось обнять ее.

– Огромное спасибо, – сказал он по-английски. – Grazie tanto.

– Где ваш чемодан? – спросила синьора Каллиуоли.

– Я принесу его завтра, – беззаботно ответил Рей и вытащил из кармана бумажник, а из бумажника банкноту в пять тысяч лир. – В любом случае я заплачу за пять ночей, если вы не возражаете. Извините, но мельче денег у меня нет.

Женщина взяла банкноту.

– Спасибо, сэр. Сейчас я принесу тысячу лир. – С этими словами она вышла.

Рей шагнул в сторону, чтобы девушка могла выйти из комнаты, и пошел следом за ней. Они спустились по лестнице. У Рея вдруг возникло желание пригласить ее на ужин, и он чуть не спросил, можно ли позвонить ей в восемь часов, но подумал, что лучше этого не делать.

Синьора Каллиуоли встретила их внизу со сдачей:

– Grazie, синьор Гордон. Вы сейчас уходите?

– На несколько минут, – ответил Рей.

– Здесь всегда кто-нибудь есть. Ключ вам не понадобится.

Рей кивнул, почти не слушая. Между ним и миром опустился занавес миража. Он чувствовал себя полным энергии, счастливым, галантным и исполненным оптимизма. На улице девушка посмотрела на него странным взглядом, и Рей сказал:

– Я хотел проводить вас до дома.

– Я живу здесь.

Она внезапно остановилась и взялась за ручку двери, похожей на ту, из которой они только что вышли, но на этой имелся дверной металлический молоток в оплетке.

– Спасибо еще раз за то, что нашли для меня комнату, – сказал Рей.

– Prego[28], – ответила девушка, слегка озадаченная, даже с некоторой подозрительностью.

Она пошарила в сумочке в поисках ключа.

Рей отступил назад и улыбнулся:

– Всего вам доброго, синьорина Елизавета.

Эти слова вызвали у нее едва заметную улыбку.

– Всего доброго, – произнесла она, отвернулась и вставила ключ в скважину.

Рей возвратился в свой новый дом и прошел в комнату. Он собирался прилечь всего на несколько минут, но заснул и проснулся только в половине девятого. Над кроватью была включена крохотная розоватая лампочка для чтения. Рею приснилось землетрясение, школьники, которые ловко плыли по каналам, появившимся в трещинах земли, и выбирались на сушу, как выдры. Он сам, стоя по колено в грязи, пытался что-то втолковать двум девицам, сидевшим на высокой стене. Они вели себя оскорбительно по отношению к нему. В своем сне он повсюду видел упавшие и поврежденные здания. Рей принял еще две таблетки. У него явно усилился жар. Он решил, что ему нужно сходить куда-нибудь, чтобы съесть горячего супа, и сразу же вернуться в постель.

Он надел голубую рубашку, которую снял перед сном, и попытался придать себе презентабельный вид, максимально используя возможности своего скудного гардероба. Перед супом было бы неплохо подкрепиться спиртным. Рей зашел в бар и выпил двойной виски, потом направился в сторону Риальто[29] и к отелю «Граспо ди Уа». Почему бы теперь не съесть большую тарелку супа, если ничего другого он не хочет, а ресторан в «Граспо ди Уа» отличный? Прогулка утомила его, но он решил, что сможет сесть на вапоретто и доехать до остановки «Джильо», ближайшей к Ларго-Сан-Себастьяно.

Рей открыл дверь «Граспо ди Уа» и вошел, радуясь теплоте, охватившей его сразу же, как только дверь закрылась за ним. Впереди, чуть правее, он увидел Коулмана, тот смеялся и разговаривал с Инес, которая сидела спиной к Рею. Рей уставился на него. Рот Коулмана был открыт, ложка поднята, хотя голос его терялся в шуме и гвалте.

– Сколько вас будет, сэр? – спросил метрдотель.

– Нет-нет, спасибо, – ответил Рей по-итальянски и вышел.

Он машинально повернул туда, откуда пришел, потом развернулся и направился в сторону Понте ди Риальто – ближайшего места, где можно было сесть на вапоретто. Инес тоже смеялась. О чем она думала? А что думал Коулман насчет того, жив Рей или мертв? Звонил ли Коулман в «Сегузо»? И хранил ли это в тайне от Инес? Рей склонен был считать, что не звонил. Почему-то эта мысль казалась ему сокрушительной, ошеломительной. Рей сосредоточился на том, чтобы добраться до Риальто и остановки водного трамвая.

В «Сегузо» к завтрашнему дню, вероятно, упакуют его чемодан и унесут куда-нибудь вниз, в хранилище. Известят ли они полицию и американское консульство? Рей сомневался, что они будут спешить с такими делами. Эксцентричные гости наверняка и раньше неожиданно исчезали в неизвестном направлении, а некоторое время спустя просили прислать им багаж.

Смеющийся Коулман.

Разумеется, Коулман ничего не сказал Инес. Ну, может, только сообщил: высадил, мол, Рея где-то на пристани Дзаттере. Если Инес отметила, что Рей так им и не позвонил, то Коулман, вероятно, ответил: «О, наверное, он отправился в Париж. С какой стати ему сообщать нам?» Инес, видимо, не забыла, что просила Рея позвонить ей перед отъездом. Но позвони он, и что бы она тогда стала делать?

Рей внезапно почувствовал себя слабым и очень больным. Из носа у него текло. Он вернулся в дом на Ларго-Сан-Себастьяно, и его впустила простенькая девушка-подросток, которой он не видел прежде. Он поднялся в свою комнату, принял две таблетки и улегся в кровать.

Ему снились пожар и розовые танцующие тела, стройные, обнаженные, бесполые, в каком-то странном месте, не похожем ни на ад, ни на рай. Он проснулся в жару, грудь и спина были покрыты потом, но он радовался тому, что лихорадка, кажется, отступает. «Спасибо таблеткам», – сонно подумал Рей и снова уронил голову на влажную подушку. Проснулся он от стука в дверь.

Простушка принесла поднос с завтраком. Рей натянул одеяло на свои голые плечи.

– Синьора спрашивает, не больны ли вы, – сказала девушка.

– Мне уже лучше, спасибо, – ответил он хрипло.

Девушка посмотрела на него:

– Вы простудились?

– Да, но болезнь проходит, – сказал Рей.

Девушка вышла.

Он принял еще две таблетки. У него оставалось еще восемь штук.

В первый час после пробуждения Рей не пытался думать или планировать. Он относился к себе бережно, как к человеку, который находится в промежуточном состоянии между здоровьем и болезнью, даже между жизнью и смертью, и благодарен за то, что здоровье и жизнь понемногу берут верх. Сегодня он купит свитер и туфли и, может, чемодан, хороший чемодан, если хватит денег. По его расчетам, в бумажнике оставалось семьдесят или восемьдесят тысяч лир. Нужно будет подумать, как получить еще с помощью дорожных чеков, не предъявляя паспорта, но он озаботится этим позднее. Сегодня он обязательно зайдет в кафе-бар, где работает Елизавета, и пригласит ее в ресторан.

Рей купил лезвие, мыло для бритья, зубную щетку и пасту и пару туфель. Принес все это домой и сбрил щетину. Было около часа дня. Он вышел из дома и двинулся в сторону Кампо-Манин. По пути ему встретилась Елизавета, видимо шедшая домой на ланч.

– Boun’ giorno[30], – сказал Рей.

– Boun’ giorno. – Она остановилась. – Вы чувствуете себя лучше.

– Да. А почему вы так решили?

Они пошли в том направлении, куда перед этим шла девушка.

– Просто вчера мне показалось, что вы больны.

– Всего лишь промерз. И вы правы: мне сегодня лучше.

– Вчера вечером я видела синьору Каллиуоли в баре на углу. Она сказала, что у вас больной вид и вы рано легли спать.

– Верно. Два дня назад я сильно замерз. Простудился. – Он не знал, как по-итальянски «озноб».

– В Венеции бывает очень холодно.

– Очень.

– Извините, я должна купить хлеб.

Она исчезла в булочной.

Рей ждал ее на улице. Магазин был полон домохозяек и горничных – все покупали хлеб к ланчу. Рей подумал, что не должен выглядеть ослом, привязанным к девушке, и, когда она вышла, расправил плечи.

– Может, вы согласитесь поужинать со мной сегодня вечером? – сказал он. – Я благодарен вам и хотел бы вас пригласить.

Его скудный итальянский вынудил его резко оборвать предложение. Рей чувствовал, что говорит торжественно и натянуто, как чопорный старик. И стоило ему так подумать, как обаяние девушки, мгновение назад казавшейся ему неотразимой, исчезло, словно огонь погас. И все же он с нетерпением ждал ее ответа.

– Я сегодня не могу: тетушка приходит на обед, – беззаботным тоном ответила девушка и зашагала в прежнем направлении. – Спасибо.

– Жаль. А завтра?

Елизавета покосилась на него (ростом она не уступала ему) и улыбнулась приятной, мимолетной, веселой улыбкой.

– А впрочем, я могу и сегодня – тетушка приходит каждую субботу.

– Отлично! Какое время вас устроит? Восемь? Половина восьмого?

Они остановились у дверей ее дома.

– Половина восьмого. Я не должна вернуться слишком поздно. Нижний звонок, – показала она, не нажимая. – Arrivederci[31].

Ровно в половине восьмого Рей нажал на нижний звонок. Он надел все новое – рубашку, галстук, туфли. И заказал – на имя Гордона – столик в «Граспо ди Уа», поскольку решил, что вряд ли Коулман и Инес заявятся туда второй раз подряд.

Дверь открыла Елизавета. На ней было светло-голубое платье, светлее, чем ее рабочая одежда. Цвет шел ей.

– Buona sera[32]. Поднимайтесь. Через минуту я буду готова.

Рей поднялся по лестнице и познакомился с ее родителями и тетушкой, которые пили красное вино в столовой за овальным столом, накрытым на четверых. Глубокие суповые тарелки стояли в готовности на больших мелких. Сходство между тетушкой и отцом бросалось в глаза. Мать была крупной блондинкой, как и Елизавета, улыбка легко появлялась на ее лице, но Рей отметил, что она внимательно его разглядывает.

Его не пригласили сесть, и сразу же после представления появилась Елизавета в пальто.

– Я остановился по соседству, у синьоры Каллиуоли, – сказал Рей матери Елизаветы, хотя в этом явно не было нужды.

– Ah, si. Вы надолго?

– На несколько дней.

– К одиннадцати ты должна быть дома, – велел Елизавете отец.

– А то я не знаю – мне ведь просыпаться с голубями! – откликнулась Елизавета.

– Где вы собираетесь ужинать? – спросила мать.

Рей откашлялся – горло еще побаливало.

– Я подумал, в «Граспо ди Уа».

– Это очень хорошо, – заметила тетушка с каменным лицом.

– Да, мне кажется, ресторан там неплохой, – кивнул Рей.

– Ну, мы пошли, – сказала Елизавета. – До свидания, тетя Розалия.

Она обняла тетушку за плечи и поцеловала в щеку.

6

Елизавете – фамилия ее была Стефано – ресторан понравился. Это Рей понял сразу же, как они вошли.

Коулмана нигде не было видно.

Рей заказал себе виски, а девушке – чинзано. На взгляд Рея, ей было лет двадцать пять. Он все еще чувствовал себя неважно, нетвердо держался на ногах, и все тело у него побаливало, но он пытался скрыть это за неторопливым, вежливым поведением и вел разговор, задавая вопросы типа «Вы всегда жили в Венеции?».

Елизавета родилась в Венеции, как и ее мать, но ее отец был родом из городка к югу от Флоренции, о котором Рей и не слышал. Отец работал менеджером в магазине кожаных изделий близ Понте ди Риальто.

– Вы не агент полиции? – спросила Елизавета, глядя на него через стол с улыбчивой серьезностью.

– Dio mio, нет! С чего вы взяли?

– И не шпион? – спросила она, нервно хихикнув.

В этот момент бо́льшая часть ее очарования исчезла.

– И не шпион.

Но у нее был прекрасный цвет лица, просто потрясающий.

– Будь я шпионом, правительство предоставило бы мне все необходимое – паспорт, имя, отель.

Елизавета повесила свою сумочку на крючок, принесенный официантом. Крючок крепился на плоском диске на столе и выходил за край столешницы.

– Вы назвались своим настоящим именем?

– Да. Филип Гордон. Вы, наверное, не можете понять, почему я не остановился в отеле. Я пытаюсь избежать встречи с друзьями из Америки.

Она недоверчиво нахмурилась:

– Правда? Это почему?

– Они хотят, чтобы я вернулся с ними в Рим. А из Рима они собираются в Лондон. Если бы я остановился в отеле, они бы меня нашли, ведь они мне не поверили, когда я сказал, что улетаю в Америку. Вы понимаете?

Его слова прозвучали неубедительно, он чувствовал, что своим довольно примитивным итальянским лишь напустил еще больше тумана, вместо того чтобы внести ясность. Она ему явно не поверила, и ей было неловко из-за этого. Рей посмотрел на свои часы:

– Вы должны помогать мне следить за временем, если хотите вернуться домой к одиннадцати. Сейчас пять минут девятого.

Ее губы растянулись в улыбке.

– Ой, мои родные не такие уж тираны.

У нее были крупные белые зубы, большой красивый рот. В постели она была бы хороша, и Рей спросил себя: а не девственница ли она еще? Сколько ей – двадцать пять или только двадцать два? Он хотел сделать свою историю более убедительной, но тут подошел официант.

– Мои друзья – все молодые люди, – сказал Рей, когда официант ушел. – Мы вместе учились в университете. Грубоватая компания. Когда я сказал, что не полечу с ними в Рим, они сбросили меня в воду. Два дня назад. Поэтому я и простудился.

– Где сбросили? – с тревогой в голосе спросила Елизавета.

– В одном из каналов. Я сразу же выбрался на берег, но было холодно. И я долго добирался до места. До моего отеля. Я сказал друзьям, что уезжаю, собрал вещи, но…

– Они извинились?

– Да, в некотором роде, – улыбнулся Рей. – Но я знаю, они не поверили моим словам об отъезде. Чемодан я оставил в камере хранения на вокзале, а сам решил несколько дней отдохнуть от их общества.

Принесли первое блюдо, заказанное девушкой, и она взяла вилку, а на ее лице появилась улыбка предвкушения.

– Я вам не верю. Ни единому слову.

– Почему вы мне не верите?

– Чем вы занимаетесь в Штатах?

– У меня художественная галерея, – ответил Рей.

Елизавета снова хихикнула:

– По-моему, вы плетете небылицы. – Она посмотрела направо и налево, потом тихо сказала: – Я думаю, вы сделали что-то нехорошее и теперь скрываетесь.

Рей тоже огляделся, но его интересовало одно: не появился ли здесь Коулман.

– Кажется, вы хотите меня обидеть, – с улыбкой ответил он и принялся за суп.

– Я так устала от Венеции, – сказала она со вздохом.

– Почему?

– Она всегда одинаковая. Зимой холодно, летом полно туристов. Но люди всегда одни и те же. Не туристы, а те, кто меня окружает.

Она несколько минут болтала об этом, не глядя на Рея, на лице у нее появилось детское выражение капризного недовольства, скуки. Рей с разочарованием отметил, что она очень примитивна.

Он вежливо слушал. Для таких девушек существовало одно лекарство: выйти замуж, то есть сменить одну разновидность скуки на другую, но в другой обстановке и с другим человеком. Наконец он сказал:

– А вы не могли бы отправиться куда-нибудь в путешествие? Или переехать в другой город, устроиться там на работу. Во Флоренцию, например.

– А, Флоренция. Я была там один раз, – без энтузиазма ответила Елизавета.

Значит, ничего, кроме брака, не оставалось, так что Рей сказал:

– А замуж вы не хотите выйти?

– Когда-нибудь. Я не тороплюсь. Но мне уже двадцать два. Это ведь еще не очень много? Я выгляжу на двадцать два?

– Нет, по виду вам не больше двадцати, – ответил Рей.

Это ей понравилось. Она допила вино из бокала и налила еще.

– Этот парень из бара, Альфонсо. Он хочет на мне жениться. Но он не очень интересен.

Рей понял, что речь идет о коренастом молодом человеке, который сменил Елизавету тем вечером. Рей чувствовал: она говорит с ним, как могла бы говорить с любым другим мужчиной или даже с другой девушкой, и это делало их беседу банальной. К тому же за последние несколько минут девушка потеряла для него сексуальную привлекательность. Тело у нее, возможно, великолепно, но ее слова нагоняли на него скуку и убивали желание.

Она заговорила о своих родителях, об их мелких ссорах. Ее мать хотела вкладывать деньги в акции – покупать еще и еще. Отец склонялся к тому, чтобы приобрести ферму близ Кьоджи и уехать туда на покой. Ни братьев, ни сестер у нее не было. Елизавета не знала, на чьей она стороне – отца или матери, но, по ее словам, их размолвки разрывали ее сердце. Половину своего жалованья она отдавала родителям, и они ссорились, решая, как наилучшим образом потратить эти деньги. А вот ее тетушка Розалия была гораздо благоразумнее, но не имела никакого влияния – no influenza – ни на одного из родителей Елизаветы.

Подали десерт. Девушка хотела что-нибудь с мороженым. Рей вылил в свой бокал остатки вина – бокал девушки был почти полон.

– Хотите, расскажу вам правду о себе? – спросил Рей, когда над их столиком повисло молчание.

– Да. – Елизавета посмотрела на него серьезными глазами, протрезвевшая от рассказа о собственной жизни.

– Мой тесть сейчас в Венеции, и он хочет меня убить. Моя жена умерла месяц назад. А в воду меня столкнул мой тесть. Это случилось на полпути от Лидо до города.

– В лагуне. – Глаза Елизаветы стали непроницаемы, когда она посмотрела на него. Ее полные губы не улыбались. – Ваша жена умерла?

– Она покончила с собой, – ответил Рей, – и ее отец считает меня виновным в ее смерти. Я… я тут ни при чем. Но тесть хочет меня убить, и я скрываюсь, чтобы защитить себя.

– Почему бы вам не уехать из Венеции?

Рей замешкался с ответом и увидел, что это еще больше насторожило девушку. Она ему не поверила.

– Вы снова выдумываете. Зачем вы мне лжете? – Теперь ее губы изогнулись в улыбке. – Вам не стоит лгать мне. И даже правду не нужно говорить, – добавила она, приподняв левую руку над столом. – Вы считаете необходимым все объяснять? Ну тогда придумывайте истории получше! – Она рассмеялась.

Рей невидящим взглядом посмотрел на нее, на ее округлые крепкие плечи. Он не мог решить, стоит ли иметь с ней дело или же нужно прекратить все контакты.

– Почему вы не забираете чемодан из камеры хранения на вокзале? – спросила она. – Знаете, что я думаю? Я думаю, вы сделали что-то нехорошее. – Она подалась к нему и продолжила шепотом: – Может, вы украли что-то. Например, драгоценности. И в то же время у вас слишком большой счет в отеле, и вы не можете его оплатить. Поэтому вы уходите из отеля и прячетесь. Вот так.

– Вот так, – повторил Рей, не найдя других слов.

– Я думаю, вы что-то украли и теперь боитесь, – сказала Елизавета и принялась за десерт.

– Я похож на вора?

Она подняла на него глаза. Сейчас они отливали золотом.

– Я правда думаю, что вы чувствуете себя в чем-то виноватым.

Сказав это, она как будто начала побаиваться его.

Culpa. Mea culpa[33]. Рей отринул эту мысль и тоже почувствовал смущение, словно девушка намекнула на какую-то его непривлекательную черту вроде неприятного запаха изо рта, горба или потливости – того, от чего он не в состоянии избавиться.

– В таком случае вы ошибаетесь, – сказал он, но увидел, что его слова не возымели никакого действия.

Елизавета смотрела на него сверкающими озорными глазами:

– Вы, конечно, вовсе не обязаны говорить мне о ваших делах, если не хотите. Я не думаю, что вы похожи на настоящего преступника. На профессионала.

«Просто любитель, – подумал Рей. – Неудачник». У него в ушах вдруг зазвучала музыка из парикмахерской. «Прекрасная Лоррейн»[34], искаженная до неузнаваемости, труба, заглушающая рояль. На Мальорке постоянные звуки джаза мешали ему читать, рисовать и даже думать. Пегги хотела, чтобы пластинки на проигрывателе менялись одна за другой, горы пластинок, все утро, весь день, и этот чертов бренчащий джаз был одной из причин, главной причиной, которая и выгнала его из дома в день ее смерти. Но вчера в парикмахерской он с удовольствием слушал музыку такого рода, по крайней мере, она не вызывала у него раздражения. Он не мог понять этих перемен, но вчера порадовался тому, что не почувствовал недовольства и даже напротив. Может быть, это жар сыграл с ним такую шутку. Рей решил не рассказывать Елизавете самого главного о своих отношениях с тестем, а самое главное состояло в том, что тот считал его мертвым. Елизавета все равно не поверила бы в это, а для Рея сия тайна была темной и драгоценной, и он не собирался делиться ею, даже если его словам не поверят. Потом его неприязнь к девушке вызвала у Рея чувство вины, и маятник качнулся в другую сторону, к ней.

– Вы любите танцевать? – спросил Рей.

Она наклонила голову, улыбаясь:

– Вы очень странный. Все время меняете тему.

Они пошли в ночной клуб – десяток улиц, множество поворотов, целый темный лабиринт пути от «Граспо ди Уа». Девушка точно знала, куда идти, и Рей подивился, как хорошо она ориентируется. Без всякой путеводной нити она провела его по путанице улиц к открытой красной двери и дальше вниз по лестнице.

Рей заказал шампанское, потому что так ему казалось правильно. Небольшое помещение, в котором стояла полутьма, было заполнено лишь наполовину. Две или три танцующие девушки явно работали в клубе. Оркестр состоял из четырех человек.

– Я здесь была только раз, – доверительно сообщила Елизавета, когда они начали танцевать. – С офицером итальянского флота.

Обнимать девушку было приятно, но ему не понравились ее духи. И еще он чувствовал сильную усталость. Завтра он найдет Коулмана – сделает ему сюрприз. Он пока не знал как и где, но идея ему понравилась. А если Коулман уехал из Венеции, он его все равно отыщет.

Оркестр замолчал на несколько секунд, потом заиграл самбу. Рею расхотелось танцевать.

– Вы устали, – сказала Елизавета. – Давайте присядем. По-моему, вы еще не поправились.

Разговор под громкую музыку не получался. Шампанского Елизавета больше не хотела. Рей налил себе. Он посмотрел в сторону двери, от которой спускались ступени, и представил, что по ним идет Инес, а за ней Коулман. Инес уже должна знать. Вероятно, она пыталась дозвониться до него в «Сегузо», а там ей ответили: синьор Гаррет уже два дня как не появлялся. Девица из «Сегузо», несомненно, сказала это с тревогой в голосе. Тогда Инес спросила бы у Коулмана, а он ответил бы ей, что высадил Рея у Академии или на пристани Дзаттере, но Инес могла и не поверить ему. Да, между Инес и Коулманом, скорее всего, сейчас происходит бог знает что, и какова была бы реакция Инес? Как бы она поступила? Как бы поступил любой другой человек? Вот в чем вопрос, проблема, и, наверное, разные люди вели бы себя в такой ситуации по-разному.

– Что вас беспокоит? – спросила Елизавета.

Она улыбалась, повеселевшая от шампанского.

– Не знаю. Ничего.

Рей чувствовал себя слабым, пустым, мертвым или, по крайней мере, умирающим. В его ушах высоко звенели далекие колокольчики. Девушка что-то говорила ему, но он не слышал, смотрел в сторону, а ее безразличие к его состоянию вызывало у него чувство одиночества. Он стал дышать глубоко, один глубокий вдох за другим в этой пропитанной табачным дымом атмосфере. Девушка ничего не замечала. Наконец дурнота прошла.

Вскоре они вышли на улицу. Елизавета сказала, что до дома недалеко и по воде будет ничуть не быстрее. Тротуар у них под ногами был влажным. Девушка держала Рея под руку и без умолку рассказывала о том, как провела отпуск летом. Ездила в гости к родственникам в Тичино. У них коровы и большой дом. Они возили ее в Цюрих, который показался ей гораздо чище Венеции. Рей чувствовал тепло ее руки. Слабость прошла, но теперь он испытывал одиночество, потерянность – человек без цели, без лица. Он ничуть не удивился бы, если бы и в самом деле умер, если бы ему все это снилось. Или если бы в результате какого-то странного процесса (а такой процесс являлся допущением, на котором основывались почти все истории про призраков) он превратился в призрака, которого могли видеть всего лишь несколько человек вроде этой девушки, призрака, которого завтра не окажется в комнате синьоры Каллиуоли, который не оставит после себя даже незастеленной кровати, только странное воспоминание в умах тех немногих, кто видел его и кому не поверят другие, если они будут говорить, что видели его.

Однако темные каналы были более чем реальны, как и крыса, перебежавшая дорогу футах в двадцати перед ними. Она проскочила из дыры в стене дома в щель, образовавшуюся в каменном парапете вдоль канала, где на причальных канатах сонно покачивалась баржа со звуком, похожим на похрюкивание. Девушка увидела крысу, но прервала свой рассказ только на короткое «ой», а потом продолжила. Фонарь, закрепленный на углу дома так, чтобы освещать перекресток, терпеливо горел, дожидаясь тех, кому может понадобиться его свет.

– Как долго вы собираетесь пробыть здесь? – спросила Елизавета.

Рей увидел, что они уже дошли до ее улицы.

– Дня три-четыре.

– Спасибо вам за вечер, – сказала Елизавета у самой двери. Она быстро взглянула на свои часы, но Рей сомневался, что она что-то на них разглядела. – Думаю, одиннадцати еще нет. Мы просто молодцы.

Он с трудом понимал ее слова, но все же не хотел уходить от нее.

– Вас что-то тревожит, Филипо. Или вы просто очень устали?

Она перешла на шепот, словно не хотела беспокоить соседей.

– Не очень. Спокойной ночи, Елизавета. – Он на мгновение сжал ее левую руку в своей. Желания поцеловать ее или попытаться поцеловать у него не было, но он чувствовал, что любит ее. – Ключ у вас есть?

– Да, конечно.

Она тихонько отперла дверь, помахала ему на прощание и исчезла.

Рею открыла дверь старуха в черном, которую он прежде не видел. Он извинился за позднее возвращение, а она весело заверила его, что никогда не спит и он ее ничуть не побеспокоил. Рей тихо поднялся по лестнице. Никогда не спит? Значит, никогда не раздевается? Мать синьоры Каллиуоли? Рей посмотрел в лестничный пролет со своего этажа. Свет внизу уже погас, и он не услышал ни звука.

7

На следующее утро, в четверть восьмого, Рей пришел на Калле-Сан-Моизе – улочку, на которой находился отель «Бауэр-Грюнвальд». Он чувствовал: сейчас самое подходящее время, когда Коулман и Инес готовы отправиться по своим утренним делам – в магазин, осматривать достопримечательности или просто прогуляться по городу. Рей шел, чуть опустив голову, в напряжении, словно в любую секунду ждал пистолетного выстрела, пули в тело. Он остановился у дверей магазина по другую сторону от отеля и футах в тридцати от входа. Был воскресный день, и успели открыться всего несколько заведений. В течение двадцати минут ничего не происходило, если не считать двух десятков людей (включая и коридорных), которые вошли в отель или вышли из него. Рей не знал точно, чего он хочет и что собирается делать, но ему определенно хотелось встретить Коулмана или Инес, увидеть их реакцию. И когда они так и не появились, он представил себе, что они спорят у себя в номере, жив он или мертв, хотя и понимал, насколько это глупо с его стороны. Скорее всего, они еще завтракают или болтают ни о чем, пока Коулман бреется в ванной.

Рей прошагал немного по улице и нашел бар с телефоном. Поискал номер «Бауэр-Грюнвальда», набрал.

– Синьор Ко-ле-ман, per favore, – сказал Рей.

– Алло? – услышал он голос Инес. – Алло?

Рей не отвечал.

– Это Рей? Рей? Это вы… Эдвард, подойди сюда!

Рей повесил трубку.

Да, Инес была расстроена. Но Коулман расстроится еще больше. Коулман, если он знает, что Рей не вернулся в «Сегузо», – а Рей почти не сомневался, что Коулман знает, – считает, что Рей утонул. Поэтому Коулман решит, что безмолвный телефонный звонок, скорее всего, случайный – просто ошиблись на коммутаторе отеля. Или кого-то отключили. Но и у Коулмана возникнут определенные сомнения. И как бы Коулман ни убеждал Инес, телефонный звонок разбудит в ней опасения. Рей ли это звонил? А если нет, то где Рей? Скажет ли ей Коулман? Рей медленно прошел мимо отеля и слегка подпрыгнул, когда увидел Инес в черной шубе, выходящую из дверей. Он отступил в узкую улочку слева от него.

Инес резвым шагом прошла мимо него всего в каких-то двадцати футах.

Рей направился следом за ней, держась на небольшом расстоянии. Она свернула направо, на Калле-Валларессо, которая вела к бару «У Гарри» на углу и к пристани в самом конце. Рей чувствовал, что Инес собирается сесть на вапоретто. На пристани в ожидании стояли несколько человек. Рей прошел в правую часть пристани и встал спиной к ожидающим, лицом к воде. Инес не села на первый водный трамвайчик. Значит, собиралась ехать в другом направлении. Рею очень хотелось увидеть ее лицо, но он боялся, как бы его взгляд не привлек ее внимания. Он не успел отчетливо разглядеть ее, когда она вышла из отеля.

Подошел следующий вапоретто, и Инес села на него вместе с большинством пассажиров, ждавших на пристани. Рей вошел одним из последних и встал на корме. Они остановились у Санта-Мария делла Салюте по другую сторону канала. Инес осталась на борту. Рей видел ее сквозь кормовое окно – она сидела на скамье спиной к нему. На голове у нее была шляпка с желтым пером. Вапоретто тронулся.

– «Джильо»! – крикнул кондуктор.

Борт вапоретто коснулся пристани, и та затрещала.

Инес не шелохнулась.

– Следующая остановка – «Академия»! – прокричал кондуктор.

Они тихонько подошли к арке деревянного моста у Академии. Инес встала и направилась к дверям с левой стороны. Рей прошел вдоль левого борта, держась позади десятка пассажиров, собирающихся сойти на берег. На мостовой перед Академией изящных искусств Инес огляделась, словно не зная, куда идти дальше, потом остановила прохожего. Тот показал ей на широкую улицу, пересекающую остров.

Рей неспешно зашагал за ней. Торопиться, следить, куда она повернет, больше не было нужды: он знал, куда она идет. На широком, похожем на корт пространстве за «Сегузо» Рей свернул налево, к каналу, огибающему пансион, зная, что проход этот заканчивается тупиком, потому что здесь к каналу не примыкала ни одна улица. Инес тоже исчезла в подворотне, которая вела к дому Рёскина. Рей быстро вернулся, пересек открытое пространство по диагонали и нашел еще одну улочку, ведущую к маленькому каналу, но здесь, как ему было известно, имелись пешеходные дорожки и мост. Он пересек канал по мосту и повернул направо, на пешеходную дорожку. Теперь «Сегузо» находился справа от него, по другую сторону канала. Дугообразный каменный мост был переброшен через канал на набережную Дзаттере. Рей остановился у подножия моста напротив «Сегузо».

Инес нигде не было видно. Все еще разговаривает с кем-то в пансионе или уже вышла? На набережной ее не было. Рей оперся на перила моста, посмотрел через плечо на вход в «Сегузо». Обвел взглядом окна пансиона, всмотрелся в окно на четвертом этаже – окно его комнаты, выходящее на канал. В этот момент в серой глубине окна появилась светлая шляпка Инес, ее темная шуба, и Рей отвернулся в сторону Джудекки.

Значит, Инес попросила, чтобы ей показали его комнату. Вероятно, его вещи еще не вынесли. Рей сожалел, что не смог оплатить счет, но, по крайней мере, у них был его чемодан. О чем им говорила Инес? Конечно, ни слова о том, что он может быть мертв. О чем она их спрашивала? О чем угодно: что он им говорил, если что-то говорил, и не звонил ли, – ответы были быстрыми и ничуть не раскрывали тайну. Рей исчез. На миг он почувствовал стыд за свое поведение, за свой телефонный звонок без слов менее часа назад, но стыд тут же превратился в злость, злость на Коулмана.

«Не пойду я в этот отель. Мне плевать, – зазвучал в его ушах голос Коулмана. – С чего ты решила, будто с ним что-то случилось? Наверное, он убежал, бросил все и убежал. Ты прекрасно знаешь, что смерть Пегги на его совести».

Поверила бы этому Инес? Нет. Стала бы она донимать Коулмана вопросами, пока он не скажет ей правду? Рею трудно было представить, что Коулман кому-нибудь скажет правду о случившемся. Должно быть, он каждый день ждет сообщения об обнаружении утопленника? О выброшенном где-то на берег теле? Не исключено.

Инес появилась в дверях пансиона.

Рей напрягся, надеясь, что она не повернет в его сторону, потому что она пошла от пансиона прямо, не сворачивая к дому Рёскина. Шла она медленнее, чем от Академии, и о чем-то размышляла. Она повернула направо, на набережную Дзаттере, и теперь Рей видел ее спину. Он двинулся следом, но на таком безопасном расстоянии, что наблюдение за ней становилось практически невозможным. Он видел лишь темную точку – ее шубу. Инес миновала пристань Дзаттере и повернула направо.

Он проследовал за ней до Академии, где она пересекла канал по мосту. Инес шла не спеша, хотя день стоял морозный и большинство прохожих торопились добраться до места. Изредка останавливалась и разглядывала витрины магазинов (закрытый магазин канцелярских товаров, магазин галантереи), полностью опровергая предположения Рея о том, что она погружена в мысли о нем, отчего он испытывал некоторую обиду, хотя и понимал нелепость этого. В конце концов, кто он такой для Инес? Человек, с которым она познакомилась несколько дней назад, зять ее любовника, да и эти родственные связи исчезли со смертью его дочери.

Инес вела себя так, словно просто убивала время перед встречей, назначенной на более поздний срок. На часах было четверть двенадцатого. Рей увидел, как она вошла в бар-ресторан, перед которым на тротуаре стояли столики и стулья, прислоненные спинками к столам, будто и им было холодно. Рей вдруг понял, что его зубы выбивают дробь, и выговорил себе за то, что не купил столь нужного свитера. Он прошел мимо ресторана: Инес стояла у кассового аппарата. К сожалению, поблизости не было открытых магазинов, где можно было бы согреться. Рей завернул за угол, топая ногами и зарывшись подбородком в поднятый воротник пальто. Перед ним открылась недалекая перспектива узкой кривой улицы, уходящей куда-то за красные вертикальные стены. Старые стены. Стираное белье висело по всей улице, задеревеневшее на морозе: мужские трусы, кухонные полотенца, шорты, белые бюстгальтеры. После вчерашнего улучшения ему снова грозило обострение болезни. Но терять Инес из виду не хотелось. Он увидел табачную лавку и вошел. Купил сигареты, закурил, осмотрел открытки на стеллажах, то и дело поглядывая на улицу, чтобы увидеть проходящую мимо Инес. Выходить Рей боялся – вдруг столкнется с ней нос к носу.

Но наконец он все же покинул лавку, когда мимо двери прошли налево пять или шесть молодых людей. Минуя бар-ресторан, он увидел в окне Инес: она сидела за маленьким столиком, пила кофе и что-то писала. Это зрелище – Инес в полумраке зала в рамке ромбовидного окна – навело Рея на мысль о Сезанне. Он снова встал на стражу перед дверями магазина с витриной, заполненной ленточками, поясками, шкатулками с шерстью и шерстяным нижним бельем для младенцев. Прошло пять минут. Когда Инес вышла и двинулась в его направлении, Рей, захваченный врасплох, юркнул в бакалейно-винный магазин, где находились несколько покупателей, а потому никто не обратил на него внимания. Как только Инес исчезла, Рей снова вышел на улицу.

Ему пришлось остановиться, когда Инес застыла перед витриной кондитерского магазина. Она посмотрела через плечо сначала направо, потом налево. Быть может, искала Рея, вероятно, без особой надежды, но все же при данных обстоятельствах любой стал бы искать. Инес двинулась дальше, дошла до Сан-Марко, пересекла площадь. Похоже, она возвращалась в отель. Но на Калле-Валларессо повернула налево. Бар «У Гарри», предположил Рей с огорчением: войти в такое маленькое помещение незамеченным он никак не мог, а заглянуть внутрь снаружи было невозможно. Но Инес повернула направо и вошла в отель «Монако» ровно на другой стороне от бара «У Гарри». Уж не в «Монако» ли остановились Смит-Питерсы?

А может, она договорилась встретиться здесь с Коулманом. Рей подумал, что ему нужно быть внимательнее, оглянулся и посмотрел вдоль узкой улицы. Убежать он мог только в бар «У Гарри» или на пристань. Его часы показывали двенадцать тридцать пять. Рей прошел мимо входа в отель, близко к нему, и не увидел Инес в вестибюле, но у вестибюля имелся закуток справа, и она вполне могла находиться в этом дальнем уголке. Он провел пять трудных минут, думая, что потерял ее, а Коулман может появиться в любую минуту и увидеть его. Рей решил войти в отель. Он невозмутимо зашагал к табличке с надписью «Бар», миновал холл слева и почти дошел до бара, когда увидел Инес в левом углу холла близ двери, и она явно смотрела прямо на него. В следующее мгновение между ними возникла преграда в виде дверной стойки. Рей остановился в раздумье в коротком широком коридоре, в данный момент пустом, и уставился на дверь из холла – не выйдет ли оттуда Инес.

Слева появились Смит-Питерсы, они направились в холл, и Рей повернулся к ним спиной и двинулся к бару. Там он увидел всего двух человек, один из них – бармен. Рей оглянулся в тот самый момент, когда в пятидесяти футах от него через парадную дверь вошел Коулман. Рей медленно повернулся боком к Коулману, а когда оглянулся снова, Коулман уже исчез – явно в холле. Рей подумал, что они все могут заявиться в бар и пора убираться из отеля. Он пошел не быстрым, но и не медленным шагом, напрягся, проходя мимо стеклянной двери, за которой они сидели вчетвером всего в нескольких футах от него.

Уже на улице Рей подумал: рано или поздно, если он продолжит вести себя подобным образом, один из них поднимет голову, и тогда игра закончится. Но пока они были заняты оживленным разговором, Инес жестикулировала, мистер Смит-Питерс смеялся, наклонившись вперед. Если Инес и собиралась рассказать им о своем посещении «Сегузо», то откладывала рассказ на потом.

В магазине на Калле-Валларессо Рей купил темно-синий свитер и надел его под пиджак. Покупая свитер, он наблюдал за выходом из отеля, но ни Коулман, ни его спутники не появлялись. Вероятно, они договорились со Смит-Питерсами о ланче в «Монако».

Рей медленно возвращался в «Монако»; теперь он был настороже, опасаясь столкнуться с Антонио, которого вполне могли пригласить.

Четверка покинула угловой холл, но в обеденном зале не появилась. Наверное, они перешли в бар «У Гарри». Или могли сесть на вапоретто, пока он покупал свитер. Или перейти в бар отеля. Соваться в бар было неблагоразумно, но Рей чувствовал, что непременно должен заглянуть туда. В баре сидело то ли четверо, то ли пятеро посетителей, но не было ни Коулмана, ни его компании. Рей заказал себе виски.

Пятнадцать минут спустя Инес, Коулман и Смит-Питерсы вошли в отель, а потом и в холл. Вероятно, перед этим они были в баре «У Гарри». Рей выждал еще пять минут. Потом, не позволяя сомнениям взять верх (а возражений против его идеи возникало немало), он подошел к холлу и заглянул в него. Их там не было. Рей перешел в обеденный зал, заполненный лишь наполовину, где его встретил метрдотель. Столик Коулмана располагался в дальнем углу справа, и Рей попросил столик на одного в противоположном конце. Он проследовал за метрдотелем к своему месту. И не позволял себе смотреть в сторону Коулмана, пока не заказал себе еду и полбутылки вина.

О чем бы они там ни говорили, за их столом царило веселье. Нет, они не смеялись на весь зал, но на всех лицах сияли улыбки. Может быть, Инес рассказала им о своем посещении «Сегузо» в баре «У Гарри» и на этом разговор об исчезновении Гаррета закончился? Или же Инес не хотела говорить об этом в присутствии других людей? Собиралась обсудить это с Коулманом позднее, с глазу на глаз?

Но тот факт, что Инес знает, завораживал Рея, пока он наблюдал, как она смеется, разговаривает, изящно взмахивает рукой. Возможно, она считала, что он мертв, убит Коулманом, но это ничуть не влияло на ее поведение. Рея эта мысль поражала. И в любое мгновение она могла посмотреть в его сторону – он сидел футах в пятидесяти от нее, – приглядеться и узнать его, если она не близорука.

Пока Рей медленно поглощал принесенное ему блюдо, в нем снова закипал странный гнев. Коулман казался очень довольным собой, словно сделал какое-то праведное дело, нечто похвальное, ну или, по меньшей мере, что-то такое, за что ему ни перед кем не придется извиняться. И вообще казалось, будто вся группа, включая Антонио, если тот был в курсе, приняла исчезновение Рея, может быть и его убийство, как событие более чем уместное.

У Рея вдруг кусок застрял в горле. Принесли сырную тарелку, предложили ему выбрать что-нибудь из корзиночки с фруктами, но Рей отказался. Он допил вино, расплатился и незаметно вышел на улицу. Никто его не окликнул. Он стал невидимым, превратился в призрака.

С неба падали редкие снежинки, но исчезали, не долетев до земли или едва к ней прикоснувшись. Магазины в своем большинстве были закрыты, но Рей нашел открытую табачную лавочку. Ему хотелось почитать что-нибудь. В лавочке обнаружилось несколько «пингвиновских» книжек. Рей выбрал одну – о рисунках пятнадцатого и шестнадцатого веков. Там имелся раздел с иллюстрациями. На пути к дому Рей оказался у кафе-бара, в котором работала Елизавета. Он заглянул внутрь, не ожидая увидеть ее, но она была там, сияла своей широкой, здоровой улыбкой блондинки, обращаясь к коренастой женщине, может быть соседке или приятельнице. Рей вдруг вспомнил, что Елизавета говорила: работать сегодня она будет с девяти до двух. Он подумал: вот Елизавета и женщина настоящие, они обе существуют в этом мире. Но у него возникло такое ощущение, что, войди он в бар, ни Елизавета, ни кто-то другой его даже не заметят.

Он ускорил шаг, заторопился к дому. Не оставалось сомнений, что у него все еще жар.

Синьора Каллиуоли с улыбкой открыла ему дверь:

– Сегодня холодно. Даже снежок шел.

– Да, – ответил Рей. В доме стоял приятный запах томатной подливки. – Я могу принять горячую ванну?

– Ah, si! Через пятнадцать минут вода нагреется.

Рей прошел в свою комнату. Час назад он собирался написать письмо своему другу Маку в Шануанс. А теперь понял, что не может никому писать, пока делает вид, будто его не существует. Им овладели депрессия и чувство одиночества. Его злость на Коулмана таинственным образом исчезла. Погружаясь в горячую воду, он вспомнил Пегги. В углу ванной стоял электроотражатель, распространяя оранжевое тепло. На линолеуме был уродливый рисунок красного и зеленого цвета на кремовом фоне, местами он износился, и проглядывала подложка ниточного плетения. Некрасиво, но на картине Боннара такое было бы возможно. У Рея в Сент-Луисе была одна картина Боннара, и, вспомнив о ней, он тут же соединил ее с нынешней стоимостью на рынке – около пятидесяти пяти тысяч долларов, – поскольку теперь он стал дилером. Он предвидел времена, когда внезапный вид, созерцание картины потеряют для него нынешнее очарование. Да, он может утратить эту способность, но приложит все силы, чтобы такого не случилось. «Ты никогда не чувствовал, что тебе мало этого мира?» – спросила его Пегги как минимум два раза. Рей стал допытываться, что она имеет в виду, и Пегги наконец ответила: звезды и атомы, религиозные системы, которые подстегивают воображение, но так и остаются недопонятыми, и вся живопись и музыка – всего этого недостаточно, и человеческий разум (или, может быть, душа Пегги) желает большего. Возможно, таким был ее предсмертный крик, подумал Рей, если только она его испустила: «Мне мало этого мира, поэтому я покидаю его, хочу найти что-нибудь большее». Именно так она относилась к сексу, потому что раз за разом…

Память Рея путалась и виляла. Его никогда не покидало ощущение, что, как бы хорошо они ни чувствовали себя после секса, как бы Пегги это ни нравилось, ей все равно казалось, будто она упустила что-то самое главное и исправить положение можно только одним способом: «Давай займемся этим еще раз». Или: «Давай уйдем домой пораньше и ляжем в постель». Поначалу это доставляло ему удовольствие, сексуальная девушка, жена-мечта и все такое. Потом стала появляться привычка, даже усталость, которые долгое время – вероятно, месяцев восемь – сглаживались физическим наслаждением, ощущением, что половые органы живут собственной жизнью, даже никак не связаны с ним или Пегги. Рей вспомнил: эта мысль много раз приходила ему в голову, когда он вроде бы не хотел заниматься любовью, а его тело ничуть не возражало. Потом он вспомнил случаи – их было, наверное, три, – когда они ложились в постель, прежде чем отправиться куда-нибудь пообедать, и занимались любовью два раза (для Пегги шесть раз), и Рей становился раздражительным, готовым на резкие замечания в адрес Пегги или кого угодно, часть которых так и остались непроизнесенными, другие были произнесены, отчего он потом испытывал чувство стыда. Он стал придумывать себе разные дела около пяти-шести часов дня, ходил со всякими поручениями или занимался живописью. К тому же он достаточно откровенно объяснил это Пегги: «Если мы ляжем в постель днем, то ночью я буду почти никакой». Довольно мягко сказано. Рей помнил расстроенное выражение на лице Пегги, появившееся тогда и сразу же исчезнувшее. И хотя она больше не предлагала ложиться в постель днем, Рей видел, что поползновения у нее были. Но никто: ни друзья (если бы они знали ситуацию), ни доктор, ни сам Коулман – не мог бы сказать, что он пренебрегал Пегги в постельных делах или же переутомлял ее. (Рей теперь жалел, что не имел друга, с которым можно было бы поделиться. Помогло бы это ему? Общение с Маком, например. Он хотел поговорить с Маком, но потом решил, что знает его недостаточно долго и недостаточно хорошо. Ханжество.) И он ничего толком не сказал об этой стороне их отношений Коулману, который был убежден, что Рей слишком часто домогался Пегги или оскорблял ее. Именно об этом Рей и хотел завести разговор тем вечером на Лидо. Рей знал, что у него ужасный комплекс неполноценности: он боялся, что его неправильно поймут, злостно исковеркают его слова, к этому добавлялось его неумение аргументированно защищать себя или хотя бы заставить себя выслушать – обстоятельство скорее нелепое, чем заслуживающее сочувствия от любого стороннего наблюдателя. Он понимал, что такая большая проблема может распадаться на множество деталей – неадекватные реакции на всякие мелочи, что в конечном счете ведет к паранойе.

И еще один пример того, что они никогда не ссорились, а Пегги желала иметь что-нибудь «получше»: она так и не созрела для того, чтобы иметь детей. Рей очень хотел ребенка – чтобы они зачали его на Мальорке, чтобы она выносила его в Шануансе, а родила в Риме или Париже. Она же всегда говорила: «Пока еще нет… но скоро». Поскольку основные тяготы, связанные с рождением ребенка, достались бы ей, Рей не настаивал и не спорил. А может, нужно было настоять? Он считал, что настойчивость – черта жестокая и вульгарная, и он никогда не стал бы действовать наперекор воле Пегги. Но беременность, возможно, отвратила бы ее от самоубийства. Забавно, но Коулман ни разу не говорил об этом. Вероятно, считал эту тему слишком обыденной. Рей помнил, что поморщился, прочтя постскриптум к одному из писем отца, когда их с Пегги браку исполнился год: «Есть ли шанс на появление внука? Сообщи мне новость». Никаких новостей не было.

Рей чуть приоткрыл большой поцарапанный никелевый кран – потекла струйка горячей воды – и рассеянно натянул на грудь полотенце, которое использовал как мочалку.

Очень жаль, что для Пегги было «недостаточно» ее занятий живописью, что ее не слишком привлекало стремление к мастерству или совершенству (или как уж там это называется), столь бесконечное, огромное и всепоглощающее у таких художников, как Микеланджело, да Винчи, Брак и Клее. Но Рей совершенно не представлял Пегги, занятую упорным трудом, как ее отец. Коулман уж точно умел работать. Рею могли нравиться или не нравиться его картины, но он признавал тот факт, что Коулман отдавался творчеству целиком. Тогда как Пегги посвящала живописи лишь короткое время – три недели тут, три недели там. Рей видел эти ее усилия в Риме в месяцы, предшествующие свадьбе, но на Мальорке даже попыток таких не было. Тот год с лишним, что они провели на Мальорке, показался вдруг Рею долгим медовым месяцем – с точки зрения Пегги. В такой атмосфере создать семью невозможно. Рей вылез из ванны, злясь на себя за то, что в голову ему приходят одни банальности.

Он понял, что все еще болен, и решил сначала выздороветь, а потом уже предпринимать какие-то действия.

8

Коулман в этот момент – без десяти три – входил в его с Инес номер в «Бауэр-Грюнвальде», оставив Инес и Смит-Питерсов на остановке «Сан-Марко», откуда они собирались отправиться на водную экскурсию. Коулман сказал, что хочет проработать кое-какие идеи, – это было правдой, но еще он желал отделаться на время от Инес. Она стала какой-то настороженной и опять собиралась донимать его вопросами о Рее. К чему вводить ее в заблуждение – пусть знает, что его это нисколько не беспокоит. И уж меньше всего его заботило, что там думает Инес.

Тишина и уединение двух строго обставленных комнат номера доставляли Коулману удовольствие, и, сняв пиджак с галстуком и надев разношенные, похожие на мокасины тапочки, он потер руки и медленно, как благодушно настроенный медведь, прошел из спальни через ванную, разделявшую два помещения, в свою комнату. Тут он рисовал, иногда писал письма (он не ответил ни на одно из тех, в которых его спрашивали о смерти Пегги, убедив себя, что не обязан это делать, поскольку он стоит выше – или ниже – таких буржуазных условностей), вот только не спал пока, хотя Инес заставляла его каждое утро сдергивать покрывало и мять постельное белье на этой кровати, чтобы не оставлять горничную без работы. Коулман достал из ящика письменного стола карандаш и взял альбом для рисования. Он начал рисовать воображаемый собор, видимый сверху, так что его крылья образовывали на переднем плане рисунка закрытое пространство. На переднем же плане Коулман нарисовал семь фигур, изобразив только их макушки и носы, несколько жестикулирующих рук, коленей и ступней.

Это был его новый прием – рисовать человеческие фигуры, видимые сверху. Ему представлялось, что такое изображение, почти ничего не показывая, говорит о многом. Он полагал, что его набросок придавал собравшимся заговорщикам проказливость и лицемерие. И название он придумал такое же: «Заговор». На одном из стоящих были черные туфли к деловому костюму, на другом – клоунские, с загнутыми вверх носками, на третьем – тенниски. Один из семерых был плешив, другой надел котелок. На плечах одного были эполеты американского морского офицера. Коулман работал над рисунком почти час, потом вырвал его из альбома, прислонил лист к коробке с красками, стоящей на столе, и отошел подальше, чтобы оценить рисунок.

Он подумал, что композицию можно улучшить, и открыл чистый лист в своем альбоме. Прежде чем он закончил, вернулась Инес и вошла в другую комнату. Коулман приветствовал ее, не поворачиваясь. К этому времени он скинул одну тапочку и вытащил рубашку из брюк.

– Как прошел день? – спросил Коулман, продолжая рисовать, когда Инес появилась в его комнате.

– Музей меня не прельстил. Слишком холодно. Поэтому мы выпили еще кофе, и я их оставила.

Она повернулась, чтобы повесить пальто.

Коулман услышал, как она закрыла дверь, подумал было, что это дверь ванной, но, обернувшись, увидел, что Инес ушла в свою комнату. Потом он услышал, как она говорит по телефону. Он продолжал работать. Возможно, она опять звонит в «Сегузо» узнать, нет ли новостей о Рее. И как знать, может быть, Рей ответит.

Инес появилась минуты две спустя, небрежно постучав в открытую дверь ванной.

– Послушай, Эдвард… если у тебя есть минутка. Извини, что беспокою, но дело важное.

Коулман повернулся на кровати и выпрямился:

– Что, дорогая?

– Сегодня утром я была в «Сегузо», хотела узнать, есть ли у них какие-то новости о Рее. Никаких новостей нет, и никакой записки он не оставлял.

– Ну, ты это и так знала, – прервал ее Коулман.

– Да, но они тоже обеспокоены, потому что все его вещи остались на месте. Они их не собирали, но теперь, наверное, все упаковано. И паспорт остался в комнате.

Инес стояла в шелковых чулках – маленькая, прямая, серьезная фигурка в дверном проеме ванной.

– И что? Я тебе говорил: по-моему, он убежал, бросив все. – Коулман пожал плечами. – Откуда мне знать?

– Я только что звонила в американское консульство, – продолжила Инес. – Они ничего не слышали о Рее, но сегодня им позвонили из пансиона «Сегузо», сказали о его паспорте. И там не только паспорт – зубная щетка, дорожные чеки, все-все мелочи. – Она для убедительности взмахнула рукой.

– Это не мое дело, – пробурчал Коулман, – и я не понимаю, какое оно имеет отношение к тебе.

Инес вздохнула:

– Ты сказал, что высадил его на набережной Дзаттере.

– Да, прямо у отеля. До дверей оставалось футов пятьдесят. – Коулман тоже начал жестикулировать. – Видимо, он решил не возвращаться в отель в ту ночь, если и в самом деле его там не было. Похоже, так оно и есть.

– Да. Он ведь не был пьян?

– Нет, он не был пьян. Но я тебе говорю, он был не в себе – как с ума сошел. Он чувствует себя виноватым. Ему плохо. – Коулман несколько секунд смотрел перед собой, горя желанием вернуться к своему рисунку. – При нем наверняка были какие-то деньги. У него всегда есть деньги. Он мог отправиться на железнодорожный вокзал и сесть на ближайший поезд. Мог переночевать в другом отеле, а на следующий день сделать ноги.

– Сделать ноги?

– Исчезнуть. – Еще одно пожатие плечами. – Но как я уже сказал, это не отвечает тому, что я думаю, верно? Тому, во что я верю, что считаю правдой. Рей мог бы предотвратить смерть Пегги, но он не пожелал взять на себя такой труд.

Инес подняла взгляд к потолку, заломила на миг руки:

– Ты просто одержим этим. Откуда ты можешь знать?

Коулман вежливо, но с досадой улыбнулся:

– Я разговаривал с ним. Я умею почувствовать виноватого человека, когда его вижу.

– В консульстве мне сказали, что известят его родителей в Америке. В…

– Сент-Луисе, штат Миссури, – докончил Коулман.

– Да.

– Отлично. Это их обязанность.

Коулман снова повернулся к рисунку, но что-то заставило его подняться и уделить Инес внимание, потому что она ждала этого. Она была расстроена. Она рассталась со Смит-Питерсами, чтобы поговорить с ним. Коулман подошел и осторожно положил свои короткие тяжелые руки ей на плечи, поцеловал ее в щеку. Инес выглядела старше своих лет из-за волнения. Она с надеждой подняла голову в ожидании каких-то веских слов, даже приказов, и Коулман сказал:

– Детка, по-моему, это не наше дело. Рей знает, где мы. Если он хочет гулять сам по себе, даже исчезнуть, то разве это не его выбор? Кстати, тебе известно, что полиция не имеет права мешать человеку, который хочет исчезнуть? Я где-то читал об этом на днях. Только если человек бросает семью или имеет долги, они могут найти его и вернуть домой. – Коулман погладил ее по плечу и радостно рассмеялся. – Даже в нашем бюрократическом обществе у личности еще сохраняются кое-какие права, – сказал он и направился к кровати и своему рисунку.

– Кажется, я видела Рея сегодня, – сказала Инес.

– Да? Где? – спросил Коулман, обернувшись через плечо.

Он моргнул, чтобы скрыть неожиданное раздражение.

– Между… ну не знаю… где-то между Академией и Сан-Марко. На улице. Я могла ошибиться. Вроде был похож. Со спины. – Она посмотрела на Коулмана.

Коулман пожал плечами:

– Возможно. А почему бы и нет?

Он знал, что она думает, о чем спрашивает себя или снова собирается спросить у него: «Ты с ним поссорился на Лидо в ту ночь? Вы подрались в катере?»

Инес было известно (Коулману хватило ума сказать ей, прежде чем она сама узнает от Коррадо), что в ту ночь катер он вел назад сам и пассажиром был Рей. И она спросила у него два дня назад, когда он сказал, что высадил Рея на набережной Дзаттере, не подрался ли он с Реем на катере, и Коулман ответил: нет, не подрался. Драка на катере подразумевала то, что он мог скинуть Рея в воду, мертвого или потерявшего сознание. Коулман посмотрел на Инес, его раздражение усилилось, и он пожалел, что выкинул пистолет. Пистолет он купил в Риме, а потом, через двенадцать часов в ту же ночь, выкинул в корзинку с мусором, завернув в газету, когда решил, что больше оружие ему не понадобится, поскольку Рей мертв. Коулман попытался успокоить себя, спросив:

– Насколько я понимаю, ты не стала проверять, Рей это или нет?

– Он прошел дальше по улице, этот человек. Я его потеряла. Да, я бы хотела проверить, Рей это или нет.

– Дорогая, ты все понимаешь не хуже меня.

Коулман сел на кровать, но по другую сторону, чтобы можно было смотреть Инес в глаза. Он напомнил себе, что тело так пока и не выловили. А тела всегда всплывают. Конечно, прошло всего три дня. Но при таком количестве островов вокруг Венеции – Лидо, Сан-Эразмо, Сан-Франческо-дель-Дезерто (остров-кладбище, поросший кипарисами) – его тело уже должны были выловить, если он утонул. Коулман каждый день просматривал газеты, утренние и вечерние. Теперь он жалел, что не убил Рея, прежде чем выкинуть его с катера. Он слишком спешил. «Что ж, если придется повторить, это будет сделано», – подумал Коулман с мрачной обреченностью и посмотрел на Инес:

– Чего ты ждешь от меня? Зачем все это рассказываешь?

– Понимаешь… – сказала Инес, складывая руки на груди. Она поставила одну ногу в чулке на другую – неудобная, нетипичная поза. – Они наверняка будут допрашивать тебя, ну, я говорю о полиции. Может быть, всех нас. Но ты видел его последним.

– Полиция? Не знаю, дорогая. Может быть, последним его видел портье в «Сегузо».

– Я спрашивала. В тот четверг он не возвращался.

– Пусть допрашивают, – сказал Коулман.

На мгновение он уверился, что Рей и в самом деле мертв. Однако смерть Рея не была подтверждена. Коулман ничего не знал, и это выводило его из себя. Рей мог сообщить полиции, что он, Коулман, предпринял две попытки убить его. Коулман неожиданно рассмеялся и посмотрел на Инес. Рею не хватило бы на это смелости. Нет, Рей не сделал бы этого.

– Что такого смешного?

– Та серьезность, с какой мы это обсуждаем, – ответил Коулман. – Посмотри мой новый рисунок. Моя новая идея.

Инес подошла к нему, все еще держа руки сложенными на груди, но потом положила ладонь ему на плечо и взглянула на рисунок.

– Это люди? – с улыбкой спросила она.

– Да. Вид сверху. А вот первый вариант. – Он показал на рисунок, но тот уже не стоял, подпертый коробкой для красок, а упал на стол. Коулман обошел кровать и поставил рисунок на место. – Мне нравится. А тебе? Вид на людей сверху, а?

– Очень забавно. Носы тоже смешные.

Коулман, довольный, кивнул:

– Хочу попытаться сделать это в цвете. Может быть, я теперь буду рисовать людей, как их видно сверху. Вид с высоты ангельского полета.

– Эдвард, давай уедем отсюда. Прошу тебя.

– Из Венеции? Мне казалось, ты хочешь остаться еще на неделю.

– Тебе для работы не нужна Венеция. Ты не рисуешь Венецию. – Она показала на два новых рисунка. – Поедем ко мне домой. Центральное отопление. Только-только установлено. Не то что у Смит-Питерсов, у них работы так никогда и не кончатся. – Она улыбнулась ему.

Инес говорила о своем доме близ Сент-Максима на юге Франции. Коулман понял, что не хочет покидать Венецию, пока не выяснит насчет Рея, и не покинет.

– Мы здесь и недели не пробыли.

– Погода ужасная.

– Во Франции не лучше.

– Но там, по крайней мере, мой дом. Наш дом.

– Я его никогда не видел, – хмыкнул Коулман.

– Там ты сможешь оборудовать мастерскую. Это тебе не отель. – Инес обняла его за шею. – Прошу тебя. Давай улетим. Завтра.

– А разве мы послезавтра не собирались на постановку в «Фениче»?[35]

– Это неважно. Давай узнаем, можно ли купить билеты на самолет до Ниццы на завтра.

Коулман осторожно снял ее руки со своей шеи:

– Что ты имеешь в виду, говоря, будто я не рисую Венецию? Посмотри на этот рисунок. – Он показал на первый. – Это венецианская церковь.

– Мне здесь плохо. Я чувствую себя не в своей тарелке.

Коулман не хотел спрашивать, почему она так себя чувствует. Он знал. Он достал из пиджака последнюю сигару, лежавшую в сигарнице из черепахового панциря. Не забыть бы купить сигар сегодня вечером, сделал он себе заметку на память. В комнате Инес зазвонил телефон, и Коулман обрадовался: он не знал, что еще сказать Инес.

Она пошла к телефону быстрее, чем обычно.

– Алло? Ах, Антонио, слушаю.

Коулман мысленно застонал и закрыл было дверь в ванную, но решил, что Инес сочтет это хамством. Антонио находился внизу, как понял Коулман со слов Инес.

– Нет, прошу тебя, не надо, Антонио. Не сейчас. Я хочу тебя увидеть. Подожди, я сейчас спущусь. Выпьем кофе. Жди, буду через две минуты.

Коулман наблюдал, как она надевает туфли. Он в это время наливал воду в стакан из крана в ванной.

– Антонио внизу, – сказала Инес. – Я спущусь к нему на несколько минут.

– Да? А что ему нужно?

– Ничего. Просто я хочу повидаться с ним, раз уж он здесь. – Она надела шубку, но без шляпки, и посмотрела на себя в зеркало. – Губы красить не буду, – сказала она.

– Ты когда вернешься?

– Минут через пятнадцать, – сказала она, грациозно помахав ему на прощание. – Пока, Эдвард.

Ее взволнованный вид показался Коулману необычным, и он предположил, что́ она могла услышать от Антонио: он собирается вернуться в Неаполь или Амальфи, а Инес хочет убедить его не делать этого. Антонио не нравился Коулману. Не то чтобы Коулман бешено его ненавидел – он видел паразитов и похуже. Нет, Антонио просто не вызывал симпатии. Коулману казалось, что Антонио подозревает, будто он имеет какое-то отношение к исчезновению Рея. Может быть, даже считает, что Коулман убил его, а потому хочет держаться подальше от возможных неприятностей. Можно не сомневаться: Инес по меньшей мере один раз встречалась с Антонио после того четверга и долго с ним разговаривала. Коулман вздохнул, потом пыхнул сигарой – это успокаивало.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Прекрасный вид над крышами нескольких домов в направлении Гранд-канала, в надвигающихся сумерках посверкивают огни – судовые и на берегу. А жар, поднимающийся от радиатора под окном прямо в лицо Коулману, придавал ему ощущение безопасности и уверенности. Он знал, что люди по всей Венеции жмутся к печкам или обветренными руками выполняют работы по дому, а то и под открытым небом, а несколько художников наверняка растирают руки возле дровяных печей (упрямые кретины, этих печей из красного кирпича в Италии предостаточно), чтобы потом вернуться к своим полотнам. А он жил в великолепных теплых апартаментах и с красивой женщиной, делившей с ним это тепло. Коулман понимал и признавался самому себе и мог бы признаться любому, кто спросил бы у него об этом, что он не испытывал ни малейших угрызений совести, беря деньги у женщин вроде Инес. В отличие от чудака Антонио. Антонио считал, что иждивенчество – честная игра; если умеешь, играй и бери сколько можешь, но он слегка стеснялся этого. Коулман – ничуть.

И никаких угрызений совести насчет Рея Гаррета – вот о чем еще подумал Коулман, покачиваясь на теплых ногах и попыхивая сигарой. Рей Гаррет был его, Коулмана, ставкой в честной игре. Если его уличат – плохо, не повезло, но Коулман считал, что игра того стоит, поскольку ему было плевать: пусть его судят за убийство. По крайней мере, он будет знать, что Гаррет мертв. А Гаррет заслужил смерть. Если бы не Гаррет, не его трусливая натура, не его судьба выходца из американского высшего класса, то Пегги была бы теперь жива.

Коулман подошел к висящему на спинке стула пиджаку, в кармане которого лежала фотография Пегги, но удержался. Он уже доставал сегодня ее фотографию. В последнее время у него выработалась привычка смотреть на нее не реже двух раз в день в течение нескольких минут. Но он уже изучил все светотени на снимке, который являл ему плоский бестелесный образ, называемый Пегги, он мог рассматривать эту фотографию мысленно, и в пятницу он поступил именно так, отпраздновав тем самым гибель Гаррета. Он по-прежнему считал его мертвым. По здравом рассуждении Гаррет никак не мог быть живым. Еще несколько дней – и его тело выловят. И точка. Может, даже завтра.

Потом ему пришло в голову, что Инес может догадаться о причине, удерживающей его в Венеции, – о его желании без всяких промедлений получить информацию о том, жив Рей или нет. От этой мысли Коулману стало немного не по себе, он словно позволил Инес слишком глубоко проникнуть в его потаенные мысли. Инес всегда защищала Рея. Говорила о необходимости проявлять справедливость в такой ситуации, но вся ее справедливость сводилась к защите Рея. Если Инес узнает, что он убил Рея, ей это не понравится, она, возможно, распрощается с ним. С другой стороны (и Коулман, конечно, и раньше думал об этом), если тело Гаррета всплывет где-то, то кто сможет определить, столкнули ли его в воду, или он по собственной воле бросился в канал с какой-нибудь набережной? Молодой человек совершает самоубийство спустя несколько недель после смерти жены, практически новобрачной. Такие вещи случаются.

Но Коулман напомнил себе, что ему безразличны мысли или поступки Инес. Или ее возможные показания, хотя он не думал, что она что-нибудь скажет полиции. Никто не сумеет доказать, что он убил Рея, ведь никто этого не видел.

Перед мысленным взором Коулмана на миг возникло воспоминание о драке между ним, тогда шестнадцатилетним, и его отцом. Коулман победил. Они сделали по два удара каждый, удары отца были сильнее, но верх одержал Коулман. Драка произошла из-за спора, куда поступать Коулману – в архитектурную школу или в технический колледж. Отец Коулмана был архитектором невысокого полета, строил бунгало для среднего класса в Винсеннесе, штат Индиана, и он хотел, чтобы сын пошел по его стопам и преуспел в профессии. Коулмана же всегда больше интересовала всякая техника и изобретательство. Проблема возникла, когда ему стукнуло шестнадцать, потому что в это время нужно было выбрать между разными школами. Коулман заупрямился и победил, и тот случай, как с удовольствием вспоминал он теперь, стал поворотным в отношении к нему его матери. С того дня мать стала уважать его, относиться к нему как к мужчине. Коулман гордился не тем, что поколотил старика-отца, а тем, что сумел постоять за себя. После того случая он отстоял свое право встречаться с некой девушкой по имени Эстелла, которую его отец считал «дешевкой». Отец не разрешал ему брать машину, когда он отправлялся на свидание с Эстеллой, а потом вообще запретил ездить. Как-то вечером Коулман просто сел в машину, вывел ее из гаража не быстро, но уверенно и поехал прямо на отца, который стоял на дороге, вытянув руки в стороны. Отцу пришлось отойти в сторону, и он со злости шарахнул кулаком по крыше. Но после этого никаких споров о машине больше не возникало.

Коулман никогда не задумывался о своей склонности к насилию, но, вероятно, она у него была, если сравнивать с другими. Он спрашивал себя, что случилось с пятью или шестью парнями, с которыми он общался в технической школе. Может быть, они тоже были чуть более склонны к насилию, чем большинство других. Коулман потерял связь с ними за последние пятнадцать лет, когда стал заниматься живописью. Но когда им всем было около двадцати, они скопом запугали старика-сторожа в колледже. Коулман помнил, что его приятель Денис один раз стукнул сторожа по ребрам, и с этим ударом они почувствовали себя свободными. Старик охранял заднюю дверь в спальном корпусе, он сидел перед ней на улице или в коридоре, в зависимости от погоды. Компания Коулмана не знала препятствий при желании выйти в город около полуночи. Они просто требовали, чтобы сторож отпирал дверь. Старик всегда подчинялся. И ни разу не заложил их декану, боясь еще одного удара.

Потом, вспомнил Коулман, был еще один случай, близкий к насилию. Он улыбнулся, даже хохотнул. Некто Квентин Дойл из Чикаго, заигрывавший с женой Коулмана Луизой, пытался завязать с ней роман. Коулман просто купил пистолет и как-то вечером невзначай показал его Дойлу. Больше тот ни разу не подошел к Луизе. Как же легко это давалось, весело подумал Коулман. Он не стрелял из пистолета, он получил на него официальное разрешение, и стоило ему продемонстрировать оружие, как это возымело удивительный эффект.

Коулман открыл ящик в гардеробе и из-под груды носовых платков (новеньких, подаренных ему Инес) вытащил шарф Пегги. Посмотрел на дверь, прислушался, потом развернул шарф и поднес к свету, отчего тот ярко засверкал всеми цветами. Коулман вообразил этот шарф на гладкой стройной шее Пегги, на ее голове, когда на Мальорке дуют ветра. Он представил ее грациозную походку, даже голос ее услышал, когда посмотрел на рисунок вещицы в стиле флорентийского ар-нуво. Черная краска на шарфе усиливала драматичность, но для Коулмана являла символ смерти. В любом случае шарф был для него неразрывно связан с Пегги. Коулман поднес его к губам и поцеловал. Вот только запаха на нем не осталось. Коулман выстирал его один раз, поздно ночью в четверг, по возвращении с Лидо, чтобы уничтожить прикосновение Рея. Он повесил его на крючок в шкафу своей комнаты. Шарф был неглаженый, но хотя бы чистый. Он быстро сложил его, стоя спиной к двери, и вернул на прежнее место.

Он, конечно, может жениться и родить еще ребенка – сына или дочь, не имеет значения. Коулман признавал, что отцовские чувства в нем не менее сильны, чем в женщине – материнские. Но дочь, например, никогда не станет новой Пегги. И у него просто не оставалось времени, чтобы вырастить ее. Нет, никогда-никогда в его жизни не будет никого, похожего на Пегги.

Со дна шкафа он взял бутылку виски. Вообще-то, он не позволял себе пить до шести вечера. Налил немного в стакан из ванной комнаты и выпил залпом, наслаждаясь тем, как напиток обжигает горло. Он снова встал у окна. «Бог свидетель, – поклялся он себе, – если этот ублюдок все еще жив и болтается в Венеции, я его достану». Забавно было то, что Рей Гаррет сам напрашивался на это. Глаза Рея просто умоляли прикончить его. Коулман качнулся назад на пятках и раскатисто рассмеялся. Звук собственного смеха успокоил его.

Потом он услышал, как у него за спиной закрылась дверь, и замолчал.

Вошла Инес и включила свет.

– Над чем ты смеялся?

– Я думал… над новой картиной. По моей новой идее – вид сверху. Ты недолго разговаривала с Антонио.

– У него на семь назначена встреча.

– Да? С девушкой? Замечательно.

– Нет, с двумя молодыми людьми, с которыми он познакомился в Венеции.

Опять разговоры, предположил Коулман. Антонио расскажет друзьям о своем американском друге, художнике Эдварде Коулмане, и о женщине, которую, по словам Антонио, он делит с Коулманом, и о непонятном исчезновении Рея Гаррета. Но это останется без каких-либо последствий. Они пропустят его слова мимо ушей, как и любое сообщение о людях, которых они не знают.

Инес сняла блузу и юбку, надела халат и стала умывать лицо над раковиной.

Коулман не мог понять ее материнскую снисходительность к таким ничтожествам, как Антонио. Мужчины, с которыми она и спала-то всего два-три раза, надолго прилипали к ней. Когда он познакомился с Инес в Асконе год назад, был у нее один такой.

– Надеюсь, ты хоть денег ему больше не даешь, – сказал Коулман.

– Эдвард, я и всего-то дала ему несколько тысяч лир, – терпеливо ответила Инес, но по ее тону Коулман понял, что она недовольна, почувствовал ее сопротивление. – Ведь у него нет денег, а в путешествие его пригласила именно я.

– Если человек не работает, то у него, вполне естественно, нет денег. Мне просто интересно, сколько это будет еще продолжаться, только и всего.

– Антонио сказал, что уезжает через несколько дней. А пока он остановился в очень дешевом отеле.

Коулман подумал, что если Антонио познакомится с другой богатой женщиной, то переедет из дешевого отеля в ее палаццо или еще куда и Инес больше никогда его не увидит, но решил промолчать.

Инес наносила лосьон на лицо. Коулману нравился его запах. Напоминал букет старомодных цветов. Он подошел к ней сзади, обнял, прижал к себе.

– Ты сегодня выглядишь просто восхитительно, – сказал он и прижался губами к ее уху. – Как насчет маленькой бутылочки шампанского?

Такими словами Коулман предлагал Инес лечь в постель. А Инес иногда заказывала бутылку шампанского, иногда – нет.

Минуту спустя Коулман погасил сигару, оставленную в пепельнице в его комнате. Хорошее время для постельных забав – половина седьмого, впереди ужин, и лицо Инес засветилось улыбкой, когда она сказала:

– Да, давай.

От всего этого Коулману стало радостно, весело, он почувствовал удовлетворенность. Разделся он в своей комнате.

– Приходи ко мне, – сказал он.

И Инес пришла.

9

В течение двух следующих дней Коулман не единожды – если точнее, то три раза – ощущал на себе взгляд Рея. В первый раз, когда он шел по Сан-Марко. Впрочем, на этом открытом пространстве любой бы почувствовал, что за ним наблюдают, если бы подозревал присутствие наблюдателя, человека вроде Рея Гаррета. Если ты страдаешь агорафобией, то в таких местах, как Сан-Марко, тебе лучше не появляться. В другой раз – во время ланча в «Граспо ди Уа». Коулман оглянулся через одно плечо, через другое (если Рей заявился сюда, то сел сзади, потому что впереди его точно не было), и Инес обратила на это внимание. С того момента Коулман старался скрывать свои поиски Рея. Если тот жив и находится в Венеции, то чего он ждет, с какой целью прячется?

Еще один раз Коулман, проходя мимо табачной лавки, почувствовал, что Рей находится внутри и видит, как Коулман шагает мимо. Коулман развернулся, подошел к лавке и заглянул внутрь через дверь – Рея там не было. Потом ему не давали покоя слова Инес о человеке на улице, который якобы походил на Рея. Коулман не решил, что ему делать со своими чувствами, но больным воображением не страдал. А Рей, конечно, мог следить за «Бауэр-Грюнвальдом». Будь Коулман один, он бы съехал, но предлагать это Инес он не хотел.

А пока Коулман ожидал нового развития событий, поскольку американское консульство получило сообщение об исчезновении Гаррета и оповестило родителей Рея. Это была богатая семья. Они предпримут какие-нибудь действия.

В четверг утром, восемнадцатого ноября, в комнате Инес раздался звонок – звонила миссис Перри с Лидо. Трубку снял Коулман, сидевший в халате на постели Инес.

– Вы, случайно, не видели сегодняшнюю утреннюю газету, мистер Коулман?

– Нет, не видел.

– Ваш зять… его фотография в «Гадзеттино». Сообщается, что он пропал. Никто не видел его с вечера последнего четверга. А мы все вместе обедали тем вечером.

– Да, мне это известно, – ответил Коулман, успешно пытаясь говорить беззаботным тоном. – Точнее, стало известно два дня назад. Не пропал. Я думаю, отправился куда-то путешествовать. – Коулман зажал рукой микрофон и сказал, глядя на Инес: – Миссис Перри.

Инес внимательно слушала, стоя в шести футах от него с расческой в руке.

– Я забыла его имя, – сказала миссис Перри, – но лицо помню. Вы уже, наверное, говорили с полицией?

– Нет, вряд ли в этом есть необходимость.

Стук в дверь. Инес приняла поднос с завтраком.

– Я бы вам рекомендовала связаться с ними, – сказала миссис Перри. – Полиция хочет поговорить с людьми, которые видели его последними. А ведь вы в тот вечер возвращались вместе?

– Да, я высадил его на Дзаттере у пансиона.

– Полиции наверняка важно знать такие подробности. Я могу сказать, что видела его до полуночи, но вы видели его еще позже. Я пока не звонила Лауре и Френсису, но, наверное, нужно. А есть такое в его характере – взять вдруг и отправиться в путешествие?

– Пожалуй, да. Он человек свободный. Привыкший путешествовать.

– Но в газете сказано, что он оставил свой паспорт. Всего я не смогла перевести, но мне помог менеджер. Я увидела газету на чьем-то подносе с завтраком в коридоре. Он, кажется, из хорошей семьи в Штатах. Им сообщили. Так что, как видите, это не похоже на путешествие.

Коулману захотелось повесить трубку.

– Я достану газету и посмотрю, что можно сделать, миссис Перри.

– Держите меня в курсе. Я очень взволнована. Мне он показался милым молодым человеком.

Коулман пообещал.

– Что написали в газете? – спросила Инес.

– Выпьем-ка кофе, дорогая. – Коулман махнул рукой в сторону подноса с завтраком на письменном столе.

– Узнал что-нибудь?

– Нет.

– Тогда что там написали в газете? И в какой газете? Мы ее сейчас достанем.

– Она сказала, в «Гадзеттино». – Коулман пожал плечами. – Этого следовало ожидать, если они поставили в известность консульство.

– И в газете ничего о том, где он может быть?

– Нет, только сообщается о его исчезновении. Жаль, я не заказал апельсиновый сок. Ты не хочешь сока?

Инес принесла Коулману кофе, потом сняла трубку, заказала два апельсиновых сока и свежий номер «Гадзеттино».

Следующими должны позвонить Смит-Питерсы. Так подумал Коулман. Вчера вечером они ходили с ними в театр, и Френсис спросил, как поживает Рей. Коулман ответил, опережая Инес, что в последнее время они его не видели. «Он все еще в Венеции?» – спросила Лаура. «Не знаю», – ответил Коулман. Смит-Питерсы готовы были отправиться во Флоренцию, как только им установят центральное отопление и водопровод, но этому препятствовала итальянская необязательность, и они ждали звонка от домоправителя. Похоже, их отъезд откладывался еще на неделю. Коулман хотел бы, чтобы их здесь не было.

– Пожалуй, тебе стоит обратиться в полицию, Эдвард, – сказала Инес.

– Сначала я должен прочесть газету. Если решу, что нужно, тогда обращусь.

Принесли газету и апельсиновый сок.

Фотография Рея Гаррета, вероятно взятая из паспорта, была размещена на ширину одной колонки первой страницы, а заметка под ней имела длину около двух дюймов. Там говорилось, что Рейбурн Кук Гаррет, американец двадцати семи лет, не возвращался в свой номер в пансионе «Сегузо», набережная Дзаттере, семьсот семьдесят девять, с вечера четверга, одиннадцатого ноября. Его паспорт и личные вещи остались в его комнате. Просьба к тем, кто видел его в тот вечер или после, обратиться в ближайший полицейский участок. Далее говорилось, что Гаррет – сын Томаса Л. Гаррета, проживающего по такому-то адресу в Сент-Луисе, штат Миссури, президента нефтяной компании «Гаррет-Салм». Полиция и американское консульство, видимо, уже разговаривали с родителями Рея по телефону. Но Коулман пока и не думал волноваться.

– Если он в Венеции, то его найдут по этой фотографии, – сказала Инес. – Где он может остановиться без паспорта?

– Ну, если он здесь, то в каком-нибудь частном доме, который принимает постояльцев, – ответил Коулман. – Не всюду спрашивают паспорта.

Инес разлила апельсиновый сок из двух небольших упаковок.

– Обещай мне сегодня же поговорить с полицией.

– А что я им скажу? Что высадил его на набережной Дзатерре и с тех пор не видел?

– Он пошел в сторону пансиона? Ты уверен?

– Похоже, пошел. Я не смотрел – сразу же уехал.

Он понимал, что Инес не успокоится, пока он не сходит в полицейский участок. Он хотел было отказаться, и Инес разозлится на него из-за этого, даже если ему придется расстаться с ней и вернуться в свою римскую квартиру. Но если он не поговорит с полицией, то это сделает она, или Смит-Питерсы, или миссис Перри. В таком случае его имя будет названо, так что наилучший вариант – обратиться в полицию самому. Все это было чертовски неприятно. Коулман много бы дал, чтобы его избавили от этого. Не будь у Рея денег, будь он обычным американским битником, из-за его исчезновения не поднялось бы столько вони, подумал Коулман. Родители Рея, вероятно, телеграфировали в венецианское консульство с просьбой принять все возможные меры.

Поэтому Коулман пообещал этим утром сходить в полицию.

Вместе с Инес он вышел из номера в десять часов и поздравил себя с тем, что ему не придется говорить со Смит-Питерсами, и тут зазвонил телефон. Они услышали звонок из коридора, и Инес вернулась. Коулман направился было к лифтам, но ему хотелось узнать, что скажет Инес, поэтому он вернулся в номер следом за ней.

– Да… О, вот как? Да, нам она тоже звонила… Мы сегодня идем в полицию… В последний раз, когда Эдвард высадил его на Дзаттере ночью в четверг… Нет, я с ним едва знакома. Да-да, конечно, мы так и сделаем, Лаура. До свидания. – Инес повернулась к Коулману и сказала удовлетворенным тоном: – Миссис Перри позвонила Смит-Питерсам. Они не видели газету. Идем, дорогой.

В первом полицейском участке близ Сан-Марко, куда они зашли, Коулман с удовольствием узнал, что старший офицер не слышал ни про какого Рея Гаррета. Полицейский позвонил куда-то и сообщил Коулману, что с ним поговорит другой полицейский. Коулману и Инес пришлось ждать минут десять. Ноги у Инес стали замерзать, и они зашли выпить кофе, после чего вернулись.

Их уже ждал новый полицейский – смышленого вида человек лет сорока с седеющими висками, в опрятной форме. Звали его Делл’ Изола.

Коулман рассказал о том, что приходится тестем Рейбурну Гаррету. Он, синьора Шнайдер и трое других человек видели Гаррета вечером в прошлый четверг около полуночи на Лидо, а сам Коулман отвез его домой на арендованном катере «Марианна II».

– Где именно вы его высадили?

Коулман сказал, что у пансиона «Сегузо» на набережной Дзаттере.

– В котором часу?

Разговор шел по-итальянски, Коулман знал язык неплохо, хотя и не идеально.

– Если не ошибаюсь, в половине второго ночи.

– Он был немного пьян? – вежливо спросил полицейский.

– Нет-нет. Ничуть.

– А где его жена? – спросил Делл’ Изола, держа карандаш наготове.

– Моя дочь умерла около трех недель назад, – сказал Коулман. – На Мальорке, в городке, который называется Шануанс. – Он продиктовал для итальянца название по буквам и объяснил, что его дочь и Гаррет жили там.

– Примите мои соболезнования, сэр. Значит, она была молода?

Сочувствие Делл’ Изолы казалось искренним.

Коулмана неприятно тронул добрый тон полицейского.

– Всего двадцать один год. Она покончила с собой. Я думаю… я знаю, синьор Гаррет очень переживал, поэтому я не могу сказать о том, что он сделал той ночью. Может быть, решил уехать.

Вокруг них собралось трое или четверо полицейских, они слушали, стоя неподвижно, как портновские манекены, только переводя глаза с Коулмана на Делл’ Изолу.

– Он говорил в тот вечер, что собирается уехать? – Делл’ Изола посмотрел и на Инес. Она стояла в нескольких шагах, хотя ей и предлагали стул. – Вы говорите, он пребывал в депрессии?

– Естественно, настроение у него после смерти моей дочери было никудышное. Но об отъезде он ничего не говорил, – ответил Коулман.

Последовало еще несколько вопросов. Не страдал ли синьор Гаррет амнезией? Не пытался ли спрятаться от кого-либо? Не было ли у него крупных долгов? На эти вопросы Коулман ответил отрицательно, добавляя «насколько мне известно».

– Сколько вы собираетесь пробыть в Венеции, синьор Коулман?

– Еще два-три дня.

Полицейский поинтересовался, в каком отеле остановился Коулман, спросил его постоянный адрес в Риме, и Коулман назвал улицу, номер дома и телефон. Потом Делл’ Изола поблагодарил Коулмана за информацию и сказал, что передаст ее в американское консульство.

– Вы присутствовали в тот вечер на Лидо, синьора? – спросил полицейский у Инес.

– Да.

Делл’ Изола записал и венецианский адрес Инес. Казалось, он был доволен, что возглавляет здесь следствие, хотя и сказал, что работает в другом месте.

– Присутствовали ли другие люди? Сообщите мне, пожалуйста, их имена.

Коулман сообщил: мистер и миссис Смит-Питерс, отель «Монако», и миссис Перри, отель «Эксельсиор» на Лидо.

На этом все закончилось.

Коулман и Инес снова вышли на холодную улицу. Коулман хотел посетить церковь Санта-Мария Дзобениго[36], в которой, как он весело сказал Инес, по фасаду нет орнамента с каким-либо религиозным значением. Инес знала об этом и бывала в этой церкви. Она хотела купить пару черных перчаток.

Сначала они отправились в церковь.

В отель они вернулись в четвертом часу и решили отдохнуть. Коулман хотел рисовать, а Инес предложила заказать чай – она промерзла до костей. В четыре зазвонил телефон, и трубку подняла Инес.

– Ой, привет, Лаура, – сказала Инес. Потом несколько секунд слушала. – Что ж, очень мило. – Она в халате возлежала на подушках. – Я должна поговорить с Эдвардом. Они приглашают нас сегодня на ужин в «Монако», а сначала выпить в баре «У Гарри».

Коулман поморщился, но согласился.

В Венеции ему было трудно выдумывать якобы уже назначенные встречи – он почти никого здесь не знал, только троих человек, а их, как назло, не было в городе.

Инес договорилась встретиться в семь часов в баре «У Гарри».

– Да, ходили. Они ничего не знают. До скорого.

Инес и Коулман припозднились. Зал был заполнен уже на две трети. Коулман сначала быстро огляделся в поисках Рея, потом увидел светло-рыжую голову Лауры Смит-Питерс за столиком в глубине зала. Она сидела напротив мужа. Коулман двинулся к ним вслед за Инес. Официанты в белых пиджаках изящно разносили подносы с мартини в небольших прямых бокалах и тарелки с крохотными горячими сэндвичами и крокетами.

– Привет! – сказала Лаура. – Как мило с вашей стороны присоединиться к нам в такой вечер!

На улице моросил дождь.

Коулман сел рядом с Инес.

– Чем вы занимались весь день? – спросила Лаура.

– Ходили в церковь, – сказала Инес. – Санта-Мария Дзобениго.

Они заказали американо для Инес и виски для Коулмана. Смит-Питерсы пили мартини.

– Прекрасный напиток, но очень крепкий, – проговорила Лаура.

Коулман подумал, что мартини бывает слабым только тогда, когда в нем много льда.

– Как простой мартини может быть слабым? – в точку заметил Френсис, и Коулман почувствовал прилив ненависти к нему: с какой это стати он озвучивает его мысли?

Судя по всему, полиция их еще не опрашивала.

Коулман приготовился к жуткому вечеру и исполнился решимости заказать себе еще виски, как только встретится взглядом с официантом. Официант и в самом деле подошел с блюдечком оливок. Он поставил блюдечко и предложил им тарелку с горячими крокетами. Смит-Питерсы согласились, и официант положил каждому по крокету в бумажной обертке, имеющей форму треугольника.

– Вообще-то, я на диете, но живем мы только раз, – сказала Лаура, прежде чем приступить к трапезе.

Коулман заказал виски. Он бросил взгляд на дверь, когда в зал вошли мужчина и женщина.

– Значит, вы сегодня ходили в полицию, Эд, – сказал Френсис, наклоняясь к Коулману.

Волосы у него казались влажными, словно он только-только использовал лосьон.

– Я сказал им то, что знал, а знаю я не много, – ответил Коулман.

– У них есть хоть какие-то соображения?

– Нет. В полицейском участке даже не знали про Рея Гаррета. Они послали за человеком, который тоже почти ничего не знал, но он записал кое-какие мои показания.

Коулман счел, что больше ему рассказывать не о чем.

– Они не говорили, что он мог куда-то убежать? – спросила Лаура.

– Нет.

– Он был в депрессии? – поинтересовался ее муж.

– Не то чтобы очень. Вы же видели его в тот вечер.

Коулман взял оливку.

Френсис Смит-Питерс откашлялся и сказал:

– Я считал своим долгом сходить в полицию. Ну, как соотечественник Рея. Но потом подумал, что, если вы видели его последним…

– Да, – ответил Коулман.

Тенор Френсиса звучал для Коулмана так же неприятно, как циркульная пила. И глаза Френсиса под напускным дружелюбием смотрели настороженно. Если бы Френсис пошел в полицию, то он счел бы себя обязанным сообщить им (конечно, после наводящих вопросов), что Коулман не любил Рея Гаррета и что Гаррет и Коулман обменивались нелицеприятными выражениями. Коулман чувствовал отношение Смит-Питерса. То же самое было и в Лауре.

– Я придерживаюсь того же мнения, – сказала Лаура. – Вы знали его гораздо лучше, и вы видели его последним.

Коулман подумал, что именно Лаура отговорила мужа идти в полицию; впрочем, итальянским Френсис владел довольно слабо, и Коулман вполне понимал его нежелание разговаривать с полицейскими. «Давай не будем высовываться, Френсис. Ты знаешь, Эд его не любил, и мы понятия не имеем, что случилось той ночью». Коулман вполне мог представить такой разговор в их номере.

– Я не знаю района набережной Дзаттере, – сказал Френсис. – Что это за район?

– Там определенно спокойнее, чем здесь, – ответил Коулман.

– А вы, Инес, как считаете, что с ним случилось? – спросила Лаура. – У вас ведь такая интуиция.

– В данном случае?.. Нет, – ответила Инес. – Он… – Она подняла руку в беспомощном жесте. – Я просто не знаю.

– А что вы собирались сказать? – спросил Френсис. – «Он»?..

– Если он впал в такую депрессию, то мог и уехать куда-нибудь… бросить все… Я думаю, такое возможно.

Коулман почувствовал: Смит-Питерсы сомневаются в этой гипотезе и чувствуют, что и сама Инес в нее не верит.

– Переулки, – сказал Коулман. – Переулки Венеции. Если кому-то взбрело в голову ударить вас по голове и отобрать ваши деньги – тут и канал под боком. Скинул туда тело – и концы в воду.

За соседним столом, занятым американцами, было шумно. Смех одного из них походил на собачий лай.

– Какая ужасная мысль! – сказала Лаура, закатывая голубые глаза, и посмотрела на мужа.

– Вы никого не видели поблизости, когда его высаживали? – спросил Френсис.

– Я не вылезал из катера, а потому мало что видел, – ответил Коулман. – Не помню. Я развернул катер и направился к Сан-Марко.

– А где в тот вечер был Коррадо? – поинтересовалась Лаура у Инес.

Инес пожала плечами, не глядя на Лауру:

– Дома? Не знаю.

Этот же вопрос Инес задавала Коулману.

– Я его искал. Но ведь шел уже второй час ночи, – сказал Коулман.

Он посмотрел на дверь и вздрогнул, резко подался вперед и тут же опустил взгляд на стол. В дверь вошел Рей.

– Что с тобой? – спросила Инес.

– Чуть… чуть не проглотил оливковую косточку, – сказал Коулман.

Он понял не глядя, что Рей вышел, заметив его.

– Я таки проглотил ее, – пробормотал Коулман, улыбаясь, так как в подтверждение своих слов не мог достать косточку изо рта.

Слава богу, Инес настолько была поглощена им, что не заметила Рея, а Смит-Питерсы сидели к двери спиной. У Рея появилась бородка. Он выскочил на улицу почти с той же скоростью, с какой Коулман подпрыгнул на стуле.

– Фу! Пережил неприятную минутку. Испугался, что она попала в трахею, – сказал Коулман и рассмеялся.

Остальные после этого принялись говорить о чем-то другом, но Коулман не слышал ни слова. Рей жив, он действует на свой страх и риск, и он опасен. Что у него на уме? Он явно не пытается навести на Коулмана полицию, иначе уже сделал бы это. Или полиция сейчас собирает силы у входа? Коулман снова украдкой посмотрел на дверь. Из бара выходили два высоких человека, они смеялись и двигались медленно. На двери, как и на окнах, было серое матовое стекло – через такое трудно что-то увидеть. Прошло не меньше пяти минут, но ничего не случилось.

Коулман заставил себя принять участие в разговоре.

Где может прятаться Рей? Где бы он ни провел прошедшую неделю, ему сегодня придется поменять убежище из-за фотографии в газете, если только он не сказал правду тому, у кого живет, но Коулман посчитал такое маловероятным. Или у Рея есть здесь близкие друзья? Коулманом овладевали злость и страх. Живой Рей представлял для него огромную опасность, риск быть обвиненным в покушении на убийство. Даже в двух покушениях. И второе могло быть доказано: кто-то должен был видеть Рея в воде той ночью – тот, кто и вытащил его. Или если он каким-то чудом доплыл до Пьяццале[37], кто-нибудь, а то и несколько человек могли видеть его мокрым в ту ночь. Коулман пришел к выводу, что ему придется завершить дело и устранить Рея. И хотя он понимал, что его толкают на это эмоции, главным образом страх, такая мысль казалась ему обоснованной, и эта логика вскоре найдет для него метод понадежнее, чем те, что он использовал раньше.

10

Рей пересек улицу Сан-Моизе, на которой находился «Бауэр-Грюнвальд», и вышел на Фреццерию. Он шел быстрым шагом, словно Коулман гнался за ним, хотя было ясно, что ничего подобного Коулман сейчас не станет делать. Коулман снова среди друзей! По-прежнему с Инес, которая, вероятно, подозревает его, но все же делит с ним постель. На самом деле миру безразлично, жив он или мертв. Может быть, понимание этого и есть начало мудрости. Он мог быть убит, и убит только Коулманом, но мир это ничуть не взволновало.

Эти мысли промелькнули в голове Рея всего за секунду-другую, потом он вспомнил (и замедлил шаг, чтобы сэкономить силы и не привлекать к себе внимания), что у него есть план дальнейших действий. Он покинул дом синьоры Каллиуоли в одиннадцать утра. За несколько минут до одиннадцати, увидев свою фотографию на первой странице «Гадзеттино» в окне киоска и прочтя заметку под ней, он поспешил назад на Ларго-Сан-Себастьяно, где дверь ему открыла прежняя старуха, которая утверждала, что никогда не спит. Рей сказал, что ему нужно съехать. Он заплатил синьоре Каллиуоли и за завтрашний день, но это не имеет значения. Еще он сказал женщине, что только-только позвонил в Цюрих и ему нужно немедленно отправляться туда. Потом он поднялся в свою комнату и собрал скудные пожитки, прежде чем синьора Каллиуоли (она ушла закупать продукты) или Елизавета из кафе-бара увидят фотографию в газете и узнают его. Пожилая дама маялась в коридоре, когда Рей спустился с чемоданом. Он попросил ее попрощаться от его имени с синьорой Каллиуоли и передать ей слова благодарности. Старуха, казалось, расстроилась, узнав о его отъезде.

Чемодан поначалу почти ничего не весил, но потом стал оттягивать руку. Рей зашел в бар и заказал капучино и неразбавленный виски. Он вспомнил гондольера, который выудил его из воды, – того, что развозил масло и овощи. Рей опасался оставаться до трех ночи на вокзале, но ничего другого ему не приходило в голову. Вся беда была в отсутствии паспорта, но даже если он назовет другой номер паспорта и ему поверят, в отеле его будут видеть слишком многие. Он не испытывал желания подойти еще к какой-нибудь девице вроде Елизаветы. К тому же он и не знал никаких девиц. А если он найдет комнату по объявлениям в «Гадзеттино», домохозяйка может заподозрить в молодом американце, пусть и с бородой, человека с фотографии, напечатанной на первой странице газеты, которую она, вероятно, покупает.

Рей зашел в небольшой ресторан и сел у радиатора. Он вытащил из чемодана одну из своих книг и просидел за столом как можно дольше. После обеда ему стало веселее, и он на остановке «Джильо» сел на вапоретто до Пьяццале Рома, и, как он и надеялся, там нашелся дневной отель, где можно было принять душ, побриться и отдохнуть. Паспортов здесь не спрашивали. Он волновался, как бы у вокзала не оказалось дежурных полицейских, старался ни с кем не встречаться взглядом, и все обошлось без неприятностей.

Когда Рей вышел около часа ночи, было заметно холоднее. Он спросил у кассира на остановке водного трамвая, где загружают овощи и масло, и его направили неопределенным движением руки в сторону Понте Скальци. Рей в темноте прошел мимо здания вокзала. Вдоль канала стояли причаленные на ночь баржи и гондолы. На палубах некоторых из них горели мазутные печки. На одном судне он увидел человека.

– Прошу прощения, – сказал Рей. – Вы не скажете, когда прибывают гондольеры забирать овощи и масло?

– Около шести утра, – ответил коренастый человек, сидящий перед печкой.

– Мне казалось, кое-кто из гондольеров прибывает раньше и спит здесь.

– В такую погоду?

Рей помедлил, потом поблагодарил человека и пошел дальше.

Собачий кал в квадрате света, падающего из окна, казался этакой демонстративной вульгарщиной, и Рей не мог взять в толк, почему смотрит на это дело, пока не понял, что от воды собачий кал набух до размеров человеческих экскрементов. Он отвернулся и подумал: «Сегодня я не Рей Гаррет, я уже несколько дней как не Рей Гаррет. Поэтому я должен чувствовать себя свободным, как никогда прежде». Несколько мгновений он заново оценивал свои ощущения того утра после происшествия в лагуне, того утра, когда он проснулся в номере отеля, выглянул в окно и подумал: «Такой вид типичен для итальянских городов, и я могу быть кем угодно, потому что я теперь никто». Тревога, которая обуяла его в то утро, прошла. Он снова стал никем – без Пегги, без чувства вины, без ощущения собственной неполноценности (и даже собственного превосходства), без дома и адреса, без паспорта. Он испытывал ощущение легкости, словно скинул груз с плеч. Наверное, многие беглые преступники чувствовали то же самое, только их чувство отчасти обесценивалось необходимостью и дальше скрываться от карающей длани закона. Его положение было в каком-то смысле чище и радостнее. Может быть, самоосознание, черт его побери, – это всего-навсего мнение других людей о твоей личности.

Он огляделся. Ни одного гондольера на воде в пределах видимости. Рей подумал, не вернуться ли в отель на короткое время. Но потом решил еще раз подойти к человеку на барже.

– Можно спросить у вас кое-что? Вы знаете здешних гондольеров?

– Некоторых.

– Я ищу гондольера, который приплывает из лагуны. У него гондола, и он каждое утро перевозит масло и овощи с вокзала. Роста он приблизительно такого, – Рей показал рукой рост в пять футов и около пяти дюймов, – у него черные волосы с проседью, коротко стриженные. Говорит он на диалекте. Небритый.

Рей почувствовал воодушевление, потому что итальянец явно задумался.

– Лет пятидесяти?

– Пожалуй.

– Луиджи? Тот, что рассказывает всякую ерунду про морских драконов? – Человек рассмеялся, а потом не без опаски спросил: – А он вам зачем?

– Я должен ему четыре тысячи лир. – Рей придумал это объяснение заранее.

– Похоже, вам нужен Луиджи Лотто, хотя я не уверен. Он женатый человек, у него есть внуки?

– Не знаю, – ответил Рей.

– Если это Луиджи, то он, может, болен, может, и не появится сегодня. Он иногда работает, иногда – нет.

– А где он живет?

– На Джудекке, за тратторией «Ми фаворита», – без промедления ответил человек.

– Это где? Какая остановка?

Человек пожал плечами:

– Не знаю точно. Спросите у кого-нибудь.

Он протянул руки к печке.

– Grazie, – поблагодарил Рей.

– Prego.

Рей сел на следующий вапоретто до Гранд-канала. На Рива-дельи-Скьявони он пересел на вапоретто, идущий на Джудекку. Часы показывали половину второго. Он понимал, что шансы его невелики, да и время для того, чтобы постучать в чужую дверь, неподходящее. Но в данный момент Луиджи Лотто, который может оказаться совершенно незнакомым человеком и которого он к тому же не факт что найдет, был его единственным другом в Венеции.

На Джудекке Рей вошел в первый попавшийся ему бар и спросил, где найти тратторию «Ми фаворита». Человек за стойкой бара не знал этого, но один из клиентов сказал Рею, как ее найти.

– Но для еды уже поздновато, – заметил человек.

– Non importa[38], – сказал Рей, направляясь к двери. – Grazie.

«Ми фаворита» располагалась внутри двора, перед стеклянным фасадом траттории стояли замерзшие растения. Рей вошел и спросил женщину, подметавшую пол шваброй, знает ли она семейство Лотто, что живет за тратторией. Она сказала, нет, не знает, но там есть дом, в котором живут пятнадцать семей. Рей направился туда.

У дома был пятизначный номер, да еще и с буквой А, зато без названия улицы. Хуже того, никаких фамилий, кроме «Вентура», на кнопках звонков у двери Рей не увидел, хотя там было два вертикальных ряда звонков. Его пробрала дрожь, и он посмотрел на часы. Два часа ночи. Все было неправильно. Он все делал не так. В окнах на фасаде дома не горели огни.

Услышав хруст чьих-то шагов по песку, Рей вздрогнул. К нему приближался какой-то человек. Рей сразу же подумал о Коулмане, но человек, хотя и невысокий и с моряцкой походкой, был моложе. У него даже торчала сигара изо рта, как у Коулмана. Рей отошел в сторону от двери спиной к дому и приготовился к тому, чтобы в любой момент отразить нападение. Человек направился прямо к нему, глядя на Рея, потом повернул к двери, рядом с которой стоял Рей.

– Прошу прощения, синьор, – сказал Рей. – Здесь где-то живет семья Лотто…

– Lotto, si, – как ни в чем не бывало ответил человек, не извлекая изо рта то, что, как теперь увидел Рей, оказалось сигаретой. – Четвертый этаж.

Человек открыл замок ключом.

– Вы, случайно, не знаете, может, они не спят в такой час, потому что…

– Si, вероятно. Он уплывает на своей гондоле. Они шумят в любой час. С утра до вечера. Я живу под ними. Вы хотите войти?

Рей вошел, поблагодарил незнакомца и поднялся за ним по лестнице. Полы в коридорах скрипели и были изъедены сыростью и небрежением. Внутри здания Рей чувствовал себя как в морозилке – здесь было холоднее, чем на улице.

– В конце направо, – сказал человек, показывая вверх, и нагнулся, вставляя ключ в замок собственной двери.

Рей поднялся на последний этаж со своим тяжелым чемоданом.

Из-под нужной ему двери просачивался свет, и Рей при виде его облегченно вздохнул. Это показалось ему хорошим знаком. Рей постучал. Потом, решив, что стук был слишком тихий, постучал еще раз.

– Кто там? – послышался женский голос.

Рей внутренне вздрогнул и сказал:

– Giovanni. Posso vedere Luigi? Sono un amico.

– Un amico di Luigi[39], – машинальным, нейтральным эхом прозвучал итальянский голос. Дверь не открылась. – Uno momento.

Шаги затихли в глубине квартиры – женщина пошла спросить у Луиджи, знает ли он американца по имени Джованни.

Еще несколько секунд, и дверь открылась, за ней Рей увидел человека с квадратной головой, в сером жилете и черных брюках. Он узнал в нем гондольера.

– Buona sera, – сказал Рей. – Я тот американец, которого вы спасли в лагуне. Помните?

– Ah, si! Si! Иди сюда, Констанца! – позвал он женщину и на быстром диалекте объяснил, кто такой Рей.

Взгляд его жены медленно оттаял, лицо засветилось дружелюбием.

Рей подумал: видели ли они «Гадзеттино»? И если видели, то узнал ли его Луиджи? Рей вежливо поздоровался с женой Луиджи. Еще Рей подумал, что он дал Луиджи около тридцати тысяч лир, или пятидесяти долларов, и для семьи такие немалые деньги явно были кстати.

– Моя жена решила, будто я сочиняю, когда я рассказал ей про вас, – сказал Луиджи, натягивая свитер на нижнюю рубашку. – Понимаете, я всегда придумываю истории о том, что нахожу в воде. Присядьте, синьор. Хотите стаканчик вина?

Констанца что-то недовольно пробурчала, потом сказала Рею:

– Он болен, но собирается идти на работу. – Из соседней комнаты донесся детский крик, и она всплеснула руками: – Он мог бы поспать, хотя бы пока мы спорим! Permesso![40]

Она вышла через дверь в конце мрачной комнаты.

– Луиджи, я прошу прощения за столь позднее вторжение, но…

– Вашу фотографию сегодня напечатали в «Гадзеттино», non e vero?[41] – прервал его Луиджи тихим голосом. – Я не был уверен, но это так?

– Да, я… – Рей не решался произнести свою просьбу, но проще было сделать это, пока он разговаривает с Луиджи с глазу на глаз, в отсутствие его жены. – Я хотел спросить у вас, не знаете ли вы кого-нибудь, кто сдает комнату в Венеции. Видите ли, Луиджи, я должен поговорить здесь с одной девушкой, которую люблю. – Рей надеялся, что румянец стыда не проступил на его щеках. – И у меня есть соперник. Он-то и столкнул меня с катера той ночью. Понимаете?

Луиджи понял. И довольно быстро. Он откинул назад голову и сказал:

– Ага.

– Ваша жена знает про фотографию в «Гадзеттино»? Было бы лучше, если бы не знала.

– Ну, за нее можете не беспокоиться. Все будет в порядке. Положитесь на мое слово! Я показал ей сегодня газету. До этого она не верила, что я кого-то спас. Думала, что я выиграл деньги в карты. Она не любит, когда я играю, но я и не играю. А некоторые мужья играют!.. Я думал, что вы обанкротились в ту ночь. Бросились в канал! Я рад вас видеть.

Рей кивнул:

– Понимаете, я не могу снять номер в отеле. Мой соперник найдет меня. А я хочу всего лишь поговорить с любимой девушкой. Я хочу, чтобы мне по справедливости был предоставлен шанс.

– Да, я понимаю, – сказал Луиджи, глядя на дверь, за которой исчезла его жена. – И где эта девушка?

– В отеле. В Венеции.

– А соперник?

– Не знаю. Думаю, в другом отеле. Он ищет меня, – добавил Рей, чувствуя отчаяние, фальшь, как в сентиментальной трагедии, но слова сами слетали с языка.

– Вы должны избавиться от него. – Луиджи потер ладони, потом подул на них. В доме стоял холод. – Давайте-ка выпьем по стаканчику вина. Или кофе. Вы что предпочитаете?

– Так вы знаете, у кого можно снять комнату? – спросил Рей, увидев возвращающуюся жену Луиджи.

– Луиджи, ты не должен сидеть в такой час. Либо ты идешь спать, либо отправляешься на работу.

По крайней мере, Рей решил, что она сказала мужу именно это, после чего между ними произошел быстрый обмен репликами – идти ему на работу или нет и в любом случае не лучше ли ему вздремнуть сейчас немного. Луиджи возражал: он, мол, проспал весь день, как и ребенок, и поэтому они оба сейчас бодрствуют.

– Нет, я не поеду сегодня на работу, попрошу Сеппи сказать, что меня сегодня не будет, потому что я должен оказать услугу моему американскому другу, – сказал Луиджи жене. – Сегодня вы переночуете здесь, после того как мы выпьем вина. Не обращайте внимания на суматоху, в нашем доме всегда так. Ребенок – это мой внук, сынишка моего сына. У него в доме сейчас слишком много народа – родители жены приехали в гости, и мы взяли их старшего парнишку.

Его тощая жена на протяжении речи Луиджи тихонько постанывала. Ее черные, связанные в узел волосы растрепались.

Рея провели в кухню, усадили на стул, и Луиджи разлил вино в три стакана.

– Если моя жена не будет пить, мы разделим ее стакан на двоих, – сказал он.

– Так вы знаете, к кому обратиться насчет комнаты? – спросил Рей. – Мне это нужно завтра.

Луиджи не сомневался, что такая комната найдется. Может, даже две. Или три.

– Я должен сохранить свое имя в тайне, – сказал Рей, не желая называть его в надежде, что если он не будет упоминать своего имени, то Луиджи его забудет. – Я должен назваться как-то вроде Джованни – Джон Уилсон. Для всех. Скажем, если ваша жена будет говорить с соседями… – Рей сверлил Луиджи взглядом, пытаясь донести до него всю серьезность положения. – Ваша жена уже говорила с соседями?

– Нет-нет, я показал ей газету сегодня вечером, когда вернулся в семь часов.

– Вы с кем-нибудь говорили?

– Я прочел газету только здесь. Она с полудня лежала у меня в кармане. Нет, все в порядке, вас зовут Джованни Уилсон. – Луиджи подсунул под себя ногу, отхлебнул вина и задумчиво потер щетину на подбородке. – Мы победим. Она, наверно, хорошенькая? Американка?

Не меньше чем через час, когда Рей в полудреме лежал на комковатой постели в маленькой холодной комнате, которую ничуть не обогревал электрический отражатель в углу, он услышал, как кто-то вошел в квартиру, и за этим последовал короткий взрывной разговор между Луиджи и другим человеком. Луиджи сказал Рею что-то о своем втором сыне, который живет с ним и работает в баре большого отеля (или «Гранд-отеля»?). Вероятно, он говорил с сыном, вернувшимся с ночной смены, а Рей, скорее всего, теперь лежит в его комнате. Рея пронзило чувство вины, но, возможно, он компенсирует им неудобства деньгами.

11

На следующее утро – яркое, солнечное, холодное – Луиджи и Рей отправились к другу Луиджи в mezzo kilometro[42] от его дома. Друга звали Паоло Чьярди, и Луиджи заранее послал какого-то мальчишку предупредить об их приходе, о чем он и сказал Рею. Было половина одиннадцатого. На пути к другу они по предложению Луиджи остановились выпить по стаканчику вина.

– Я вам говорю, жизнь – это суматоха, но очень интересная, правда? – философски заметил Луиджи.

Его дочь ждала своего первого ребенка и сомневалась в том, что любит мужа, но Луиджи утверждал, что все будет хорошо.

– Она только опасается, что даст ребенку жизнь, а жизнь – настоящий ад, – сказал Луиджи.

Он был категорически настроен заплатить за вино из собственного кармана.

Рею не давала покоя мысль о том, как получить деньги. Но следующие несколько минут пути он убеждал Луиджи, что будет лучше, если он и синьору Чьярди представит его под вымышленным именем. Луиджи возражал, мол, нет никакого риска, если сообщить Паоло правду, нужно только объяснить, почему он должен держать язык за зубами, но Рей твердил, что чем меньше людей знает, тем надежнее его тайна, и Луиджи сдался. Пусть синьор Чьярди знает Рея как Джона Уилсона.

– Если я дам вам дорожный чек, вы сможете обменять его для меня на деньги? – спросил Рей. – Без паспорта?

Рей полагал, что Луиджи наверняка знает такое место.

– Да, смогу. Он немного возьмет за это. Ну, процентов пять, может.

Примерно такого Рей и ожидал. Он положил книжку дорожных чеков на верхушку декоративного каменного столба посреди узкой улочки и выписал два чека на сто долларов каждый.

– Вы сможете получить столько? Две сотни? Я буду очень благодарен даже за одну сотню.

– Две сотни? – Глаза Луиджи широко распахнулись, хотя сумма была вовсе не астрономическая; он кивнул и сказал уверенно: – Si. Due cent’ dollari, si[43].

– А сегодня вы не смогли бы их получить? – спросил Рей, когда они пошли дальше.

– Si. Только может быть, доставлю не сегодня, а завтра.

– Меня это устраивает. Вам я тоже дам пять процентов.

– Ах, не надо, – сказал довольный Луиджи.

– Вы оказываете мне услугу.

– Я принесу деньги завтра к Паоло. Если не смогу прийти сам, то положу их в конверт для Джустины.

– Кто такая Джустина?

– Повариха Паоло.

Рей купил «Гадзеттино», просмотрел первую страницу, потом сунул ее себе под мышку – слава богу, сегодня про него ничего не было, по крайней мере на первой странице. Он надеялся, что его родители не тревожатся.

– И еще, – сказал Рей, когда они подошли к дому из красного кирпича, дому синьора Чьярди, как сказал Луиджи, – лучше, если синьор Чьярди будет думать, что у меня при себе не очень много денег.

Он не хотел этого говорить, но ему казалось, что будет безопаснее, если синьор Чьярди решит, будто денег у него мало.

– Sissi, d’accordo[44], – сказал Луиджи.

– Но я готов доплачивать за обогреватель в комнате – я так еще и не оправился от болезни. Вы же знаете, я простудился.

– Si, capisco[45].

Луиджи нажал кнопку звонка в стене, они услышали звон в глубине дома, и через некоторое время дверь открылась. На пороге стоял улыбающийся полный человек в свитере и старом костюме.

– Ah, Luigi! Come va?[46] – Он тепло обнял Луиджи.

Луиджи представил их – синьор Джон Уилсон и синьор Паоло Чьярди, – и Рей порадовался, что Луиджи сразу же заговорил о комнате.

Синьор Чьярди любезно провел Рея и Луиджи по неухоженному саду и патио в дом, в котором стоял холод, но имелась превосходная массивная мебель и каменная лестница. Рею предложили на выбор две комнаты, и он выбрал меньшую, поскольку ее будет легче обогреть. Комната стоила пятьсот лир в день, а дрова для печки – за дополнительную плату. В комнате имелся небольшой камин и печурка из красного кирпича. Туалет находился во дворике в углу, ванная – этажом ниже комнаты Рея. На крыше была оборудована терраса, по ее краю стояли цветочные горшки, а за домом раскинулся сад, одна лоза вилась у окна его комнаты. Рея все устраивало. Он заплатил за неделю вперед, и синьор Чьярди позвал худощавую женщину лет шестидесяти и попросил ее затопить печь в комнате синьора Уилсона.

– Идемте выпьем по стаканчику вина, – сказал синьор Чьярди.

Они спустились в большую кухню, выстланную плиткой, и синьор Чьярди разлил вино из объемистой бутыли в оплетке в три стакана, которые поставил на большой деревянный стол. Луиджи еще по дороге сказал Рею, что синьор Чьярди оптовый поставщик рыболовецких товаров и у него есть склад на Фондаменто-Нуово, но синьор Чьярди бо́льшую часть времени проводит дома. Насколько сумел разобрать Рей, Луиджи сообщил синьору Чьярди, что синьор Уилсон вчера утром обратился к нему у Понте ди Риальто, куда тот доставлял овощи, и спросил, не знает ли он кого-нибудь в «настоящей Венеции», кто сдавал бы комнату. Синьора Чьярди такое объяснение вполне удовлетворило, и он порадовался арендатору, а личность Рея его ничуть не интересовала, за что Рей был ему благодарен.

– Дом после смерти моей жены опустел, – сказал синьор Чьярди. – А детей у нас не было. – Он пожал плечами – удрученное, трагическое движение, сопровождаемое безропотной улыбкой. – А у вас, синьор, есть дети?

– Я не женат, – ответил Рей. – Возможно, будут со временем.

– Sicuro[47], – сказал синьор Чьярди, натягивая свитер на живот.

На нем было два свитера.

Рей попросил ключ от дома, и синьор Чьярди немедленно вручил ему ключ, вытащив его из ящика. Потом Луиджи и синьор Чьярди принялись говорить о вещах, которые Рей не мог перевести, – что-то о рыболовных снастях, – и синьор Чьярди несколько раз упомянул пачку счетов или чеков, нанизанных на вертикальную иглу на буфете, при этом он опускал руку, будто и ее хотел нанизать на иглу. В конце концов Рей извинился и сказал, что пойдет в свою комнату.

– У синьора Уилсона грипп, – глубокомысленно сказал Луиджи. – Ему нужно набираться сил.

Синьор Чьярди отнесся к этому с пониманием.

Рей пообещал завтра зайти к Луиджи или отправить ему записку и удалился к себе.

Затопленная печь изменила атмосферу в комнате. Рей давно уже не ощущал такой безопасности и довольства, как сейчас. Он просмотрел остальные страницы «Гадзеттино». Ни слова о нем. Он открыл чемодан и не нашел там ничего, что можно было бы повесить, кроме пальто, которое он и набросил на дверной крючок. Потом он покорился своей усталости, благодати новообретенного убежища, надел пижаму и улегся в постель. Корявая, крепкая и безлиственная виноградная ветка за окном, толщиной не уступавшая его руке, – последнее, что он видел, перед тем как погрузиться в сон.

Он проспал больше часа. Когда проснулся, в доме стояла тишина. Рей чувствовал себя гораздо лучше, но какое-то время еще полежал, закинув руки за голову. В комнате было тепло, и его мысли снова обратились к Коулману, к так и не разрешенной пока проблеме. Рей понял, что может уладить недоразумения, по крайней мере в том, что касалось покушения на убийство, просто позвонив Коулману и сказав, например, что он, Рей, готов сообщить полиции, будто свалился в канал близ «Сегузо» и восемь дней не мог вспомнить, что с ним случилось. Рей улыбнулся. Вряд ли кто поверил бы в такую выдумку. Ну, тогда не мог ничего вспомнить два дня, потом пришел в себя, решил воспользоваться своей анонимностью и еще несколько дней делал вид, что пребывает в состоянии амнезии. Но теперь, когда забеспокоилась полиция… Рей беззвучно рассмеялся. Однако он может, во всяком случае, обещать Коулману, что расскажет в полиции какую-нибудь нелепую историю, и это избавит тестя от всяких страхов, что Рей его выдаст. С другой стороны, подумал Рей, Коулмана ничуть не волновало, что там Рей может поведать полиции, как не волновало и после его первой неудачной попытки в Риме. Нет, Коулман был самоуверенным, а его враждебность все нарастала, и Рей собственными глазами видел это в Венеции. А теперь Коулману было известно, что Рей скрывается, и, значит, он может замыслить против зятя еще что-нибудь смертоубийственное. Возможно, Коулман теперь немного обеспокоился и уж точно заволновался, когда увидел его в баре «У Гарри». Или то было не беспокойство, а чистое удивление – удивление, что Рей все еще жив?

У Рея оставалась возможность предпринять некоторые действия в более мирном направлении, сообщив Коулману, что он не будет жаловаться на него в полицию. Лучше написать письмо, ведь телефонный разговор может подслушать Инес, а так она вообще не будет знать об их контактах.

Но стоило Рею подумать об этом, как он понял, что злость Коулмана к нему гораздо глубже. Она завладела им полностью. И Коулман явно не возражал рискнуть своей жизнью или получить пожизненное заключение для утоления этой злости. Люди нередко шли на такие поступки ради любви. Коулман делал это из ненависти.

Рей не смог прийти ни к какому заключению относительно своих действий, следующих шагов, но он устал лежать, а потому поднялся. Одевшись, он снова почувствовал гораздо более сильное побуждение написать Коулману. Отправлять письмо по почте не было нужды. По крайней мере, это можно было сделать не сразу, сначала нужно написать. Рей заранее купил писчую бумагу и несколько конвертов. Он сел за плетеный столик, на котором ему пришлось сначала расстелить газету, чтобы получить ровную поверхность.

19 ноября 19… года

Здравствуйте, Эд, – с трудом начал Рей (ему ужасно не хотелось называть Коулмана по имени, но такой вариант казался ему наилучшим из трех имевшихся). – Я подумал, что это письмо может снять груз с Ваших плеч или хотя бы немного облегчить его, если я скажу Вам, что у меня нет намерений сообщать полиции или кому бы то ни было о случившемся в ночь четверга. Это одна из причин, побудивших меня написать Вам.

Вторая причина – Пегги. Я так до сих пор и не сумел донести до Вас правду, хотя и старался изо всех сил. Чувствую, мне не удалось ничего из того, что я пытался рассказать Вам о ней. Прежде всего я хотел бы сказать: Пегги была слишком юна для своих лет, и слово «незрела» не передает всего, что я в это вкладываю. Я думаю, причина кроется в ее детстве и юности, которые она провела в изоляции от мира (помнится, я уже говорил об этом), и это сказалось на ее отношениях со мной и с ее живописью, например. Она была далека от понимания того, что каждый художник должен пройти долгий и мучительный путь, прежде чем стать «зрелым» или достичь какого-то уровня мастерства. Она не специализировалась (ее образование завершилось незадолго до нашего знакомства) на искусстве (к сожалению: она ведь говорила, что всегда хотела стать художником, как Вы, и в шестнадцать лет приняла такое решение, но, вероятно, это было преувеличением), а это не дало ей хотя бы самых основ для понимания роста, возможностей и границ. Большинство людей, собирающихся стать художниками, к восемнадцати – двадцати годам уже неплохо осведомлены в таких вопросах. Я думаю, Пегги ошеломил и испугал тот мир, который она открывала для себя. Я знаю, ее пугало то наслаждение, которое она получала от секса (что бы Вы ни думали, но в этом я осведомлен гораздо лучше Вас). А еще она ждала от секса гораздо большего, чем он может дать, независимо от партнера. Но сам секс ничуть ее не пугал и вызывал гораздо больше энтузиазма, чем у меня, а это говорит о многом, если иметь в виду, что я ее любил.

Он хотел закончить это предложение словами «сколь нежно, столь и страстно», но ему была невыносима ухмылка Коулмана, читающего эти слова и не верящего им, даже полагающего их грубыми.

Не нужно говорить, что мы оба все еще глубоко переживаем ее уход, это слишком очевидно в нашем поведении. Неужели Вы не можете понять, что я тоже любил ее и сделал бы все, чтобы не допустить случившегося, отдал бы все, чтобы вернуть время назад на несколько недель, чтобы ничего этого не произошло?

Рей почувствовал, что теряет ясность мысли и пора остановиться. Он положил письмо в конверт, адресовал его Эдварду Коулману в отеле «Бауэр-Грюнвальд», но запечатывать не стал – может, надумает добавить еще что-нибудь. Конверт он сунул в кармашек на крышке своего чемодана.

Несколько минут спустя Рей отправился прогуляться по Джудекке, которая, как он вспомнил, называлась также садовым островом. Он и в самом деле увидел здесь немало деревьев, но сады, судя по всему, размещались за домами и не предназначались для публичного обозрения. День стоял вроде бы теплее вчерашнего. Ему нравилось находиться на огромном острове, близком к большой Венеции, но все же отделенном от нее широким каналом Джудекка, что давало Рею ощущение защищенности. Дом Чьярди располагался в южной части Джудекки, недалеко от воды, до которой был всего один ряд домов. С берега открывался туманный вид на заболоченные острова, где Рей никогда не бывал, они сбились в кучку близ материковой Италии, а в другом направлении виднелся подернутый дымкой Лидо. Рей пересек остров так, чтобы видеть большую Венецию с ее мыском, на котором стояла делла Салюте, а еще дальше, за Гранд-каналом, виднелось сердце города, где колокольня Сан-Марко вздымала к небесам свою заостренную башню, сверкающую золотом. Справа в сторону Адриатического моря двигался красивый белый корабль «Сан-Джорджо» с крылатым львом Венеции на трубе. Один из автомобильных паромов, курсирующих между Лидо и Венецией, прошел, вспенивая воду, в противоположном направлении, да так близко, что Рей прочел название – «Амминиара». Он вспомнил про «Марианну II». Прогуливаясь по Венеции, нужно поглядывать, не появится ли где этот катерок. Не стоит попадаться на глаза пятерым или шестерым знакомым – Коулману, Инес, Смит-Питерсам, женщине с Лидо, чье имя он забыл, Елизавете, а теперь еще и держаться подальше от «Марианны II».

Рей позавтракал в траттории на Джудекке (не в «Ми фаворита») за немыслимо малые деньги, правда и bistecca[48] был жестковат. Потом он сел на трамвайчик до Сан-Марко и вторую часть дня провел во Дворце дожей. Громадные залы для официальных приемов и вычурная пустота дворца успокоили его, и теперь он полностью контролировал себя. Видимо, в такое состояние его привела именно потрясающая бесполезность дворца.

Когда он вышел на Пьяццетту, казалось, стало еще теплее, возможно, потому, что Рей ожидал контраста между температурой во дворце (а там стоял холод) и на улице. Он шел по аркаде на южной стороне Пьяццы, шел медленно, покуривая сигарету. Потом понял, что вряд ли можно найти более неподходящее место для прогулки, имея в виду друзей Коулмана или полицию, если предположить, что его активно разыскивают, но он вдруг понял, что не против – пусть его обнаружат. И еще он понял, что уже испытывал такое чувство прежде, на прошлой неделе, и это ощущение долго не продолжалось. Он проходил мимо табачной лавки слева, когда из нее быстро вышел Коулман и увидел его.

Коулман остановился. Их разделяли какие-то восемь футов.

Рей моргнул, но не шевельнулся, он не почувствовал того потрясения и удивления, которое испытал вчера, хотя вчера он отчасти был готов к тому, что увидит Коулмана в баре «У Гарри». На долю секунды у него мелькнула мысль: «Вот сейчас у нас есть шанс поговорить друг с другом, а у меня – возможность сказать ему, что я не собираюсь доносить на него в полицию». И он сделал шаг в сторону Коулмана, но еще до того, как он его завершил, Коулман дернул широкими плечами, развернулся и пошел в другую сторону от него.

Рей посмотрел туда и увидел Инес и Антонио, только что отвернувшихся от витрины магазина ярдах в двадцати от него. Инес смотрела на Коулмана. Очевидно, они ждали, пока Коулман покупал сигары. Рей был настолько ошеломлен, что несколько мгновений не мог двигаться, но потом развернулся и двинулся в том направлении, откуда пришел. Он шагал быстро, чтобы не попасться им на глаза. Инес вроде бы не видела его. Рей пересек Пьяццетту, свернул направо, прошел по мосту, параллельному мосту Вздохов, испытывая одно желание – быть от них подальше. Рей видел, как дернулись губы Коулмана, как ненависть сверкнула в его глазах, говоривших: «Опять этот ублюдок!» Это произвело на него жуткое впечатление, настолько опустошительное, что Рей растерялся.

Он подыскивал подходящее слово, но ему было очевидно, что Коулман ни в каких словах не нуждается. Коулман мог бы поманить его за колонну, чтобы не видела Инес. Коулман мог бы сказать: «Ну хорошо, ты жив. Я считаю тебя вошью, но я уже наелся. Больше не попадайся мне на глаза». Но Коулман не хотел никакого примирения. Рей оказался на Рива-дельи-Скьявони и пошел медленнее, но его страх, близкий к панике в тот момент, когда он бежал с Пьяццы, все еще оставался с ним. Ему нужно было зайти в бар и воспользоваться туалетом. Он заказал кофе, заставляя себя не думать о своей ситуации, о Коулмане, потому что это ни к чему не вело. Он стоял у стойки бара, попивая кофе, и тут перед его мысленным взором возникла картинка: он идет по темной венецианской улочке, по горбатому мостику через канал, под уличным фонарем, торчащим из-за угла дома, и тут из тени выходит Коулман и наносит ему смертельный удар по голове. Разве он этого добивается? Удара по голове камнем? Обрезком трубы? Или же эта картинка, как сон, готовит его к тому, что должно случиться, что вероятнее всего и произойдет так или иначе?

Рей поднял глаза и увидел мальчишку-подростка, который смотрел на него из-за стойки. Он допил кофе.

– Altro, signor?[49] – спросил парень.

– No, grazie.

Рей уже расплатился за кофе, а теперь вытащил из кармана монетку в десять лир и положил на блюдечко – чаевые.

12

Коулман столкнулся с Реем Гарретом в аркаде Пьяццы девятнадцатого ноября, в пятницу. То, что Рей выбрал для прогулки наиболее вероятное место, где можно было столкнуться с Коулманом (не считая, пожалуй, бара «У Гарри», куда он сунул нос предыдущим днем), и самоуверенно предполагал, будто Коулман побоится говорить с ним или сказать кому-нибудь, что видел Рея, погрузило Коулмана в мрачное настроение, которое он пытался скрывать от Инес. Но полностью скрыть это Коулман не мог. Тем вечером она спросила у него, что случилось, а поскольку он не смог дать ей объяснения, она сказала, что вид у него такой, словно он страдает нервным расстройством. Это еще больше выбило Коулмана из колеи.

Ночью Инес была очень холодна и возражала даже против прикосновения к ее плечу, против попытки поцеловать в щеку. Коулман в отместку впервые лег спать в своей комнате.

На следующее утро, в субботу, когда Коулман и Инес завтракали, позвонили из полиции и спросили, не будет ли синьор Коулман так любезен прийти в отделение полиции на Пьяццале Рома сегодня в четыре часа? Коулману пришлось согласиться. Поездка в полицию обещала быть долгой и противной – день стоял дождливый. Порывы ветра бросали капли дождя на окно в их номере, звук был такой, будто в окно стреляли крупной дробью.

Коулман сказал Инес, что его ждут в полиции. А потом добавил:

– Давай съедем сегодня из «Бауэр-Грюнвальда». Я хочу сказать, поменяем отель.

– На какой? – спросила Инес тоном риторического безразличия.

– На «Гритти-палас», например. Милый отель. Я там останавливался.

Коулман там не останавливался. Насколько он помнил, он всего лишь обедал там с друзьями. Но в любом случае отель был хороший. Его раздражало, что Рей знает, где он, Коулман, находится, тогда как ему не известно местонахождение бывшего зятя.

– Если хочешь, – сказала Инес, словно успокаивая ребенка.

Коулман порадовался тому, что она, по крайней мере, не предложила покинуть Венецию. К тому же он вовсе не был уверен, позволят ли ему сейчас уехать из Венеции, и Инес, вероятно, тоже это понимала.

– Я думаю, мы вполне можем съехать до двенадцати – это у них время регистрации.

– Лучше сначала узнай, есть ли свободные номера в «Гритти-паласе».

– В такое время года? Конечно есть.

И все же Коулман снял телефонную трубку и заказал двухкомнатный номер с раздельными ванными, поскольку номеров с одной ванной не оказалось. Инес хотела иметь собственную комнату, хотя они все время проводили вместе – в одной или другой.

Несколько минут спустя мальчик принес письмо на подносе. Коулман увидел, что письмо адресовано ему. Он дал мальчику монетку в сто лир.

– Из Рима, – сказал Коулман.

Инес была в другом углу комнаты и не видела букв, угловатых и в основном печатных, написанных черными чернилами. Коулман узнал почерк Рея.

Открывая конверт, он прошел в свою комнату.

– Да, от Дика Пёрселла, – сказал он небрежным тоном.

Коулман познакомил Инес с Диком Пёрселлом в Риме. Пёрселл был американским архитектором и его соседом.

Коулман встал возле лампы для чтения со стороны кровати, противоположной ванной, чтобы знать, если появится Инес. Он читал письмо, и с каждым абзацем его сердце билось быстрее. «Что бы Вы ни думали…» Ха! Никакие извинения и объяснения в мире не могли смягчить вины Рея, даже в глазах его самого. Абзац, начинающийся словами: «Не нужно говорить, что мы оба все еще глубоко переживаем ее уход», вызвал у Коулмана ухмылку. Он словно читал книгу по хорошим манерам, главу, посвященную письмам соболезнования. Последний абзац немного приободрил Коулмана.

Следующая Ваша попытка убить меня может удаться. И хотя мне очевидно, что именно этого Вы и добиваетесь, Вы должны понимать: я могу сейчас рассказать одному или нескольким людям о Ваших намерениях предпринять такую попытку. И если со мной что-то случится, Вас ждет наказание. Вы ведете нелепую игру, Эд. Я готов встретиться с Вами и попытаться поговорить еще раз, если Вы готовы. Вы можете написать мне до востребования на почтовое отделение Сан-Марко.

Ваш Рей Гаррет

Коулман громко расхохотался – отчасти потому, что ему было смешно, отчасти для Инес, которая знала Дика Пёрселла как остроумного парня. В первом абзаце Рей пресмыкался, говорил, что не собирается ничего сообщать в полицию, а в конце разошелся и даже начал грозить! Коулман разорвал письмо в мелкие клочки и засунул их в карман, намереваясь выкинуть где-нибудь вне отеля. Конверт он тоже порвал.

– Мой красный халат у тебя? – раздался голос Инес.

Коулман нашел халат на крючке двери. Он подумал, что было бы забавно видеть, как Рей раз, а то и два раза в день заходит на почту в западном конце Пьяццы и выходит оттуда разочарованным. Но у Коулмана не было желания тратить время на наблюдение за почтой. И его обуял новый приступ негодования, мучительно приправленный скорбью при воспоминании о Пегги, о ее молодой нежной плоти от плоти его, о ее ярких глазах, длинных темных волосах. Она и пожить-то толком не успела, как ее не стало. Если бы она не вышла замуж за Гаррета, то была бы теперь жива. Этот факт не мог оспорить ни один человек в мире. Собственная скорбь напугала Коулмана, он почувствовал, что его засасывает в омут. Нужно расстаться с надеждой увидеть Пегги счастливой взрослой женщиной, расстаться с мечтами отправиться с ней и двумя маленькими внуками на каникулы в Санкт-Мориц или Аскону или поиграть с ними в Люксембургском саду в Париже. С детьми Рея Гаррета? Ну уж нет. Никогда. Слава богу.

Коулман с трудом взял себя в руки. На это ушло секунд тридцать. Он выпрямился, плотно сомкнул веки и попытался думать о том, чем он должен теперь заняться. Он должен собирать вещи.

В половине первого они уже обосновались в номере на четвертом этаже «Гритти-паласа», с гораздо более приятным видом из окон, чем в «Бауэр-Грюнвальде», – на террасу отеля, которая заканчивалась ступенями, ведущими к Гранд-каналу. Перед ступенями на воде под навесом, защищающим от хлещущего дождя, покачивались катера, похожие на «Марианну II». Из-за плохой погоды пришлось идти на ланч в ресторан отеля. За ланчем выпили хороший кларет. Коулман нервничал, в особенности потому, что не знал, какие мысли бродят в голове Инес, и пытался скрыть свое состояние за напускной веселостью. Еще ему пришло в голову, что Рей мог обратиться в полицию сегодня утром после отправки письма и теперь, возможно, собирается его арестовать или депортировать. Или сделать то, что делают с американцами в данной ситуации. Но вообще-то, Коулман не верил в такую возможность. Он рассуждал следующим образом: обращение в полицию положило бы конец чувству вины Рея, а Рей на свой манер понимал, что должен страдать от чувства вины, и не собирался отделываться от него так быстро.

– Вероятно, полиция получила какие-то сведения от родителей Рея, – сказал Коулман Инес. – И они хотят поговорить об этом со мной.

– Ты говоришь, что знаком с ними?

– Да. Они приезжали в Рим той весной, когда Рей познакомился с Пегги. Милые люди, хотя немного важничают. Она в меньшей степени, чем он.

– Не опоздай в полицию – не стоит их раздражать.

Коулман хохотнул, отрезая кончик сигары:

– Это они меня раздражают – вызывают в такой день.

Коулман вышел из отеля в половине четвертого. На трамвайчике путешествие заняло всего пятнадцать-двадцать минут.

Капитан Делл’ Изола ждал его в полицейском участке на Пьяццале Рома. Он подвел Коулмана к невысокому тощему седоволосому господину, который представился как прокурор Венеции. Коулман видел перед собой крохотного человека в мешковатом сером костюме, тем не менее испытывал страх перед неизвестной властью, коей тот, возможно, наделен.

– Его обязанность состоит в том, чтобы определить, имеются ли основания для вашего задержания, – сказал капитан Делл’ Изола.

Поэтому допрос о той ночи на Лидо начался заново. Если капитан Делл’ Изола или кто-то другой и допрашивал Смит-Питерсов или миссис Перри, то те явно ничего не сказали о его, Коулмана, неприязни к Рею Гаррету. Он знал, что Инес они не допрашивали. Чувствами Коулмана прокурор не интересовался. Речь шла о сухих фактах, точнее, о сухой лжи, и, на взгляд Коулмана, он отвечал с раскованной уверенностью.

Когда в вопросах прокурора возникла пауза, Делл’ Изола сказал:

– Мы разговаривали с Коррадо Манчини, владельцем «Марианны Второй». И еще мы обследовали катер.

– Да? И что же вы узнали?

– Манчини подтверждает ваш рассказ: в час ночи, когда вы покинули Лидо, он спал.

В присутствии прокурора тон Делл’ Изолы казался более вежливым.

Коулман ждал ответа по поводу катера – выбоинка, свежая царапина? – но ничего такого не последовало.

– Возможно, возникнет необходимость, – сказал прокурор своим неторопливым скрипучим голосом, – выписать ордер… – (насколько понял Коулман, речь шла об ордере на задержание), – но я думаю, в настоящий момент этого не требуется, если мы знаем ваше место проживания и вы не покидаете Венецию. Вы остановились в отеле «Бауэр-Грюнвальд»?

– Теперь я живу в «Гритти-паласе», – ответил Коулман. – Собирался вам сообщить, что переехал сегодня утром.

Клерк записал слова Коулмана.

Прокурор пробормотал что-то Делл’ Изоле об информировании американского консульства. Делл’ Изола заверил его, что это уже сделано.

– Звонил отец синьора Гаррета, – произнес Делл’ Изола Коулману, – он сказал, что вы находитесь в Венеции и можете поспособствовать нам в розысках. Я ему ответил, что нам это известно и мы уже говорили с вами. Сообщил, что, по нашим сведениям, вы были последним человеком, который видел их сына. Я рассказал ему, с ваших слов, о происшествии на Лидо в ту ночь, и он попросил меня допросить вас еще раз и выяснить, не говорил ли синьор Гаррет о своих планах уехать куда-то. Какая угодно информация относительно его намерений. Я должен телеграфировать им ваш ответ.

Коулман невозмутимо сидел на стуле, размышляя, потом сказал:

– Если я знал хоть что-нибудь, то сказал бы вам при первом разговоре. – Он запутался с сослагательным наклонением, но мысль выразил достаточно точно. – Может быть, он вернулся на Мальорку.

– Нет, мы запрашивали полицию Пальмы и Шанаунса, – сказал капитан, неправильно произнеся название городка. – Его там нет. Отец синьора Гаррета, кроме того, просил меня узнать у вас, кто на Мальорке мог быть в курсе планов синьора Гаррета. И еще отец отправил телеграмму одному из друзей сына на Мальорку, но времени для ответа пока прошло слишком мало. Вы ведь недавно были там с синьором Гарретом, верно?

– К сожалению, не помню имен друзей Гаррета на Мальорке. Я видел некоторых, но пробыл там всего несколько дней. Вы же знаете – прилетал на похороны дочери.

– Да, я понимаю, – пробормотал капитан. – Как вы думаете, синьор Ко-ле-ман, синьор Гаррет мог покончить с собой?

– Я бы не исключал этого, – ответил Коулман. – Куда он мог поехать без паспорта?

Коулман наслаждался обратной поездкой на вапоретто и стоял на открытой палубе, несмотря на дождь. Полиция, кроме того, спрашивала у старшего Гаррета, мог ли младший Гаррет, по его мнению, совершить самоубийство. (Делл’ Изола не сказал, как ответил на это старший Гаррет.) Вероятно, Рей несколько дней назад написал, что Коулман тоже находится в Венеции. Гарреты явно не подозревали его, а это означало, что Рей не сообщил родителям о ненависти, какую испытывает к нему бывший тесть. Рей не стал бы этого делать. Люди, заслуживающие ненависти, редко сообщают о том, что их ненавидят. Коулман хотел, чтобы Рей убрался из Венеции, и полагал, что если хранить презрительное молчание, то Рей через день-два так и сделает – тихонько уберется. Но забавно, почему это он оставил свои вещи в «Сегузо». Из-за неврастении, решил Коулман. Он на самом деле не мог этого понять, хотя и подозревал, что был на верном пути, когда объяснял такой поступок желанием Рея возложить на него, Коулмана, вину за вероятное убийство, к тому же Рей, вероятно, хотел исчезнуть.

К разочарованию Коулмана, Инес не было, когда он вернулся в «Гритти», и Коулману тут же пришло в голову, что ее тоже вызвали в полицию. Но у портье для него имелась записка – в ящичке, где висели два их ключа.

«Ушла купить что-нибудь для Шарлотты. Вернусь между 6 и 7. И.».

Шарлотта, шестнадцатилетняя дочь Инес, сейчас училась во Франции. День для покупок, по мнению Коулмана, был ужасный, но Инес, вероятно, готовилась к Рождеству. Он прошел в свою комнату и убедился, что радиаторы в спальне и ванной включены на максимум (комната тем не менее была вполне комфортабельной), а потом забылся, занявшись еще одним рисунком – вид на людей сверху. Одна из фигур задрала голову и подняла руку, прося то ли милостыню, то ли дождя, пусть публика думает что хочет.

В шесть он выпил виски и попробовал продолжить композицию пастелью на большом листе.

Инес постучала в дверь и вошла за несколько минут до семи. Дождь к этому времени перестал, за окном стояла мрачная темнота.

– Ну? – спросила с улыбкой Инес. – О чем говорили в полиции?

Коулман набрал в грудь побольше воздуха:

– Они говорили с отцом Рея. Хотели узнать, не появились ли у меня какие-то новые соображения относительно местонахождения Рея. Я им сказал – нет, не появились. – Коулман сидел на краю кровати. Для рисования он предпочитал кровати столам. – Хочешь виски, дорогая?

– Да, хочу. Спасибо. – Она сбросила туфли на высоком каблуке, поверх которых теперь были надеты сапожки из прозрачной резины. – Ну и погодка! Я предпочитаю думать, что в дни славы Венеции погода была лучше, иначе трудно представить, как они могли тут жить с таким блеском.

– Никогда не слышал ничего более верного. Но погода тогда была не лучше, – сказал Коулман, наливая ей виски. Он налил в стакан в два раза больше воды из крана. – Купила что-нибудь для Шарлотты?

– Нашла великолепный свитер желтого сезанновского цвета, а на ее письменный стол – кожаный футляр для бумаги и марок. Из зеленого сафьяна. Очень красивый. И я, как ты понимаешь, хотела ей сказать, что это из Венеции.

Коулман передал ей стакан с виски, взял свой:

– Будь здорова!

Инес отхлебнула виски, села на кровать Коулмана по другую сторону и спросила:

– Что говорят родители Рея?

Она сидела выпрямившись и слегка повернувшись, словно в дамском седле.

Коулман услышал в ее голосе беспокойство.

– Они спрашивали, не может ли кто на Мальорке знать что-нибудь. Его тамошние друзья. Я не помню ни одного по имени, но городок там небольшой, если они пожелают послать туда кого-нибудь. Его на Мальорке нет. Они уже искали… или спрашивали.

– А что они говорят о тебе?

– Обо мне?

– Они не считают, что ты мог что-то сделать с ним?

Вопрос был задан спокойным беспристрастным тоном, вовсе не в духе Инес.

– Они мне ничего такого не говорили.

– Что ты сделал, Эдвард? Ты сказал мне правду?

Коулман напомнил себе, что ему на все это наплевать – пусть себе Инес думает что хочет, пусть строит догадки.

– Я сделал то, что тебе сказал.

Инес молча смотрела на него.

Коулман вытащил из кармана платок, высморкался и беззаботно сказал:

– Кажется, ты мне не веришь.

– Я не знаю, чему верить. Сегодня я некоторое время общалась со Смит-Питерсами…

– Мне иногда кажется, что их восемь, а не просто два. Скучнее людей я еще не встречал, и они все время путаются под ногами.

– Знаешь, Эдвард, – сказала Инес, понизив голос, – они считают, что ты мог убить Рея. Выкинуть его за борт без сознания или что-то в этом роде.

Глупость! Коулман сразу же подумал о «Марианне II», о ее лакированном коричневом корпусе, о том, что после той ночи они ни разу не пользовались катером. Четыре дня, на которые они брали катер в аренду, истекли.

– Я никак не могу повлиять на их мысли. И что они теперь собираются делать?

– Я не думаю, чтобы они собирались что-то делать. Вернее, я не знаю, – быстро добавила она, нервно пожав плечами.

«Вероятно, знает», – подумал Коулман. Это было важное соображение. Коулман попыхтел немного сигарой, потом стал укладывать пастель в деревянную коробочку.

– Так что такого они сказали? Ляпнули ни с того ни с сего, что им кажется, будто я его убил?

– Да нет же, господи! – Ее французский акцент стал заметнее, что случалось с ней от нервного напряжения. – Они спросили меня, мог ли ты, по моему мнению, причинить ему какой-то вред, а потом сказали, что, по их мнению, мог. Они прекрасно видели, что ты его ненавидишь.

– Но даже если и так?

– Если ненавидишь?

– Да.

Инес помедлила:

– Но ты его убил?

– А если и так? – спросил Коулман, понизив голос.

– Убил, Эдвард?

Коулман, держа пустой стакан, прошел по комнате пружинистой походкой, потом повернулся к ней:

– Да, убил. Но кто это может доказать и кто может с этим что-нибудь сделать?

Он чувствовал себя так, словно бросил перчатку, но, к сожалению, его противники не казались достойными, у них даже не возникло желания сделать поединок увлекательным.

– Ты правду говоришь, Эдвард? Ты не шутишь? – спросила она почти шепотом.

– Я не шучу. Я столкнул его с лодки. С катера. После драки. Он не потерял сознания, но, вероятно, утонул. До земли было далеко. – Коулман сказал это горьким тоном, но с вызовом и без сожаления. Он вложил в эти слова все свое желание, чтобы так оно и было на самом деле. И он видел, что Инес ему поверила. Потом он добавил уже спокойнее: – Ты, вероятно, решишь сообщить полиции. Валяй. И возможно, захочешь расстаться со мной – что ж, уходи прямо сейчас. – Он раскинул руки в стороны. – Иди и расскажи Смит-Питерсам. Позвони сейчас.

– Эх, Эдвард, неужели ты думаешь, что я бы стала говорить такие вещи по телефону! – произнесла Инес дрожащим голосом. – Неужели ты думаешь, я вообще стала бы говорить! – Ее голос стал пронзительным из-за слез. Она прикусила нижнюю губу, потом сказала: – Значит, ты убил.

Коулман медленно налил себе еще виски, не слишком много.

– Тело непременно всплывет. Его обязательно найдут, – заявила Инес.

– Да, обязательно, – проговорил Коулман из ванной.

– Почему же ты тогда остаешься в Венеции. Здесь тебе находиться опасно.

Ее тревога, очевидная в словах и голосе, тронула Коулмана.

– Если они захотят повесить это на меня, то все равно повесят, где бы я ни был – в Венеции, Нью-Йорке или Риме. – Он снова вышел в спальню, встал, широко расставив ноги, и посмотрел сверху вниз на Инес, которая все еще сидела на кровати, как в дамском седле. – Меня это не беспокоит, – решительно сказал Коулман и направился к темному окну. Потом повернулся и произнес: – Да, я его ненавидел. Он стал причиной смерти моей дочери. И я считаю его… считал… совершенно бесполезным. Люди разные. Души! Все говорят про души. Но некоторые души достойнее других. И душа моей дочери стоила миллиона таких душ, как его. Я даже сравнивать их не хочу, не хочу допускать, что они были сотворены из одной материи. Ты меня понимаешь? Правосудие свершилось. Да. И если мне придется за это заплатить, я готов. И что?

Коулман поставил стакан, к которому пока не прикоснулся, на ночной столик. Вытащил сигару из сигарницы, закурил, ухватил зубами, его губы сомкнулись вокруг нее.

Инес продолжала наблюдать за ним.

– Не знаю, понимаешь ли ты меня, но если не понимаешь, это не имеет значения. Просто дела обстоят так, а не иначе.

– Я тебя понимаю, – сказала Инес.

– И я не жду твоего одобрения, – добавил Коулман.

– Ты хочешь сказать… что остаешься здесь, бросая вызов, – пусть тело всплывает где-нибудь.

– Может быть, – буркнул Коулман.

Он смотрел в никуда.

За окном, за террасой послышались крик и всплеск. Правда, всплеск прозвучал негромко, а крик, возможно, выражал удивление, может быть, даже веселье. Но Инес дернулась. Вдали раздался низкий гудок большого парохода, во влажном воздухе он прозвучал, как органная нота. Коулман подумал об окружающей их воде, глубокой воде, в которую когда-нибудь может соскользнуть весь город.

Когда он снова посмотрел на Инес, на ее лице появилось другое выражение, словно мысли женщины витали где-то далеко, хотя она по-прежнему смотрела на него. Вид у нее был удовлетворенный. Коулман нахмурился, пытаясь понять Инес. Не облегчение ли появилось в ее взгляде? В ожидании ее реакции он шагнул к пепельнице и стряхнул пепел с сигары. Что Инес скажет? Что уезжает завтра? Или остается и будет рядом с ним?

Он снова подошел к окну, сжимая сигару в зубах, и положил руки на подоконник. Посмотрел на подернутые туманом желтоватые огни у канала, на проплывающий мимо вапоретто, все окна которого в такую погоду были задраены.

– Я думал нанять завтра катер или взять в аренду и отправиться в сторону Кьоджи, чтобы взглянуть еще раз. Может быть, ты завтра встретишься со Смит-Питерсами, займешься чем-нибудь с ними. – Он не хотел приглашать Инес в Кьоджу, потому что решил встряхнуться, заплатить рыбаку, чтобы тот вывез его на своей лодке в море – что-нибудь в таком роде. – Я вернусь поздно вечером.

– Хорошо, Эдвард, – покорно сказала Инес.

Он подошел, обнял ее за плечи, нагнулся и поцеловал в щеку. На сей раз она не противилась.

– Допивай виски, я налью еще. Тебе нужно принять горячую ванну – полдня провела на такой погоде. Отдохни немного, а часов в восемь я постучу в твою дверь, и мы отправимся в какое-нибудь милое местечко, где можно поужинать. Я бы хотел посмотреть, что ты купила Шарлотте, если подарок не в обертке.

– Он не в обертке, – сказала Инес, вставая.

Она не стала больше пить виски, а пошла в свою комнату принять горячую ванну, как он и предлагал. В этом Коулман был уверен.

13

Коулман провел воскресенье в Кьодже, вернулся в Венецию к одиннадцати вечера и не нашел Инес в отеле. Она не выехала, но и записки Коулману не оставила. Его это не волновало. Он устал и ушиб колено – упал на него, когда поскользнулся в рыбацкой лодке около пяти часов дня. Колено распухло. Ему не хотелось искать Инес в «Монако» или в ресторане отеля внизу. Он принял ванну и отправился в кровать, выпив на ночь и взяв с собой лондонскую «Обсервер», купленную на Пьяццале Рома.

Его телефон зазвонил перед полуночью.

– Эдвард, я тебя не разбудила? – спросила Инес.

– Нет, я недавно вернулся. Ты в своей комнате?

– Мм. Я зайду повидаться с тобой.

Инес вошла с улыбкой, все еще в короткой шубке и шляпке.

– Хорошо провел день?

– Прекрасно. – Коулман положил трубку. – Вот только рыбы не привез. И колено ушиб.

Инес пожелала увидеть его колено. Она порекомендовала холодное полотенце и даже принесла его из ванной вместе с другим – положить на простыню, чтобы не намокла. Она сказала ему, что в делла Салюте был праздник – юбилей спасения Венеции от чумы в семнадцатом веке, по какому случаю и построили церковь Санта-Мария делла Салюте. Коулман непроницаемым взглядом смотрел на свою уродливую волосатую ногу, на узловатое колено, ставшее больше, чем обычно. Инес гибкими пальцами с розовым маникюром аккуратно накладывала на ушибленное место полотенце. Не колено, а карикатура, невесело подумал Коулман. Такое мог написать Иероним Босх. Коулман ничуть не переживал из-за того, что нога распухла.

– Полагаю, ты видела сегодня этих зануд, – сказал он.

– Да. И Антонио тоже видела. Попрощалась с ним.

Инес в последний раз похлопала по влажному полотенцу и натянула на него простыню.

– И куда же он отправился?

– Отсюда в Позитано. Он улетает завтра утром. Я забронировала ему билет на самолет в Неаполь.

И наверняка заплатила за билет, подумал Коулман, но при этом порадовался, что Инес взяла на себя инициативу и заставила Антонио покинуть Венецию. Коулман чувствовал, что Инес оберегает его.

– Вы не поссорились?

– Нет. Но он такой любопытный. Мы встретили его около пяти часов. Он оставался с нами до семи, мы вместе пообедали, но я не хотела его больше видеть. Он задавал множество вопросов.

– О Рее?

– Да. Смит-Питерсы тоже сочли его хамоватым. И глупым, ты понимаешь? Мне кажется, он просто нервничал. Но у тебя нет никаких оснований опасаться Лауры и Френсиса.

– Ты это о чем? – Ее ответ почти не интересовал Коулмана, но все-таки ему хотелось его услышать.

– Они ничего не скажут. Что бы они ни думали. А думают они, – она медленно кивнула, глядя на его подушку, – что ты столкнул Рея в воду. – Она нервно рассмеялась. – По-моему, они не пойдут в полицию со своим плохим итальянским. Это настоящий affreux![50] Они год здесь прожили, а кофе не могут заказать.

На это ему нечего было возразить. Люди вроде Смит-Питерсов будут держать рот на замке. И вероятно, ни слова об этом не скажут своим друзьям во Флоренции. Он подумал о миссис Перри, но не хотел упоминать ее имя. И вообще, она, скорее всего, уже покинула Венецию.

– Значит, Антонио завтра улетает?

– Да, самолет у него в полдень.

– А о сегодняшнем вечере он не говорил?

– Задавал вопросы. Где был Рей, что́ мы узнали о нем и все такое. И каким-то образом… ему удалось спросить, не мог ли, по нашему мнению, синьор Коулман… высадить его где-то, так он выразился. Говорил он по-английски, поскольку на самом деле вопросы задавал Френсису и Лауре, а не мне. Пытался быть забавным. Но они не сочли его разговор забавным. И я тоже.

Коулмана начало клонить ко сну. Если Антонио улетит в Рим или Позитано и там развяжет язык, какое это может иметь значение? Еще одна драматическая история, возможно не имеющая под собой никаких оснований. К тому же рассказанная молодым итальянцем, которого никто не знает. Да, пусть Гаррет и пропал, но рассказ о том, что другой американец, его тесть, убил его, уж очень похож на прочие драматические истории, на которые так падки итальянцы.

– Но, Эдвард… – Инес потянулась к его руке.

Коулман поднял отяжелевшие веки.

– Я ничего не подтвердила Френсису и Лауре. И никому бы не подтвердила. Я сказала Антонио, что он сошел с ума, если ему в голову приходят такие мысли. И теперь все зависит от тебя. Тебе самому решать, будешь ли ты поступать правильно по отношению к себе самому или ко мне, будешь ли ты абсолютно естественным со Смит-Питерсами. Пусть они думают что хотят, но доказательство – это другой вопрос. Подозрения подозрениями, но знать они ничего не знают.

– Спасибо, дорогая. Но я надеюсь больше не встречаться с ними.

Инес тут же покачала головой:

– Если ты станешь их избегать, это будет выглядеть странно. Ты же сам понимаешь, Эдвард.

Да, он понимал.

– Дорогая, я ужасно хочу спать.

– Да, я вижу. Позволь, я еще раз сменю полотенце у тебя на колене. А потом уйду.

Она еще раз смочила полотенце и положила его на колено Коулмана, потом накрыла его простыней и одеялом, послала воздушный поцелуй и выключила свет.

Не успела она закрыть дверь, как Коулман уснул.

Погода на следующий день сменилась к лучшему. Снова светило солнце, и стало немного теплее, хотя рестораны с террасами не выставляли на улицу свои столы и стулья. Во второй половине дня Коулман и Инес отправились в качестве гостей Смит-Питерсов на средненький струнный квартет, выступавший в холодном палаццо на берегу канала, после чего заглянули к «Флориану» выпить ирландского кофе.

Коулмана забавляло то, как Смит-Питерсы вели себя с ним. Они из кожи вон лезли, чтобы продемонстрировать дружеское расположение, преданность, солидарность. О Рее никто не сказал ни слова. Но это умалчивание лишь делало их веселье еще более неестественным, напоминало Коулману поведение некоторых белых, демонстрировавших свой либерализм по отношению к неграм. Коулман вел себя дружески и спокойно. Но поскольку Смит-Питерсы теперь верили, что он убил Рея, они казались Коулману менее занудными.

– Вы уже решили, сколько дней еще проведете в Венеции? – спросил Френсис у Коулмана.

– Не знаю толком, может, неделю. В зависимости от того, говорила ли Инес что-нибудь своему домоуправителю в Сент-Максиме.

– Вы собираетесь на юг Франции? – спросила Лаура.

Коулман помнил, что прежде отвечал на такой вопрос неопределенно. Теперь он сказал правду:

– Мне очень нравится общество Инес, но я хочу вернуться в свой дом в Риме.

И во взгляде, которым обменялись Смит-Питерсы, Коулман прочитал их мысли: какая же он храбрая, бесшабашная душа, если остается в Венеции, если не боится сказать, где его искать потом, когда в один прекрасный день всплывет тело человека, которого он убил, даже если это случится на берегу Югославии. Френсис, похоже, изучал руки Коулмана, с уважительным вниманием прислушивался к интонациям его голоса. Лаура смотрела на него как на нечто уникальное, нечто такое, чего она никогда больше в жизни не увидит. Коулман понимал, что Инес волнуется и старается не пропустить ни одного сказанного слова. Но, судя по всему, состоявшийся разговор, с точки зрения Инес, не мог привести к неприятным последствиям.

Смит-Питерсы собирались уехать из Венеции во Флоренцию в пятницу. По их сведениям, рабочие наконец достали трубы нужного диаметра для ванной наверху и центральное отопление в их доме вот-вот будет готово.

По возвращении в отель Коулмана ждало сообщение. В четыре часа его спрашивал некто мистер Зордий, после чего заходил еще. Коулману не понравилась фамилия, в ней чувствовалось что-то зловещее.

– Он заходил два раза, – сказал портье. – И зайдет еще.

– Сюда? – спросил Коулман.

– Да, сэр. А вот и он сам, сэр.

К Коулману, чуть улыбаясь, шел крупный человек со светло-каштановыми волосами. Американец в штатском, подумал Коулман.

– Мистер Коулман? – сказал незнакомец. – Добрый день.

– Добрый день.

– Меня зовут Сэм Зордий. Я здесь по просьбе мистера Томаса Гаррета из Сент-Луиса. Сыскное бюро Малхолланда. – Он с улыбкой посмотрел на Инес.

– Здравствуйте, – кивнул Коулман. – Это миссис Шнайдер.

– Здравствуйте, – сказала Инес.

Зордий чуть наклонил голову в ее сторону:

– Не могли бы мы поговорить несколько минут, мистер Коулман… или вам сейчас неудобно?

– Вполне удобно, – произнес Коулман. – Я приду через несколько минут, дорогая, – сказал он Инес. – Ты взяла ключ?

Ключ Инес взяла и теперь направилась к лифтам.

Зордий проводил ее взглядом.

– Присядем где-нибудь здесь? – предложил Коулман, показывая на тихий уголок, где стояли два кресла и маленький столик между ними.

Зордий оглядел фойе, и уголок, на который показал Коулман, заслужил его одобрение.

– Прекрасно, сядем там.

Они заняли два кресла.

– Долго вы собираетесь пробыть в Венеции? – спросил Зордий.

– Не знаю. Возможно, еще неделю. Все зависит от погоды. В последнее время она здесь испортилась.

– И куда отсюда?

– Я думаю, в мою квартиру в Риме.

– Насколько я понимаю, вы не знаете, где находится Рей Гаррет после той ночи в четверг, одиннадцатого ноября? – спросил Зордий.

– Понятия не имею.

– Я сегодня разговаривал с местной полицией. Мой итальянский не блестящий, но его хватает для общения, – сказал он с жизнерадостной улыбкой. – Не могли бы вы своими словами рассказать мне о том, как развивались события той ночи?

Коулман снова терпеливо начал рассказывать свою историю, сообщил, что вид у Рея был угнетенный, но вряд ли близкий к отчаянию. Пить Рей не пил. Он с болью рассказывал Коулману о самоубийстве Пегги, говорил, что он и понятия не имел о ее душевном состоянии и теперь переживает, как же это он не заметил никаких признаков, которые насторожили бы его, предупредили о ее намерениях.

– И что вы ему сказали? – спросил Зордий.

– Я сказал: «Прошлого не вернешь. Ничего с этим не поделаешь».

– Вы не сердились на него? Он вам нравится?

– Он нормальный парень. Порядочный. Иначе я бы не позволил дочери выйти за него. На мой взгляд, он слабоват. Пегги требовалась более жесткая рука.

– Вы пытались его приободрить той ночью?

Коулман хотел было ответить положительно, но потом решил, что не стоит, ведь Зордий будет говорить со Смит-Питерсами.

– Я ему сказал: «Прошлого не вернешь. Для нас обоих это стало потрясением». Что-то в таком роде.

– Он хотел поговорить с вами в ту ночь о чем-то конкретном? В полиции мне сказали, что остальные ушли, а вы с Гарретом остались за столом.

– Он сам просил об этом, хотел прояснить для меня какие-то обстоятельства. Насколько я понял, он пытался мне объяснить, что делал все возможное для Пегги, убеждал ее обратиться к психиатру на Пальме, но она отказалась. Рей хотел убедить меня в своей невиновности.

Коулман почувствовал, что Зордия не очень интересуют причины самоубийства Пегги, и решил, что его слова прекрасно вписываются в предлагаемую им гипотезу: именно такие заявления и должен делать молодой человек перед самоубийством.

– Долго ли вы разговаривали?

– Минут пятнадцать.

Зордий не делал записей.

– Сегодня я просмотрел его вещи в пансионе «Сегузо». Его чемодан. На рукаве одного из его пиджаков есть два пулевых отверстия. На левом рукаве. Возможно, это входное и выходное отверстия одной пули. – Он добавил с улыбкой: – Девушка, которая собирала его вещи, не заметила пулевых отверстий. А я нашел их и на рубашке, на которой все еще сохранились следы крови. Он пытался замыть кровь – возможно, всего несколько дней назад.

Коулман внимательно слушал.

– Он ничего не говорил вам о своей простреленной руке?

– Нет. Ни слова.

– Если человек пытается покончить с собой, то вряд ли он станет стрелять себе в руку. Полагаю, в него стрелял кто-то другой.

Коулман напустил на себя задумчивый вид:

– В Венеции?

– Или в Риме. Или на Мальорке. Не знаю. – Зордий подождал. – У него были враги?

– Понятия не имею.

Зордий записал только имена Смит-Питерсов, название их отеля и имя миссис Перри, проживавшей в «Эксельсиоре» на Лидо. Коулман подумал, что миссис Перри, вероятно, уже уехала, и сказал об этом.

– Что представляет собой Рей Гаррет? – спросил Зордий.

Коулман подумал, что у Зордия наверняка есть подробная информация о Рее от его родителей.

– Довольно неглупый, я полагаю. Довольно спокойный, погруженный в себя… немного робкий.

– В каком смысле?

– Скромный.

– Меланхолик?

– Настолько хорошо я его не знаю. Но он интроверт – да. Любит проводить время наедине с собой.

– А как вам его планы открыть галерею? Они осуществимы?

– Последнее, что я слышал, это то, что он пытается найти подходящее место в Нью-Йорке. Он хочет работать с европейскими художниками, которые пишут в Европе. У него хороший вкус, и он много знает о живописи. И деньги у него имеются. Так что он может позволить себе рискнуть. Если его затея обернется неудачей.

– По-вашему, он человек практичный? Не взбалмошный?

Коулман добродушно пожал плечами:

– Если у тебя есть деньги, то не обязательно быть практичным, верно? Я ничего не знаю о его прежних предприятиях. Когда я познакомился с ним в Риме, он где-то слушал курс изящных искусств, сам немного писал.

– Вы тоже художник, насколько я знаю. Рим прекрасный город – где еще жить художнику, как не в Риме?

– Великолепный. Прежде я работал инженером-строителем. Устал от жизни в Нью-Йорке.

– И вы живете в Риме один?

– Да. В маленькой квартирке в Трастевере. В пятиэтажке без лифта. Но там мило и тихо. Если ко мне приезжают гости, им приходится спать на диване в гостиной.

– И вы достаточно зарабатываете себе на жизнь живописью?

– Не очень. Но перебиваюсь. Делаю рамы в Риме. Это дает устойчивый доход. Большинство художников зарабатывает не картинами, а рамами.

Зордий улыбнулся, потом встал и поблагодарил Коулмана.

Коулман поднялся в номер и рассказал Инес о разговоре.

Он чувствовал себя совершенно спокойно. В конце концов, ведь Рей жив. Если Рей когда-нибудь расскажет правду, то его, Коулмана, могут обвинить в покушении на убийство. Неделю назад ему это казалось серьезной опасностью. Теперь – нет. Коулман предполагал, что Рея найдут. Он не знал, насколько велики шансы человека скрываться вечно, но, по его мнению, для Рея они были не очень высоки. Но что еще важнее, Коулман не думал, что Рей собирается прятаться всю жизнь. Все сводилось к тому, захочет ли Рей в конечном счете сказать правду или нет.

– Будет занятно узнать, что ему наговорят Смит-Питерсы, – сказал Коулман Инес, хохотнув.

– Ах, Эдвард, прекрати шутить!

– Ты же сказала, они на моей стороне.

Тем вечером Смит-Питерсы им не звонили, и Коулману это показалось странным, поскольку у него создалось впечатление, что Зордий собирался прямо в «Монако», чтобы поговорить с ними. Но возможно, они ничего – ни хорошего, ни плохого – не хотели сообщать ему или Инес по телефону.

На следующее утро в девять Лаура Смит-Питерс все же позвонила. Коулман был в комнате Инес, хотя ночевал в своей. Он и ответил на звонок. Лаура спросила, не желают ли они с Инес встретиться с ними за чашечкой кофе в одиннадцать «У Гарри».

– Мне бы очень хотелось увидеть вас обоих сегодня утром, – добавила Лаура чуть ли не с умоляющей интонацией.

Конечно. Коулман договорился о встрече.

«У Гарри» Инес и Коулман заказали кофе, а Смит-Питерсы – по «кровавой Мэри».

Вроде бы Френсис говорил сначала с частным детективом один, внизу, в фойе отеля, а Лаура в это время принимала ванну. Но детектив и ее хотел увидеть, поэтому она оделась и спустилась. Зордий расспрашивал о душевном состоянии Рея.

– Я сказала – как и Френсис, – что Рей, естественно, не выглядел очень счастливым, однако он не казался стрррашно удрученным.

Ее жесткое «р» превратило слово в гортанный cauchemar[51], иллюстрирующий, каким не казался Рей. А последнее слово она проглотила вместе с глотком «кровавой Мэри».

Все они слушали, подавшись вперед, словно за столиком сидели заговорщики, подумал Коулман. Или заключенные, планирующие побег. Френсис вытянул сухие губы, его маленькие глаза широко раскрылись. Он с невинным видом слушал свою жену. Но время от времени поглядывал на дверь, не открылась ли она. Коулман больше на дверь не смотрел.

– Мне очень жаль, что из-за меня вам достается, – сказал Коулман.

Он и в самом деле огорчился.

– Ну, вы же рррешительно ни в чем не виноваты, – сказала Лаура так серьезно, что Коулман даже не сразу понял нелепый юмор ситуации.

Он нервно улыбнулся, что заметила только Инес. Коулман почувствовал: Лаура уверовала в ту историю, которую рассказала «полиции».

– Он спрашивал о вашем отношении к Рею, – продолжала Лаура вполголоса, наклонившись к Коулману. – Я сказала, что, по моему мнению, вы его не очень хорошо знали. Разве не так?

– Так, – ответил Коулман.

– Я знаю, вы… его не очень любили, – вздохнула Лаура. – Но я ничего такого ему не говорила – я понимаю, что это чревато неприятностями.

«Так и есть», – подумал Коулман. Лаура закончила свою историю. Она сидела спокойно, глядя на руки, сложенные на коленях, словно школьница, которая скромно, но вполне прилично сыграла роль в любительской постановке. Коулману интересно было знать, не спрашивал ли Зордий что-нибудь еще, но он воздержался. Зордий явно не рассказал им про пулевые отверстия, но Коулман предположил, что тот сообщил об этом итальянской полиции.

– Я уверена, вы все говорили правильно, Лаура, – сказала Инес. – Давайте не будем волноваться.

– Волнение ничего нам не даст! – согласился Френсис, улыбнувшись.

Коулман поднял глаза в тот момент, когда дверь снова открылась. Вошла женщина, и Коулман узнал в ней миссис Перри, одетую в свободный серый плащ с капюшоном.

– Кажется, миссис Перри, – сказал Коулман и поднял руку, подавая ей знак.

Она увидела его, улыбнулась и направилась к их столику. Для нее нашли еще один стул.

– Я думала, вы уезжаете в пятницу, – сказала Лаура. – Мы бы вам позвонили, если бы знали, что вы здесь.

– Погода на Лидо сильно ухудшилась, – объяснила миссис Перри своим неторопливым меланхолическим тоном. – По крайней мере, впечатление такое, что там она гораздо хуже, так что я решила предоставить Венеции еще один шанс и переехать в «Даниэли» – теперь я там.

Они сделали заказ. Коулман переключился на чинзано. Миссис Перри попросила черри. Поговорив несколько минут о шопинге, она спросила Коулмана:

– Есть какие-нибудь новости о вашем зяте?

– Нет. Его отец прислал сюда частного детектива на подмогу.

– Правда? – спросила миссис Перри с неподдельным интересом. – Значит, его так пока и не нашли?

– Нет, – одновременно ответили Коулман и Френсис.

– Поскольку в газете больше ничего не появилось, я решила, что его нашли. Вы знаете, поднять завесу тайны не так интересно, как создать интригу, поэтому ничего такого не печатают. Однако Рей пока не найден!

– Никто не знает, что и думать, – сказал Коулман.

Миссис Перри посмотрела на Смит-Питерсов, потом на Инес, словно пытаясь прочесть их мысли.

– Его видел кто-нибудь после вас, мистер Коулман?

– Если и видел, то не сообщил, – ответил Коулман.

– И вы, по вашим словам, высадили его на набережной Дзаттере?

– Да, – сказал Коулман. – Ко мне вчера приходил частный детектив. Некто мистер Зордий.

– Я так и думала, – произнесла Лаура, скользнув взглядом по Инес. – Что он говорил?

– Задавал вопросы. – Коулман достал сигару. – Надеюсь, никто не возражает.

Все, кроме Инес, не возражали.

– Он спрашивал то же самое, что и полиция. – Вот только, припомнил Коулман, Зордий спросил у него еще, не пытался ли он приободрить Рея в тот вечер. – Собственно, ничего другого ему и не остается.

– Неужели молодой человек в его состоянии… мог уйти куда-то пешком? – неуверенно сказала миссис Перри. – Без всякой цели, просто чтобы забыться?

Голос ее звучал так, словно она сама не верила своим словам, а наступившее затем молчание говорило, что ее вопрос не был услышан. Идея ухода из Венеции пешком казалась невероятной. И Рей не был в таком уж «состоянии», подумал Коулман, и все они это знали.

Миссис Перри смутил собственный вопрос. Или молчание.

– Прошу прощения. Я понимаю, вы… – обратилась она к Коулману, – для вас эта ситуация особенно тяжела. То вас допрашивает полиция, то частный детектив. Но я могу понять, почему они… Вы ведь были последним человеком, который его видел.

Снова наступило молчание. Коулман чувствовал: все придумывают подходящие случаю слова. Миссис Перри считала, что он убил Рея. Если бы не считала, то не была бы так потрясена.

– Я, безусловно, останусь в Венеции и, возможно, сумею оказать помощь, – сказал наконец Коулман. – Но в настоящий момент я больше ничем не могу быть полезен.

– Эд, дорогой, вы знаете, где нас можно найти до пятницы, если вам понадобится моральная поддержка, – сказала Лаура, просияв своей немного зубастой улыбкой, первой за это утро.

– И я не очень уверен, что мы уедем в пятницу, – сказал ей муж. – Прежде чем я тронусь отсюда, я хочу твердо знать, что трубы установлены и работают. Позвоню им еще раз вечером в четверг. А до этого и шага отсюда не сделаю.

Коулман собрался и сказал миссис Перри:

– Очень мило с вашей стороны, Этель, проявлять такой интерес. – Коулман впервые назвал ее по имени и чувствовал, что она не против. – Ситуация огорчительная – никто не знает, жив он или мертв, – торжественно проговорил Коулман.

– Да кто тут не проявлял бы интереса? Любой, – сказала миссис Перри.

– Вы сегодня необычно молчаливы, Инес, – произнес Френсис.

– Просто не знаю… слов нет, – ответила Инес, разведя руками.

Голос ее слегка дрожал, но Коулман решил, что никто, кроме него, этого не заметил. Френсис, улыбаясь, протянул руку, взял Инес за запястье, легонько встряхнул его и сказал:

– Не волнуйтесь. Мы будем держаться вместе.

Они заказали еще выпивки, потом Смит-Питерсы предложили всем вместе отправиться куда-нибудь на ланч. Ланч был хорош, а атмосфера даже веселая. Коулман среди них чувствовал себя в безопасности. Когда принесли кофе, у него вообще появилось чувство собственной неуязвимости. Тогда-то он и решил предпринять еще одну попытку убить Рея, но на сей раз использовать более тривиальный способ, чем сталкивание с катера. Например, нападение на улице. Он представил, как идет следом за Реем по какой-нибудь узкой безлюдной улочке в Венеции, подбирает хороший камень и просто разбивает Рею голову. Если будет время, то можно сбросить тело в канал, а если нет – какое это имеет значение? Если его никто не увидит, то никто ничего не сможет доказать.

Коулман решил больше гулять по Венеции, незаметно последовать за Реем, если встретит его еще раз, и узнать, где тот ночует. Когда он будет знать район, останется только выбрать подходящее время вечером. Или можно сделать это днем, если улицы вокруг будут безлюдны. Конечно, сначала придется убедиться, что частный детектив не следит за ним.

14

Рей узнал, что синьор Чьярди почти каждый вечер устраивает вечеринки с выпивкой. Не особенно многолюдные вечеринки – человек по пять-шесть друзей, но по шуму, который они производили в кухне с кафельными стенами, можно было подумать, что их не меньше пятидесяти. И гуляли они с девяти до полуночи. Рей присоединился к ним по приглашению синьора Чьярди в первую ночь, но пробыл в кухне всего полчаса. Не хотел показывать свое лицо слишком большому числу людей. В другие вечера он вежливо отказывался присутствовать, ссылаясь на занятость, – он сказал мистеру Чьярди, что занимается архитектурой. Ему это показалось забавным, но после нескольких минут в тот первый вечер (вечер, когда он полчаса провел в кухне) Рею ничуть не мешали громкие выкрики, которые были слышны на втором этаже, хотя обычно гвалт его раздражал.

Архитектура и в самом деле интересовала его, и он купил книгу (очень похожую на ту, что у него уже была, но с собой он ее не взял) по архитектуре Венеции пятнадцатого века. Он два раза отправлялся с этой книгой в город – сравнивал фотографии с оригиналами, испытывая искушение сделать наброски церквей, на которые смотрел; но художник на улице привлек бы к себе внимание, тогда как человек, уткнувшийся в книгу, выглядел типичным туристом, к тому же она была определенной защитой от любопытных глаз. Рей собирался стать художником, но в двадцать четыре года отказался от этой затеи, понимая, что никогда не сможет подняться выше среднего уровня.

Он держался подальше от района Сан-Марко, но ближе к вечеру в понедельник и сегодня утром, во вторник, быстро прошел по Пьяцце к почте – узнать, нет ли для него послания от Коулмана. «Гаррет», – сказал он почтовому клерку, надеясь, что тот не знает о человеке по имени Гаррет, разыскиваемом полицией. И клерк спокойно принялся разыскивать письмо на имя Гаррета, но ничего не нашел. В обоих случаях Рей немедленно покинул почту через улочку Фреццария. Рей был почти уверен: родители отрядили одного-двух детективов на его поиски и у них на руках будут фотографии. Завтра он наведается туда в последний раз, решил он. Посмотрит, написал ли ему что-нибудь Коулман. Впрочем, Рей почти не сомневался, что Коулман ничего не пришлет, если только ему не взбредет в голову написать что-нибудь оскорбительное. Если Коулман к завтрашнему дню, среде, ничего не напишет, то Рей вообще оставит всякие попытки связаться с ним. Он поклялся себе сделать это, словно боялся, что иначе не удержится. Но он видел логику в отказе от дальнейших стараний в чем-либо убедить Коулмана, как видел логику в совете Инес поступить именно таким образом. Он не исключал вероятность отъезда Коулмана из Венеции, думал даже, что тот уже уехал, если ему разрешила полиция, а потому вся эта суета лишалась смысла. Полиция, вероятно, не слишком нажимала на Коулмана, и тот ни в чем не признался. К тому же Рей сомневался, что Коулман сказал бы хоть слово даже под давлением. Способы выбить показания, безусловно, бывают разными, но Рей был уверен: если бы Коулман принял решение молчать, то не отступился бы от него. И уж конечно, ни итальянская полиция, ни даже американская не подвергла бы его пытке. Рей сделал для себя два открытия: во-первых, людей, даже таких чувствительных, как Инес, не особо волновало, совершил человек убийство или нет; а во-вторых, бесполезно пытаться умиротворить Коулмана. Рей представил себе, как завтра днем он идет в полицию и рассказывает им историю, которая ничуть его не красит: о том, что он хотел исчезнуть на какое-то время, даже понимая, что его семья будет волноваться… теперь он сожалеет и ему стыдно, но он был не в своем уме. Он, мол, несколько дней назад увидел в газете заметку о себе, а потом – ничего. И он решил, что его исчезновение не вызвало особого переполоха. Рей не хотел сообщать полиции о попытке Коулмана убить его, столкнув с катера. Нужно выкинуть это воспоминание за борт, думал он.

Ближе к вечеру, когда Рей шел мимо церкви Сан-Траваско, неподалеку от пансиона «Сегузо», но с другой стороны от фасада, он на узкой улочке столкнулся лицом к лицу с Антонио.

Оба резко остановились и уставились друг на друга, причем Антонио широко раскрыл рот. Потом на лице его появилась улыбка.

– Синьор Гаррет! Вот это да! У вас все в порядке?

– Да.

Рей словно примерз к месту. Антонио сжимал его руку.

– Dio mio[52], все считают, что вы умерли!

– Ш-ш-ш, – проговорил Рей, дивясь галстуку Антонио цвета фуксии и ощущая запах его лосьона для волос. – Рад вас видеть.

– Где вы были? Что с вами случилось?

– Ничего, – сказал Рей.

Итальянец, такой же высокий, как и он, не выпускал его руку. Рей высвободил ее из хватки Антонио.

– Вы должны сообщить в полицию! – произнес Антонио, продолжая смотреть на Рея круглыми глазами. Понизив голос, он сказал: – Вы знаете, что все думают, будто Эдуардо вас убил? – Он качнулся назад на пятках и рассмеялся, явно с облегчением, при этом чуть не потерял равновесие. – Давайте выпьем кофе.

Рей медлил. Этот тип мог все испортить. С другой стороны, за чашкой кофе он постарается убедить Антонио никому не говорить об их встрече.

– Хорошо, давайте.

Они нашли за углом маленький кафе-бар – место с одним-единственным столиком всего в двух футах от кассы. Антонио заказал кофе и принес чашки за столик. Хозяин, приготовив кофе, вернулся к своей газете.

– Значит, вы находились где-то в другом месте? – спросил Антонио.

– Всего лишь снял комнату. Поблизости, – ответил Рей. – Вы не должны задавать мне слишком много вопросов, Антонио. Я хотел скрыться от всех и даже на какое-то время забыть, кто я. Вы можете это понять?

– Конечно могу, – серьезно произнес Антонио, сверля Рея своими умными глазами. – Но та ночь, ночь на Лидо… что тогда случилось?

– Ничего. Он высадил меня у Сан-Марко и… я просто ушел. Ту ночь я провел в другом отеле.

Антонио нахмурился:

– У Сан-Марко? Эдуардо говорит, что высадил вас на Дзаттере.

– Может, это была Дзаттере, не знаю. Да, пожалуй, Дзаттере. – Он увидел сомнение на лице Антонио, не умеющего скрывать свои чувства. – На Дзаттере. У меня остался неоплаченный счет в «Сегузо», но я его оплачу.

Антонио беззаботно махнул рукой: «Подумаешь, счет!» Он еще больше нахмурился и выпятил свою полную нижнюю губу:

– Знаете, Инес считает, что Эдуардо вас убил. Она очень переживает. Она этого не говорит, но я вижу. Она попросила меня уехать из Венеции. – Он улыбнулся. – Но я не могу покинуть Венецию так сразу. Нет. Конечно, Инес будет недовольна, если узнает, что я все еще здесь. Поэтому я вчера переехал в одно маленькое место поблизости. – Он сделал неопределенное движение рукой. – Венеция слишком прекрасна, чтобы уезжать! И потом, мне было интересно услышать про вас. – Он наклонился к Рею, скосил глаза на хозяина, хотя они и говорили по-английски. – Она просила меня уехать из Венеции, потому что боится, как бы я не сказал что-то против Эдуардо.

– Да? А что вы можете сказать против него?

– Не знаю. Не знаю ничего, кроме того, что он вас ненавидит. – На лице Антонио появилась едва заметная озорная улыбка. – Но Инес переживает. Эдуардо, наверное, сказал ей, что убил вас. Или она просто подозревает. Понимаете? – Антонио перешел почти на шепот. – Вы, может, не понимаете, но я понимаю. Я сегодня видел, как они все вместе шли по улице – Смит-Питерсы, Эдуардо, Инес, вся компания. Они все считают, что Эдуардо вас убил. Или подозревают. Но они не хотят приглашать в свою компанию итальянца… Вы меня понимаете? Итальянцы обычно держатся вместе, американцы так не делают, да? Но может, внутри мы все похожи!

Он положил обе руки себе на бедра и рассмеялся так же тихо, как говорил.

Рей улыбнулся:

– Пожалуй, это странно.

– Они все знают, что Эдуардо вас ненавидел, – шепотом проговорил Антонио, – но я не думаю, что они скажут об этом полиции или не пойдут с Эдуардо по улице на ланч. Да? – Антонио помолчал, чтобы его мысль лучше дошла до Рея. – Я думаю, Эдуардо мог хвастаться Инес, что убил вас. Иначе чего ей беспокоиться? Это так похоже на Эдуардо – сказать ей. Ему на все плевать. Вы понимаете?

Рей понимал. Он не прерывал Антонио. Тот довольно бегло говорил по-английски, а потому болтать с ним было одно удовольствие.

– Полиции он говорит, что высадил вас на Дзаттере, а Инес – что он вас убил. А может, он сказал Инес, что высадил вас на Дзаттере, а она ему не верит. Не знаю. – Антонио непрестанно крутил коробок с восковыми спичками на столешнице. – И каковы теперь ваши планы?

Его вопрос вызвал у Рея раздражение, но он чувствовал, что должен ответить на него из соображений вежливости. Или хотя бы для того, чтобы не дать Антонио усомниться в его, Рея, вменяемости.

– Через день-другой я пойду в полицию и сообщу, что жив-здоров. А пока я прошу вас, Антонио, никому не говорить о нашей встрече. Даже людям, которые меня не знают. Вы обещаете?

Антонио посмотрел на него удивленным и немного разочарованным взглядом:

– Почему?

– Я хочу побыть инкогнито еще несколько дней. А может, всего до завтра. Но позвольте мне самому решить мои проблемы.

Он отдавал себе отчет в том, что Антонио не способен его понять. Антонио понял бы его, скажи ему Рей: «Я прячусь, чтобы возложить вину за мою смерть на Коулмана, но, как видите, из этого ничего не получается – всем на всё наплевать. И в любом случае я же не мертв». Но мотивы его поведения были куда сложнее, и он не собирался ничего объяснять Антонио.

– Все разъяснится, – пообещал Рей. – Я… – Он чуть было не сказал, что переживал смерть жены, но не хотел упоминать Пегги. – Давайте уйдем отсюда.

Антонио встал:

– Можно, я пройдусь с вами немного? Я до семи свободен.

– Хорошо, – сказал Рей, которому на самом деле было все равно.

Они пошли по берегу канала Сан-Тровазо к набережной Дзаттере. Никто из них не указывал путь, они шли, следуя естественным поворотам улочек, петлям проулков, которые были здесь более узкими и извилистыми, чем в остальном городе, да и сам район казался старее, проще и беднее, чем бо́льшая часть Венеции.

– У вас где-то тут неподалеку комната? – спросил Антонио.

– Да, – ответил Рей.

Когда он это сказал, его взгляд был устремлен на Джудекку, этот громадный остров за водным простором, его убежище, которое он не собирался выдавать.

– Эдуардо высадил вас здесь? – спросил Антонио на Фондаменто-делле-Дзаттере, показывая куда-то налево, в сторону пансиона «Сегузо».

– Да, где-то здесь.

Они повернули направо. Фасады домов, выходящих на широкую набережную, были простыми, без каких-либо украшений. Темнело, и уличные фонари уже зажглись.

– Там дальше Stazione Marittima[53], нам не пройти, – сказал Антонио, показывая вперед. – Давайте сюда.

Они свернули направо на узкую улочку, а через минуту прошли по мосту через канал. Рей понял, что ему придется возвращаться назад, чтобы сесть на вапоретто до Джудекки. Он хотел отделаться от Антонио, но так, чтобы это не выглядело грубо, а потому решил проститься с ним минут через пять. И еще: когда они расстанутся, нужно будет убедиться, не идет ли Антонио за ним следом.

– Наверное, полиция не выпустит Эдуардо из Венеции, – задумчиво сказал Антонио. – Я знаю, Инес хочет уехать во Францию.

– Мне это неизвестно, – неопределенно ответил Рей и поднял воротник пальто.

– Зачем вы отпустили бороду? Чтобы вас не узнали?

– Захотелось чего-то новенького. Вряд ли она до неузнаваемости изменила мою внешность.

– Знаете, я ведь тоже считал, что Эдуардо вас убил, – сказал Антонио, словно посвящая его в сокровенную тайну. – Я думал, какой странный человек. Гуляет тут этот американец, и никто ничего не предпринимает.

«Включая и тебя», – подумал Рей, хотя и без всякого осуждения.

– Люди не любят предъявлять такие обвинения.

– Но даже Инес, она остается с ним в…

Рей вдруг вздрогнул и остановился. Впереди он увидел Коулмана – тот выходил из темного треугольника тени, прилепившегося к маленькой церкви, как пирамидка. Коулман поглядывал по сторонам, явно в поисках кого-то или чего-то.

– Что случилось? – спросил Антонио.

– Ничего. Показалось, что увидел кое-кого, – ответил Рей.

Антонио огляделся:

– Кого?

Коулман все еще оставался в поле их зрения. Но через секунду уже исчез. Просочился в щель переулка в левой части церковной площади.

– Мне показалось – Инес, – сказал Рей. – Не имеет значения. Сейчас мы должны проститься. Рад был с вами увидеться, Антонио. Но помните, что я вам сказал. Никому не говорите о нашей встрече. Предоставьте это мне. Договорились?

– Но… я не собираюсь ни с кем из них видеться. Честно, – пообещал Антонио. – Я очень рад, что вы живы, Рей!

Он протянул руку. Рей пожал ее:

– Arrivederci, Антонио.

– Arrivederci, Рей!

Не думая о том, куда выйдет, Рей зашагал направо – в сторону, противоположную той, куда пошел Коулман. Несколько секунд спустя оглянулся, но Антонио не увидел. Потом улица, по которой он шел, сделала поворот, и теперь видимость сзади ограничивалась всего несколькими футами. На следующем повороте Рей помедлил, обернулся и подождал. Антонио не появился. Рей задышал легче и двинулся в сторону набережной Дзаттере. По крайней мере, он полагал, что идет в направлении, которое выведет его туда. Он огляделся в поисках каких-нибудь стрелочек, которые иногда встречались на стенах домов и показывали ближайшую остановку вапоретто или трагетто[54]. Сегодня ему не попалось ни одной. На набережной Дзаттере он судорожно вздохнул. Его спина была напряжена. Он оглянулся, на этот раз опасаясь не Антонио, а Коулмана, и, не увидев его, пошел медленнее. На Антонио можно положиться, думал Рей, парень никому ничего не скажет, и явно на пользу Рею шло то, что Антонио больше не собирается встречаться с Инес. К тому же Рей говорил правду: он и в самом деле хотел через два дня явиться в полицию. А за это время он должен наладить свою разрушенную жизнь. Он мог составить список из четырех или пяти пунктов.

Написать Брюсу Мейну в Нью-Йорк. Отправить телеграмму родителям (лучше завтра). Слетать в Париж и поговорить там по поводу своего бизнеса. Написать Маку – узнать, как обстоят дела с продажей катера и мебели на Мальорке. В Париже в «Пон-Руаяль» его, вероятно, будет ждать письмо от Брюса, а возможно, и договор на аренду помещения под галерею на Лексингтон-авеню. Проблема в Нью-Йорке состояла в том, будут сносить здание или нет. Брюс наверняка уже выяснил это.

На Дзаттере Рей купил «Коррьере делла сера» в киоске. В утренней «Гадзеттино» про него ничего не было. Рей сунул газету под мышку, не просматривая ее. Когда он садился в вапоретто на Джудекку, начался дождь.

Рей прислонился к кабинке – здесь он не был полностью защищен от дождя – и наблюдал, как приближается Джудекка. Неужели Коулман снова идет за ним по пятам? Или же он пытается уйти от частного детектива, который следит за ним? Но зачем детективу выслеживать Коулмана в таком городе, как Венеция, когда он знает, в каком отеле остановился Коулман? В ту самую секунду, когда Рей увидел сегодня Коулмана, он понял, что тот ищет его. И может быть, в кармане у него лежит пистолет. Коулман не остановится ни перед чем и не успокоится, пока не убьет его. Рей начал понимать, что в его жизненных интересах явиться завтра в полицию и немедленно покинуть Венецию.

Когда он добрался до дома на южной оконечности Джудекки, синьора Чьярди не было. Точнее, Рей никого не увидел и не услышал, пока шел по двору и поднимался в свою комнату. В ней ничего не изменилось, разве что Джустина прибралась здесь. Рей осмотрел несколько своих книг, новый чемодан, ствол лозы за окном. Его часы показывали десять минут седьмого. Завтра утром он отправится в полицию (даже если в почтовом отделении на Сан-Марко его будет ждать письмо от Коулмана) и станет другим человеком – человеком по имени Рей Гаррет. Это имя было вроде ярлыка – знакомое, скучное, как бирка на упаковке: «В этой коробке находится двенадцать консервных банок по шестнадцать унций каждая», не одиннадцать, не тринадцать, а именно двенадцать. Рей не стал просить Джустину, чтобы подогрела воду; он снял рубашку и вымылся холодной водой у каменной раковины, которую нашел в темной нише этажом ниже. Дрожа от холода, он энергично вытерся жестким полотенцем, потом взбежал по ступенькам в свою комнату. У него еще хватало времени, чтобы купить что-нибудь в Венеции, кроме того, он хотел найти подарок Елизавете.

Не было еще и семи, когда Рей вернулся в большую Венецию, быстро прошел по проходу от набережной Дзаттере до Академии, пробежал по горбатому мостику, спустился на Кампо-Морозино мимо церкви Сан-Маурицио в направлении Сан-Марко. Он купил сумочку для Елизаветы в солидном, довольно дорогом магазине близ Сан-Марко. Сумочка была черная, квадратная, жесткая и имела красивую подкладку из бежевой лайки. Рей прошел к Ларго-Сан-Себастьяно и нажал звонок в доме Елизаветы. Часы показывали половину восьмого, и Рей надеялся, что семья уже поужинала.

Он услышал быстрые шаги, спускающиеся по лестнице, – может быть, шаги самой Елизаветы. Потом ее голос:

– Кто там?

– Это я, Филипо, – ответил Рей.

Дверь открылась. Елизавета уставилась на него округлившимися глазами, губы ее чуть приоткрылись. Потом она улыбнулась:

– Так это вы!

– Да. У меня для вас подарок. – Он протянул ей полосатый бумажный пакет. – Я уезжаю и хотел попрощаться с вами.

– Вы все это время были в Венеции? – спросила она шепотом, оглянувшись.

Но к ним никто не спускался.

– Да. Возьмите это, Елизавета. Прошу вас. Или, может, выйдете на несколько минут? Выпьем по чашечке кофе.

– У меня есть минут двадцать перед ужином. Подождите!

Она закрыла дверь.

Он ждал на улице, довольный тем, что у нее нашлось несколько минут и она доверяет ему, вот даже согласилась встретиться с ним.

Она вышла в плаще. Рей по-прежнему держал в руке бумажный пакет.

– Куда вы хотите пойти? – спросил он.

– Нам никуда не нужно идти. – Она смотрела на него круглыми глазами. – Где вы были? Я видела вашу фотографию в газете.

– Ш-ш-ш. Я был в Венеции. Мы должны выпить где-нибудь кофе или вина. Чтобы уйти с холода.

По предложению Елизаветы они отправились в бар неподалеку – свернули два раза и прошли немного по переулку. Елизавета хотела горячего шоколада. Рей заказал виски с водой.

– Я показала вашу фотографию синьоре Каллиуоли, – снова шепотом сказала Елизавета, которая очень нервничала из-за парнишки за стойкой, чье внимание она уже привлекла. Она сложила ладони рупором перед ртом: – Я сказала: «Это тот американец, что прожил у вас несколько дней. Вы должны сообщить в полицию». А она ответила, что не уверена, но я-то знаю – она не сомневалась, просто не хотела, чтобы полиция знала о постояльце в ее доме. – Елизавета неожиданно захихикала и зажала рот рукой. – Из-за подоходного налога.

Рей улыбнулся:

– Это и к лучшему. Я не хотел, чтобы обо мне сообщали.

Сегодня от девушки пахло гораздо лучше, чем в тот вечер, когда он приглашал ее на ужин, хотя запах не изменился. Она казалась совершенно очаровательной, ее персиковая кожа была свежа, как всегда, светлые волосы сияли.

– Почему вы прятались? – Она подалась к нему над маленьким столиком, страстно желая услышать ответ. – Почему вы сейчас не хотите сказать мне правду?

Рей положил бумажный пакет на стол, что позволило и ему наклониться к ней.

– Я вам уже говорил правду, – сказал он. – Меня пытался убить мой тесть. Мне пришлось прятаться, как видите.

Это была не вся история, но, подумал он, хотя бы не противоречивая: он прятался, чтобы защитить себя, и не хотел, чтобы синьора Каллиуоли или сама Елизавета сообщили о его местонахождении в полицию, а значит, и его тестю.

– К тому же, – продолжил Рей, – мне было грустно, и я испытывал чувство вины. Моя жена и в самом деле покончила с собой.

Он говорил на простом итальянском, и даже эти его слова были, вероятно, не совсем точны, но он видел, что Елизавета поняла и поверила ему.

– Почему она это сделала?

– Я не знаю. Я правда не знаю.

Она вперилась в него взглядом:

– И теперь?..

– Завтра я пойду в полицию, – прошептал Рей. Он удовлетворенно отметил: парень за стойкой перестал пялиться на них (может, из вежливости), поняв, что они хотят поговорить без свидетелей. – Я скажу им, что со мной ничего не случилось, но…

– Но?

– Но я не стану им говорить о покушении на меня моего тестя.

– Почему?

– В этом нет нужды. Не думаю, что он попытается еще раз. Понимаете, он ведь тоже сошел с ума от горя.

Елизавета ничего не сказала, но Рей видел: она его поняла.

– Я так рад вас видеть, – сказал Рей.

Ее губы чуть растянулись в неуверенной улыбке. Сегодня она накрасила их коричневато-лиловой помадой.

– И где вы были в последние дни?

– На Джудекке.

– Борода вам идет.

– Спасибо. Возьмите это, пожалуйста. Чтобы я не забыл.

Елизавета взяла пакет, улыбаясь, как ребенок:

– Что это? – Она вытащила из пакета сумочку и открыла рот от удивления. – Ой, какая красивая! Squis-s-sito![55]

Рей был доволен.

– Вам понравилось, и я рад. Это в благодарность за то, что вы для меня сделали.

– Но я ничего не сделала.

– Нет, сделали. И немало. Кроме вас, у меня не было друзей в городе. – Он посмотрел на часы. – Я всегда вынужден спешить из-за вас.

Он расплатился, и они вышли из кофейни. На улице они взялись за руки, потом – под руки, переплели пальцы.

– Наш путь так короток, мне жаль, – сказал Рей.

Елизавета счастливо рассмеялась.

– Вы позволите поцеловать вас?

Она сразу же огляделась – не потому, что колебалась, просто искала место для уединения. Они остановились перед какой-то дверью. Девушка обняла его за шею и поцеловала долгим поцелуем. Он тесно прижал ее тело к своему, почувствовал, как в нем рождается непреодолимое желание, словно он знал ее прежде, знал долго. И тут ему вспомнились строки стихотворения. Они поцеловались еще раз, почти таким же долгим поцелуем, как первый.

Потом она отстранилась и сказала:

– Мне правда пора.

Они двинулись дальше.

– Вы знаете такие стихи? – начал он. – Они, конечно, по-английски, а итальянского перевода я не знаю. Вот они:

Могилы – недурной приют,

Но там обняться не дают[56].

Их написал Эндрю Марвелл.

Она ничего не знала про Марвелла, и он пересказал ей строки, переживая, что приходится использовать его никудышный итальянский.

– Я обманул могилу, – сказал он. – Не многим это удается.

Это она поняла и рассмеялась.

– Я тебя увижу еще? – спросила она, стоя у своей двери.

– Не знаю. Понимаешь, я, может быть, уеду завтра утром, переговорив с полицией. – Он снова перешел на шепот, опасаясь, как бы их не услышали члены ее семьи в доме. – Но если я останусь, то постараюсь встретиться с тобой еще.

Вдруг ему стало ясно, что он ничего не может обещать. Впрочем, это не имело значения. Их встреча прошла в некотором роде идеально, и только это было важно.

– Надеюсь. Доброй ночи, Филипо… или как уж там тебя зовут. И тысяча благодарностей за сумочку.

Она исчезла в доме.

После этого Рей бродил около часа, словно в тумане, забыв о своих проблемах. И если мысли его были смутными, то Венеция, напротив, ясно представала перед ним во всей своей чеканной красоте. Вечер стоял морозный и ясный, и свет каждого фонаря отчетливо выделялся в темноте, яркий, как звезда. И городские виды радовали Рея так, словно он оказался здесь впервые, как это происходит, когда человек влюбляется, хотя Рей знал, что не влюблен в Елизавету. Его умилил вид детишек у церкви, стоящей здесь со времен Марко Поло, – им уже пора было спать, а они играли; порадовали его глаз и три шелудивых кота, жавшихся в переулке, что через сотню ярдов заканчивался тупиком. Рей поел в ресторане, в котором не бывал прежде, почитал книжицу, лежавшую у него в кармане.

Выйдя из ресторана в половине одиннадцатого, он понял, что не знает, в каком районе находится, – видимо, где-то неподалеку от Риальто. Он пойдет пешком, пока не окажется в каком-нибудь знакомом месте или не увидит стрелочку, указующую на вапоретто. И вот, когда он решил оставить некую подозрительную улочку и повернул назад, в тридцати футах от себя он увидел Коулмана. Коулман смотрел на него, и Рей не сомневался: он уже некоторое время следит за ним. На мгновение Рея охватил порыв подойти к Коулману и сказать, что он собирается завтра идти в полицию. Но как и прежде, в этот миг неуверенности Коулман развернулся.

Рей в раздражении тоже повернул обратно и пошел по той же улочке. Все улицы выходили куда-то, а в конечном счете – к воде, а берега Венеции имели широкие fondamenti[57], по ним можно было добраться до ближайшей остановки вапоретто. Минуту спустя Рей оглянулся. Коулман шел следом.

Внезапно Рея охватил страх. Направо и налево были проулки, темные улочки, на которых легко будет оторваться от Коулмана. Рей быстро свернул направо в одну из них. Вокруг находилось немало народа, и Рей надеялся, что Коулман не заметил его маневра, но все же на всякий случай он сделал еще один поворот – налево, прошел под аркой и оказался на узкой набережной перед каналом. Он помедлил, сомневаясь, стоит ли идти дальше, потому что дорожка вдоль канала, похоже, никуда не вела, к тому же здесь было темно. Рей развернулся в обратном направлении, но остановился, увидев приближающегося к нему Коулмана. Рей пустился назад к каналу и пошел налево вдоль берега, прибавив шагу. Потом свернул на следующую улочку налево. На углу ярдах в тридцати под фонарем виднелся правый поворот.

Коулман преследовал его. Рей слышал его быстрые шаги. Он решил, что ему нужно вернуться на прежнюю улицу покрупнее, и повернул направо, но тут же понял: чтобы добраться до той улицы, ему нужно налево. А здесь был тупик. Рей помчался назад.

Коулман появился на тупиковой улочке, прежде чем Рей добежал до угла. Рей сжал кулаки, надеясь по крайней мере отбросить Коулмана в сторону, если тот окажет сопротивление. Он попытался проскользнуть мимо, но тут Коулман стремительно занес вверх правую руку, и что-то страшное обрушилось на голову Рея с левой стороны. Он услышал треск и тяжело опустился на каменную мостовую. Коулман попытался поднять его, ухватив под мышки. Рей изо всех сил сопротивлялся, он боялся потерять сознание, чувствуя, что борется за жизнь. Коулман долго тащил его. Они приближались к каналу. Рей увидел руку Коулмана с камнем, занесенную для очередного удара, и нырнул под ноги противника, вернее, ударил по ним плечом. Рука Коулмана с камнем прошла мимо головы Рея, и тот обхватил Коулмана за щиколотки и дернул их. Коулман упал. Перед глазами Рея мелькнула шляпа Коулмана в полете, потом он услышал, как тот рухнул на спину с глухим стуком, а голова его с треском ударилась о мостовую. Рей ухватил камень, лежащий рядом с Коулманом, с трудом поднялся на ноги и швырнул камень в Коулмана, попав ему то ли в ухо, то ли в шею.

Рей стоял покачиваясь, тяжело дыша, все еще оглушенный. Его дыхание было самым громким звуком вокруг. Наконец он закрыл рот. Почувствовал теплую струйку крови за левым ухом. Потом его ноги начали двигаться сами по себе, нетвердо пронесли его под аркой. «Какой тихий стоит вечер», – подумал Рей. Он повернул налево, услышал журчание воды где-то справа и увидел в свете фонаря уличный фонтанчик и каменную раковину, вделанную в стену дома. Рей подошел, намочил носовой платок, неловко приложил его к ране на голове. Голова у него кружилась и в то же время горела. Губы тоже кровоточили. Пока он склонялся над фонтанчиком, на улице появился человек и быстро прошагал к двери в стене дома на этой же улице. На Рея он кинул лишь взгляд мельком. Рей отжал платок, вытер им как можно больше крови. Он проделал это несколько раз, потом отер и лицо.

На нетвердых ногах он двинулся дальше. Не прошло и пяти минут, как он увидел стрелочку, указывающую на остановку вапоретто. Здесь Рей сел на суденышко до Рива-дельи-Скьявони, где можно было пересесть на вапоретто до Джудекки. На Скьявони были свободные гондольеры, и Рей хотел было нанять гондолу до самого дома и поплыть по одному из каналов, пересекающих Джудекку, но побоялся привлечь к себе внимание, хотя и понимал, что мысли его мутятся и он плохо оценивает ситуацию. Несколько человек на вапоретто разглядывали его, а двое – оба мужчины – участливо спросили, не нужна ли ему помощь и не хочет ли он обратиться к доктору. Рей ответил, что он всего лишь неудачно упал: «Un’ caduta».

Оказавшись наконец на Джудекке, он пешком добрался до дома Чьярди, отпер дверь своим ключом и вошел.

Винная вечеринка, разумеется, была в самом разгаре. Подойдя к кухне, Рей через окно увидел, что собравшиеся играют в карты. Он постучал, очень тихо, как ему показалось.

Синьор Чьярди открыл дверь, все уставились на Рея, и шум стих. Он опустился на стул и попытался ответить на вопросы, которые сыпались на него со всех сторон. К его губам поднесли стакан с вином, потом заменили вино на бренди.

– Un’ caduta… caduta, – повторял он.

Пришел доктор. Выбрил ему часть волос сбоку, сделал укол в голову. Наложил швы. Потом множество доброжелательных рук помогли Рею добраться до кровати.

– Я пошлю за Луиджи, – пообещал ему синьор Чьярди. – Он зайдет к вам завтра.

Доктор дал ему большую таблетку снотворного. Таблетка пришлась очень кстати, потому что голова у Рея начала болеть, несмотря на обезболивающий укол.

15

На следующее утро в девять часов появился не Луиджи, а его жена с кастрюлькой говяжьего бульона. Синьор Чьярди поднялся вместе с ней к Рею. Рей от боли проснулся в шесть, но, поскольку в доме, как правило, раньше восьми не просыпались, он не пытался просить аспирин ни у синьора Чьярди, ни у Джустины.

– Вы должны поесть, пока он горячий, – сказала энергичная синьора Лотто. Она сняла синюю жестяную крышку с кастрюльки и налила бульон в широкую чашку. – Даже утром от бульона будет больше пользы, чем от кофе с молоком. Я его подогрела на плитке Джустины.

– Grazie, синьора Лотто, – сказал Рей. – И вам спасибо, синьор Чьярди, за вашу доброту вчера. Вы должны сказать мне, сколько заплатили доктору. И еще я буду очень признателен за таблетку аспирина.

– Ah, si! От боли! Subito![58] – Синьор Чьярди вышел.

– А что случилось, синьор Уилсон? – спросила синьора Лотто, усевшись на стул с прямой спинкой и положив костлявые руки на колени. – Мой Луиджи пришел бы к вам, но он уплыл сегодня ночью в два часа – бог ты мой! – и пока ничего не знает. Сообщение от Паоло прибыло в восемь. Ваша голова! Кости целы?

– Целы. Я просто свалился с каменной лестницы.

Он порадовался, что синьора Лотто все еще называет его Джоном Уилсоном.

Она недоверчиво посмотрела на него:

– Не в драке? Не грабители? Это хорошо. Больше никаких повреждений у вас нет?

– Кажется, нет. – Голова у Рея пульсировала. Он представил себе демона, который колотит молотком в одну и ту же точку. – Великолепный бульон! Тысяча благодарностей.

Вернулся синьор Чьярди с аспирином. Рей принял две таблетки.

– Столько хлопот вам доставляю, – сказал Рей, приподнимаясь, чтобы посмотреть, нет ли крови на подушке.

К счастью, крови не было. Доктор надежно забинтовал ему голову.

– Хлопоты – ерунда. Невезение, дорогой друг. Друг Луиджи – мой друг, а Луиджи говорит, что он ваш друг. Верно, Констанца?

– Sissi. – Она согласно кивнула, качнувшись на стуле. – Доешьте суп. Давайте еще налью.

Она пробыла у Рея двадцать минут, потом ушла вместе с синьором Чьярди. Рей сказал, что он попытается встать и одеться. Добрый синьор Чьярди даже предложил ему помощь. Телефона у синьора Чьярди не было, и Рей подумал, что ему придется идти в ближайший бар, где телефон есть. Он не чувствовал в себе сил идти в полицейский участок. Его одолевала слабость, но он решил: если не будет спешить, то дойдет. Однако у него родились сомнения, когда он спустился вниз и комната закружилась у него перед глазами. Он сел на стул в гостиной, где его увидел синьор Чьярди и подошел к нему.

– Видите, синьор Уилсон, Констанца была права. Вам сегодня не следует вставать с постели.

– Мне необходимо позвонить, – сказал Рей. – Я подумал, может, у вас найдется время сходить со мной до ближайшего места, где есть телефон.

– Да-да, он есть у моих друзей – здесь слева живет семья Дзанаро!

– Спасибо. Но мне бы хотелось позвонить из будки. Понимаете, это частный разговор. – Часы уже показывали одиннадцать. – Я бы хотел сделать это сейчас, если вы будете настолько добры.

Синьор Чьярди надел пальто. Они медленно пошли к кафе-бару на набережной. Рей полистал телефонную книгу, потом встал перед телефоном на стенной полочке. Синьор Чьярди вежливо вышел. Клиентов в баре было немного, но они, поглазев на бинты Рея, перестали обращать на него внимание. Впрочем, подумал Рей, если они и будут слушать, это не имеет значения.

– Могу я поговорить с кем-нибудь по ситуации с Рейбурном Гарретом? – начал он, используя слово «situazione», потому что даже его итальянский сегодня утром был хуже обычного.

– Да? Кто говорит? Назовитесь, пожалуйста… Кто говорит? – Голос расспрашивал терпеливо. – Cui parla, per favore?..

Рей медленно положил трубку, весившую, как ему показалось, не меньше пяти фунтов, и уцепился за полочку, на которой стоял телефон.

Синьор Чьярди бросился к нему, обнял и провел к ближайшему стулу. В голове Рея звенели тяжелые колокола, и он не слышал, что говорит синьор Чьярди.

– Acqua! Un bicchiere d’acqua, per favore![59] – кричал синьор Чьярди бармену.

Рей не мог решить, что лучше – потерять сознание на какое-то время или пытаться сохранить его. Он глубоко дышал. Колокола зазвучали тише, еще тише.

– Извините. Наверное, я вчера потерял слишком много крови.

– Вы должны выпить кофе. Может быть, с коньяком. Ни о чем не беспокойтесь.

Синьор Чьярди был озабочен, как синьора Лотто, он наклонился над столом, сжимая руку Рея.

Рей был очень признателен синьору Чьярди. После капучино ему стало лучше. Он отклонил предложение синьора Чьярди выпить коньяку, но в кофе положил побольше сахара.

Синьор Чьярди улыбнулся и потер заросшую щетиной щеку указательным пальцем. Синьор Чьярди мог не бриться три дня, одевался почти как бродяга, но при этом сохранял достоинство, даже важность, поскольку считал, что обладает этими свойствами.

По мере того как силы возвращались к Рею, он начал испытывать душевный подъем – ведь вчера вечером он сумел противостоять Коулману. Он в первый раз нанес ответный удар. Он больше не станет покорно подставлять шею, и Коулман теперь знает это. У Коулмана тоже сегодня утром будет кое-где побаливать. И вдруг Рей понял, что Коулман, возможно, серьезно покалечен, если камень попал ему по голове сбоку, когда он лежал на земле. А после этого? Он помнил, как бросил камень в Коулмана, тот самый камень, которым тот ударил его. А потом он пнул Коулмана? Ударил кулаком? Рею казалось маловероятным, чтобы он мог ударить упавшего, но Коулман лежал на земле, когда Рей швырнул в него камень. Рей понял, что у него произошло помутнение рассудка, его обуяли ужас и ярость. Да, он не мог приписать свои действия одному только мужеству, но так или иначе он воспротивился Коулману и поэтому ощущал себя другим человеком, совершенно не похожим на того, каким был вчера в это время.

– Пожалуй, я выпью еще чашечку капучино, – сказал Рей, показывая на паренька за стойкой. – А что хотите вы, синьор Чьярди? Кофе? Стаканчик вина?

– Да, стаканчик вина, – сказал синьор Чьярди, просияв при виде того, как к его подопечному возвращаются силы.

Рей сделал заказ.

Внезапно синьор Чьярди нахмурился:

– А где именно вы упали?

– Споткнулся на каких-то невысоких ступенях близ Понте ди Риальто. На улице было темно, иначе ничего такого не случилось бы.

Рей вдруг подумал, что Коулман, возможно, мертв. Его тело уже обнаружено. А может, это случилось еще вчера. Рей не мог решить, в каком варианте больше логики – убил он тестя или нет, и скорее склонялся к мысли, что его собственное чувство вины (не надо было швырять в Коулмана камень) заставляет его считать тестя мертвым.

– И никого не было поблизости, чтобы вам помочь? – спросил синьор Чьярди.

– Нет, я нашел маленький фонтанчик и умылся. Да все не так уж страшно, вот только крови много потерял.

Слабость снова стала овладевать Реем. Он допил кофе быстрее, чем синьор Чьярди свое вино.

– Мы сейчас вернемся в дом, – твердо сказал синьор Чьярди.

– Да.

Несмотря на возражения синьора Чьярди, Рей вытащил банкноту в пятьсот лир. Он вспоминал не без удовлетворения, как прошлым вечером одним усилием воли (так ему казалось) предотвратил потерю сознания. Не приходится сомневаться: такой удар, какой получил он, вывел бы из строя большинство людей. Он возвращался домой с синьором Чьярди, держа голову выше обычного, старался не горбиться, хотя без поддержки вряд ли смог бы идти.

Вернувшись в свою комнату, он заснул на несколько часов. В четыре его разбудили, как и предупреждал синьор Чьярди: Джустина принесла поднос с чаем, тост и два вареных яйца.

Рей пребывал в состоянии блаженства, хотя и знал, что оно временное. Столь значительное улучшение он ощущал впервые после самоубийства Пегги. Впрочем, хандра одолела его на несколько недель раньше. Когда Пегги была еще жива, он с ужасом и изумлением понял, насколько ущербен их союз, ни одного из них не делавший счастливым, несмотря на все составляющие, которых, как считалось, вполне достаточно, чтобы брак состоялся: у них в избытке имелись свободное время, деньги, прекрасный дом, цели в жизни. Его целью была галерея в Нью-Йорке, и Пегги это тоже занимало. Она знала художников, с которыми он мог связаться с Мальорки, и троих из них он включил в список поставщиков для галереи. Они хотели собрать молодых европейских живописцев, живших в Европе, поскольку в Нью-Йорке было довольно много мастеров, которые успели сделать себе имя. Рей предполагал, что художник не будет присутствовать на вернисаже, если только сам не пожелает, но в залах развесят фото и поставят стенд с биографией автора картин. В Нью-Йорке обитало множество представителей богемы, любивших выставлять себя напоказ, они приходили на свои вернисажи в пурпурных вельветовых костюмах, после чего успех определялся лишь кругом знакомств художника. Рей хотел создать галерею, лишенную элементов цирка, даже фоновая музыка в ней не должна звучать – там будут только хороший мягкий ковер под ногами, много пепельниц и надлежащее освещение. Бизнес не должен был привязывать его и Пегги к Нью-Йорку, к тому же они вполне могли оставить галерею на Брюса. С другой стороны, она стала бы для них центром притяжения в Нью-Йорке, если бы они того захотели. Рею казалось, у них есть все, кроме житейских трудностей.

А потом случились смерть Пегги и буйное помешательство Коулмана, Рей словно попал в бурный поток, несущий множество бревен. Он не просто поплыл по течению – он был смят им. Но все-таки ему удалось подняться. Рею нравилось воображать, что Коулман впервые в жизни получил отпор. Он вспоминал истории, которые рассказывал Коулман в Риме вскоре после их знакомства (на хвастовство тесть не жалел времени). Коулман, человек, который сделал себя сам, прорвался в богатое общество в Америке, похитил один из призов этого общества в лице богатой жены, пробился в руководство строительной фирмы, в которой работал, вскоре основал свою собственную, а потом навсегда оставил бизнес. Устремился к новым высотам и был обязан своим успехам скорее женщинам, нежели достижениям в живописи. «Я люблю все большое. Чем больше вызов, тем больше и победа», – сказал Коулман Рею в Риме. Двух лет еще не прошло с того дня. Что подразумевал Коулман – женщин, мужчин, живопись, работу? Это не имело значения. Важна была жизненная позиция Коулмана. А теперь Коулман, вероятно, пребывает в ярости.

С помощью колокольчика на длинной ручке, который стоял перед его дверью, Рей позвал Джустину, с благодарностями вернул ей поднос и попросил приготовить ему ванну. Доктор ожидался к шести. Рей принял ванну, потом к нему пришли доктор и синьор Чьярди. Жа́ра доктор у него не обнаружил, а рану осматривать не стал. Швы можно будет снять через четыре дня. Он предписал Рею покой. Рей намеревался добраться сегодня вечером до телефона и позвонить в полицию, но увидел, что синьор Чьярди приглядывает за ним, и решил, что звонок можно отложить еще на один день.

– Сейчас придет Луиджи, – сказал синьор Чьярди и повторял эти слова каждые две минуты, пока не раздался звонок.

Джустина поспешила вниз открыть дверь, и наконец появился Луиджи с обычной щетиной на щеках, беретом в руке и в гондольерской полосатой рубахе, видневшейся в треугольном вырезе под черной блузой.

– Чао, Луиджи, – сказал Рей. – Tutto va bene, все в порядке. Присаживайтесь.

– Дорогой синьор Уилсон… Джованни! Констанца сказала мне…

И снова Рей не понял ни слова из его дальнейшей речи, произнесенной на диалекте.

– Ваша добрая жена принесла мне бульон, – сообщил ему Рей, хотя в этом, конечно, не было необходимости.

Разговор шел эмоционально, но под знаком заботы и волнения. Луиджи однажды спас ему жизнь. А теперь с помощью друзей помогал ее сохранить. Рею удалось донести это до них, к удовольствию синьора Чьярди и Джустины, которая любила цветистые выражения, но, возможно, упустила первую часть, где речь шла о том, что Луиджи стал его спасителем; Джустина же решила, что Луиджи нашел ему место, где остановиться.

Синьор Чьярди и Джустина принесли вино. Все, кроме Джустины, закурили американские сигареты Рея. В комнате воцарилась веселая атмосфера. Луиджи достал два апельсина, принесенных из дома, и положил их на прикроватный столик. Он спросил Рея, где тот упал, и посетовал на плохое освещение некоторых улиц. Разговор мог бы продолжаться и дольше, но доктор сказал, что синьору Уилсону требуется отдых, так что все один за другим вышли из комнаты.

Джустина принесла Рею ужин – феттучини, салат и немного вина синьора Чьярди для укрепления здоровья. Рей копил силы для следующего дня.

Он попросил Джустину купить «Гадзеттино», и газета была принесена ему на подносе вместе с завтраком. Рей готовил себя к чему угодно, а потому не слишком поразился – хотя и был удивлен, насколько сбылись его предчувствия, – когда увидел на первой странице паспортную фотографию Коулмана. Эдвард Веннер Коулман, пятидесяти двух лет, американский художник, живущий в Риме, числился пропавшим с вечера двадцать третьего ноября. Его подруга мадам Инес Шнайдер, сорока восьми лет, проживающая в Париже и остановившаяся в Венеции в отеле «Гритти-палас», известила о его исчезновении полицию в полдень двадцать четвертого ноября, после того как он не вернулся предыдущим вечером. Газета сообщала, что Коулман приходится тестем Рейбурну Куку Гаррету, который пропал одиннадцатого ноября. Если кто-нибудь видел Коулмана вечером двадцать третьего ноября или позже, просьба сообщить в полицию.

Тревога пронзила Рея: что, если Коулман мертв? Но он не верил в его смерть или в свою способность даже в бессознательном состоянии скинуть Коулмана в канал. Вероятно, тесть где-то прячется, платит Рею той же монетой. Рей понял, что понесет ответственность, если он обратится в полицию. Ему придется рассказать о драке.

Рей встал и побрился, используя горячую воду из кувшина, принесенного Джустиной вместе с завтраком. Надел чистую рубашку. Часы показывали всего четверть девятого. Он чувствовал в себе гораздо больше сил, чем вчера, но все же по лестнице спустился медленно, хотя ему и хотелось сделать это бегом. Увидев Джустину, он сказал:

– Я вернусь через полчаса. Спасибо за вкусный завтрак, Джустина.

– Un mezz’ora[60], – повторила она.

– Si. O forse un ora. Arrivederla[61].

Рей осмотрительно замедлил шаг на набережной, направляясь в тот же кафе-бар, из которого пытался позвонить в полицию. Он снова нашел шестизначный номер, уже забывшийся со вчерашнего дня. Ему ответил тот же голос.

– Могу я поговорить с кем-нибудь по делу Рейбурна Гаррета? – начал Рей.

– Si, Signor. Cui parla, per favore?

– Говорит Рейбурн Гаррет, – ответил Рей.

– Синьор Гаррет! Benissimo[62]. Подождите секунду. Мы очень рады слышать вас, сэр.

Рей ждал.

Другой голос спросил его, не может ли он сразу же прибыть в полицейский участок на Пьяццале Рома. Рей ответил согласием.

16

По пути на Пьяццале Рома Рей готовился к не очень приятному для него разговору. Утешало его лишь то, что многие до него рассказывали истории и похуже (например, признавались в убийстве или краже), а он всего лишь собирается опустить в своем повествовании историю двух покушений на него Коулмана, а это с небольшим усилием воображения поднимет его до категории, которую он мог бы назвать «благородная». В любом случае он был настроен оптимистично. Он подумал, что есть слова и получше, чем «благородный», – почему бы не назвать его просто «милосердный» или «великодушный».

В аккуратной повязке без кровавых пятен, с поднятой головой Рей открыл дверь квестуры на Пьяццале Рома, которую он нашел, спросив всего одного прохожего. Он назвался клерку, его провели вглубь здания и представили капитану Делл’ Изоле.

– Синьор Гаррет! Что с вами случилось?

Делл’ Изола, невысокого роста человек с умным лицом, широко распахнул глаза.

Рей понял, что капитан имеет в виду его повязку.

– У меня было столкновение. Позавчера вечером. Столкновение с синьором Коулманом.

– Мы должны это зафиксировать. – Капитан подал знак клерку.

Достали ручку и бумагу, клерк сел сбоку письменного стола Делл’ Изолы.

– Мы должны немедленно телеграфировать вашим родителям. Надеюсь, вы не возражаете, синьор Гаррет?

– Не возражаю, – ответил Рей.

– И еще мы проинформируем частного детектива синьора Зордзи… Зордия. Мы не смогли найти его после вашего телефонного звонка, но мы оставили сообщение в его отеле о том, что вы находитесь здесь, и я надеюсь, он вот-вот появится. Вы должны дождаться его, у него к вам будут вопросы. – Капитан встал за столом, убрал руки за спину и улыбнулся Рею. – Где же вы пропадали в течение последних… – он сверился с бумагой на столе, – четырнадцати дней?

– В Венеции. Останавливался в частных комнатах. Мне жаль, что я стал причиной такого переполоха, но… я был вне себя от горя и хотел исчезнуть на какое-то время.

– И вам это удалось. А теперь расскажите мне… о позавчерашнем столкновении. Двадцать третьего ноября. Прежде всего, где это случилось?

– На улице близ Понте ди Риальто. Я увидел синьора Коулмана, он меня преследовал. Я попытался убежать от него. Это произошло около половины одиннадцатого вечера. Я вдруг оказался в тупике. Синьор Коулман держал в руке камень. Он ударил меня по голове сбоку. Но потом я тоже ударил его. Думаю, он был без сознания, когда я ушел.

– Вы знаете, что это была за улица? – спросил Делл’ Изола и кинул взгляд на клерка, проверяя, записывает ли он.

– Нет, не знаю. Где-то рядом с каналом. Наверное, я смог бы ее найти. До остановки «Понте ди Риальто» было метров сто пятьдесят.

– И чем же вы ударили синьора Колемана?

– Я бросил в него камень. Тот же самый камень. Мне помнится, я свалил его на землю. Я сам был почти без сознания.

– Вы знаете, что синьор Колеман пропал?

– Да, прочел сегодня утром.

– В каком он был состоянии, когда вы его оставили?

Рей посмотрел на клерка, который тоже поднял на него взгляд:

– Он лежал на спине.

– Никто вас не видел? – спросил капитан.

– Нет. Все произошло очень быстро. Это было у небольшого канала, на узкой… – Рей вдруг забыл, как по-итальянски переулок, улочка. Он быстро провел рукой по лбу, нащупал бинт. – Не думаю, что нас кто-то видел.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал капитан.

Появился высокий американец в коричневом пальто. На его лице появилась улыбка, удивившая Рея.

– Доброе утро. Доброе утро, – повторил он, обращаясь к Делл’ Изоле. – Мистер Гаррет?

– Да, – сказал Рей.

– Меня зовут Сэм Зордий. Ваши родители отправили меня на ваши поиски. Ну так где вы пропадали? В больнице?

– Нет. Это случилось позавчера вечером. Я уже рассказывал капитану, – начал Рей, смущенный, что ему приходится повторять рассказ. – Я снимал частные комнаты. Хотел какое-то время побыть один, а вечером во вторник столкнулся с Коулманом, и между нами произошла стычка.

Рей обратил внимание, что капитан внимательно слушает. Возможно, он понимал английский.

Делл’ Изола на итальянском предложил Зордию стул. Зордий сел и озадаченным, задумчивым взглядом посмотрел на Рея. У Зордия были большие голубые глаза. Он казался сильным и энергичным.

– Я, пожалуй, немедленно телеграфирую вашим родителям, – сказал Зордий. – Или вы уже это сделали?

– Нет, не сделал, – ответил Рей.

– А вы, сэр? – спросил он у Делл’ Изолы. Потом по-итальянски: – Вы сообщили его родителям, что он появился?

– Нет, синьор. – Делл’ Изола глубоко вздохнул и сказал: – Я вот о чем думаю… Синьор Гаррет говорит, что был почти без сознания от удара, нанесенного ему синьором Колеманом по голове. Он помнит, что синьор Колеман лежал на земле, возможно тоже без сознания. И вот я думаю: может быть, синьор Гаррет – во вполне понятной ярости, поскольку синьор Колеман напал на него первым, – нанес ему более сильный удар, чем думает?

Делл’ Изола посмотрел на Рея.

– Я кинул в него камнем, попал, кажется, в шею. – Рей нервно пожал плечами, чувствуя, что выглядит виноватым. – А перед этим он просто упал на землю, потому что я сбил его с ног. Если только он, упав, не разбил себе голову…

– А как это случилось? – спросил Зордий у Рея.

Рей рассказал ему по-английски, что Коулман преследовал его, рассказал о камне в его руке – сложил ладонь чашечкой, чтобы показать размеры камня, с большой авокадо. Упомянул о том, что сначала ему досталось, но в конечном счете удалось сбить Коулмана с ног и уйти, оставив его на земле.

– Где это произошло? – спросил Зордий.

Рей опять объяснил как мог.

Зордий нахмурился:

– И тогда вы в первый раз видели Коулмана за эти две недели? – Потом, медленно подбирая слова, обратился к Делл’ Изоле на правильном итальянском: – Я надеюсь, вы понимаете, о чем мы говорим, синьор капитан?

– Sissi, – сказал Делл’ Изола.

Рей видел перед собой яму, становившуюся все глубже и глубже. Он осторожно ответил:

– Я видел его один раз в ресторане. Сомневаюсь, что он заметил меня.

– Вы избегали его? Это очевидно. Почему?

– Боюсь, что я избегал всех.

– Но когда вы прибыли в Венецию, – продолжил Зордий, – вы встречались с Коулманом. Мадам Шнайдер – я недавно говорил с ней – сказала, что вы несколько раз с ним виделись. Что случилось потом?

Рей помедлил, хотел рассказать, как они говорили о Пегги, но тут Зордий продолжил:

– Что случилось в тот вечер, когда Коулман привез вас с Лидо на катере?

– Ничего. Мы… поговорили немного. Он высадил меня на набережной Дзаттере. В ту ночь я пребывал в гнетущем состоянии, поэтому пошел куда глаза глядят. Ночевал в маленьком отеле, а на следующий день снял комнату на несколько дней. У меня при себе не было паспорта.

– И где эта комната? – спросил Делл’ Изола по-итальянски.

– Это важно? – спросил Рей. – Я не хочу, чтобы у невинных людей из-за меня возникли неприятности. Налог на доходы…

Делл’ Изола улыбнулся:

– Хорошо. Вернемся к этому позднее.

– Вы поссорились с Коулманом в тот вечер на Лидо? – спросил Зордий.

– Нет. – Рей понимал, что в его словах отсутствует логика. – Мне только не удалось объяснить ему, почему… почему его дочь покончила с собой. Может, оттого, что я и сам этого не понимаю.

– Коулман обвинял вас… в ее смерти? – спросил Зордий.

– Он не мог понять, почему она так поступила, – с несчастным видом ответил Рей.

Он чувствовал усталость. Усталость от своих тщетных усилий.

– Я разговаривал с Коулманом и несколькими другими людьми о вашей жене. Все считают, что… она была немного не от мира сего. Витала в облаках. Я уверен, ее самоубийство стало для вас тяжелым испытанием. Должно быть, вы страдали.

Какое это имеет значение? Рей чувствовал, что Зордий как бы прощупывает его со всех сторон, пытается найти слабое место, в которое ударит точным вопросом.

– Я чувствовал себя глупцом, потому что не сумел предвидеть ее самоубийства.

– Коулман угрожал вам? – без всякого перехода спросил Зордий.

– Нет.

– Никаких заявлений типа «Я сведу с тобой счеты»?

– Нет.

Зордий заерзал на стуле всем своим мощным телом.

– Вы ведь приехали в Венецию специально, чтобы поговорить с тестем?

Рей начал бояться Зордия. Его работа, за которую заплатили родители Рея, закончилась. К чему все эти вопросы?

– У меня были еще кое-какие дела в Венеции, связанные с художественной галереей. Но я хотел его увидеть.

– С какой именно целью?

– Мне казалось, что мои объяснения относительно смерти его дочери не удовлетворили Коулмана.

– Он был разозлен? Иначе он бы не напал на вас с камнем на улице. – Зордий вдруг улыбнулся, блеснув здоровыми белыми зубами.

– Случались минуты злости. Он обожал дочь.

– Был ли он раздражен тем вечером на Лидо? Тот вечер прошел гладко?

– Без всяких происшествий, – сказал Рей с несвойственным ему спокойствием.

– Мистер Гаррет, откуда в вашем пиджаке взялись пулевые отверстия? В пиджаке, который вы оставили в пансионе «Сегузо»?

Рей отметил, что этот вопрос ничуть не удивил итальянского капитана.

– Если вы не возражаете… я не вижу, чтобы это было как-то связано с предметом нашего разговора. И я бы…

– Вы можете ничего мне не объяснять, признаю за вами такое право, – прервал его Зордий, снова улыбнувшись. – Может быть, вы мне скажете, где вы их получили? Здесь? В Венеции?

– Нет. Они… это случилось несколько недель назад.

– Кто-то в вас стрелял, – сказал Зордий. – Уж не Коулман ли?

– Нет, не Коулман.

– Эти пулевые отверстия не имеют никакого отношения к Коулману? – спросил Зордий.

– Нет.

– Хорошо… У вас есть враги, мистер Гаррет? – спросил Зордий, слегка улыбнувшись, словно скрытность Рея забавляла его. – Моя задача – защитить вас, а не обвинить или навести на вас подозрения.

– У меня нет врагов, – пробормотал Рей, покачав головой.

На несколько секунд воцарилось молчание. Потом капитан Делл’ Изола спросил:

– Мистер Гаррет, как вы считаете, что могло случиться с синьором Колеманом?

Рей помедлил:

– Не знаю. Может быть… у него наступила краткосрочная потеря памяти. Или его мог ограбить кто-нибудь, кто столкнул его тело… я хочу сказать, убил его и столкнул тело в канал.

Рей уклонился от самого очевидного: возможно, Коулман решил спрятаться, чтобы на Рея пало подозрение в убийстве. Если это им не приходит в голову, зачем он будет подсказывать? На мгновение Рею показалось, что эмоционально он покончил с Коулманом. Но потом он понял, насколько это чувство может быть обманчивым или временным, как и другие чувства, которые он испытывал к Коулману.

– Вы сказали, что ударили его камнем? – продолжил Делл’ Изола.

– Я бросил камень в него. Кажется, попал в шею или в ухо.

Клерк продолжал записывать.

– Значит, он уже лежал на земле. Без сознания?

– Не знаю. Он только-только упал. – Рею приходилось вымучивать слова.

Зордий встал:

– Если позволите, синьор капитан, я бы хотел отправить телеграмму. Или позвонить с оплатой вызываемым абонентом.

– Прошу вас. Телефон в соседней комнате, – сказал Делл’ Изола.

Рей тоже встал, устав сидеть на стуле с прямой спинкой.

– Хотите поговорить с родителями, мистер Гаррет? Там часа четыре ночи, – с улыбкой сказал Зордий.

– Нет, не сейчас. Спасибо, – ответил Рей. – Пожалуйста, скажите им, что я в полном порядке.

– А рана на голове?..

– Так, слегка рассек кожу.

Когда Зордий вышел, Делл’ Изола сказал:

– Синьор Гаррет, для нашего отчета мы должны знать адреса, где вы останавливались. Обещаю вам, что никаких неприятностей у этих людей не будет.

Рей неохотно назвал имя синьоры Каллиуоли. Номера дома он не помнил, но сказал, что это на Ларго-Сан-Себастьяно. Делл’ Изола хотел знать и дни, когда Рей там оставался, и он сообщил: с двенадцатого по семнадцатое ноября.

– А где вы остановились сейчас?

– Заверяю вас, синьор капитан, я никуда не пропаду…

– Но это необходимо, – настойчиво сказал капитан.

Его терпение начало лопаться под грузом бюрократических требований, и Рей понял, что у него нет никакой надежды отмолчаться. Если он откажется говорить, то они установят за ним слежку.

– Его зовут синьор Чьярди, – сказал Рей. – Калле-Монтезино, Джудекка. Но номера дома я тоже не помню.

– Спасибо, – кивнул Делл’ Изола, глядя на клерка, который записывал слова Рея. – Синьор Гаррет, вы знаете синьору Перри, даму из Америки?

Рей покопался в памяти. Лидо. Дама, принимавшая их одиннадцатого числа.

– Я видел ее один раз.

– Я говорил с ней. И этот американец тоже. – Он махнул рукой в сторону комнаты, куда ушел Зордий. – Вчера вечером. Синьора Перри… в общем, мы наконец узнали от нее, что синьор Колеман питал к вам неприязнь.

Это слово на итальянском прозвучало весомо и тяжело – risentimento.

– Должен признаться, обнаружил это синьор Зордий. Нам она не сказала. Вы знаете, все мы подозревали, что синьор Колеман убил вас.

– Да, я знаю.

– Знаете?.. Вы хотели, чтобы мы так считали?

Рей нахмурился:

– Нет, я хотел быть самим собой. Забыть прошедшие недели, не видеть старых вещей… оставить паспорт.

Делл’ Изола то ли сомневался, то ли недоумевал.

– Но если синьор Колеман не любил вас, то и вы к нему не питали особо добрых чувств? Это так?

– Ни добрых, ни недобрых, – ответил Рей.

В этот момент в комнату вернулся Зордий:

– Извините, чтобы дозвониться, нужно слишком много времени. Я отправил телеграмму. А позвонить попытаюсь позже, – сказал он Рею.

– Мы говорили о том, что сообщила вам вчера синьора Перри, – сказал капитан Делл’ Изола. – Об отношении синьора Колемана к синьору Гаррету.

– О да. – Зордий посмотрел на Рея. – И сказала она не только об этом. Мадам Шнайдер тоже вынуждена была признать, что Коулман вас недолюбливал. Она будет рада услышать, что вы живы, мистер Гаррет. – Потом Делл’ Изоле: – Значит, ваша следующая задача – найти синьора Коулмана.

Делл’ Изола кивнул.

– У синьора Чьярди есть телефон? – спросил он у Рея.

– Нет.

– Я прошу вас, как только вы туда вернетесь, позвонить мне и сообщить номер дома. Он, конечно, будет в нашем отчете здесь, – он показал на канцелярские шкафы, – но похоронен под горами… – Еще один неопределенный жест.

– Я смогу позвонить вам через час, – кивнул Рей.

– Мистер Гаррет, я прошу вас подписать один документ, – сказал Зордий, вытаскивая из кармана пальто бумаги. – Что-то вроде подтверждения, что вы есть вы.

Это был бланк компании, в которой работал Зордий, его заполнение требовалось при розыске пропавших, а внизу страницы в плашке с надписью «образец» была воспроизведена подпись Рея. Рей должен был расписаться ниже. Зордий поставил дату и тоже расписался.

– Вы сразу же покидаете Венецию? – спросил капитан.

– Нет. В любом случае не сегодня, – ответил Зордий. – Если узнаю что-нибудь о Коулмане, немедленно вам сообщу.

Они попрощались, и Зордий вышел вместе с Реем. На улице Зордий сказал:

– Почему бы нам не посидеть в ресторане за ланчем, мистер Гаррет? У вас есть время?

Рей не хотел разговаривать с Зордием, хотя и понимал, что отказываться невежливо.

– Я обещал моему хозяину синьору Чьярди, что сегодня мы с ним сходим на ланч. Очень жаль.

– Мне тоже. – Зордий был дюйма на два-три выше Рея. – Слушайте, у вас есть какие-нибудь подозрения, где может скрываться Коулман? Честно?

– Ни малейших, – ответил Рей.

Зордий оглянулся на здание полиции, оставшееся в тридцати ярдах от них.

– А вы не могли прикончить его во время схватки? – спросил он, понизив голос. – Я задаю этот вопрос ради вашего же блага. Пытаюсь вас защитить. Со мной можете говорить совершенно свободно.

– Я не думаю… я правда не думаю, что прикончил его, – сказал Рей, но слова застревали у него в горле, словно он опять лгал.

Несколько секунд Зордий пристально смотрел на него, потом улыбнулся:

– Поскольку вы взяли над ним верх в схватке, может быть, он расстроился и решил скрыться? Насколько я понимаю, у него большое самомнение. Привык одерживать победы?

Рей тоже слегка улыбнулся:

– Очень справедливое замечание.

– Я остановился в отеле «Луна», буду там минимум до завтра. Может, дольше. А где искать вас, мистер Гаррет?

– Калле-Монтезино, Джудекка. Дом синьора Чьярди. Я уже сказал капитану, что даже не знаю номера дома. А телефона в доме нет.

Зордий кивнул, и Рей почувствовал, что тот мысленно повторил адрес и имя, чтобы запомнить.

– Я бы хотел, чтобы вы позвонили мне в «Луну» и сказали номер дома. Если меня не будет, оставьте сообщение.

Рей пообещал.

– Я скажу в американском консульстве, что вы нашлись, – рассеянно сказал Зордий, глядя в никуда, – на случай, если итальянцы сами не сообразят. А какие у вас планы?

– Полечу в Париж.

– Когда?

Неужели Зордий думал, что он опять собирается исчезнуть? Рей не исключал этого.

– Через день-два.

– Вы свяжетесь сегодня с родителями?

Рей ответил, что даст телеграмму или позвонит. Они простились, и Зордий пошел мимо вокзала, а Рей сел на вапоретто к Рива-дельи-Скьявони. Но сошел на Сан-Марко, чтобы зайти на почту, куда Коулман так и не прислал письма для него. Он отправил телеграмму родителям в Сент-Луис:

Все в порядке. Скоро напишу. Люблю вас обоих.

Рей

После этого он снова сел на вапоретто и пересек канал Джудекка. По крайней мере, он сможет сказать синьору Чьярди всю правду, прежде чем тот прочитает об этом в газете. Рей опять задумался о том, жив Коулман или мертв. На несколько секунд его охватили слабость и тошнота, словно силы оставляли его, но потом эти чувства стали отступать, уверенность – возвращаться, а с ней и смутное ощущение счастья. Если он и убил Коулмана, то ведь сделал это защищаясь. После того, как Коулман стрелял в него, пытался утопить в лагуне. Если дойдет до этого, если в канале найдут тело Коулмана с расколотым черепом, то у него есть две истории для самозащиты, и тогда уже он плюнет на никому не нужную учтивость и раскроет правду. Его пальто починено, там нет следов пули, но на его руке еще не зажили царапины. Пиджак с незалатанными отверстиями он оставил в «Сегузо». О том, что случилось в лагуне, в его пользу может свидетельствовать Луиджи. Сходя на берег Джудекки, Рей был исполнен уверенности.

17

Эдвард Коулман, который мимоходом сообщил рыбаку из Кьоджи только то, что его зовут Ральф (Ральфо, как называл его рыбак), провел вторник, двадцать пятое ноября, в доме Марио и Филомены Мартуччи. Именно с Марио дней десять назад перед воскресеньем Коулман отправился на рыбалку. Двадцать третьего числа дул сильный промозглый ветер, и Коулман не выходил из дома, попивал красное вино домашнего изготовления, написал несколько писем. Он написал Дику Пёрселлу в Рим, попросил зайти к домохозяину и убедиться, что с его квартирой все в порядке, никто ее не взломал, а также сообщил, что вскоре вернется в Рим. Но это письмо Коулман пока не отправил, да и другие тоже.

Под правым ухом и под глазом у него остались синяки, уже начавшие желтеть. Коулман сказал Марио, что на него напали на темной улице – кто-то пытался его ограбить, но Коулман оказал сопротивление и сохранил при себе бумажник. К сожалению, там оставалось только двадцать тысяч лир – около тридцати долларов. Пять тысяч он отдал Марио в качестве благодарности за приют. Коулман появился у Марио около девяти утра двадцать четвертого числа, а ночью перебрался из Венеции в Местре[63] и до рассвета провел время без сна в разных кофе-барах. Он объяснил, что хочет на несколько дней исчезнуть, чтобы не попасться на глаза мужу его подруги, который только-только вернулся в Венецию. Марио, наверное, решил, что муж отлупил Коулмана, но с этим Коулман ничего не мог поделать, и пришлось смирить свою гордыню.

Коулман очень хотел упросить Марио или кого-то из его друзей сходить в полицию и сказать, что видел, как двадцать третьего числа около одиннадцати часов вечера кто-то сбросил в канал тело. Это, по мнению Коулмана, подтолкнуло бы шар, готовый покатиться по склону, но пока он не отваживался обратиться с этой просьбой к Марио. Будь у него в бумажнике сотня тысяч лир, это, без сомнения, сделало бы его просьбу более весомой, но в его бумажнике таких денег не обнаружилось.

На заднем дворе соседнего дома лаяла собака. Коулман знал, что она привязана, он видел ее из окна.

Филомена вошла, не постучав, около пяти и спросила, не хочет ли он тарелочку бульона – она только что приготовила его из угрей.

– Спасибо, дорогая Филомена. Мне пока хватает ланча, которым вы меня накормили, – любезно ответил Коулман. – Но я выпью с Марио стаканчик вина, когда он вернется. Вы говорили, он появится в шесть?

– Si, синьор. – Филомена была стройной, темноволосой, один передний зуб у нее отсутствовал. Выглядела она лет на тридцать, родила четырех детей, но один из них умер. – Вам здесь тепло, синьор?

– Все великолепно. Спасибо.

Коулману было холодно, но Филомена порядком провозилась с его кирпичной печуркой, и он не хотел жаловаться.

Филомена ушла, и Коулман подошел к окну. Жуя губы, он подумал об Инес. Жалел, что заставляет ее беспокоиться, а она беспокоилась, он в этом не сомневался. Она не хотела, чтобы он в четверг вечером отправлялся на свою послеобеденную прогулку – прогулку, во время которой он и увидел Рея, – но Коулман считал, что пойти надо. Он категорически не мог тихо-спокойно вернуться в тот вечер в отель вместе с Инес. Ранее этим днем Коулман увидел у себя на хвосте Зордия и ускользнул от него на Мерчерии. Если ты не можешь улизнуть от кого-то в Венеции, то не сможешь нигде, думал Коулман, но, помимо всего прочего, Зордий был профессионалом, и Коулман гордился тем, что перехитрил его. А если он не сумеет избавиться в Венеции от Рея, то не сумеет нигде. И удача явно сопутствовала ему: он нашел Рея; мало того, ему продолжало везти и дальше, пусть и по мелочам: он нашел подходящий камень на улице. А улочка, на которую свернул Рей, и канал, в который она упиралась, оказались именно такими, какими их представлял Коулман, но он не предполагал, что Рей решится противиться ему, что кто-то вообще будет сопротивляться, в особенности после такого удара камнем. Коулман нахмурился и в двадцатый раз после той схватки проклял свое невезение. Рей наверняка сейчас не в лучшем состоянии, но тот факт, что он, вероятно, еще жив, грыз Коулмана, заставлял его по десять раз на дню хвататься за всякие тяжелые предметы, вместо того чтобы спокойно примериваться к ним, вынуждал его скрежетать зубами, а сердце – биться чаще. Коулман допил вино и решил все же попросить Марио обратиться в полицию. Ему нужно было придумать причину, по которой Марио оказался в Венеции в ту ночь. Или, может, лучше отправить в полицию сообщение без подписи? Он должен внушить Марио, что муж его подруги заслуживает определенных неудобств за жестокое нападение. Он может предложить Марио за услугу тридцать тысяч лир, гарантировать, что заплатит их позже, когда получит доступ к деньгам.

Этим утром, после ухода Марио, Коулман отправил Филомену за «Гадзеттино», верно предположив, что она не станет читать газету. Увидев собственную фотографию и прочтя сообщение о своем исчезновении, он сжег газету в печке. Коулман надеялся, что Марио не будет читать в этот день «Гадзеттино». Он попросил Марио по возвращении принести вечернюю газету и надеялся, что тот не забудет.

Наконец Коулман услышал голос Марио и ответный крик Филомены, и это означало, что Марио вернулся. Коулман спустился по лестнице.

Трое детей цеплялись за ноги отца. У Марио в корзине, которую он держал на голове, лежала рыбина.

– Я ее не поймал, а купил, – весело сказал Марио. – Но я сегодня поймал много других рыб.

– Удачный день? – спросил Коулман.

Он увидел газету в кармане Марио.

– Ветер жуткий, но день для ловли хороший, – ответил Марио.

Они все сидели в кухне, служившей одновременно и гостиной. Чуть больше походила на гостиную соседняя комната, но она была меньше, и в ней стояла двухместная кровать, на которой спали втроем дети.

– Немного вина или тарелочку brodo?[64] – спросила Филомена у мужа.

– Моя дорогая жена, когда уже ты запомнишь, что я не ем супа, пока не выпью вина? Ужин через час. Тогда и поедим все вместе.

Марио чмокнул ее в щеку и шлепнул по мягкому месту.

Коулман рассмеялся:

– Можно мне посмотреть газету, Марио?

Марио вытащил газету из кармана и протянул Коулману. Потом достал стаканы и налил вина себе и гостю.

Газета, судя по ее виду, была из тех, что популярны среди низов общества, и Коулман прежде ее не видел. На первой странице – ничего. Он перевернул страницу и уставился на фотографию Рея в верхнем углу. Быстро и сосредоточенно прочел заметку. Рей сегодня приходил в полицию. Сообщил о своем столкновении с тестем, Эдвардом Коулманом, вечером двадцать третьего ноября на какой-то маленькой улочке. «Молодой американец, который считался пропавшим в течение пятнадцати дней, сказал, что всего лишь хотел побыть наедине с самим собой какое-то время после недавнего самоубийства его жены Пегги на Мальорке. После их столкновения вечером двадцать третьего ноября Эдварда Коулмана никто не видел, и полиция проводит следственные действия, пытаясь его найти».

– Что вы читаете? Что-то про вас? – спросил Марио.

Коулман резко выпрямился, поймав себя на том, что склонился над столом, на котором лежит газета, но Марио смотрел на фотографию.

– Вы знаете этого американца? Так это муж вашей подружки? – спросил Марио с неожиданным интересом и вдохновением.

– Нет-нет, посмотрите сами, – сказал Коулман с небрежным жестом и схватил стакан с вином, налитым Марио, пожалев, что не взял вместо стакана газету, поскольку Марио уже принялся ее читать.

– Мм. Схватка… как странно, – пробормотал Марио, читая.

– Che cosa?[65] – поинтересовалась его жена.

«Черт бы подрал их любопытство!» – подумал Коулман.

– Это не он, не тот, с кем вы подрались, Ральфо?

Марио не знал его настоящего имени, а если Коулман когда и представился, то Марио, вероятно, забыл об этом.

– Нет, я же вам сказал, что нет, – проговорил Коулман.

Он почувствовал, что его лицо побледнело.

Услышав его тон, Филомена повернулась.

– Это случилось в тот же вечер, когда у вас произошла драка, да? Я поэтому и спрашиваю, – не отставал Марио с озорной улыбкой.

– Драка, но не с ним, – сказал Коулман.

– А как ваше настоящее имя? – спросил Марио.

Филомена посмотрела на него встревоженно:

– Не надо ссориться, Марио. Если синьор Ральфо хочет хранить свои тайны, пусть они и остаются тайнами.

Коулман медленно вытащил сигарницу из кармана, пытаясь придумать какое-нибудь легкомысленное замечание. Марио не сводил с него глаз. И Коулману не удавалось овладеть собой. Напротив, он почувствовал, что дрожит.

– Все в порядке, все в порядке, – сказал Марио, пожав плечами и скосив глаза на жену. Брови Марио подергивались. На левой брови у него остался шрам от рыболовного крючка – место, где волосы не росли. – Я вижу, у вас горе, синьор Ральфо. Это ваша дочь покончила с собой?

– Марио! – проговорила Филомена потрясенно.

– Это неправда! – возразил Коулман. – Там нет ни слова правды! Она… – Он шарахнул стаканом по столу, разлив вино.

– Эй, поосторожнее! – сказал Марио.

Все дальнейшее случилось за доли секунды, словно взрыв. Коулман осознал, что тянется к рубашке Марио, чтобы ухватить того за грудки. Он так доверял Марио, а тот предал его. Ведь Коулман рассчитывал на его дружбу, верность, помощь в нелегкое время. Он по-приятельски выходил с ним в море на рыбалку, с удовольствием оставался в его гостеприимном доме. А теперь все было разрушено… Стул или стол перевернулись, и они оба оказались на полу. Коулману никак не удавалось ухватить жилистые, увертливые руки Марио. Дети и Филомена кричали. Внезапно что-то обожгло бедра Коулмана. Боль парализовала его, он не чувствовал ничего, кроме мучительного жжения. Марио поднялся на ноги. И тут Коулман увидел, что случилось: Филомена – а больше и некому было – вылила на него из кастрюльки горячий бульон.

Теперь она рыдала, опираясь о стену. Марио сыпал проклятиями не от злости, а от отчаяния. Дети орали в голос, а в дверях стояли соседи.

Коулман встал и принялся отдирать обжигающую ткань брюк от кожи. Кровь из разбитого рта капала красными горошинами на пол кухни.

– Филомена, бога ради! – сказал Марио (или же сказал что-то в этом роде). – Сделай доброе дело! Помоги ему! Принеси соды!

Появилась сода, а с ней и какая-то желтая мазь в большой банке, вероятно рыбий жир. Коулман пришел в себя и попросил Марио и Филомену выставить вон соседей и детей.

– Мне их нужно снять, – сказал он, имея в виду брюки.

В комнате остался только Марио, который замер, уперев руки в колени.

Не обращая на него внимания, Коулман стащил с себя брюки и принялся втирать соду в кожу под трусами. Марио глазел на него, а Коулман его тихо ненавидел, хотя и понимал, что у Марио есть все основания, чтобы злиться. И Коулман счел, что будет мудро и даже пойдет ему на пользу пролить немного бальзама на свежие раны.

– Мне очень жаль… очень, – сказал он Марио. – Да еще и добрая кастрюлька супа пропала. – Он выдавил из себя смешок. – Я в таком взвинченном состоянии, Марио. А когда вы сказали о… о моей… – Он не мог произнести слово «дочери». Коулмана привела в бешенство фраза в газете про «самоубийство его жены Пегги». – Я потерял голову. – Коулман поднял белые от содового порошка руки и крутанул ими, словно отрывая себе голову. – Я компенсирую Филомене потери, как минимум куплю угрей. И еще я могу убрать здесь.

– Ah, non importa[66], – сказал Марио, не сводя с него глаз.

– Я возьму немного воды, чтобы помыться, – буркнул Коулман, сопровождая свои слова действием и зачерпывая кувшином горячую воду из кастрюли, стоящей на плите. – Возьму это к себе в комнату.

Дети и Филомена находились в гостиной, так что Коулману не пришлось испытывать на себе их ненавидящие взгляды. Он прошел в свою комнату, неся влажные брюки, там вымылся и замочил трусы в остатках воды в большом умывальном кувшине. Он как мог оттер брюки и снова надел их – других у него с собой не было, даже пижамных штанов не имелось. Потом медленно спустился вниз, намереваясь помириться с Филоменой.

В кухне был только Марио со стаканом вина.

Коулман почувствовал, что Марио побаивается полиции.

– Синьор Марио, примите еще раз мои извинения, – сказал Коулман. – У вас есть тряпка?

– У Филомены на швабре… Филомена! Она, кажется, укладывает детей в постель.

– В такой час?

– Она всегда их укладывает, когда волнуется, – сказал Марио, пожав плечами, потом открыл дверь в соседнюю комнату. – Филомена, нет нужды суетиться. На полу разлито немного супа, дорогая. Все в порядке.

Последовал пронзительный ответ Филомены, в котором слышалось больше тревоги, чем злости. Марио закрыл дверь и вернулся.

Коулман увидел швабру и принялся за работу, используя холодную воду из-под крана. Если он что и умел делать, так это мыть полы. В Риме он часто работал шваброй, а до этого в Таосе, Тулузе, Ареццо и всех других местах, где жил последние пятнадцать лет. Марио подкинул в печку немного дров.

– Пожалуйста, скажите Филомене, что тут стало немного лучше, – попросил Коулман.

– Спасибо. Выпейте стаканчик, синьор Ральфо, – сказал Марио, наливая ему вина.

– Насколько я понимаю, мое присутствие доставляет вам неудобства. Я могу уйти сегодня же, если вы порекомендуете место, где я мог бы остановиться. Вы же знаете, паспорта у меня с собой нет, так что в отель мне не устроиться.

Появившаяся Филомена услышала последние слова Коулмана. Коулман говорил на довольно простом итальянском. По крайней мере, теперь она не плакала.

– Синьор приносит свои извинения, Филомена. Ты видишь, он вымыл пол в кухне, – сказал Марио.

– Тысяча извинений за пропавший brodo, синьора, – подхватил Коулман. – Я тут постарался как мог. Я уже говорил вашему мужу, что признателен за ваше гостеприимство, но я должен уйти, если…

Марио демонстративно пожал плечами, посмотрел в потолок и сказал:

– Пожалуй, я найду для вас место. У Донато. Если вы не боитесь холода. У него есть…

Коулман не знал этого слова, но подумал, что Марио имеет в виду сарай. Ну, одну ночь можно провести и в сарае, а потом он найдет что-нибудь получше. Идея Марио ему не очень понравилась, но гордость не позволяла попросить разрешения остаться. К тому же он чувствовал, что Филомена настроена против него, ведь драку затеял именно он. Коулман вытащил из кармана бумажник, тоже мокроватый, и извлек из него пятитысячную купюру:

– Это вам и Филомене, с благодарностью.

– Нет, синьор, вы уже заплатили! – возразил Марио.

Но он был по-настоящему беден (или довольно беден), и Коулман настоял на своем.

Коулман стал великодушнее и отклонил предложение проводить его к Донато. Он сказал, что не хочет больше доставлять беспокойство – seccatura – Марио. После чего Марио произнес речь, которую Коулман вежливо выслушал. Суть речи сводилась к следующему: все мы живем в опасное время и не должны расхаживать по миру без удостоверения личности. Все эти соображения ничуть не удивили Коулмана. Он понял, что Марио с подозрением отнесся к публикации в газете, а потому ему следует держаться как можно дальше от Кьоджи. Коулман допил вино, и Марио тут же налил ему еще.

Филомена снова занялась готовкой у плиты.

– Останьтесь на обед, – сказал Марио. – Негоже уходить из нашего дома с пустым желудком. Я беспокоюсь из-за полиции, но это другое дело. Мы все беспокоимся из-за полиции. И что это за мир, в котором нам приходится жить, а, Филомена?

– Si, Марио.

Она бросила жир на горячую сковородку. Принесенная Марио рыба уже лежала разделанная сбоку на плите.

– Мне и вправду грозит опасность, – сказал Коулман. – Видите, один раз это уже случилось, поэтому я и нервничаю. У меня дочь неудачно вышла замуж. Она грозила покончить с собой… – (еще один «ох» Филомены), – но пока этого не случилось.

– Слава богу. Бедняжка! – воскликнула Филомена.

– Заметка в газете напомнила мне о ней. Но моя дочь в Калифорнии, она несчастна, однако жива. Я часто о ней думаю. Моя жена, ее мать, погибла в автокатастрофе, когда девочке было четыре года. Я сам ее воспитывал.

Эти слова вызвали искреннее одобрение и удивление Филомены и сочувственный кивок Марио.

– Она замужем за человеком, который ей изменяет. Но таков ее выбор. А вот я больше не хочу жениться. Но иногда на мою голову сваливаются неприятности из-за женщин. – Он улыбнулся Марио. – Жизнь продолжается, верно, Марио? Ну, мне пора.

Он попрощался с Филоменой и склонился над ее рукой. Марио вышел проводить его до небольшого ресторана, так как Коулман был голоден. К тому же он подумал, что при ресторане может найтись комната. Или кто-нибудь подскажет ему, где сдается жилье. Кьоджа напоминала Венецию, хотя и не была такой красивой. Они пересекли несколько каналов, сделали несколько поворотов по узким улочкам. И все же это не Венеция. И Рея тут поблизости нет. А потому, с точки зрения Коулмана, Кьоджа лишалась всякой привлекательности. Перед дверью ресторана он попрощался с Марио и еще раз поблагодарил его.

– Когда приеду сюда снова, мы отправимся с вами на рыбалку, – сказал Коулман.

– Si, sicuro! – ответил Марио, и Коулману показалось, что тот, возможно, говорит искренне.

Коулман обедал и размышлял. Он решил скрываться еще неделю. Ничего невозможного в этом не было, ведь Рей же скрывался. Еще он пришел к выводу, что не стоит писать письмо в полицию своей рукой – слишком рискованно. Пожалуй, до конца недели он вернется в Венецию и попытается еще раз убить Рея. А пока что будет оставаться мертвым, безликим для всех благодаря своему инкогнито. Поскольку друзей у него почти не было, то лишь Инес и еще несколько человек будут тревожиться о нем, не зная, то ли скорбеть от всей души, то ли подождать еще немного. И вероятно, она еще немного подождет, не без улыбки подумал Коулман. А что такое скорбь? Вытянутое лицо в течение часа? Ну, может, дня. В случае с Инес – чуть дольше. Дик Пёрселл и тот будет дольше горевать по нему. Как и старый друг в Нью-Йорке – Ланс Дюкен, художник, которого Коулман знал еще с тех времен, когда был строителем. А остальные? На сей счет Коулман не заблуждался: о нем прольют одну-две слезинки. Скорбят лишь по нескольким избранным друзьям или по членам семьи, да и эта скорбь главным образом для того, чтобы ее видели оставшиеся родственники.

Поев, Коулман стал спрашивать молодого официанта, у кого бы можно снять комнату на ночь.

– Я остановился в Венеции, но возвращаться туда сейчас поздновато. Вы не знаете, где я мог бы переночевать? Я, конечно, заплачу, вот только паспорта у меня при себе нет, – объяснил он свое нежелание снять номер в отеле.

Молодой официант предложил комнату в собственном доме. Он назвал цену. Пятьсот лир.

– Комната теплая. Кухня по соседству.

Коулман согласился.

Дом располагался неподалеку. Молодой человек выкроил пять минут между двумя клиентами, чтобы проводить Коулмана и познакомить с семьей. Никаких вопросов (например, почему американец не снимет номер в отеле) ему не задавали. Коулман поболтал с родителями в гостиной за чашкой кофе. Узнал их фамилию – Ди Рьенцо.

– Мне нравится Кьоджа, – сказал Коулман, который представился как Тейлор, писатель. – Может быть, вы знаете место, где можно снять комнату на неделю? Я собирался привезти из Венеции пишущую машинку.

Муж посмотрел на жену и сказал:

– Возможно, я найду для вас комнату. Впрочем, вы можете остаться и у нас, если моя жена не будет возражать. Посмотрим, как мы поладим.

Коулман улыбнулся. Он сел намеренно так, чтобы пожелтевший синяк у него под глазом оставался в тени, и излучал сплошное обаяние. Похвалил деревянный сундук в углу, который и в самом деле являл собой превосходный образец мастерства и резьбы, и ему сообщили, что это свадебный подарок отца синьоры Ди Рьенцо.

– Я сейчас пишу книгу по истории обоев, – сказал Коулман.

– Истории чего? – переспросил синьор Ди Рьенцо.

– Обоев, которые клеят на стену.

18

Рей вернулся, и Джустина сообщила ему, что не знает, когда появится хозяин. Часы показывали четверть первого. Рей вышел из дома, собираясь позвонить Инес Шнайдер, но вспомнил, что Зордий и капитан полиции ждут от него номер дома в Джудекке. Он посмотрел на почти нечитаемый четырехзначный, сделанный по трафарету номер на каменном дверном косяке, и отправился в кафе-бар, где был телефон. Сначала он позвонил в полицию, потом Зордию, которого не оказалось в отеле, но он оставил послание на его имя. После чего набрал номер отеля «Гритти-палас», где, если верить газете, проживала мадам Шнайдер. У него возникло желание пообщаться с ней, успокоить ее, пусть перестанет волноваться из-за него. Да и Коулман того не стоил. Рей предполагал, что мадам Шнайдер не окажется в отеле, что она вообще съехала, но Рея тут же соединили с ее номером, и она ответила:

– Рей! Как вы? Где вы?

– Я сейчас на Джудекке. Я хотел сказать… я только хотел сказать, что у меня произошло столкновение с Эдом вечером во вторник, и я ушел, оставив его лежать то ли в сознании, то ли без, но я не думаю, что он мертв.

– Без сознания? Где?

– На маленькой улочке близ Риальто. Я сообщил об этом в полицию. Во вторник около одиннадцати вечера.

– А вы где были?

– Я был один. На Джудекке.

– Я должна немедленно вас увидеть. Чем вы заняты?

Рей не хотел ехать к Инес сейчас. Но все же чувствовал моральную обязанность поговорить с ней.

– Хорошо, я приеду.

– В час меня ждут Смит-Питерсы, но могу отменить встречу. Вы можете приехать в «Гритти»? Или давайте увидимся в любом другом месте.

Рей сказал, что сможет приехать через сорок пять минут. Он снова отправился в Венецию и сошел на остановке «Джильо», следующей после «Делла Салюте». Это была самая красивая часть города, набережная Скьявони, откуда казалось, что знаменитая церковь Санта-Мария делла Салюте занимает еще большее пространство по сравнению с неожиданно маленьким вапоретто, этим мирским средством передвижения на фоне Дворца дожей и колокольни Сан-Марко, находящихся так близко за лентой воды. Наконец показался отель «Гритти-палас». «Коулман жив, – думал Рей, – а я снова стал самим собой – Реем, или Рейбурном Гарретом, страдающим комплексом неполноценности, человеком довольно привлекательным, очень богатым, хотя и лишенным каких-либо особых талантов». Он возобновил связь с родителями и друзьями, хотя, к счастью, у друзей даже не было времени огорчаться его отсутствию, кроме, пожалуй, Брюса, который должен был написать ему неделю назад в «Пон-Руаяль» в Париже, а теперь ждет ответа. Он все осторожно объяснит родителям, и они его поймут, может быть, не сразу, но через день-другой. Мать, наверное, поймет сразу, отец, вероятно, обвинит Рея в слабости, неврастении. Но Рей чувствовал, что не произошло ничего такого, чего он не мог бы исправить, так что по большому счету ничего серьезного и не случилось.

К своему неудовольствию, в фойе «Гритти» Рей увидел Смит-Питерсов, они стояли и разговаривали с Инес. Впрочем, почему бы не встретиться с ними со всеми? Для этого требовалось лишь чуть больше куража.

– Рей! Buon giorno! Bon jour, bon jour! – сказала Инес, и Рей подумал, что она сейчас протянет ему руку, но она ничего такого не сделала.

– Привет, Инес. Привет, – сказал он Смит-Питерсам с вежливой улыбкой.

– Привет, мистер Гаррет, – твердо сказал мистер Смит-Питерс, кивком словно пригвождая Рея к месту. Похоже, он не знал, как ему себя вести: улыбаться, говорить по-дружески или нет.

– Вы ушиблись, Рей? – спросила его жена с более явным интересом и озабоченностью.

– Ничего серьезного, просто рассек кожу, – ответил Рей.

– Это после вечера вторника? – спросила Инес.

– Да, именно, – кивнул Рей.

– Я сказала Лауре и Френсису, что вы в тот день видели Эдварда, – нервно пояснила Инес. – Мы все хотели вас увидеть, поэтому…

Она беспомощно развела руками. Она казалась похудевшей и постаревшей, под глазами у нее появились синяки.

– Может быть, посидим здесь в баре? – предложил мистер Смит-Питерс. – Я думаю, для ланча еще рановато, верно?

– Конечно, – сказала Инес, глядя мимо Рея на дверь. – Я все жду, что в любой момент появится Эдвард.

– Надеюсь, – сказал Рей.

Все, кроме Инес, заказали водку с томатным соком.

– Так где же вы пропадали? – спросила Лаура Смит-Питерс, пытаясь улыбнуться.

– Главным образом на Джудекке, – ответил Рей. – Мне хотелось побыть какое-то время наедине с самим собой.

Смит-Питерсы несколько мгновений ошеломленно смотрели на него.

– Вы, конечно, всех заставили поволноваться, – сказала миссис Смит-Питерс.

– Мне очень жаль.

В этот момент боль запульсировала у него в виске, отчего голос прозвучал неубедительно.

– А во вторник вечером? – спросила Инес. – Что случилось во вторник вечером?

– Я оказался в неизвестном мне районе Венеции, – начал Рей. – Около половины одиннадцатого я увидел позади себя Эдварда. Эд не был настроен дружески, поэтому я попытался уйти от него. – Он почувствовал удивление Смит-Питерсов, явно не поверивших, что неприязнь Коулмана к Рею может достигать таких масштабов. Смит-Питерсы вовсе не относились к аудитории, подходящей для подобных рассказов. – Я оказался в тупике, а когда попытался выбежать оттуда, Коулман ударил меня камнем.

– Неужели? – сказала миссис Смит-Питерс, поднеся руку к горлу.

– Его удар свалил меня с ног, но мне удалось ответить ему. А потом я поднял тот самый камень и швырнул в него. Когда я уходил, он лежал на земле, и я не могу сказать точно, в сознании он был или нет. Все это я рассказал полиции.

– Тогда где же он? – спросила миссис Смит-Питерс.

– В последний раз я видел его на той улочке у канала, – ответил Рей.

– У канала, – сказал мистер Смит-Питерс, наклоняясь над столом, как это уже делал прежде. – Он не мог свалиться туда, как вы считаете? Свалиться и утонуть?

– Френсис! Какая ужасная мысль! – прошептала его жена.

– Это вряд ли возможно, – сказал Рей. – Но он, кажется, двигался, когда я уходил. Пытался подняться. – Рей отер губы. – Может быть, не стоило этого говорить, потому что я не уверен.

Мистер Смит-Питерс нахмурился:

– Инес, при нем было много денег?

– Не знаю, но вряд ли много. Да и что такое «много»? Понятие довольно неопределенное. Все зависит от грабителя. Но я понимаю ход вашей мысли.

– Вы просто бросили его, – сказала Рею миссис Смит-Питерс, и в ее голосе послышалась обвинительная нотка.

– Да, – ответил Рей. – Я был почти не в себе, и вы не…

Договаривать он не стал. Неужели она полагает, что он мог бы стать добрым самаритянином для Коулмана?

– И никого поблизости не было? – недоверчиво спросил ее муж.

– Я никого не видел, – ответил Рей.

– Так странно, что ни один… – начала Инес, но замолчала.

Никто не стал развивать ее мысль. Они порассуждали о возможных действиях полиции. Рей чувствовал, что атмосфера становилась все более напряженной, неприязнь по отношению к нему возрастала. Им казалось, что он в бессознательном состоянии мог сделать с Коулманом и кое-что похуже. Или сделал это намеренно, но не хотел сознаваться.

– Тем вечером, когда мы все были на Лидо… – начал мистер Смит-Питерс.

Рею задавались привычные уже вопросы, и он давал на них привычные ответы: Коулман высадил его на набережной Дзаттере, он долго шел, а потом остановился на ночь в маленьком отеле.

– Я уверена, – сказала Инес, – что в тот вечер Эдвард вел себя ужасно по отношению к вам. Я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

«В присутствии этих милых друзей?» – подумал Рей. Он почувствовал, что покраснел, как мальчик, пойманный на лжи. Но на самом деле именно Инес кривила душой. По мнению Антонио, Коулман, вероятно, хвастался Инес, говорил, что в ту ночь покончил с Реем Гарретом. Если так, то это известие не слишком расстроило Инес. В полицию она с этим не обращалась. А теперь хотела правды, вероятно, потому, что правда «интереснее», а может, ей просто любопытно. Или же она порвала с Коулманом. Рей ответил:

– Он был груб, но ничего такого не совершил.

Инес заерзала на стуле и сказала:

– Лаура и Френсис, мне сегодня не до ланча… если вы не возражаете.

Смит-Питерсы выразили понимание и согласились: да, Инес должна остаться и поговорить с Реем, если хочет. Френсис Смит-Питерс поискал глазами официанта, настаивая на том, что расплатится он.

– Мы завтра еще не уезжаем, – сказала Лаура Смит-Питерс своим высоким гнусавым голосом, в котором слышалась сочувственная нотка. – Мы не меньше вас озабочены судьбой Эда. Хотим, чтобы вы это знали, Инес.

Инес кивнула:

– Спасибо, Лаура.

Лаура Смит-Питерс нерешительно улыбнулась Рею, и он почувствовал, что она не находит слов для него, что он ей интересен, но в то же время она его побаивается.

– Вы, я полагаю, еще останетесь на некоторое время, мистер Гаррет? – спросил ее муж уверенным голосом, видимо не сомневаясь, что полиция пока не отпустит Рея.

– Да, на день-другой, – ответил Рей.

– Мы позвоним вам сегодня позже, – сказала Лаура Смит-Питерс и, встав, похлопала Инес по плечу. – Будете у себя часа в четыре?

Инес кивнула.

Они попрощались с Реем и ушли.

Рей снова сел.

– Еще один чинзано? – спросил он у Инес.

– Нет, спасибо. – Она закурила. – Вы знаете, о чем я хочу вас попросить, Рей. Расскажите мне всю правду. Вы с первого взгляда показались мне очень правдивым человеком. Теперь уже таким не кажетесь.

И опять Рей почувствовал смущение.

– Что касается вечера вторника, я рассказал всю правду. Может быть, мне не следовало оставлять Коулмана лежащим на земле, но ведь он выслеживал меня, чтобы размозжить мне камнем голову, и ударил меня…

– Большой был камень?

Он показал ей.

– Если вы все же убили его, – сказала она шепотом, – и если его нашел кто-то другой… этот человек мог испугаться и не сообщить в полицию. Вы так не считаете? Такие люди есть. Они скорее пройдут мимо или скинут тело в канал.

Ее брови дрогнули.

«Любой предпочел бы пройти мимо», – подумал Рей. Ему была неприятна ее тревога, вызванная, насколько он понимал, чувствами к Коулману.

– Такое возможно. Но возможно также, что он просто скрывается, чтобы у меня возникли проблемы. Вы, вероятно, тоже так думаете?

К удивлению Рея, такая мысль не приходила Инес в голову.

– А куда бы он мог отправиться, если бы решил скрыться? – спросил Рей.

Но в ответ она сказала только, что Коулман оставил паспорт в номере и, насколько ей известно, денег с собой взял всего ничего. И никаких дорожных чеков – их у него никогда не было.

– Он если зол, то становится бешеный, – продолжила она. – Можно со стороны увидеть, как в нем закипает злость. – Она сжала кулак. – Из-за этого он может нарваться на крупные неприятности. Я видела такой случай в Риме.

– А что случилось в Риме?

– Спор с полицейским из-за нарушения правил парковки. Я сидела в своей машине – она сейчас в гараже в Венеции, мне доставили ее сюда. Эдвард, конечно, пытался меня защитить. Итальянские полицейские привычны к спорам, но Эдвард был готов ударить его. Мне пришлось схватить его за руку. Штраф нам выставили по полной, можете мне поверить, и я после этого спросила Эдварда: «Ну и чего ты добился? Я бы уломала его, и дело обошлось бы без штрафа». – Инес печально улыбнулась. – Вы не побоялись бы мне сказать, если бы вам казалось, что вы его убили?

Ее чувства обеспокоили Рея. Побоялся бы он ей сказать? Она бы, вероятно, не пошла в полицию, как не стала сообщать о Коулмане, когда у нее имелись все основания для подозрений. Поэтому он решил, что не побоялся бы сказать ей. «Убийцам нечего опасаться общества», – пришло вдруг ему в голову.

– Я же сказал: не думаю, что убил его.

Инес вздохнула.

Рей допил остатки вина и посмотрел на нее. Неужели эту женщину и в самом деле волнует судьба такого человека, как Коулман? Возможно, она сейчас расстроена, но разве в ее жизни через несколько месяцев не появится другой мужчина? Или через несколько недель? Внезапно вся ее таинственность, привлекательность, поданные, будто визитка, с неизменным достоинством, которое требовало безусловного уважения, и уважения немалого, – все это словно испарилось, и Рей увидел в ней просто человеческое существо, похожее на него, не менее, а возможно, и более эгоистичное, чем он, потому что ничем иным в жизни, кроме удовлетворения своих желаний на каждом повороте судьбы, она не занималась. И в то же время ему хотелось быть галантным и великодушным, и он расправил плечи.

– А он не мог вернуться в Рим, как вы думаете?

– Мог. Но я так не думаю. Знаете, ведь Эдвард сказал мне, что столкнул вас в воду той ночью, когда мы были на Лидо. – Инес говорила это, не глядя на него. – Я так рада, что он меня обманул.

И что она сделала после этого? Вероятно, продолжила спать в одной постели с Коулманом, как предполагал Антонио.

– Вы сказали об этом Смит-Питерсам?

– Нет. Я не знала, можно ли ему верить… но в то же время я поверила ему. Ведь вы исчезли. А потом, в тот день, в воскресенье, когда Эдвард отправился на рыбалку в Кьоджу, я заглянула в его гардероб посмотреть, нет ли у него где-нибудь пистолета. Под всеми его платками я нашла ваш шарф. Тот самый, который вы мне показывали. – Она посмотрела на Рея.

– Да.

– И я решила, что Эдвард, возможно, убил вас и вытащил из вашего кармана этот шарф. И потому в тот вечер – в прошлый понедельник – я сказала ему: «Эдвард, я видела шарф у тебя под платками. Где ты его взял?» Он ответил: «Это шарф Пегги. Я взял его у Рея. Рей не имеет права держать его у себя». Что-то в таком роде. Он вдруг впал… в неистовство. И чтобы только его успокоить, я ему сказала: «Знаешь, Рей рассказывал мне про этот шарф. Он купил его здесь, в Венеции, потому что он напомнил ему Пегги, а не потому… Пегги никогда не видела этого шарфа». Вот это я ему и сказала. Но мои слова еще больше его разозлили, он сказал, что вы мне солгали и я это знаю, просто хочу ему досадить. Он тогда сунул шарф в карман, словно я каким-то образом осквернила этот кусок материи. Вы понимаете?

– Да, – ответил Рей. Он вполне мог себе представить такое. – Он увидел шарф тем вечером на Лидо. Я случайно вытащил его из кармана, и он потребовал, чтобы я отдал шарф ему.

Рей был рад рассказать об этом Инес. Он почувствовал облегчение, словно исповедался, что было странно, ведь шарф в некотором роде являлся фальшивкой. И вдруг эмоции Рея по отношению к Пегги тоже перешли в какую-то ирреальную область, его вина, эта огромная серая туча, которая нависла над его головой, внезапно стала плоской обманкой для глаза, обманкой для сердца. В отличие от шарфа любовь к Пегги не была фальшивой, но разгоревшиеся из-за того и другого страсти теперь в равной мере казались безосновательными, недопустимыми. Рея пробрала дрожь, он уронил голову, потом заставил себя сесть прямо.

– Что случилось? – спросила Инес.

– Да все эти проблемы из-за шарфа. Одни неприятности! – Рей улыбнулся. – А я ведь совершенно случайно купил его однажды утром!

– Теперь он все время носит его в кармане. Дорожит им, – серьезно проговорила Инес.

Рей мог бы усмехнуться, но удержался.

– Люди носят крестики. Но они имеют мало общего с настоящим крестом.

– Мм. Да, я вас поняла.

– Кстати, об Антонио, – произнес Рей более веселым тоном. – Я столкнулся с ним на днях на улице. Он сказал, будто вы считаете, что Коулман меня убил. Говорил так, словно вы обсуждали это.

– Нет, мы ничего такого не обсуждали, – возразила Инес. – Но я уверена, что полиция его подозревала.

– Однако вы не обратились в полицию, – заметил Рей.

– Нет. Мы не были уверены.

– Даже когда Коулман вам сказал? – спросил Рей.

– Да.

Рей подумал, что Инес, как и большинство людей, склонна все раскладывать по полочкам. Коулмана она любила (или же он просто ей нравился), поэтому будет его защищать. Смит-Питерсы были «чужаками», потенциальной опасностью, поэтому она попытается развеять все их подозрения относительно Коулмана. Рей чувствовал это, ему даже не требовалось больше задавать Инес никаких вопросов; облечь подобные мысли в слова было бы трудно, а спрашивать женщину о таких вещах – невежливо. Рей где-то читал о том, что у женщин нет абстрактного представления о справедливости. Но поскольку она знала Рея, речь об абстракции уже не шла. Он сказал:

– По-моему, вам следует сообщить полиции о его поездке в Кьоджу. Он мог снова поехать туда, ведь у него там друзья. Я тоже буду его разыскивать, Инес. А теперь мне пора. – Рей встал. – Оставайтесь в отеле, чтобы полиция могла сразу же проинформировать вас, если будут какие-то новости. До свидания, Инес.

Его «до свидания» вроде бы напугало ее.

– Где вы остановились в Джудекке? Я должна знать, как вас найти.

Рей назвал ей четырехзначный номер дома и улицу, но сказал, что телефона в доме нет.

Она выглядела разочарованной, поникшей.

Рей пообещал позвонить ей попозже, потом спросил себя, зачем ему это нужно.

– Полиция знает, где меня найти. Пока, Инес.

От Гранд-канала Рей пошел к центру города, к театру «Ла Фениче». Отсюда в разных направлениях расходились пять узких улиц. Рей искал Коулмана. Его охватило гнетущее понимание того, что подобные поиски – в одиночку, пешком – в Венеции абсурдны. Таких маленьких площадок, как у «Ла Фениче», где он стоял и откуда начинался лабиринт улочек, в городе были сотни. И Коулман мог скрываться за стеной каждого, буквально каждого дома, мимо которого проходил Рей, кроме разве Ка’ Реццонико и Ка-д’Оро. Или в одном из захудалых баров, тратторий, или в номере одного из сотен маленьких отелей. Рей шел, не рассчитывая найти Коулмана и чувствуя, что выглядит очень подозрительно с забинтованной головой. Он плутал, шагал, пока не устал, после чего направился к остановке вапоретто. Оказалось, это остановка «Ка-д’Оро», что, по мысли Рея, свидетельствовало о тщетности поисков Коулмана, поскольку в Ка-д’Оро его определенно не было. Но Рей на всякий случай купил билет в музей и прошел по его залам, даже не глядя, есть ли там Коулман. Его там не было.

Когда он вышел из Ка-д’Оро, на улице стемнело и похолодало. Рей вспомнил, что так и не поел, но голод его не мучил, и он направился к пристани вапоретто.

А что, если он и в самом деле убил Коулмана? Вдруг Коулмана унесло в море по какому-то каналу? В ожидании вапоретто Рей смотрел на серо-фиолетовое небо над крышами Венеции, над древней линией горизонта, в которую тут и там врезались купола церквей с крестами. Что, если Коулман никогда больше не увидит этого по его, Рея Гаррета, вине? Рей вдруг почувствовал себя опустошенным, виноватым, отверженным. Его пробрала дрожь – от холода, от собственных мыслей или игры воображения, а вообразить он пытался, как наносит удар или несколько ударов, как пресекает чью-то жизнь. Сколько раз он ударил Коулмана тем камнем? Рей пытался представить, как все произошло, но тот момент был в его памяти как в тумане. Точно так же не мог Рей вспомнить, шевелился ли Коулман, оставался ли в сознании, когда он уходил.

Когда Рей вернулся, в кухне и в гостиной синьора Чьярди горел свет, но он тихонько прошел по наружной каменной лестнице, ведущей в коридор первого этажа. У себя в комнате, где Джустина, к его радости, затопила печку, он лег на кровать, накрылся пальто и заснул, как смертельно уставший человек. Он увидел два тревожных сна. В одном Рей нашел ребенка, родителей которого нигде не было, хотя никто, казалось, не возражал против того, чтобы Рей оставил малыша себе. Этот сон разбудил его. Часы показывали половину шестого. Рей сполоснул лицо холодной водой и спустился поговорить с синьором Чьярди. Он вдруг вспомнил, что не купил вечернюю газету, а про него или Коулмана сегодня вечером могли что-нибудь сообщить.

Синьор Чьярди сидел в кухне с Джустиной, а перед ним на столе лежала газета.

Синьор Чьярди вскочил со стула:

– А-а-а, синьор Уилсон!.. Или синьор Гаррет? Это разве не вы? – Его лицо осветилось хитрой, но доброй улыбкой.

Рей посмотрел на фотографию.

– Да, это я, – сказал он.

Потом прочел короткую заметку. О местонахождении Коулмана не было ни слова.

– Значит, тем вечером вы не просто споткнулись. Подрались, да? С вашим тестем? Синьором Коулманом?

Рей скользнул взглядом по Джустине, которая смотрела на него как зачарованная, открыв рот, но без всякой тревоги.

– Все так, синьор Чьярди.

– А теперь синьор Коулман пропал.

Рей улыбнулся. Атмосфера здесь была совсем иной, чем в полицейском участке. Или за столом со Смит-Питерсами!

– Я считаю, что он поднялся и ушел. Спрятался, – объяснил Рей. – Я тем вечером тоже ударил его. – Рей изобразил, как это происходило между ними. – Он напал на меня с камнем, ударил первым.

Каким простым все это казалось на его простом итальянском!

– Ah, capisco! А почему вы сразу так и не сказали вечером во вторник?

– Я… понимаете, я не хотел, чтобы вы знали о моем знакомстве с синьором Колеманом, – ответил Рей, автоматически произнеся фамилию на итальянский манер. – Я пытался избегать встречи с ним.

Синьор Чьярди задумчиво нахмурился:

– Так, значит, это его дочь покончила с собой. Ваша жена.

– Si.

– Совсем недавно?

– Около месяца назад, – ответил Рей.

– Налей, пожалуйста, синьору вина, Джустина, – велел синьор Чьярди.

Джустина поспешила налить ему вина.

Рей хотел позвонить до шести часов.

– Я не могу долго оставаться, – сказал он, посмотрев на часы.

– Но вина-то выпейте! Значит, сегодня вы говорили с полицией?

– Я сказал им, кто я, – ответил Рей. – Я скрывался достаточно долго – скрывался сам и скрывал свое горе. Моя благодарность вам, синьор Чьярди, за то, что вы такой хороший друг. Как и Луиджи! – Он произнес свою маленькую речь открыто и просто.

Синьор Чьярди ухватил его руку и пожал.

– Вы мне нравитесь, синьор Гаррет. Вы настоящий джентльмен. – Он подал Рею вино, показал на газету. – Вот Луиджи увидит – он сегодня придет. Если жена не запрет его, чтобы лег спать. Но он не будет спать. Ничего у нее не выйдет.

Прежде чем выпить, Рей благодарно кивнул Джустине.

– Синьор Чьярди, если хотите, я теперь могу снять номер в отеле – у меня снова есть паспорт. Но если не возражаете, я бы остался еще на день-другой…

То, что у синьора Чьярди не было телефона, имело свои преимущества. В любом отеле такая благодать закончилась бы.

Синьор Чьярди протестующе раскинул руки:

– Никаких вопросов о моем желании! Конечно я желаю, чтобы вы остались. Но мы теперь будем называть вас синьор Гаррет, да? Вы ведь торговец произведениями искусства, синьор Гаррет?

– Я собираюсь открыть галерею в Нью-Йорке, синьор Чьярди… Если позволите, мне нужно позвонить…

– Ah, si, жаль, что у меня нет телефона, – сказал синьор Чьярди, который, вероятно, вовсе не жалел об отсутствии телефона, поскольку всегда под рукой находились мальчишки, чтобы доставить нужное послание.

– А мне вот не жаль, – с улыбкой сказал Рей. – Я вернусь через пять минут.

Рей выбежал без пальто. Он хотел позвонить Елизавете. Кафе, где она работала, называлось «Бар Дино», и он надеялся найти номер в телефонной книге. После недолгих поисков удача улыбнулась ему. К этому времени до шести оставалось три минуты.

Ответил мужской голос, потом мужчина позвал Елизавету.

– Говорит Филипо, – сказал Рей по-итальянски, ожидая любой реакции: она могла повесить трубку, могла вежливо ответить, что с нее хватит всяких безумных газетных историй и больше она не желает его видеть.

Но она ответила спокойным тоном:

– Ой, Филипо! Как поживаешь?

– Прекрасно, спасибо. Я подумал, не сможем ли мы увидеться сегодня? Например, после обеда? Или я буду счастлив пригласить тебя на обед, если ты свободна.

– На обед – вряд ли. Сегодня не могу, – ответила она. – Может, после обеда?

– В восемь тридцать? В девять?

Они договорились на девять.

Газету она явно не видела, подумал Рей. Он возьмет газету с собой и покажет ей. Если она к тому времени еще не прочтет заметку, будет забавно. В любом случае те истории, что он ей рассказывал, отчасти были правдивы!

По пути к дому на глаза Рею попался часовой магазин. Электрические часы для кухни будут хорошим подарком для синьора Чьярди и Джустины, подумал он. Джустина не раз сетовала на старый будильник в кухне, который вечно отставал, а синьор Чьярди постоянно переносил его из одной комнаты в другую. Рей купил замысловатые часы кремового цвета с золотым циферблатом и черными стрелками за три тысячи триста лир. Приятно было снова иметь возможность пользоваться дорожными чеками, и Рей кстати вспомнил, что должен отправить два чека по сто долларов своим друзьям-художникам в Нью-Йорке. Обычно он отправлял чеки пятнадцатого числа каждого месяца. Художники, молодой парень по имени Ашер из пригорода и старик, живший у границы Гарлема, предпочитали чеки ежемесячно вместо одной ежегодной выплаты, поскольку это способствовало экономии.

По возвращении в дом Чьярди Рей вручил коробку Джустине.

– Подарок для дома, – сказал он.

Часы очаровали Джустину. Синьор Чьярди назвал их великолепными. Для них выбрали место на стене. Но они должны были дождаться плотника Гульемо, одного из друзей синьора Чьярди. Гульемо их повесит, ведь их нужно приладить на стену должным образом.

– Синьор Чьярди, – сказал Рей, – позвольте пригласить вас сегодня на ужин. Вы доставите мне огромное удовольствие.

– Ah… – Синьор Чьярди задумался, посмотрел на Джустину и сказал: – Si, почему нет? С моим удовольствием. Джустина, я знаю, ты приготовила телячьи котлеты, но котлеты могут подождать. Или сама съешь две. Если позволите, синьор Гаррет, я займусь своим лицом. – Он прикоснулся к щеке с трехдневной щетиной. – Выпейте еще вина. Я приду через минуту. Джустина, если кто явится, я вернусь сразу после девяти. Может быть. Va bene[67], синьор Гаррет?

Рей жестом показал, что и это, и все остальное его вполне устраивает, и пошел в свою комнату за пальто.

Синьор Чьярди вернулся очень быстро. Он даже надел рубашку с галстуком.

– Только, пожалуйста, давайте не будем сегодня говорить о моих проблемах, – сказал Рей, когда они вышли. – О жизни – сколько угодно, но не о проблемах.

Синьор Чьярди с радостью согласился:

– А позднее мы встретимся с Луиджи. Я уверен, он сегодня придет.

– Но только позднее. В девять у меня свидание с молодой дамой.

– Ah, si? Benone. Значит, позднее.

Рею казалось, что в этот вечер возможно все, ибо дух согласия воцарился повсюду.

19

Елизавета вышла из дома и, увидев его забинтованную голову, ахнула.

– Все не так серьезно, как кажется, – сказал Рей, заранее приготовивший эту фразу.

Прежде чем ступить на мостовую, девушка посмотрела налево, потом направо. Они быстрым шагом двинулись направо – Елизавета всегда выбирала это направление.

– Сегодня я видела в газете твою фотографию, – сказала она. – Вот только что. После обеда. Я ничего не сказала родителям, а они не обратили на фотографию внимания. Иначе они бы не отпустили меня с тобой сегодня. И в прошлый раз, наверное. Надо же, схватка с тестем!

– Куда мы идем? Давай найдем что-нибудь красивое.

– Красивое? – переспросила она таким тоном, будто найти что-то красивое в Венеции было невозможно.

Рей улыбнулся:

– Может быть, на Пьяцце? «Квадри»?

Елизавета кивнула и тоже улыбнулась:

– Хорошо. Полиция тебя не ищет?

Он рассмеялся:

– Я все сообщил полиции. Сегодня утром. Ты сама читала. Полиция знает, где меня искать. На Джудекке.

– Так ты был на Джудекке!

– Да. И может, мы поговорим сегодня и о других вещах.

Рей пытался это сделать, спрашивал ее об Альфонсо, молодом человеке в «Баре Дино». Но она не хотела говорить об Альфонсо.

– Твоя жена и в самом деле покончила с собой? – шепотом спросила она с благоговейным страхом, почти с ужасом.

– Да, – ответил Рей.

– И твой тесть столкнул тебя с лодки в лагуну?

– Да. И я торговец предметами искусства. По крайней мере, начинающий. Видишь, кое-что из моих слов подтверждается.

Елизавета промолчала, но он почувствовал: она ему верит.

– Но – и это очень важно – я ничего не сказал полиции про лагуну. Об этом знаешь только ты и еще один человек. И если тебе вдруг придется говорить с полицией… – Он тут же пожалел о своих словах. – Но вряд ли. Для этого нет никаких оснований. Однако я не хочу никому сообщать о том, что мой тесть столкнул меня в воду в лагуне.

– Почему?

– Понимаешь, он очень вспыльчивый человек и ничего не может с этим поделать.

– Он пытался тебя убить.

– Верно.

– Он зол на тебя из-за дочери?

Они уже дошли до Пьяццы.

– В самую точку. Но я не мог предотвратить того, что его дочь… сделала с собой. И если ты не против, я бы не хотел сегодня говорить об этом. Я хотел увидеть тебя, потому что с тобой забываю обо всем. Я могу вспомнить раннее утро, когда впервые тебя увидел… помню, как ты улыбалась, когда провожала меня к дому синьоры Каллиуоли.

Это польстило ей, а произносились такие слова легко, потому что были правдой.

Они сели за столик в «Квадри». Шампанского Елизавета не хотела, поэтому Рей предложил ей кофе с ликером, а себе заказал бренди. И почти полчаса – в основном благодаря усилиям Елизаветы – им удавалось вести светский разговор ни о чем. Елизавета спросила, в каком доме в Джудекке он живет, и Рей сумел ей немало рассказать о Джустине и о печке красного кирпича, не называя имени синьора Чьярди, но Елизавета и не спрашивала. Она заявила, что кофе с ликером чересчур крепкий, а потом сказала:

– Я таких странных парней, как ты, еще не видела.

– Я? Да я совершенно обычный. Это ты самая странная девушка, каких я встречал.

Она рассмеялась, откинувшись на спинку стула:

– Уж я-то знаю, какой скучной жизнью я живу.

Но это не делало ее скучной в разговоре. Ее свежесть, открытость – вот что так привлекало его. И вероятно, лечь с ней в постель было бы сладостно. А может, и нет. Ему было странно чувствовать такую радость рядом с нею и в то же время думать, что ему по большому счету безразлично, будут ли они когда-нибудь заниматься любовью или нет, или что он определенно никогда не захочет жениться на Елизавете. Но сейчас он был счастлив, словно собирался сделать ей предложение или уже сделал, а она сказала «да». Он хотел, чтобы эта радость длилась и длилась.

– Когда ты должна вернуться сегодня?

– Ну вот видишь? – улыбнулась она. – Никто в мире не задает мне таких вопросов… В одиннадцать, наверное. Матери я сказала, что иду к подружке Натали. – Елизавета хихикнула.

Кофе с ликером и в самом деле был крепким, сообразил Рей.

– Ты в абсолютной безопасности: мне нужно вернуться домой чуть раньше.

Ему нравилось говорить «домой», нравилось, что его там ждут.

– У тебя еще одно свидание? – спросила она.

– Да, – ответил Рей, продолжая получать удовольствие от созерцания Елизаветы, хотя время от времени и отводил глаза, разглядывая декор старинного кофе-хауса с его роскошными сиденьями, чтобы Елизавета из Венеции осталась в его воспоминаниях в подобающей обстановке.

Больше кофе с ликером она не захотела.

Они медленным шагом возвращались к ее дому, будто ни один из них не спешил прощаться. Рей подумал, не попросить ли ее присоединиться сегодня вечером к нему, синьору Чьярди и Луиджи, если тот придет. Но это было невозможно, и не из-за позднего часа, просто он не желал ни с кем делить ее. Ему пришлось бы объяснять, как они познакомились. Или она могла бы невзначай упомянуть синьору Каллиуоли. Ему не хотелось таких сложностей. Рей хотел, чтобы Елизавета оставалась для него прекрасным и очень личным воспоминанием, подобно маленькому портрету на эмали, который он носил бы у себя в кармане и никому не показывал. И он чувствовал, что сегодня видит ее в последний раз, хотя для этого не было никаких оснований, поскольку он мог пробыть в Венеции еще два-три дня.

– Доброй ночи, Елизавета, – сказал он ей у двери.

Она немного печально посмотрела на него.

– Доброй ночи, Рейбурн, – сказала она, произнеся его имя как «Райбурн», поцеловала его в губы таким коротким поцелуем, что он даже не успел на него ответить, и повернулась к двери.

Рей пошел прочь, оглянулся посмотреть, стоит ли она еще, увидел полы ее пальто, исчезнувшие за дверью, и услышал слабый щелчок дверного замка. Поцелуй не такой волнующий, как два других, но в то же время почему-то более реальный. По крайней мере, его получил Рейбурн Гаррет. В прошлый раз, когда они виделись, она называла его Филипо. Рей шел медленно, как несколько минут назад с Елизаветой, пребывая в приятном трансе и не замечая людей, пялящихся на его повязку. Внезапно ему показалось, что любовь – чувственная и романтическая любовь – есть не что иное, как форма или различные формы эго. Поэтому так сложно любить людей. По крайней мере, от них ничего не нужно ждать. Любовь может быть чистой только в том случае, если она бескорыстна.

Он остановился на мгновение, попытался сосредоточиться. Подобная мысль могла принадлежать эпохе рыцарства.

Рей снова подумал, как важно, чтобы любовь не нуждалась в воздаянии. Любовь – вещь преходящая, дар, и ты не должен ждать взаимности. Кажется, это сказал Стендаль. И наверняка Пруст, только другими словами; это мудрое изречение попалось ему как-то на глаза, но он никогда не примерял его к Пегги. Не то чтобы в отношениях с Пегги возникала какая-то особенность, к которой это можно было бы применить, но Рей считал, что он был бы умнее и даже мудрее, если бы только мысль о бескорыстном служении любимому человеку пришла ему в голову, когда он жил с Пегги.

Погруженный в этот блаженный транс, он продолжал идти к дому синьора Чьярди.

Добрался он туда в одиннадцать десять. Луиджи не появился, но его ждали. И у синьора Чьярди имелось сообщение для Рея, доставленное полицейским. Рею вручили сложенную желтую бумагу с неразборчивой подписью:

Просим Вас позвонить в полицию 759651.

Делать это сразу же ему ох как не хотелось.

– Я должен позвонить в полицию, – сказал он синьору Чьярди и отправился в кафе-бар.

Капитана Делл’ Изолы не было, и Рея соединили с другим человеком.

– Синьора Шнайдер очень волнуется, она хочет убедиться, что вы не уехали. Вы еще в доме Чьярди?

– Да.

– Она говорила о синьоре Антонио Сантини. Вы его знаете?

– Да, – неохотно ответил Рей.

– Она беседовала с ним, – загадочно произнес голос. – Синьора Шнайдер беспокоится, не причинили ли вы вред ее другу синьору Колеману. – Голос сообщил ему эту информацию с безличной интонацией, будто прогноз погоды. – Она просит нас сообщить, где вы находитесь. Это все, синьор Гаррет. Благодарю вас.

Следом за полицейским повесил трубку и Рей. Что это – Антонио вносит свою лепту? Настораживающая нотка. А может, Инес и в самом деле волнуется. Но похоже, Антонио не сделал ничего, чтобы ее успокоить. Рей вернулся к синьору Чьярди, жалея, что ему пришлось сделать этот звонок. Он попытался думать о Елизавете, погрузиться снова в романтические грезы. Но волшебство прошло.

– Рейбурн! – раздался голос у него за спиной. – Эй, привет!

Он оглянулся и увидел Луиджи, который рысцой бежал к нему.

– Привет, Луиджи! – ответил Рей. – Как дела?

– Я за километр увидел ваши бинты! – сказал Луиджи, похлопав Рея по плечу. – Как себя чувствуете?

– Прекрасно, спасибо. Надеюсь, завтра доктор снимет бинты. Или хотя бы сделает повязку поменьше. Люди смотрят на меня как на Лазаря! – сказал Рей, которым вдруг овладело хорошее настроение. – Лазарь, восставший из гроба.

Луиджи громко захохотал, потом достал из-под мышки бутылку, завернутую в газету:

– Для нас бутылочка доброго «вальполичелло».

Они нажали кнопку звонка синьора Чьярди, точнее, позвонил Луиджи, хотя у Рея и был ключ. Их впустила Джустина.

– Слушайте, я надеюсь, вы задали этому Колеману хорошую… – сказал Луиджи, когда они вошли во двор.

Рей только порадовался тому, что Луиджи так легко воспринял всю эту историю и ее последствия.

– Задал. Он был почти без сознания, когда я уходил.

– Хорошо. Где он теперь? – спросил Луиджи, словно Рей должен был знать.

– Мне неизвестно. Скрывается где-то.

В кухне минут пять-десять царила веселая, даже праздничная атмосфера. Дочка Луиджи должна была родить через неделю. Они не могли не выпить заранее за это событие. Но Луиджи еще не закончил свой допрос Рея. Как началась драка? Почему Колеман так ненавидит Рея? Луиджи посочувствовал Рею в связи с самоубийством его молодой жены, перекрестился и пожелал – или помолился, – чтобы Дева Мария простила ее и чтобы ее душа упокоилась в мире. А где именно произошла схватка? Сильный ли человек этот Колеман? Не сошел ли он с ума?

Кинув осторожный взгляд на синьора Чьярди, который слушал с таким вниманием, будто ничего этого не знал, Луиджи спросил:

– А в ту ночь, когда мы познакомились, вы тоже встречались с Колеманом?

Рей покачал головой, чуть нахмурившись, – он надеялся, что Луиджи поймет его нежелание говорить на эту тему.

– Я тогда был с друзьями, – сказал Рей и отпил вина из своего стакана.

– Друзья! – сказал Луиджи с улыбкой.

Он неожиданно согнулся в пояснице, как делал тысячу раз на дню, когда греб в своей гондоле, и ухватил зеленую пачку сигарет «Национале» с поцарапанной столешницы. Он вытянул сигарету; по сравнению с ней его пальцы казались громадными. Коренастый Луиджи с грубым угловатым лицом напоминал кряжистый пень. Но его глаза тепло посверкивали, и Рей помнил, что Луиджи спас ему жизнь. Рей просил никому не рассказывать о происшествии в лагуне и даже заплатил ему отчасти и за это. Он дал Луиджи пятнадцать тысяч лир из тех денег, которые тот принес ему на обмененные дорожные чеки. Но Рей понимал, что Луиджи не сможет долго хранить его историю в тайне, может быть, даже раскроет ее сегодня, выпив еще два стаканчика, поскольку теперь молчание, с его точки зрения, потеряло смысл.

– Что вы скрываете, дорогой Рейбурн? – спросил Луиджи Лотто сквозь облачко дыма.

– Мне нужно было побыть одному. Забыть, кто я. И мне это удалось… почти.

– Вы опасались Колемана?

Рей понял: Луиджи убежден, что это Коулман столкнул его с катера в воду. Но в самом деле, почему Луиджи должен думать по-другому?

– Я его опасался, – ответил Рей.

Синьор Чьярди, снова облаченный в свой удобный свитер, не сводил глаз с Рея.

Луиджи смотрел озадаченным взглядом, но из вежливости и уважения к тайнам Рея удерживался от лишних слов.

– Жизнь – это суматоха, верно, Паоло?

Синьор Чьярди проигнорировал вопрос, который, вероятно, слышал от Луиджи уже много раз. Он поднял палец, глядя на Рея:

– Что нужно полиции?

Он нахмурился, выражая готовность сопротивляться властям с твердостью крепостной стены.

– Они просто хотели знать, вернулся ли я сюда, – ответил Рей.

Луиджи с удовольствием пил «вальполичелло».

– Dica[68], Рейбурн, а вы не слишком… – опять слово, неизвестное Рею, – синьора Колемана, а?

– Я точно не убил его, – с улыбкой ответил Рей. Потом он посмотрел на синьора Чьярди и увидел по его поднятым бровям, прикушенной нижней губе, что тот сомневается, хотя в нем не было никакой враждебности по отношению к нему, Рею. – Но полиция, конечно, может так думать, пока он не найден. Завтра я поеду в Кьоджу – буду искать его там, – добавил Рей.

– В Кьоджу? – переспросил Луиджи.

Рей объяснил, почему собирается туда: Коулман однажды был там на рыбалке.

– А кто та синьора, что дружит с Колеманом? – спросил Луиджи.

Он вытащил из своей черной блузы сложенную газету и нашел заметку.

– Инес, – ответил Рей. – Инес Шнайдер.

– Вы ее знаете?

– Немного.

Рею хотелось сменить тему. Он чувствовал, что им никогда полностью не понять его, что они с их темпераментом поступали бы совсем по-другому. Отделываясь краткими ответами, Рей вселяет в них уверенность: он что-то скрывает. Конечно, он скрывал. Происшествие в лагуне, рассуждал Рей сам с собой. Луиджи разглядывал его, слегка улыбаясь, и Рей старался не встречаться с ним взглядом. Если Луиджи скажет, а синьор Чьярди услышит, то это может немедленно дойти до полиции. Полиция, вполне вероятно, нанесет визит мистеру Чьярди, а возможно, за этим они и приходили сегодня.

– Синьор Чьярди, я надеюсь, полиция не особо беспокоила вас нынче. С этим посланием для меня. Они вам не задавали никаких вопросов?

– Нет-нет. Приходил всего один полицейский. Он спросил меня, верно ли, что я синьор Чьярди, и проживаете ли вы сейчас у меня. – Синьор Чьярди пожал плечами и улыбнулся. – Пейте, синьор Гаррет! Садитесь!

Рей неловко сел на стул с прямой спинкой. Он думал, что если уж Коулман признался Инес в убийстве, то, вероятно, рассказал ей о происшествии в лагуне в точности, как оно было. Конечно, Инес никогда не донесет полиции. Рей вдруг предположил, что Коулман говорил об этом Инес после того, как увидел его, Рея, в дверях бара «У Гарри». Коулман словно хвастался тем, чего не совершал. В этом был какой-то юмор в духе Коулмана. Рей слабо улыбнулся.

– Так уже лучше! Он улыбается, – сказал Луиджи, глядя на него. – Dica, Рейбурн… почему вы защищаете синьора Колемана? – Луиджи смотрел на него с пронзительным любопытством, чуть наклонив голову. – Вы говорите, что завтра отправитесь в Кьоджу, чтобы попытаться его найти. Вы должны его отыскать и убить! – закончил он со смехом.

– Нет-нет-нет. Слишком опасно. Ты думаешь у нас тут Сицилия? – сказал синьор Чьярди, и разговор стал казаться Рею еще забавнее, потому что синьор Чьярди воспринял слова Луиджи всерьез.

– Вы правы, Луиджи. И почему я его защищаю? Луиджи, вы говорили с синьором Чьярди о той ночи, когда спасли меня в лагуне?

– Нет, синьор! Вы просили меня сохранить случившееся в тайне! – Луиджи от избытка чувств ударил себя в грудь. – Хотите, чтобы я ему рассказал?

– Мне все равно, – ответил Рей. – Я просто не хочу, чтобы об этом знала полиция. Я благодарен вам за то, что вы до сего дня молчали.

Луиджи не услышал его слов благодарности – он готовился к великолепному драматическому представлению. Он пересказал историю на быстрейшем итальянском, сопровождая рассказ жестами. Говорил он на своем диалекте, абсолютно понятном синьору Чьярди. Рей же разбирал лишь четверть из сказанного Луиджи.

Синьор Чьярди кивал, смеялся, хмурился, волновался, хохотал и недоуменно покачивал головой, по мере того как повествование близилось к концу.

– А три или четыре дня спустя… – продолжил Луиджи рассказ о ночном визите Рея к нему в дом на Джудекке. – Это было как чудо! Увидеть его снова на пороге моего дома! Ту ночь он провел у нас… Ребенок моей дочери… Мы отправили гонца к тебе, дорогой Паоло…

Луиджи тараторил еще две-три минуты рассказа.

Челюсть синьора Чьярди отвисла от удивления.

– И теперь этого человека, – взвинченный Луиджи простер руку, показывая на Рея, – преследует все тот же Колеман… Вы были с ним один на один в ту ночь в лагуне? – спросил он у Рея.

– Да. На катере, – сказал Рей.

– Ну ты видишь? И теперь этот человек, – еще один драматический жест, – защищает того, кто дважды пытался его убить! Почему? Потому что он ваш тесть? – спросил Луиджи.

А Рей вспомнил еще и о пистолетном выстреле в Риме, но он не имел намерений дополнять рассказ Луиджи новыми деталями.

– Нет-нет. Он ведет себя так, потому что его дочь покончила с собой. Он словно не в себе, – сказал Рей, чувствуя тщету таких объяснений и в то же время свою обязанность наилучшим образом объяснить случившееся Луиджи и синьору Чьярди. – Я и сам горевал, потеряв жену. Может быть, слишком горевал, чтобы чувствовать ненависть по отношению к Коулману. Да, наверное, так оно и было. – Говоря это, он разглядывал видавшую виды столешницу, а теперь поднял глаза. Объясняться на итальянском было легко, простые слова не несли эмоционального заряда или фальши, они лишь отражали правду. Но его слушатели не вполне понимали аргументацию Рея. – В любом случае все выяснилось, все известно… – Итальянский вдруг перестал даваться ему. – Извините. Я неясно выражаюсь.

– Нет-нет-нет, – заверил его синьор Чьярди, слегка похлопав по столу рядом с локтем Рея. – Я вас понимаю.

– Завтра я помогу вам найти синьора Колемана, – сказал Луиджи.

Рей улыбнулся:

– Спасибо, Луиджи, но у вас много своих дел.

Луиджи подался к нему и протянул свою квадратную правую ладонь, хотя и не для пожатия:

– Разве мы не друзья? Если нужно, я вам помогаю. Когда вы собираетесь туда завтра?

Рей понял, что от Луиджи ему не отделаться. И может быть, не столько из-за преданности Луиджи, сколько из-за его интереса к делу.

– В девять? В десять?

– В девять. Приходите ко мне. Это по дороге. Я знаю, у кого взять лодку.

– Какую лодку? – спросил Рей.

– Не имеет значения. Просто знаю, и всё. Лодку даст друг. – Луиджи улыбнулся Паоло. – Мы, венецианцы, помогаем друг другу, верно, Паоло? Ты не хочешь с нами?

– Я слишком толст. Двигаюсь медленно, – сказал Паоло.

– У вас есть фотография Колемана? Нет, – сказал Луиджи Рею, заранее предвидя отрицательный ответ.

– Я могу достать его фотографию. Ее напечатали в газете два дня назад. А еще я могу описать его вам. Пятьдесят два года, чуть выше вас и крупнее, почти лысый…

20

В пятницу двадцать шестого ноября Коулман проснулся в прогнувшейся кровати, чувствуя себя совсем разбитым. Кровать была еще хуже, чем у Марио и Филомены, а матрац, казалось, был набит соломой, которая давным-давно утрамбовалась и потеряла всякую упругость. Его разбитая нижняя губа распухла, видимо, изнутри образовался нарыв, но Коулман надеялся обойтись без вскрытия. Он оттянул губу и посмотрел на нее в зеркало. Увидел ярко-красную ранку, но без каких-либо признаков инфекции.

Часы показывали двадцать минут десятого. Коулман решил, что хозяева давно уже встали. Он оделся, собираясь выйти за газетой и капучино, и уже направлялся к двери, когда столкнулся с синьорой Ди Рьенцо, которая несла ему поднос с завтраком. Кроме кофе и молока, он увидел ломтики хлеба, но без джема или масла. Ему, конечно, пришлось остаться и позавтракать. За круглым обеденным столом с наброшенным на него кружевным квадратиком, являвшим собой пример общей неустроенности, царившей повсюду в доме Ди Рьенцо. В его комнате было холодно, но никто не предложил ему никаких обогревательных приборов; наверное, они исходили из предположения, что люди в спальнях только спят, а во сне укрываются одеялом. В гостиной тоже стоял холод, хотя тут имелся портативный электрокамин, но Коулман не посмел включить его самостоятельно. Вчера вечером, когда ему понадобилось в ванную (там же находился и туалет), она оказалась занята – там кто-то мылся. В доме была толстая горничная лет шестнадцати на вид, и Коулман решил, что она, вероятно, работает у Ди Рьенцо бесплатно или же те используют ее из милости, поскольку она умственно отсталая. Когда Коулман говорил ей что-нибудь, она только хихикала в ответ.

В тот день утренние газеты ничего не сообщали ни о нем, ни о Рее. Он прикинул, чем Рей может заниматься теперь и где находится. В газетах не написали, где он остановился. Позволила ли полиция Рею покинуть Венецию, если у него есть такие намерения, или задержала по подозрению в убийстве и нанесении тяжких телесных повреждений? И опять Коулман подумал, что ему нужен сообщник, который написал бы в квестуру, что вечером во вторник видел, как в канал сбросили человека. Потом Коулману пришло в голову, что Рей, возможно, и сам ищет его. А если Инес сообщила в управление о поездке Коулмана на рыбалку в Кьоджу, то незваные гости вполне могут наведаться и сюда. Полицейские или Рей.

Коулман, которого тревожные предчувствия застали на улице, быстро оглядел маленькую площадь и беспокойно нахмурился. В газете ни словом не обмолвились о продолжении его поисков, и этот факт навел Коулмана на мысль, что ищейки непременно наведаются в Кьоджу, чтобы застать его врасплох. Коулман прежде не думал о том, что Рей, возможно, рассказал полиции о том, как Коулман скинул его с катера в лагуну, или о выстреле в Риме. Но не исключено, что Рей все-таки сделал это.

Местре, сообразил Коулман. Местре на материке. Вот куда ему нужно. Коулман двинулся в парикмахерскую, чтобы побриться, но потом решил экономить каждую лиру; в ванной он наверняка найдет бритвенный прибор синьора Ди Рьенцо и воспользуется им. Коулман вернулся в дом под номером сорок три – номер он запомнил, когда выходил отсюда, – и нажал кнопку звонка Ди Рьенцо. Ему показалось, что сегодня благоразумнее оставаться в доме. Должно быть, у хозяев найдутся какие-нибудь книги.

Ему удалось побриться, после чего он улегся на кровать и некоторое время читал (он набрался смелости и спросил у синьоры Ди Рьенцо, можно ли ему взять электрообогреватель в комнату за небольшую дополнительную плату), но в половине двенадцатого дом начал наполняться шумными детьми – их набежало, наверное, не меньше десятка. Коулман встал, чуть приоткрыл дверь и выглянул наружу. Синьора Ди Рьенцо принесла подносы с выпечкой и поставила их на стол, вокруг которого трое детей с визгом гонялись друг за другом. Раздался звонок, длинный и громкий, и Коулман решил, что пришли еще дети.

Не без негодования он вышел из своей комнаты и направился в ванную, зная, что столкнется с синьорой Ди Рьенцо или толстой горничной. Служанка и вправду шла открывать дверь. Он спросил:

– Что происходит? Детский праздник?

Дурочка закрыла ладонью пухлый подбородок и, согнувшись, взорвалась смехом.

Коулман поискал глазами синьору Ди Рьенцо, она как раз вышла из кухни. На этот раз она несла на подносе большой белый сладкий пирог с глазурью бирюзового цвета.

– Buon giorno, – вежливо поздоровался Коулман уже второй раз за день. – У кого-то день рождения?

– Si, – весело и с большим чувством подтвердила она. – Сынишке моей дочери сегодня исполняется три года. – Ради Коулмана она произносила слова очень четко. – У нас сегодня будут двадцать два ребенка. Еще не все пришли, – добавила она, словно Коулман с нетерпением ждал их прихода.

Коулман кивнул.

– Очень хорошо. Benone, – сказал он, исполняясь решимости как можно скорее убраться из этого дома. Не то чтобы он не любил детей. Но шум! Он не стал спрашивать у синьоры, как долго будет продолжаться праздник. – Я пойду куда-нибудь поесть, – сказал он, и синьора Ди Рьенцо, которая уже отвернулась от него и пошла в кухню, озабоченно кивнула.

Коулман расположился в кафе-баре, заказал эспрессо и стакан белого вина и задумался о том, как ему раздобыть деньги. И о том, осмелится ли он написать письмо в полицию. Решил, что стоит попробовать. Написать сейчас, отправить почтой из Кьоджи, а потом переехать в Местре. Коулман попросил у бармена лист бумаги, дешевой, с крохотными голубыми квадратиками. Конверт можно будет купить в табачной лавке. Шариковая ручка лежала у него в кармане. Он расположился поудобнее и написал печатными буквами по-итальянски:

26 ноября 19…

Синьоры,

вечером во вторник 23 ноября у Понте ди Риальто я видел драку двух людей. Один из них лежал на земле. Другой сбросил его в канал. Жаль, что я побоялся сообщить об этом раньше.

С уважением,

гражданин Венеции.

Записка отличалась примитивным изложением, включая плохую орфографию и грамматику, в этом Коулман не сомневался.

Он встал, оглядел столик – не оставил ли чего – и увидел, что на хорошо освещенной красной пластиковой столешнице пропечаталось его послание. Но тут на его глазах мальчик взял стакан и чашку Коулмана и одним движением влажной салфетки протер стол.

Отправлять письмо он не стал, хотя и купил конверт. Смелости не хватило. Он разорвал письмо. Прежде всего, отправлять его нужно из Венеции. К тому же он опасался, что его ошибки были ошибками американца, а не итальянца. Лучше не рисковать.

Коулман не хотел идти в ресторан, где работал молодой Ди Рьенцо, чтобы не ввязываться с ним в разговоры. Наверное, парень сегодня утром встал поздно, поскольку в доме он его не видел, а теперь он уже на работе. Коулман вдруг подумал, что не оставил в доме Ди Рьенцо никаких вещей, а значит, может туда просто не возвращаться, вот только пятьсот лир за ночевку он им не заплатил. Ну, деньги можно опустить в почтовый ящик. Встречаться с кем-нибудь из них совершенно необязательно. Эта мысль доставила ему удовольствие. Потом он испытал приступ душевной боли, вспомнив о своих рисунках, набросках, коробочках с хорошими пастельными и масляными красками, кисточках, тщательно отобранных им в Риме для Венеции, – все это оставалось в «Гритти-паласе». Но Инес наверняка о них позаботится, не оставит их, если уедет из отеля. Он понял, что ему безразлично, уехала ли Инес во Францию, даже если он ее вообще больше не увидит. Но те пять или шесть рисунков – хорошие эскизы, по ним можно сделать как минимум три картины! Ему хотелось позвонить Инес, узнать о ее планах, попросить ее сохранить рисунки, но он не был уверен, что она не сообщит в полицию о его звонке, даже если он велит ей помалкивать. И самое главное, Инес не сможет убедительно притворяться, будто Коулман и в самом деле исчез, если будет знать, что он жив.

Он пытался представить себе Инес, которая считает его мертвым. Неужели она все так же завтракает в «Гритти», все так же снимает чулки, стоя на одной ноге и выворачивая их наизнанку? Может быть, уголки ее рта опущены чуть больше обычного, а ее глаза озабочены или печальны? А его друзья в Риме – Дик Пёрселл, Недди и Клиффорд из ФАО[69], нахмурятся они хоть на минуту, покачают ли головой, задумаются ли о том, как почтить его память, но так ничего и сумеют сделать, не зная никого из его семьи? Коулман посмотрел на небо – приятный серо-голубой цвет, скорее голубой, чем серый, – и попытался представить, что не видит его, а когда ему это не удалось, повторил попытку. «Моя жизнь кончена. Пятьдесят два года. Немалый срок, если вспомнить, что многим замечательным людям, например Моцарту и Модильяни, было отведено меньше». Коулман подумал о смерти, которую он воспринимал не как исчезновение в мире и пространстве, а как распад личности и прекращение осознанной деятельности. На одно мгновение Коулман вообразил, что его плоть уже мертва и он пока разгуливает мертвым, но подлежит захоронению, так как скоро начнется его разложение. У него сейчас не осталось никаких уз, которые связывали бы его с миром. Этот вывод был сделан механически и вовсе не являлся результатом философских размышлений. Толчок сзади и парень, торопливо бросивший на ходу «scuzi»[70], привели Коулмана в чувство, и он понял, что неподвижно стоит посреди улицы. Он пошел дальше.

Наведя справки насчет вапоретто и поезда в Местре, он съел mistro mare[71] в траттории. На бумажной салфетке он нацарапал «Grazie tanto»[72] и завернул в салфетку купюру в пятьсот лир. В половине третьего он засунул деньги в салфетке в хорошо отполированный медный почтовый ящик Ди Рьенцо. Он шел к набережной, чтобы сесть на вапоретто до Венеции, когда увидел Рея Гаррета с итальянцем пониже ростом. Они шли прямо на Коулмана, но пока еще были вдалеке, и Коулман подумал, что, если бы не забинтованная голова, он бы не заметил Рея. Коулман немедленно свернул в узкую улочку справа.

Он не спешил. Сделал пять неторопливых шагов по улочке, чувствуя, как в нем закипает ярость, и повернулся. Полой пальто он скинул апельсин с уличного выставочного стенда магазина, нагнулся, поднял его и положил на место. Он увидел в уличном просвете, как Рей и другой человек прошли мимо, и последовал за ними. По крайней мере, он посмотрит, когда они сегодня покинут Кьоджу и покинут ли. Если они уедут сегодня, то, вероятно, уже не вернутся, а значит Кьоджа еще несколько дней будет для него безопасным местом.

Но эти рациональные мысли отступили перед закипающими в Коулмане яростью и ненавистью. Забавно, подумал Коулман, ведь, приехав в Кьоджу, он не испытывал ненависти к Рею, словно их схватка сработала как выпускной клапан для его страстей. Но стоило ему увидеть Рея, как прежние чувства вернулись. Еще недавно Коулман ощущал слабую готовность к примирению с Реем, хотя ни Рею, ни кому-либо другому ничего никогда не прощал. Теперь то чувство исчезло, и Коулман знал, что его эмоции непременно выплеснутся наружу, если он продолжит смотреть на Рея Гаррета. Коулман нащупал шарф у себя кармане, его пальцы нервно подрагивали, судорожно вцеплялись в шелк. Он пожалел, что у него нет пистолета – того, который он выкинул в Риме вечером, решив, что убил Рея. Коулман проклял свое невезение в тот вечер. Он неспешно следовал за Реем и другим человеком (потому что и они двигались медленно), и это было очень трудно для Коулмана, которому не терпелось подойти к Рею ближе, еще ближе. На перекрестке Рей расстался со своим спутником и сделал круговое движение рукой. Коулман смотрел только на Рея. Тот огляделся, но Коулман был от него на довольно большом расстоянии, и между ними на узкой улице находилось человек десять, а может, двенадцать. Рей повернул налево, и Коулман последовал за ним, пробежав первые несколько шагов рысцой, потому что Рей исчез из виду. Коулману пришло в голову, что он может исчезнуть совершенно, навечно, даже не забирать своих картин в Риме – просто скрыться навсегда, чтобы Рей всю жизнь оставался под подозрением, но он тут же понял, что не только не может бросить свои картины, но хочет продолжать рисовать, где бы он ни находился, кем бы ни был. И вообще, что мир делает с людьми, подозреваемыми в убийстве? Похоже, ничего особенного. Убить Рея – вот единственный возможный для него выход, лишь это принесет ему настоящее удовлетворение. Как только он подумал об этом, ему попался на глаза отрезок серой трубы, валяющийся на углу у дома. Он подобрал трубу. Впереди виднелась голова Рея, подпрыгивавшая с каждым шагом.

Люди поглядывали на Коулмана и сторонились его. Он нес трубу, не пряча ее, стараясь выглядеть беззаботно. Но господи, клялся он, с трудом сдерживая себя, всего через несколько минут он обрушит эту трубу на голову Рея при свете дня – и пусть все видят.

Рей свернул направо.

Коулман осторожно подошел к углу, опасаясь, как бы Рей не повернулся и не вышел обратно, но Рей продолжал идти по улочке, не поворачиваясь. К Коулману пришло горькое, но отважное понимание того, что его жизнь может закончиться очень скоро после смерти Рея, если толпа набросится на него, но его это ничуть не пугало, наоборот, вдохновляло. Правой рукой покрепче ухватил трубу, большим пальцем налегая на остальные.

Рей еще раз повернул направо, и, когда Коулман дошел до поворота, он, к своему раздражению, увидел, что Рей воссоединился со своим приятелем-итальянцем. Ну и черт с ним, подумал Коулман, медленно приближаясь к Рею, который стоял на месте рядом с итальянцем.

– Тонио! Не забудь хлеб! – раздался пронзительный женский голос из окна первого этажа рядом с Коулманом, но он даже не посмотрел в ту сторону.

Какая-то женщина поспешила убраться с его дороги.

– Эй, что вы делаете? – спросил мужской голос по-итальянски.

Коулман не сводил глаз с затылка Рея.

В этот момент Рей повернулся и сразу увидел Коулмана. Их теперь разделяли всего шесть футов.

Коулман поднял трубу. Люди кинулись в стороны от него. Рей развел руки и полуприсел. И тут что-то задержало руку Коулмана в воздухе, что-то парализовало его. Он подумал: «Эти люди вокруг, черт бы их подрал, чего они пялятся!» Какой-то человек, тот самый маленький компаньон Рея, выбросил вверх обе руки, и, поскольку Коулман стоял неподвижно, толчок сбил его с ног и он неловко упал боком на землю. Кто-то попытался выхватить трубу у него из рук, но пальцы Коулмана словно слились с ней. Коулман почувствовал боль в левом локте.

– Кто он?

– Что с ним?

– Ты его знаешь?

– Polizia!

– Нунцио! Иди сюда!

Собралась небольшая шумная толпа зевак.

– Эд, бросьте ее! – прозвучал голос Рея.

Коулман изо всех сил пытался сохранить сознание. Падая, он ударился и головой. Боль в локте была нестерпима, и ему казалось, что он уже не дышит. Он громко шмыгнул носом, который заполнился чем-то, видимо кровью. Рей попытался отнять у него трубу, но оставил эту затею, потому что Коулман никак не хотел ее выпускать. Потом Коулмана поднял полицейский и вырвал отрезок трубы из его пальцев в то мгновение, когда Коулман держал ее только одной рукой.

– Эдвард Коулман, – назвал Рей его имя полицейскому.

Они тронулись с места, за ними пошли несколько человек.

– Он опять хотел убить вас! – сказал итальянец, идущий рядом с Реем, оглянувшись на Коулмана.

Они пришли в полицейский участок. Коулман старался не смотреть на Рея. С Коулмана сняли пальто – ему кричали, чтобы он снял пальто сам, но он их игнорировал, – и когда он почувствовал, что рукава сползают с него, то вцепился в них, так как в кармане пальто лежал шарф. Рукава его пиджака напитались кровью из разбитого локтя.

– Отдайте мне пальто! – заорал Коулман по-итальянски, и пальто ему отдали. Он прижал его к себе правой рукой.

Полицейские подняли его левую руку, и только теперь он понял, что она у него онемела. Затем с него сняли пиджак. Его посадили на стул с прямой спинкой и сказали, что сейчас придет доктор. Ему задавали вопросы: имя, место проживания, возраст.

Рей и его итальянский друг стояли друг подле друга слева от Коулмана, итальянец во все глаза смотрел на Коулмана, а Рей время от времени скользил по нему взглядом. Потом Рей что-то взволнованно прошептал итальянцу, замотал головой. Он снова и снова рубил рукой воздух. Итальянец хмурился и кивал.

Они поехали в Венецию на полицейском катере – Рей, Коулман, итальянец-коротышка и трое полицейских. Причалили у Пьяццале Рома и направились в кабинет к Делл’ Изоле. Там уже находился частный детектив Зордий. Кровотечение из носа у Коулмана прекратилось, но он чувствовал боль в верхней губе, а его платок промок от крови. Делл’ Изола спросил его о схватке во вторник вечером.

– Он ударил меня камнем и пытался сбросить в канал, – сказал Коулман. – К счастью для меня, мимо проходил какой-то человек, и ему, – он показал на Рея, – пришлось остановиться. Он бросил меня без сознания.

– Но разве драку затеяли не вы, синьор? – вежливо спросил Делл’ Изола. – Синьор Гаррет сказал, что вы преследовали его с камнем в руке.

Коулман втянул воздух через зубы:

– Не знаю, кто ее затеял. Мы встретились, и началась драка.

– Почему, синьор? – поинтересовался Делл’ Изола.

– Почему – это мое дело, – ответил Коулман после короткого раздумья.

Делл’ Изола посмотрел на Рея и Зордия, потом снова на Коулмана:

– Камень, синьор. Камень нашли вы, да?

– И нанесли первый удар? – спросил Зордий по-английски, а потом повторил по-итальянски для Делл’ Изолы.

Допрос был тяжелым для Коулмана. Он чувствовал, как путаются его эмоции – оскорбление, издевательство, несправедливость и скука, и они физически ослабляли его всей своей бессмысленностью. Рука доставляла ему настоящее мучение, хотя доктор в участке Кьоджи дал ему таблетку, предположительно против боли.

– Я не стану делать никаких признаний насчет камня, – заявил полицейскому Коулман.

– И насчет трубы в Кьодже? – спросил Зордий по-английски.

Правой рукой Коулман порылся в кармане и нащупал шарф, но пальто соскользнуло на пол, и в его руке остался только шарф. Поначалу это смутило его, но потом он, зажав шарф в руке, помахал им в сторону Рея.

– Вот этим я клянусь в том, что мои слова – правда! – воскликнул он по-английски. – Шарфом моей дочери!

Зордий хмыкнул:

– Это не ее шарф. Мне про это рассказала мадам Шнайдер.

– Что она знает? – фыркнул Коулман.

– Она знает об этом от Рея Гаррета, который купил шарф в Венеции, – пояснил Зордий.

– Вы лжете! – крикнул Коулман. – Все вы здесь лжете!

И увидел, что Рея это сломило.

С взволнованным выражением на лице он подошел к Коулману, словно собираясь признаться в чем-то.

– Постарайтесь успокоиться, Эд! Вам нужен доктор. Un dottore, per piacere, Signor Capitano![73] – сказал Рей Делл’ Изоле.

– Si, d’accordo, subito. Franco, chiamo il dottore[74], – сказал Делл’ Изола полицейскому.

Пока Делл’ Изола говорил, Коулман набрал в рот слюны и плюнул в лицо Рею, попав ему в правую щеку.

Правая рука Рея дернулась к щеке, потом он потянулся за платком.

Его итальянский дружок, видевший это, прокричал что-то Коулману, но тот ничего не понял. Рей отвернулся, как трус, каким его всегда и считал Коулман. Однако силы внезапно покинули Коулмана, и он позволил усадить себя на стул, потому что иначе упал бы на пол. Казалось, все заговорили одновременно. Собравшиеся разделились. Рей и его приятель говорили с клерком Делл’ Изолы, который записывал их слова. Зордий стоял поблизости. Появился доктор, и Коулман прошел в соседнюю комнату, а следом за ним – Зордий. С Коулмана сняли рубашку.

Он услышал слово «frattura»[75]. Рядом стояли двое полицейских, смотрели.

Зордий наклонился к Коулману, уперев руки в колени:

– Скажите мне, что на самом деле случилось в ту ночь на Лидо.

Коулман ощущал, как от Зордия исходит враждебная сила. Этот крупный, физически сильный человек не верил ему. Коулман не смотрел на него. Дружок Рея – это, вероятно, гондольер, который вытащил его из воды, и, наверное, Рей сообщил об этом Зордию. Коулман сказал по-итальянски ближайшему полицейскому:

– Позвоните, пожалуйста, моему другу мадам Инес Шнайдер в отель «Гритти-палас». Я хочу с ней поговорить.

21

К одиннадцати часам следующего утра Рей забрал свой чемодан из пансиона «Сегузо» на набережной Дзаттере и оплатил счет, который ему выставили за три дня полупансиона. С ним были очень вежливы, не задавали никаких вопросов, и Рей добавил две тысячи лир чаевых для горничной. Почты для него не было, ведь он никого и не просил писать ему туда.

Но молодая женщина за стойкой портье посмотрела на него с удивлением и спросила:

– Вы ранены?

– Немного рассек кожу, – ответил Рей. Они говорили по-английски. – Извините за беспокойство, которое я вам доставил. Огромное спасибо за терпение.

– Не за что. Мы надеемся еще раз увидеть вас.

Рей улыбнулся. Здесь и в самом деле проявили к нему немалую доброту!

– Вам нужен носильщик?

– Спасибо, я справлюсь.

Он вышел со своим чемоданом, довольно тяжелым, надо сказать.

По террасе перед пансионом, мимо мастерской Рёскина, на набережную Дзаттере… но это было не то направление. Рею назначила свидание Инес в полдень у «Флориана». Может, стоит отвезти чемодан в Джудекку, а потом вернуться за ним? Рей решил тащить чемодан с собой. Он пересек остров и сел на вапоретто у Академии. С чемоданом, в котором лежали его вещи, вернее, часть их. Когда вапоретто отчалил от берега, Реем овладело ужасное чувство, будто он прощается с чем-то навсегда. Инес прислала ему послание в тот момент, когда он утром уходил от синьора Чьярди. Она просила его позвонить, и он позвонил. Оказалось, что Коулман рано утром пришел в отель после операции на локте, сделанной предыдущим вечером, и забрал свои вещи. Хотя Инес ничего такого не сказала, Рей предположил, что Коулман больше не хочет ее видеть. Но Инес хотела видеть Рея, и к тому же сегодня во второй половине дня она уезжала из Венеции. Рей сошел на остановке «Сан-Марко» и двинулся к Пьяцце, останавливаясь иногда, чтобы поглазеть на витрины магазинов, поскольку времени у него оставалось с запасом. Неподалеку был «Бар Дино», он мог бы заглянуть туда и выпить чашечку кофе, но ему не хотелось этого делать. К тому же Елизавета, наверное, не работает по воскресеньям. Но ему было приятно представлять ее сегодня утром: вот она стоит, как всегда, за стойкой бара, болтает с завсегдатаями. В неменьшей мере доставляло ему удовольствие думать, что она дома, моет голову, делает педикюр, стирает свитер или лениво бранится с отцом или матерью, пытаясь убедить их в том, что жизнь в Венеции – сплошная скука. И еще Рея радовала мысль о том, как через год она выйдет замуж.

Простор Сан-Марко в очередной раз отозвался громким «ах» в его ушах, заставил его на несколько секунд почувствовать себя маленьким; потом силы вернулись к нему. Он огляделся, нет ли там Инес, которая должна была появиться с той стороны, из «Гритти», но не увидел ее. Голубь без одной ноги ничуть не уступал своим собратьям, ковылял на своей культе, как старый пират, и Рей, глядя на него, широко улыбнулся. Он подумал, что попытается отыскать эту птицу в следующий раз, когда приедет в Венецию.

В конечном счете оказалось, что он пришел не так уж и рано; было без десяти минут двенадцать, и, дойдя до «Флориана», он посмотрел в сторону «Гритти» и увидел на Пьяцце Инес. Шла она медленнее обычного, но голову по-прежнему держала высоко. Он пошел ей навстречу.

– Привет, Рей, привет, – сказала она, пожимая его протянутую руку. – Боже мой, какое ужасное утро!

– Все так плохо? Давайте выпьем чего-нибудь хорошего. Чинзано? Шампанское?

– Горячий шоколад. Мне нужно ощущение комфорта.

Они сели за столик внутри.

– Вы тоже уезжаете? – спросила она.

– Забрал сегодня чемодан из «Сегузо». Поздновато, – сказал Рей.

Он сделал заказ официанту.

– Что случилось вчера? Я думаю, Эдвард говорит мне неправду.

«Очень на него похоже», – подумал Рей и сказал:

– Он набросился на меня с обрезком трубы.

– С чем?

– С обрезком трубы. Водопроводной. – Он сделал колечко из пальцев, показывая размер. – Но ударить меня ему не удалось. Луиджи – итальянец, который меня сопровождал, – оттолкнул его в сторону, он упал и ударился локтем.

– И это случилось в Кьодже.

– Да. Вероятно, он провел там несколько ночей.

– Он сказал, вы искали его. Чтобы разделаться с ним.

– Понимаете, – сказал Рей, – я его искал, чтобы доказать, что он жив. Все очень просто.

– Он сумасшедший, – с надрывом произнесла Инес. – Совсем помешался на почве ваших отношений с его дочерью.

Рей помнил, что Инес сказала это и во время их первого разговора.

– А что случилось сегодня утром? – спросил Рей.

Инес неторопливо, но выразительно пожала плечами:

– Заявился, даже не позвонив. Я знала, что ночь он провел в больнице, и пыталась дозвониться до него, но это место похоже на сумасшедший дом, дозвониться невозможно. И вот сегодня утром он заявил: «Я пришел забрать мои вещи». Собрал все. А потом сказал: «До свидания».

В глазах у нее стояли слезы, но Рею показалось, что до рыданий дело не дойдет.

– Надеюсь, полиция его не задерживает? – спросил он.

– Не знаю. Он сказал, что уезжает в Рим, но я думаю, он бы так сказал независимо от того, куда собрался.

– Зордий с вами не созванивался?

– Да, он позвонил после ухода Эдварда. Он сказал… в общем, он считает, что во всем виноват Эдвард. В конце он сказал: сначала камень, потом кусок трубы. – Инес пустым взглядом смотрела в никуда. – Он не верит, что Эдвард ничего не сделал с вами той ночью на Лидо.

Значит, Коулман стоял на своем. Рей испытал необъяснимое облегчение, услышав это. И вдруг понял: он больше не боялся Коулмана и не злился на него, а потому мог ему сочувствовать, даже жалеть его. И еще Рей знал, что Коулман больше не предпримет попыток убить его. Во время последней попытки Коулман себя исчерпал. Рей представлял себе сопротивление Коулмана жестким, как наждак, вопросам Зордия, и в этом было что-то восхитительное. Коулман придерживался своих убеждений, пусть это выглядело безумием. Рей надеялся, что и он больше не подвергнется допросам Зордия или итальянской полиции, которая еще раз просила его позвонить им.

– Зордий уезжает?

– Да, кажется, сегодня. Он сказал, на Эдварда, вероятно, наложат штраф. Видимо, это означает, что в тюрьму его не посадят.

По ее глазам Рей видел, что она надеется: тюрьмы не будет.

– Я тоже так думаю. Вы же знаете, я не выдвигаю никаких обвинений против Эдварда.

– Вы очень добры, Рей.

Рею показалось, что она изображает переживания, которых нет и в помине.

– А Смит-Питерсы? Они все еще здесь?

– Да. Но сегодня уезжают. Я думаю, они даже не хотят видеть Эдварда. Плохо. Знаете, они теперь боятся его.

Рею это показалось смешным, но он не улыбнулся.

– И как они прореагировали?

– Ну, после того как я сказала им про водопроводную трубу… я не была уверена, о чем идет речь, пока вы не объяснили… Ведь тому были свидетели, верно?

– Да.

– Они сказали: «Это ужасно. Не сделал ли он что-нибудь с Реем в ту ночь на Лидо?» Я им ответила: «Нет, ведь сам Рей так говорит». Они думали… что вам сделали какой-то укол, чтобы вы заснули или все забыли.

– Правда? – Рей откинул назад голову и рассмеялся. – А вы? Вы еще будете встречаться с Эдвардом?

– Думаю, нет. Он из тех людей, которые живут сами по себе.

– Он очень неплохой художник, – вежливо заметил Рей, чувствуя, что разговор подошел к концу.

Он оглядел интерьер «Флориана», как оглядывал «Квадри», когда напротив него сидела Елизавета. Он запомнит эту сцену с Инес. Она не питала к Коулману сильного чувства, во всяком случае настолько сильного, чтобы это изменило ее жизнь. Должно быть, ей пришлось несладко с таким любовником, как Коулман. А вот он, напротив, испытывал к ней страсть. Рея вдруг охватило отчаянное ощущение бессмысленности подобных разговоров, и ему захотелось предоставить Инес ее судьбе, которая в любом случае не будет нищенской, а самому пойти своей дорогой. Инес сказала, что ей пора.

– Вы должны быть более уверены в себе, – сказала Инес на Пьяцце. – Найдите другую девушку и женитесь.

У Рея не нашлось ответа на ее слова.

Они обменялись рукопожатием.

– До свидания, Рей.

– До свидания.

Он провожал ее взглядом, пока она шла к выходу с Сан-Марко на Сан-Моизе. Ему нужно было туда же, и немного погодя он подхватил свой чемодан и пошел, но медленнее, чем Инес.

Вапоретто доставил его на Джудекку.

У синьора Чьярди Рея ждала телеграмма, которую он прочел в кухне.

В шесть вечера улетаю Нью-Йорк. Коулман на свободе. Не понимаю итальянских законов или, может быть, вас. С наилучшими пожеланиями.

Зордий

Рей улыбнулся и сунул телеграмму в карман.

– Никаких дурных новостей? Это хорошо, – сказал синьор Чьярди.

Рей сказал, что, вероятно, уедет сегодня. Нужно позаботиться о билете на самолет. Синьор Чьярди заставил его выпить стаканчик вина, потом предложил ланч – Джустина приготовила лазанью, – но от ланча Рей отказался. Он машинально отвечал на вопросы синьора Чьярди о действиях полиции, почти не глядя ни на него, ни на Джустину, но в то же время глубоко понимая их, самую их суть, их доброту, их… Рей пытался найти слово, чтобы придать своим чувствам бо́льшую определенность, и смог подобрать только «их способность прощать». Они приняли его, он доставил им некоторое беспокойство, но они готовы были видеть в нем друга. Рей, смущенный своими эмоциями, поднялся к себе в комнату и с удовольствием надел другой костюм, хотя тот и помялся в чемодане. Он собрал свой недавно купленный чемодан и снова спустился, почему-то думая о двух зубных щетках, находившихся в большем чемодане: старой зеленой и новой голубой. Они лежали рядом друг с другом, и это не давало ему покоя; он пожалел, что не выкинул старую. Он оставил чемоданы в кухне и сказал синьору Чьярди, что должен позвонить и вернется через несколько минут.

– Да, и еще швы, – добавил он, вспомнив вдруг о своей ране.

– Si, oggi![76] – воскликнул синьор Чьярди. – Я немедленно пошлю записку доктору Рисполи!

Рей поблагодарил его. Он знал, что все будет сделано на итальянский манер. Придет доктор, хотя, вероятно, позднее, чем пообещает, снимет швы, и Рей успеет на самолет в любом случае. Из кафе-бара Рей позвонил в «Алиталию» и забронировал билет на самолет до Парижа, улетающий сегодня вечером, без четверти одиннадцать. Расплатившись с владельцем бара, он отправил телеграмму в отель «Пон-Руаяль» в Париже, потом позвонил в полицию.

Его соединили с Делл’ Изолой.

Делл’ Изола сказал:

– Вы нам больше не нужны, если вы не собираетесь… – длинная фраза, которая, по-видимому, означала «предъявлять обвинения», – синьору Колеману.

Рей повторил то, что говорил день назад: не собирается.

– Тогда мы просто оштрафуем его за нарушение общественного порядка.

Disturbatore della quiete publica. Эта фраза показалась Рею очень значительной, весомой.

– Превосходно, Signor Capitano.

Вернувшись к синьору Чьярди, Рей все же съел кусочек лазаньи. На стене сверкали новые электрические часы. Джустина каждые пять минут поглядывала на них. Рей сказал синьору Чьярди, что улетает сегодня поздним самолетом, но в аэропорт ему нужно прибыть пораньше, чтобы выкупить билет.

– Луиджи, – сказал синьор Чьярди. – Он сегодня днем работает. Это для него необычно. Он говорил, что хотел бы вас проводить, если вы улетаете. Может, он вернется к шести. Узнать?

Он готов был отправить записку через мальчишку, который окажется под рукой.

«Это может продолжаться вечно», – подумал Рей, но все равно ему было приятно, что Луиджи хотел еще раз увидеть его. Луиджи, вероятно, рассказывал о происшествии в лагуне своим приятелям-гондольерам. Со временем эта история обрастет всякими красотами и преувеличениями и в конечном счете превзойдет самые разудалые рассказы про морских драконов.

– Спасибо, синьор Чьярди, не надо. Я обещаю написать ему. Но если вы знаете его адрес… ведь я не знаю.

Синьор Чьярди тоже не знал номера дома. Но Рею хотя бы был известен адрес синьора Чьярди (а теперь он думал, что в этом районе для доставки письма будет достаточно и одного лишь имени), и он пообещал написать на его адрес, а синьор Чьярди клялся доставить письмо адресату.

– Я должен узнать новости о ребенке его дочери, – сказал Рей, и синьор Чьярди рассмеялся.

Доктор к четырем часам все же пришел. Он сказал, что, вообще-то, снимать швы рановато, но раз уж кровотечения нет… У Рея на месте раны, где доктор сбрил волосы, остался уродливый кусок пластыря, и Рей попытался его спрятать, зачесав волосы на ту сторону.

В шесть часов синьор Чьярди и незнакомый Рею подросток, схвативший его чемоданы, пошли на Фондаменто-Сан-Бьяджо, где Рей сел на вапоретто до большой Венеции. Синьор Чьярди хотел проводить его, но Рей отговорил старика. Рей подумал, что если попросить, то синьор Чьярди поедет с ним до самого Парижа, а оттуда пошлет за Луиджи.

– Arrivederci! – сказал Рей.

Они обнялись три раза.

– Addio, Signor Ciardi!

– Называйте меня Паоло! – услышал он в ответ. – Addio, addio, Рейбурн!

Вапоретто набрал скорость. Огни Венеции то мерцали, то горели ярко, поднимались и падали по мере движения суденышка по разгулявшимся волнам. Рей представил, как среди мигающих огоньков на пристани Сан-Бьяджо стоят синьор Чьярди и мальчишка, смотрят, хотя глаза уже и не видят ничего, и машут ему от всей души.

Примечания

1

Что случилось? (ит.)

2

Все в порядке (ит.).

3

«Дьюарс» – марка виски.

4

Вапоретто – маршрутный водный трамвайчик, основной вид общественного транспорта в Венеции.

5

Знаменитый бар «У Гарри» обязан своим названием молодому богатому американцу Гарри Пикерингу, который часто посещал бар гостиницы «Европа» в Венеции.

6

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель и художник, оказавший большое влияние на развитие эстетики 2-й половины XIX века.

7

«Берлиц» – международная корпорация, лидер в области предоставления услуг по обучению иностранным языкам.

8

Очень приятно (фр.).

9

Очень рад (ит.).

10

Имеется в виду лестница в так называемой библиотеке Лауренциана, построенной по чертежам Микеланджело. Знаменитая лестница в библиотеке признана шедевром архитектуры.

11

Ка’ Реццонико – дворец в Венеции, в районе Дорсодуро. С 1936 года во дворце находится музей Венеции XVIII века.

12

«Флориан» – знаменитое кафе на площади Сан-Марко, один из символов Венеции.

13

Официант! Счет, пожалуйста! (ит.)

14

Эррол Лесли Томсон Флинн (1909–1959) – актер австралийского происхождения, звезда Голливуда 1930–1940-х годов.

15

Ка-д’Оро, или палаццо Санта-София, – дворец в Венеции на Гранд-канале.

16

Эдит Луиза Ситуэлл (1887–1964) – английская поэтесса, прозаик, литературный критик.

17

Хаим Сутин (1893–1943) – русский художник еврейского происхождения, один из столпов экспрессионизма.

18

Помогите! Спасите! (ит.)

19

Направление на колокол. Помогите, пожалуйста! (ит.)

20

Сюда (ит.).

21

Здесь: Уже близко (ит.).

22

Ах да! Один момент! (ит.)

23

Пьяццетта (маленькая площадь) – продолжение площади Сан-Марко.

24

Многовато, синьор (ит.).

25

Добрый вечер (ит.).

26

Прекрасно (ит.).

27

Все в порядке? (ит.)

28

Не за что (ит.).

29

Риальто – исторический квартал Венеции близ Сан-Поло и Сан-Марко, финансовый и коммерческий центр города.

30

Добрый день (ит.).

31

До свидания (ит.).

32

Добрый вечер (ит.).

33

Вина. Моя вина (лат.) – формула покаяния и исповеди в католическом обряде.

34

«Прекрасная Лоррейн» – популярная песня, один из стандартов джаза с 1928 года (автор Клифф Бервелл).

35

«Ла Фениче» – оперный театр, работающий в Венеции с 1792 года.

36

Более известна как Санта-Мария дель Джильо.

37

Пьяццале Рома, площадь в Венеции, единственная доступная для автотранспорта.

38

Не имеет значения (ит.).

39

Джованни. Могу я увидеть Луиджи? Я его друг. – Друг Луиджи (ит.).

40

Извините! (ит.)

41

Верно? (ит.)

42

Полукилометре (ит.).

43

Да. Две сотни долларов, да (ит.).

44

Договорились (ит.).

45

Понятно (ит.).

46

Как поживаешь? (ит.)

47

Конечно (ит.).

48

Бифштекс (ит.).

49

Еще, синьор? (ит.)

50

Ужас (фр.).

51

Кошмар (фр.).

52

Боже мой (ит.).

53

Гавань (ит.).

54

Паром (ит.).

55

Необыкновенная (ит.).

56

Из стихотворения английского поэта XVIII века Эндрю Марвелла, перевод Иосифа Бродского.

57

Набережные (ит.).

58

Сейчас! (ит.)

59

Воды! Стакан воды, пожалуйста! (ит.)

60

Полчаса (ит.).

61

Да. А может, и через час. До свидания (ит.).

62

Отлично (ит.).

63

Местре – название самого населенного района в материковой части Венеции.

64

Бульон (ит.).

65

Что там случилось? (ит.)

66

Это ерунда (ит.).

67

Все в порядке (ит.).

68

Скажите (ит.).

69

ФАО – продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН.

70

Прошу прощения (ит.).

71

Ассорти из жареных морепродуктов (ит.).

72

Большое спасибо (ит.).

73

Пожалуйста, позовите доктора, синьор капитан! (ит.)

74

Да, хорошо, сейчас. Франко, вызови доктора (ит.).

75

Трещина (ит.).

76

Да, сегодня (ит.).

Content

Патриция Хайсмит
Те, кто уходят

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания